Валерий Рафаилович Гущин

Афины на пути к демократии: VIII–V века до н.э

© Гущин В.Р., 2021

Список сокращений

Сборники источников, общие труды

ATL – Merrit B.D., Wade-Gery H.T., McGregor M.F. The Athenian Tribute Lists. Vol. I–IV. Cambridge, MA; Princeton: Princeton University Press, 1939–1953.

CAH – Cambridge Ancient History. 2nd ed. Cambridge University Press, 1970–1992.

FGrHist – Die Fragmente der griechischen Historiker / Hrsg. von F. Jacoby. Bd. I–III. Berlin; Leiden: Brill, 1923–1958.

IG – Inscriptiones Graecae. Berlin, периодическое издание с 1873 г.

M&L – Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1969.

RE – Pauly A., Wissowa G., Kroll W. Realencyclopädie der Klassischen Altertümwissenschaft. Stuttgart: Metzier, 1893–1978.

SEG – Supplementum Epigraphicum Graecum / ed. by J.J. Hondius. Vol. I–XXV. Leiden: Brill, 1923–1971; ed. by R. Stroud, H. Pleket. Vol. XXVI–XXXVIII. Leiden: Brill, 1976–1988.

Профильные журналы, ежегодники

АДСВ – Античная древность и Средние века. Свердловск-Екатеринбург: УрФУ.

ВДИ – Вестник древней истории. М.: Наука.

AC–L’Antiquitè classique. Bruxelles: SNRS.

AHB – Ancient History Bulletin. University of Calgary.

AJA – The American Journal of Archaeology. Boston: Archaeological Institute of America.

AJP – The American Journal of Philology. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

BICS – Bulletin of the Institute of Classical Studies.

BSA – The Annual of the British School of Athens. L.: British School of Athens.

CA – Classical Antiquity. Oakland: University of California Press.

CJ – Classical Journal. Monmouth: CAMWS.

CP – Classical Philology. Chicago: University of Chicago Press.

CQ – The Classical Quarterly. Cambridge: Cambridge University Press.

CSCA – California Studies in Classical Antiquity. Oakland: University of California Press.

G&R – Greece and Rome. Cambridge: Cambridge University Press.

GRBS – The Greek, Roman and Byzantine Studies. Durham, NC: Duke University.

HSCPh – Harvard Studies in Classical Philology. Cambridge, MA: Harvard University Press.

HZ – Historische Zeitschrift. Berlin: Oldenburg-De Gruyter.

JHS – Journal of Hellenic Studies. Cambridge: Society for the Promotion of Hellenic Studies.

MH – Museum Helveticum. Basel; Berlin: Schwabe.

OUCS – Odense University Classical Studies. Odense: Odense University Press.

PP – La Parola del Passato: Napoli-Firenze; Machiaroli-Olschki.

QUCC – Quaderni Urbinati di Cultura Classica. Urbino: Edizioni dell’Ateneo.

RA – Revue Archaeologique. Paris; Nanterre: Presses Universitaires de France.

REA – Revue des Études Anciennes. Bordeaux: Presses Universitaires de Bordeaux.

REG – Revue des Études Grecques. Paris: Association des Études Grecques.

RhM – Rheinische Museum für Philologie. Koeln: Sauerländer.

RIDA – Revue internationel des droite de l’Antiquite. Paris: De Boccard.

TAPhA – Transactions and Proceedings of the American Philological Association. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

ZPE – Zeitschift für Papyrologie und Epigraphik. Koeln: Habelt.

Введение

В середине V в. до н. э. государственное устройство Афин обретает ярко выраженные демократические черты. Избрание на самые значимые государственные должности происходило в народном собрании, а суды, в которых заседали преимущественно простые афиняне, не только вершили суд, но и осуществляли контроль за избранными должностными лицами. «Наш государственный строй, – с гордостью говорил Перикл в так называемой Надгробной речи, – не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим (δημοκρατία κέκληται), потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве их» (Thuc. II. 37. 1, пер. Ф. Мищенко)[1].

Даже легендарные афинские цари из аттических трагедий нередко изображались как демократические вожди. Для примера можно упомянуть афинского царя Тезея из трагедии Еврипида «Просительницы». Отвечая на вопрос фиванского глашатая о том, кто в Афинах самодержец, он говорит буквально следующее:

С ошибки речь ты начал, гость. Напрасно

Ты ищешь самодержца, – не один

Здесь правит человек, свободен город.

Народ у власти; выборных сменяет

Он каждый год; богатству преимуществ

Здесь не дают, права у бедных те же.

(Eurip. Suppl. 404–409, пер. С. Шервинского)

Термин демократия, которым обозначалось политическое устройство Афин, появляется и начинает широко использоваться в V в. до н. э. Не исключено, впрочем, что он родился в кругах не сторонников, а противников демократии[2]. Во всяком случае, немало древних авторов отзывалось о демократии весьма неодобрительно, не скупясь на ее негативные характеристики. В качестве иллюстрации достаточно упомянуть трактат «Афинская полития», приписываемый Ксенофонту, автор которого чаще именуется Старым Олигархом: «Что касается государственного устройства афинян, – пишет он, – то, если они выбрали свой теперешний строй, я не одобряю этого по той причине, что, избрав себе его, они тем самым избрали такой порядок, чтобы простому народу жилось лучше, чем благородным» (Xen. Ath. Pol. 1. 1, пер. С. Радцига).

Вопрос о том, что такое афинская демократия, когда она возникла и какую роль в ее появлении сыграли те или иные социальные слои и группы, часто ставился исследователями. При этом нередко отмечалось, что Афины являли собой практически не существующий ныне тип государственного устройства – прямую демократию, существенно отличающуюся от демократии представительной[3]. Основанием для таких утверждений стала известная характеристика Афин как face-to-face society, которую дал в свое время М. Финли[4]. Таким образом он хотел подчеркнуть, что демократия подобного рода возможна лишь в незначительных по размерам государствах (полисах) с небольшим коллективом граждан. Только в таких государствах возможно прямое самоуправление, осуществляемое гражданами через народное собрание. Однако эту оценку нельзя считать безусловно принятой. Другой английский исследователь Р. Осборн, например, не считает возможным говорить о существовании прямой демократии в Афинах, поскольку политически активной была лишь часть граждан – те, кого можно назвать политическим классом[5]. А известный датский антиковед М. Хансен сердцевиной афинской демократической системы вообще считает не народное собрание, а суд – гелиэю[6].

С недавних пор проблема становления демократии в Афинах стала особенно популярной. В начале 1990-х годов в США и Европе отметили 2500-летие ее возникновения серией конференций и публикаций. Речь идет о годовщине реформ афинянина Клисфена, с именем которого антиковеды связывают возникновение демократии в Афинах[7]. Дж. Обер, известный американский антиковед, один из инициаторов и организаторов упомянутых мероприятий, называет процесс появления демократии и сопутствовавшие ему события «афинской революцией» и сравнивает их с Французской революцией XVIII в.[8] Естественным следствием этого является восторженная оценка возникшей в Афинах демократии. Помимо этого, изучение демократии имеет для Обера и практическую составляющую, поскольку опыт афинян может быть использован современными демократическими государствами. Впрочем, нельзя сказать, что подобные оценки принимались исследователями безоговорочно[9]. Отмечались и существенные отличия процессов, происходивших в позднеархаических Афинах и в Европе Нового времени[10]. Высказывались сомнения и в том, что именно Клисфена следует считать родоначальником афинской демократии.

Проведенные дискуссии, несмотря на их бросающуюся в глаза политическую ангажированность, все же позволили сформулировать ряд принципиальных положений. В частности, становление демократии в Афинах следует отличать от процесса формирования европейских демократических систем Нового времени. В последнем случае значительную роль играло так называемое третье сословие, выдвигавшее популярные лозунги и собственных лидеров, чего не скажешь об Афинах эпохи архаики и классики. Роль двигателя политического прогресса здесь нередко исполняла аристократия[11]. Во всяком случае, из ее рядов вышли все наиболее значимые политические лидеры и народные вожаки. Нерешенным остался и вопрос об основателе демократии в Афинах, который по-прежнему можно считать дискуссионным[12].

Что же еще удалось выяснить исследователям? В самом общем виде демократия определяется как тип власти, основанной на правлении народа[13]. Следовательно, демократией может быть названо политическое устройство, при котором власть принадлежит не группе или классу, а большинству[14]. Сердцевина демократической системы Афин – народное собрание, принимавшее законы и избиравшее наиболее значимых должностных лиц. Возникновение такого устройства следует в таком случае связывать с формированием в Афинах политической системы, при которой наибольшее значение приобретают представительные учреждения – народное собрание (экклесия) и народный суд (гелиэя). Такой политический строй позволял демосу осуществлять власть либо непосредственно, например во время заседаний народного собрания, либо через избираемых им должностных лиц.

Однако если становление демократии связывать с существованием наделенного сколько-нибудь значительными полномочиями народного собрания, возникнут определенные сложности. Дело в том, что народное собрание существовало едва ли не во всех греческих полисах. Оно, как резонно замечает Р. Сили, играло значительную роль даже в олигархических полисах. «Если кто-либо, – пишет он, – склонен считать, что конституционное развитие Афин имело специфические в сравнении с другими полисами особенности именно благодаря достижению демократии, он должен вкладывать в это понятие нечто иное, нежели приоритет собрания граждан»[15].

Кроме того, если демократию связывать с исключительной ролью народного собрания, ее возникновение надо будет отнести к более раннему времени, нежели принято считать[16]. В этом случае она будет обязана своим появлением в Афинах скорее Солону (начало VI в. до н. э.), нежели Клисфену[17]. Не исключено, что так считали некоторые греческие авторы IV в. до н. э.[18] «Солона же, – отмечал Аристотель, – некоторые считают превосходным законодателем: он упразднил крайнюю олигархию, положил конец рабству простого народа и установил прародительскую демократию, удачно смешав элементы различных государственных устройств» (Arist. Pol. 1273 b 37–38, здесь и далее пер. С. Жебелева). Клисфен же, по его словам, лишь содействовал укреплению уже сложившейся в Афинах демократии (Arist. Pol. 1319 b 21–22), при нем она скорее обретает радикальные черты, вследствие наделения политическими правами большинства афинян (Arist. Pol. 1319 b 2–3, ср.: Arist. Ath. Pol. 22. 1, 41. 2).

Быть может, поэтому дату рождения демократии с недавних пор стало принято отодвигать вглубь веков и находить ее во многих (если не во всех) греческих полисах. Э. Робинсон обнаруживает демократические формы правления далеко за пределами Афин и в более раннее время[19]. Высказывается предположение, что предпосылки для возникновения демократии складываются уже в период архаики и проявляются в присущих греческому обществу уравнительных (middling – в терминологии И. Морриса) тенденциях[20]. Несмотря на набирающее обороты «омоложение» греческой демократии, мы не считаем такой подход продуктивным. По-видимому, стимулы и предпосылки ее складывания следует видеть не только в исключительной роли народного собрания, что мы в дальнейшем и попытаемся обосновать.

Таковы лишь некоторые из проблем, которые активно обсуждаются в науке. Их мы намерены обсудить и в настоящей работе. Основное внимание при этом будет уделяться рассмотрению процесса политической модернизации, который привел к возникновению демократии, и факторов, стимулировавших его. Не исключено, что демократия не была конечной целью конкретных реформаторов, решавших в большей мере насущные задачи, стоявшие перед полисом в тот или иной период[21]. Хотя ее возникновение, по нашему убеждению, не было исторической случайностью. К тому же анализ процесса возникновения демократии в Афинах нередко осложняется широко распространенными сегодня взглядами на современное демократическое устройство. Поэтому обсуждение античной демократии нередко превращается в ее сопоставление с современными образцами, которое определяет направление и результаты анализа.

Мы попытаемся избежать подобного сопоставления и проанализировать суждения самих афинян относительно их государственного устройства. Важную информацию содержат труды греческих историков и философов – Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Аристотеля, Платона и др. Однако не все из них ставили перед собой задачу описать процесс становления демократии в Афинах. Геродота интересовали предпосылки и ход греко-персидских войн, Фукидида – Пелопоннесская война, Ксенофонт рассказывал о заключительных годах Пелопоннесской войны и ситуации в Греции после ее окончания. Несмотря на это, суждения древних авторов о процессе становления демократии и ее оценки могут быть реконструированы с большей или меньшей степенью вероятности[22]. Геродота нередко называют сторонником демократии[23]. Взгляды Фукидида сложнее поддаются реконструкции. Но он был почитателем Перикла, что позволяет и его причислить к сторонникам афинской демократии[24]. Правда, были и те, кого, как мы уже говорили, народоправство не устраивало. Негативную оценку афинской демократии дал Ксенофонт, если его считать автором небольшого памфлета «Афинская полития»[25]. Особняком в этом ряду стоит Аристотель. Ему принадлежит несколько сочинений, в которых предпринимается попытка осмыслить ход политической эволюции Древней Греции. Речь идет о его трактатах «Политика», в котором анализируются различные формы политического устройства, и «Афинская полития»[26]. В последней анализируются политические перемены (metabolai), происходившие в Афинах в архаический и классический периоды.

В науке интерес к политическому устройству Афин вообще и к демократии в частности пробудился давно. До определенного времени демократии давались весьма негативные оценки[27]. У. Митфорд, например, превознося политическое устройство Спарты, называл демократические Афины «сумасшедшим домом без надсмотрщика»[28]. Позитивное отношение к этому типу политического устройства стало формироваться лишь во второй половине XIX в. благодаря Дж. Гроту, который одним из первых выступил в защиту афинского демоса и демократии[29]. Мало того, он впервые заговорил о превосходстве демократии над другими формами политического устройства[30].

В прошлом столетии эта идея была воспринята многими исследователями, и сегодня афинская демократия уже не нуждается в защите. Скорее наоборот, стремясь к объективной оценке данного феномена, следует воздерживаться от апологетики. Начало безудержному восхвалению демократического устройства в Афинах было положено в начале 1990-х годов. Тогда произошли важнейшие геополитические изменения, повлиявшие и на восприятие прошлого. Распад СССР и крушение мировой системы социализма внушили западным интеллектуалам мысль о полной победе либеральных ценностей. В этом контексте следует рассматривать упоминавшиеся выше торжества по случаю 2500-летия рождения демократии.

Первые работы, в которых процесс функционирования государства рассматривается через действия политиков и политических групп, появляются только в начале XX столетия[31]. Со временем новый подход распространяется и на античную историю. Правда, пионерами этого направления становятся исследователи римской истории[32]. Механизмы политического доминирования и группы влияния в Греции будут изучаться несколько позднее[33].

В настоящее время проблеме становления демократии и ее анализу посвящено огромное количество работ, в которых рассматриваются те или иные ее аспекты. Причем все чаще звучит мысль о том, что демократия была формой государственного устройства, характерной для многих греческих полисов[34]. Из общих работ можно упомянуть исследования У. Форреста, М. Финли, Д. Стоктона, П. Родса, Л. Сэммонса, Т. Митчелла, а также коллективные труды, в которых делаются попытки осмысления данного феномена[35]. В исследованиях М. Оствальда и Р. Сили рассматривается роль и эволюция закона (nomos)[36]. Последний не склонен называть политический строй Афин демократией. «Если нужен слоган, – пишет Р. Сили, – то Афины были республикой, а не демократией»[37]. Эту мысль он выносит и в подзаголовок своего исследования: Демократия или Власть Закона. При этом предпочтение отдается последнему.

Наиболее популярным до недавнего времени был так называемый институциональный подход к процессу становления афинской демократии. В работах авторов этого направления рассматривалась эволюция конституционного устройства или отдельные политические институты[38]. Специальные монографические исследования посвящены важнейшим политическим институтам: буле – совету 500, который появляется в Афинах в конце VI в. до н. э. (П. Родс), ареопагу (Р. Уоллес), афинской стратегии (Ч. Форнара и Д. Хаммел)[39].

Отдельно следует сказать о работах, в которых исследуется социальная история – возникновение и историческая роль аристократии и демоса, а также характер отношений между ними. При этом если Р. Осборн и Дж. Обер склонны подчеркивать роль демоса в процессе возникновения демократии в Афинах, то В. Эдер ее творцом называет аристократию[40]. Социально-политическая сфера изучалась в работах Дж. Дэвиса, У. Коннора, П. Бикнелла[41]. В работах Ф. Фроста, Д. Кэгэна, Э. Подлецки и В. Вилля анализируется деятельность отдельных политических лидеров[42].

Отечественная историография менее разнообразна, но и в ней интерес к афинской демократии у исследователей пробудился довольно давно. Достаточно упомянуть ставшее уже классическим исследование В.П. Бузескула[43]. Из более современных работ следует отметить исследование Л.П. Маринович, в котором афинская демократия рассматривается как социально-политический феномен[44]. Процесс становления демократии в Афинах рассматривает в своей монографии Х. Туманс[45]. Совсем недавно на свет появился коллективный труд, посвященный античной демократии[46]. В нем помимо афинской демократии рассматриваются элементы демократического устройства Спарты и других греческих полисов. К сожалению, он не стал прорывом в данном направлении, поскольку некоторые его авторы предпочли ограничиться констатацией общеизвестного. На рубеже XX–XXI вв. появляются работы, анализирующие политическое развитие Древней Греции в цивилизационном контексте[47]. Оценке исторического феномена античной демократии (на примере Афин) посвятил одну из своих статей, вошедших в новый сборник, Э.Д. Фролов[48].

Отечественные ученые, как правило, исследуют положение отдельных социальных слоев и групп. При этом больше повезло аристократии, значительные публикации о которой относятся еще к 1990-м годам[49]. Не были обойдены вниманием и политические институты, в частности ареопаг и народный суд (гелиэя)[50]. Анализировалась, естественно, политическая ситуация в Афинах в архаический и классический периоды, а также перипетии политической борьбы[51]. К этой группе следует, видимо, отнести работы, посвященные отдельным политическим деятелям – Мильтиаду, Аристиду, Фемистоклу, Периклу[52]. Вот, пожалуй, и все, что мы имеем на сегодняшний день.

Хронологические рамки работы охватывают довольно обширный период – от архаики до начала Пелопоннесской войны, т. е. от VIII в. до н. э. до середины V в. до н. э. Именно в это время были запущены процессы, приведшие к возникновению демократии в Афинах. Следует, впрочем, оговориться, что упоминание Пелопоннесской войны как хронологического рубежа в известном смысле условно. Разговор о процессе становления демократии в Афинах можно было бы завершить 462 г. до н. э., т. е. реформами Эфиальта. Но информация о реформах слишком скудна, чтобы у исследователя могло возникнуть цельное и непротиворечивое представление о них. К тому же жизнь самого реформатора внезапно оборвалась. Поэтому значительно больший интерес для нас представляют Афины времени Перикла. Другими словами, речь может идти о периоде, предшествующем Пелопоннесской войне. Хотя бы потому, что упомянутая война не могла не внести свои коррективы в тот политический строй, который складывается до ее начала.

Глава 1

Начало преобразований

1.1. Между аристократией и олигархией

Если доверять античной традиции, первоначально вся полнота власти в Афинах принадлежала царям (basileis). Замечено, кстати, что в исторических источниках о царях нередко говорится во множественном числе[53]. Возможно, этот титул носила и знать, окружавшая царя. Во всяком случае, уже тогда окружение царя образует нечто вроде совета, заседавшего на холме Ареса, который впоследствии будет называться ареопагом (Plut. Thes. 24)[54]. Можно предположить, что последовавшее затем упразднение царской власти расширило полномочия ареопага, сделав его наиболее влиятельным органом[55]. Однако с этим согласны далеко не все. Р. Уоллес, например, считает, что ареопаг был создан с конкретной целью: его прерогативой было рассмотрение дел об убийствах и лишь затем он расширяет свои полномочия, приобретая дополнительные функции[56]. Действительно, судя по сообщениям древних авторов, в ведении ареопага находились дела об убийствах, которые с глубокой древности рассматривались на холме Ареса[57]. «Процессы об убийстве и нанесении ран, если кто предумышленно убьет или поранит другого, – рассказывает Аристотель, – разбираются в ареопаге; также и дела об отравлении, если кто причинит смерть, давши яду, и дела о поджоге. Это составляет исключительно круг дел, по которым судит совет ареопага» (Arist. Ath. Pol. 57. 3, здесь и далее пер. С. Радцига).

Однако полномочия ареопага и ареопагитов не ограничивались вынесением приговоров по уголовным делам. Ареопаг стоял на страже существующих законов. «…Совет ареопагитов, – говорится в «Афинской политии», – хотя имел обязанность быть только блюстителем законов, распоряжался большинством важнейших дел в государстве, налагая кары и взыскания безапелляционно на всех нарушителей порядка. Это объясняется тем, что выбор архонтов производился по благородству происхождения и по богатству, а из них-то и избирались ареопагиты. Вот почему это – единственная из должностей, которая остается пожизненной и теперь» (Arist. Ath. Pol. 3. 6). Если это так, то с мнением Р. Уоллеса трудно согласиться, поскольку ареопаг как совет аристократии изначально имел более широкие, в том числе политические, полномочия.

По-видимому, ареопаг избирал должностных лиц – коллегию архонтов. В «Афинской политии» находим следующее замечание Аристотеля: «В старину совет ареопага приглашал к себе кандидата и, обсудив в своей среде его кандидатуру, назначал на каждую из должностей подходящего человека на год, после чего отпускал его» (Arist. Ath. Pol. 8. 2). П. Родс полагает, что речь в этом пассаже, скорее всего, идет о процедуре проверки должностного лица (dokimasia)[58]. Но в процитированном отрывке речь идет именно об избрании архонтов, а не о проверке претендующих на эту должность. Согласно «Афинской политии», архонты избирались именно ареопагом. А вот в другом своем трактате – в «Политике» – Аристотель говорит, что архонты избирались народным собранием, в каковую процедуру Солон, по его словам, не внес никаких изменений: «…Солон, по-видимому, удержал то, что уже существовало прежде, а именно ареопаг и выборность должностных лиц, но демократию именно он установил тем, что ввел народный суд, где могут быть судьями все» (Arist. Pol. II. 1274 a 1–2, 15–17, здесь и далее пер. С. Жебелева).

Можно предположить, что право избирать должностных лиц было прерогативой народного собрания. Однако его роль в данный момент, скорее всего, была невелика, да и собиралось оно нерегулярно. При господстве аристократии и особенно в ситуации, которая сложилась в Афинах накануне реформ Солона, вряд ли могло быть иначе. Аристотель называл существовавшее в тот период государственное устройство олигархическим. «Надо иметь в виду, – пишет он, – что вообще государственный строй (в Афинах. – В. Г.) был олигархический, но главное было то, что бедные находились в порабощении не только сами, но также и дети и жены…Впрочем, и всем остальным он был тоже недоволен, потому что ни в чем, можно сказать, не имел своей доли» (Arist. Ath. Pol. 2. 2). Олигархия, которую Аристотель характеризует как крайнюю, будет уничтожена, по его словам, только реформами Солона (Arist. Pol. II. 1273 b 36–39). Существование олигархического режима позволяет предположить, что роль народного собрания и вообще выборных процедур была невелика. А если это так, можно предположить, что назначение предварительно избранных кандидатов на должности архонтов вплоть до реформ Солона, возможно, производилось советом знати. Во всяком случае, вплоть до реформы Эфиальта именно ареопагиты производили проверку претендующих на ту или иную должность (dokimasia), а по истечении срока их полномочий принимали отчеты (euthynai)[59].

Существенные изменения в процедуре избрания архонтов произойдут лишь при Солоне, когда каждая из четырех фил должна будет избирать по десять претендентов, дальнейшую судьбу которых решал жребий (Arist. Ath. Pol. 8. 1). Подобная процедура просуществовала, возможно, вплоть до 582/1 г., т. е. до архонтства Дамасия[60].

Непременным условием для занятия того или иного государственного поста было, конечно же, происхождение (ἀριστίνδην), т. е. принадлежность к ведущим аристократическим родам или кланам. Согласно законодательству Драконта вопрос о доступе в страну человека, совершившего непредумышленное убийство (IG 1^3 103), решала комиссия из десяти членов фратрии, избранных из числа благородных. Таким же образом были избраны и триста судей по делу о так называемой Алкмеонидовой скверне (Arist. Ath. Pol. 1). По-видимому, уже тогда на высшие государственные должности стали избирать по происхождению и богатству (ἀριστίνδην καὶ πλουτίνδην) (Arist. Ath. Pol. 3. 1; ср. 3. 6). Впрочем, благородное происхождение, безусловно, могло указывать и на состоятельность того или иного претендента. Как бы то ни было. принадлежность к аристократии была важнейшим условием политического доминирования.

Что же представляла собой афинская аристократия и как она возникла? Можно предположить наличие тесной связи аристократии с военной сферой жизни общества. Первоначально уделом аристократии в военной сфере были единоборства, но на рубеже VIII–VII вв. до н. э. аристократический статус начинает определять, как считают некоторые авторы, конница[61]. Этот вывод чаще всего делается в силу очевидной связи аристократического статуса и всадничества. Однако исторические факты заставляют сомневаться в этом постулате, поскольку существование кавалерии в архаических Афинах не зафиксировано[62]. В греческой истории едва ли был такой исторический период, как резонно замечает Х. ван Веес, в течение которого доминирующей силой армий была кавалерия[63].

Если это так, то судьбу аристократии следует связывать с появившейся в эти же столетия фалангой. Традиционно считается, что фаланга оказала демократизирующее воздействие на аристократическое общество[64]. Возможно, так оно и было, поскольку фаланга объективно усиливала роль тех представителей демоса, которые были достаточно состоятельны, чтобы приобрести гоплитское вооружение. Но вряд ли фаланга могла снизить роль аристократии, которая и здесь нашла для себя место – в первых рядах сражающихся (promachoi). В связи с этим есть смысл вспомнить гомеровскую «Илиаду», хотя существование фаланги в гомеровское время оспаривается[65]. Стоит процитировать небезызвестное обращение Сарпедона к Главку:

Сын Гипплохов! За что перед всеми нас отличают

Местом почетным, и брашном, и полной на пиршествах чашей

В царстве ликийском и смотрят на нас как на жителей неба?

И за что мы владеем на Ксанфе уделом великим,

Лучшей землей, виноград и пшеницу обильно плодящей?

Нам, предводителям, между передних героев ликийских

Должно стоять и в сраженье пылающем первым сражаться.

(Hom. Il. XII. 310–316, пер. Н. Гнедича. Курсив наш. – В. Г.)

Другими словами, первенствующая роль аристократов на поле брани могла сохраниться и с появлением фаланги[66]. При этом аристократия продолжала оставаться всадническим сословием, что ничуть не мешало ей воевать в пешем строю, т. е. быть promachoi – стоящими впереди[67]. Конь в этом случае оставался символом (и в большей мере именно символом) аристократического, рыцарского статуса.

Появлению аристократии сопутствовало распространение героических культов. В свое время нами было высказано предположение, что героические культы могли быть связаны с процессом формирования фратрий[68]. О том, что они представляли собой и как появились, практически ничего не известно. Мы не можем сказать, возникали ли они в недрах более крупных социальных образований – фил либо появились независимо от них. Упоминаемая Аристотелем социальная структура, в которой филы состоят из фратрий (Arist. Ath. Pol. fr. 3), могла сложиться в более поздний период. Определенно можно сказать лишь то, что фратрии, только появившись, становятся основной политической ячейкой[69]. Это значит, что народное собрание, если оно тогда уже существовало, скорее всего, было собранием фратрий. Косвенно эту мысль подтверждает то, что традиция ничего не сообщает о связи фил с государственной организацией[70]. Подобная связь, а именно формирование филами совета 400, возникнет лишь при Солоне.

Возникновение героических культов можно связать с начавшейся на рубеже IX–VIII вв. до н. э. внутренней колонизацией Аттики. Рост населения сопровождается заселением ранее пустовавших или слабо освоенных районов, что исследователи определяют как внутреннюю колонизацию[71]. Именно к этому времени относятся обнаруженные археологами в тех или иных частях Аттики следы складывания культа героев (так называемого tomb cult), возникавшего вблизи древних микенских захоронений. Н. Колдстрим полагал, что это было связано с распространением гомеровского эпоса[72]. Бросается в глаза связь изображений живых и погибших воинов, получивших распространение в вазописи, с героическими культами[73]. А это, в свою очередь, указывает на связь культов с процессом формирования аристократии.

Э. Снодграсс, впрочем, считает появление культа героев результатом освоения территорий в процессе внутренней колонизации[74]. Таким способом земледельческим населением устанавливалась связь с осваиваемой им территорией. Ему возражает Дж. Витли, который видит в этом не столько результат освоения территории, сколько заявку местной знати на автохтонию в противовес Афинам[75]. То есть он усматривает в появлении героических культов политический подтекст[76].

Другими словами, в VIII в. до н. э. можно говорить о появлении аристократии. В начале и середине VIII в. до н. э. появляются погребения, которые можно назвать аристократическими (например, кладбище Керамика и Дипилонские захоронения)[77]. Особенностью данного периода становится появление богатых захоронений не только в Афинах, но и в Аттике[78]. Следовательно, можно говорить о появлении аристократии как афинской, так и периферийной. Мало того, И. Моррис отмечает, что каждое сколько-нибудь крупное поселение имело свой собственный стиль погребений[79]. Отмечается также, что немалая часть захоронений, находящихся за пределами города, – будем называть их аристократическими – были богаче афинских[80].

Можно предположить, что внутренняя колонизация, возникновение новых поселений, а также образование периферийной аристократии не могли не ослабить ранее существовавшие социальные и политические связи и даже привести к децентрализации. Формально городской и политический центр, каковым были Афины, существовал, но связи между центром и периферией могли быть ослаблены. Сошлемся на Фукидида, который, рассказывая о синойкизме Тезея, отмечал, что «…афиняне в течение долгого времени жили, пользуясь автономией, в разных частях своей страны» (Thuc. II. 16. 1, здесь и далее пер. Ф. Мищенко). Таким образом, синойкизм Тезея, если считать его исторической реальностью, становится процессом политического объединения Аттики. Мы полагаем, что происходит это в VIII в. до н. э.[81]

Переход власти к аристократии в Афинах совпадает с появлением сословия евпатридов, превративших царей в государственных чиновников[82]. Оформление евпатридов в сословие и их превращение в господствующий слой традиция также связывает с именем легендарного царя Тезея и проведенным им синойкизмом. Ему традиция приписывает разделение населения Афин на сословия (Plut. Thes. 24–25)[83]. Вот что по этому поводу пишет Плутарх: «Он (Тезей. – В. Г.) не хотел, чтобы его народ представлял беспорядочную, бесформенную, стекшуюся со всех сторон нестройную толпу, поэтому он первым разделил его на сословия благородных, землевладельцев и ремесленников. Благородным он поручил заведование религиозными обрядами, высшие правительственные места, сделал их блюстителями законов и толкователями тайн божеских и человеческих; но в остальном права их были те же, что и других граждан, – благородные имели преимущество в том, что им оказывалось больше почету» (Plut. Thes. 25, пер. В. Алексеева).

В политической сфере эмансипация аристократии проявлялась в том, что царская власть заменялась коллективной магистратурой – коллегией девяти архонтов, которые, согласно традиции, с 684/3 г. до н. э. стали избираться сроком на один год[84]. К архонтам относились архонт-эпоним, басилевс, полемарх и шесть фесмофетов:

Важнейшими и первыми по времени из должностей были басилевс, полемарх и архонт. Из них первою была должность басилевса, она была унаследованной от отцов. Второй присоединилась к ней должность полемарха, ввиду того что некоторые из царей оказались в военных делах слабыми. По этой причине и пригласили Иона, когда наступили затруднительные обстоятельства. Последней является должность архонта…Что же касается фесмофетов, то они стали избираться много лет спустя, когда уже выбирали должностных лиц на год. Они должны были записывать правовые положения и хранить их для суда над спорящими сторонами. Вот почему из высших должностей эта одна не была более как годичной (Arist. Ath. Pol. 3. 2–4)[85].

Архонт-эпоним (или просто архонт) в этом перечне был, возможно, наиболее значимой магистратурой[86]. Как представители исполнительной власти архонты были наделены значительными судебными полномочиями. «Архонты, – по словам Аристотеля, – имели право решать дела окончательно, а не так, как теперь, производить только предварительное расследование» (Arist. Ath. Pol. 3. 5). Полемархи возглавляли армию, басилевсы занимались религиозными вопросами, в их же ведении находились судебные дела об убийствах[87]. Последней в этом перечне возникла комиссия фесмофетов, в задачу которой входила запись принимаемых решений[88]. Не исключено, что это были решения упомянутых должностных лиц и судебные вердикты, выносимые ареопагитами.

Архонты, считает Ч. Хигнетт, председательствовали на заседаниях ареопага и народных собраний[89]. Если последнее – руководство заседаниями народных собраний – можно допустить, то предположение о руководстве ими ареопагом вызывает сомнения. Этому противоречит рассмотренная выше процедура избрания архонтов ареопагитами, свидетельствующая о том, что статус последних был значительно выше. Аристотель сообщает, что после исполнения своих обязанностей архонты становились ареопагитами (Arist. Ath. Pol. 3. 6, ср.: Plut. Sol. 19)[90]. А вот Плутарх считает, что бывшие архонты стали пополнять ареопаг лишь после реформ Солона. «Солон, – пишет он, – составил совет ареопага из ежегодно сменяющихся архонтов; он и сам был членом его как бывший архонт» (Plut. Sol. 19, здесь и далее пер. С. Соболевского). В этом случае, однако, остается не до конца ясным, как формировался состав ареопага до реформ Солона. Поэтому к сообщению Аристотеля следует отнестись с большим доверием.

И тем не менее с учетом того, что архонты могли избираться ареопагитами, резонно предположить существование их тесной связи с ареопагом. Не исключено, что при вынесении наиболее важных решений архонты должны были консультироваться с ареопагитами – бывшими архонтами[91].

Для того чтобы конкретно представить себе механизм политического доминирования в период архаики, рассмотрим персональный состав архонтов. От периода, предшествующего реформам Солона, нам известны имена 24 должностных лиц, из которых 19 были архонтами-эпонимами[92]. По-видимому, все они были представителями знатных фамилий, хотя довольно трудно определенно установить их принадлежность к тому или иному семейству или группе.

Предком будущего тирана Писистрата был, по-видимому, архонт Писистрат, занимавший этот пост в 669/8 г. до н. э.[93] Можно предположить принадлежность к роду Филаидов двух Мильтиадов – архонтов 664/3 и 659/8 гг. до н. э.[94] Другим представителем рода Филаидов мог быть Кипсел (сын Агаместора?) – архонт 597/6 г. до н. э.[95] Возможно, этот Кипсел был внуком коринфского тирана Кипсела и отцом олимпионика Мильтиада, ставшего тираном Херсонеса Фракийского (Herod. V. 34–38)[96]. Архонтом 645/4 г. был Дропид (в каталоге Дж. Дэвиса – Дропид I)[97]. Он, по всей видимости, был близким родственником, а возможно, даже отцом другого Дропида (II) – архонта 593/2 г. Последний, кроме того, мог быть родственником (oikeiotes) реформатора Солона (Plato. Tim. 20 e)[98]. Не исключено также, что Дропид I был отцом Крития (I) – архонта 600/599 г.[99] У нас есть основания связывать будущего афинского реформатора Солона с упомянутым Критием и его семьей. Не исключено, что Алкмеониды, побуждаемые к тому Солоном, покинули Афины именно в год архонтства Крития I[100]. О другом Критии – сыне или внуке только что упомянутого – Солон говорит в одном из своих стихотворных отрывков:

Рыжему Критию надо сказать бы, отца чтобы чтил он:

Он не безумного так слушаться будет вождя.

(Sol. fr. 18 Diehl, пер. С. Радцига)

Архонтом 639/8 г. был некий Дамасий, возможно имеющий родственные связи с другим Дамасием – архонтом 582/1 г.[101] О последнем известно, что вскоре после реформ Солона он попытался силой сохранить за собой должность архонта (Arist. Ath. Pol. 13. 2)[102]. Что касается других должностных лиц, очевидной представляется связь Мегакла – архонта 632/1 г., подавлявшего мятеж Килона, с семейством Алкмеонидов[103]. Последние представляли собой уникальное явление в афинской истории. Впрочем, появление специальных исследований, посвященных данному семейству, позволяет нам избежать излишней детализации[104].

При анализе списка должностных лиц, занимавших ключевые государственные посты до реформ Солона, бросается в глаза то, что упомянутыми именами исчерпывается перечень сколько-нибудь известных нам персонажей. Между тем к известным лицам, на наш взгляд, следует отнести несостоявшегося тирана и олимпионика Килона, законодателя Драконта, олимпионика Фринона и будущего реформатора Солона. Килон, возможно, также домогался высшей государственной должности. Не исключено, впрочем, что его привлекала не столько должность архонта, сколько возможность единоличного правления[105].

Особняком в числе упомянутых нами известных людей стоит Драконт, с именем которого традиция связывает изменение законодательства, называя его фесмофетом, т. е. законодателем (Paus. IX. 36. 8)[106]. Любопытно, что именно он (если считать Драконта реальным лицом), а не высшее должностное лицо – в данном случае архонт-эпоним Аристехм – вводит новые законы (Arist. Ath. Pol. 4. 1). Н.Дж. Хэммонд усматривает в положении Драконта аналогию с Луцием Корнелием Суллой – в момент, когда тот стал dictator reipublicae constituendae causa[107]. Действительно, не исключено, что первый афинский законодатель был наделен чрезвычайными полномочиями, сходными с полномочиями устроителя (эсимнета)[108].

Что касается других персонажей, то Фринон и Солон (прежде чем стать реформатором) были военачальниками[109]. Правда, Солон был избран стратегом (военачальником) в экстраординарной ситуации, о чем еще будет сказано ниже.

Итак, что же можно сказать о политической значимости архонтов? Ч. Хигнетт, говоря о государственном устройстве Афин в древнейший период, замечает, что должность архонтов в этот период была главным объектом политических амбиций и партийной борьбы[110]. Подтверждение можно найти у Аристотеля, рассказывающего, правда, о ситуации, сложившейся после реформ Солона. Сложности с избранием архонта, возникшие вскоре после отъезда Солона из Афин, а также попытка Дамасия удержать эту должность силой заставили Аристотеля предположить, что «архонт имел весьма большую силу, так как, по-видимому, все время шла борьба из-за этой должности» (Arist. Ath. Pol. 13. 2). Впрочем, следует иметь в виду, что сам автор высказывает эту мысль крайне осторожно.

Проведенный выше анализ персонального состава архонтов позволяет высказать несколько предположений. С одной стороны, мы видим среди архонтов представителей достаточно влиятельных фамилий – Филаидов, Алкмеонидов. Первые даже чаще других встречаются среди архонтов. Это наверняка является свидетельством влияния Филаидов. Но говорит ли это о значимости самой должности? Бросается в глаза то, что среди упомянутых персонажей почти не встречаются известные люди. Большую известность получили как раз те, кто не имел отношения к должности архонта, – например, Фринон, Драконт. Создается впечатление, что архонты-эпонимы были скорее номинальными лидерами, нежели действительно влиятельными политиками. Поэтому мы считаем возможным присоединиться к мнению тех исследователей, которые полагают, что значение должности архонта в рассматриваемый период едва ли было велико. Годичная магистратура вряд ли могла стать политически значимой должностью. Хотя архонты могли быть лидерами аристократических гетерий (подобно Мегаклу, подавлявшему мятеж Килона, о чем будет сказано ниже), мы полагаем, что эта магистратура, скорее всего, была начальной ступенью в политической карьере, поскольку открывала путь в ареопаг[111].

Быть может, большей властью располагали представительные или коллегиальные органы, скажем, народное собрание или ареопаг? О народном собрании, повторимся, мы практически ничего не слышим вплоть до реформ Солона. Можно лишь предполагать его существование[112]. Что же в таком случае оно могло представлять собой? Известно, что в более позднее время голосование производилось по филам. Если бы так было до реформ Солона, то, как нам представляется, мы знали бы о филах чуть больше. Между тем сохранившаяся традиция содержит значительно больше информации о фратриях. В качестве примера можно указать на законодательство Драконта, в котором роль фратрии была достаточно велика[113]. Следовательно, если предполагать существование народного собрания до реформ Солона, резонно допустить, что афиняне голосовали по фратриям. А принимая во внимание предположение о взаимосвязи процессов появления аристократии и выделения фратрий в рамках фил, можно предположить, что влияние аристократии было подавляющим.

Если сказанное нами верно, не вызывает удивления, что демос действительно был отстранен от управления делами государства, т. е. роль народного собрания была ничтожна. В подтверждение этого упомянем ранее приведенный пассаж «Афинской политии», согласно которому демос «ни в чем… не имел своей доли» (Arist. Ath. Pol. 2. 2). Последнее следует понимать как указание на политическое бесправие демоса. Роль народной массы, принимающей политические решения, обнаруживалась лишь время от времени – в моменты обострения политической борьбы или во время стихийных сходок вооруженного народа. Так было, в частности, в период подавления заговора Килона. Фукидид рассказывает, что афиняне, утомленные долгой осадой, разошлись по домам, обязав девятерых архонтов вести осаду и снабдив их неограниченными полномочиями (ἐπιτρέψαντες τοῖς ἐννέα ἄρχουσι τήν τε φυλακὴν καὶ τὸ πᾶν αὐτοκράτορσι διαθεῖναι) (Thuc. I. 126. 8). В последних словах слышатся отзвуки политического, коллегиально принятого решения. Сообщество осаждавших Килона вооруженных афинян превратилось, по-видимому, в импровизированное народное собрание[114]. Но это было скорее исключением, нежели правилом. Спонтанно возникавшие народные сходки превращались в импровизированные народные собрания лишь в экстраординарных случаях.

Больший политический вес мог иметь в этот период ареопаг (Arist. Ath. Pol. 8. 2). До реформ Солона в руках ареопагитов были сосредоточены наиболее значимые властные полномочия. Ареопаг, как было сказано выше, мог контролировать не только процесс назначения высших должностных лиц, но и их деятельность. Удивляет, впрочем, то, что ни одно сколько-нибудь значимое событие этого времени не было связано с ареопагом[115].

Сказанное выше наводит на мысль о том, что искать наиболее влиятельный институт или магистратуру в архаический период едва ли оправданно. Скорее всего, реальная политическая власть осуществлялась неформально, т. е. вне политических институтов. Ею обладали представители наиболее знатных или влиятельных кланов или семей, опиравшиеся на собственные политические группировки (гетерии). Обращают на себя внимание слова Аристотеля о том, что в олигархических режимах избрание на высшие государственные должности было обусловлено большим имущественным цензом или принадлежностью к аристократическим гетериям (Arist. Pol. V. 1305 b 30–35). Следовательно, необходимым условием политического влияния была принадлежность к доминирующей политической группировке – гетерии[116].

Возможно, гетерии были связаны с институтом фратрий[117]. В дорийских полисах, например, гетерии были аналогом афинских фратрий[118]. В этом мы можем видеть еще одно подтверждение высказанного выше предположения о значительно большем социальном весе фратрий. По форме гетерия была сообществом друзей-сотрапезников. Чаще всего ее члены – люди одного возраста и социального статуса[119]. Именно такой была, скажем, гетерия Килона, объединявшая, по свидетельству Геродота, сверстников-одногодков (Herod. V. 71). Во главе каждой из таких гетерий стояла влиятельная фигура – лидер. Лидер, можно сказать, был ее интегрирующим фактором. Лидером, мы полагаем, мог стать далеко не каждый представитель аристократического семейства. Скорее всего, им становился отпрыск влиятельного семейства либо старший по возрасту. О Килоне, например, Фукидид говорит, что он был представителем древнего и влиятельного рода (τῶν πάλαι εὐγενής τε καὶ δυνατός) (Thuc. I. 126. 3). Помимо того, его лидерство подкреплялось женитьбой на дочери мегарского тирана Феагена.

На этом основании можно предположить отсутствие равенства внутри аристократии, т. е. своего рода ранжирование ее представителей. Плутарх, описывая ситуацию, сложившуюся в Афинах после смерти одного из влиятельных аристократических лидеров Кимона (середина V в. до н. э.), говорит, что «люди из так называемого хорошего общества были рассеяны по одиночке и смешаны с народом, так что блеск их происхождения терялся среди массы рядовых граждан» (Plut. Per. 11, пер. С. Лурье). Ситуация изменяется лишь с появлением нового лидера, каковым стал представитель влиятельного семейства – Фукидид, сын Мелесия.

Другой интересующий нас вопрос – существовал ли специальный термин, обозначавший лидеров гетерий? В источниках встречаются упоминания о неких hegemones или demou hegemones (Sol. fr. 3. 7, 5. 7, 18. 2 Diehl; Arist. Ath. Pol. 26. 1). Вот, например, как Солон описывает сложившуюся в Аттике ситуацию:

…Неразумьем своим сами граждане город великий

Ввергнуть в погибель хотят ради корысти одной.

И у народных вождей (δήμου θ᾽ ἡγεμόνων) преисполнены

думы лукавства.

Горестей много их ждет ради надменности их.

Спеси (ὕβριος) своей ведь они подавлять не умеют и радость,

Данную ныне, венчать в тихом кругу за столом…

(Sol. fr. 3. 5–10 Diehl, пер. С. Радцига)

В данном случае в «народных вождях» следует, несомненно, видеть представителей аристократии[120]. Очевидно также, что гегемоны, которым адресованы приведенные строки, не рядовые аристократы, а лидеры неких противоборствующих групп. Солона беспокоит то, что их спесь (hybris), проявлявшаяся в соперничестве, несет угрозу городу и его гражданам – рабство, которое пробуждает гражданскую смуту (Sol. fr. 3. 19–20 Diehl)[121]. Поэт предлагает решать возникающие проблемы за пиршественным столом, т. е. из соперников стать сотрапезниками – войти в одну условную гетерию. Автор апеллирует к традиционным аристократическим образам и ценностям – совместная трапеза, пир представляется поэтом как символ социального порядка, идеальный способ разрешения возникающих конфликтов и противоречий[122].

В этой же связи есть смысл привести ранее цитировавшийся поэтический отрывок Солона:

Рыжему Критию надо сказать бы, отца чтобы чтил он:

Он не безумного так слушаться будет вождя (hegemoni).

(Sol. fr. 18. 1–2 Diehl, пер. С. Радцига)

По-видимому, юный аристократ Критий был крепче привязан к лидеру аристократической группировки (здесь – гегемону), нежели к отцу, т. е. гетериальная солидарность оказывалась крепче семейных уз. В связи с этим вспоминаются слова Фукидида о том, что в период Пелопоннесской войны, спровоцировавшей жесточайшие социальные смуты, узы гетериальной дружбы (или солидарности) оказывались даже сильнее семейных уз: «Родство связывало людей меньше, нежели узы гетерий, так как члены последних отваживались на все с большой готовностью и без всяких отговорок» (Thuc. III. 82. 6).

А вот что говорит о молодом Кимоне Аристотель: «В эту пору (после отражения нашествия Ксеркса? – В. Г.) как раз произошло такое совпадение, что партия благородных не имела даже вождя (первое место у них занимал Кимон, сын Мильтиада, человек слишком молодой и поздно обратившийся к занятию государственными делами [αὐτῶν προεστάναι Κίμωνα τὸνΜιλτιάδου, νεώτερον ὄντα καὶ πρὸς τὴν πόλιν ὀψὲ προσελθόντα]), да кроме того большинство их погибло на войне» (Arist. Ath. Pol. 26. 1). В тот момент Кимон был, по-видимому, наиболее знатным – первенствовал среди аристократов (προεστάναι) – и поэтому мог стать лидером афинской аристократии, но, будучи слишком молодым человеком и неопытным политиком, он еще не мог быть их гегемоном, т. е. лидером аристократической группировки.

В качестве итога повторим ранее высказанное нами предположение: гегемонами могли именоваться лидеры аристократических группировок[123]. Впрочем, в период архаики едва ли можно ожидать существования разработанной социально-политической терминологии[124]. Основу гетерии, безусловно, составляли аристократы (а возможно, и не только они), связанные узами дружбы[125]. В большей мере то, что связывало участников гетерий, напоминало семейные узы. Известно, что дружба у греков подразумевала помимо прочего еще и symmachia (военный союз). Все, находящиеся за пределами дружеской ассоциации, могли рассматриваться как враждебные элементы[126]. По этой причине гетерии со временем могли превратиться и превращались в мощный социально-политический инструмент. У.Р. Коннор называет взаимоотношения внутри гетерии «политической дружбой» (political friendship)[127].

Превращение гетерии в средство борьбы за власть можно датировать серединой или второй половиной VII в. до н. э. Это нашло свое отражение и в терминологии. В период архаики для обозначения той или иной политической группировки чаще использовался термин стасис, означавший одновременно и междоусобицу (e.g. Arist. Ath. Pol. 13. 4, 14. 4; ср. Herod. I. 60)[128]. Смутой, как считает Э. Линтотт, стасис становится с того момента, как группировка начинает отождествляться с позицией, занимаемой тем или иным лидером[129].

Известно, что период архаики был временем ожесточенной борьбы аристократии и аристократических гетерий за власть и влияние. Причиной обострения политического противостояния было то, что власть осуществлялась, как мы говорили выше, неформально. Это означало, что механизм смены политических лидеров либо не существовал, либо просто не использовался. Подобный тип властных отношений можно охарактеризовать как кризисный, поскольку он был чреват серьезными социально-политическими потрясениями, которые несли в себе угрозу всему обществу. Кроме того, в политической жизни появляются новые черты и, в частности, тенденция к олигархизации – захват и стремление к удержанию власти представителями более влиятельных семей (кланов), опиравшихся на собственные группировки.

Впервые мы видим гетерию и ее лидера борющимися за власть в момент заговора Килона (Thuc. I. 126)[130]. Есть смысл присмотреться к этим событиям. «Был в Афинах некто Килон, – рассказывает Геродот, – победитель в Олимпии. Он до того возгордился, что стал добиваться тирании. С кучкой своих сверстников он пытался захватить акрополь. Когда это ему не удалось, Килон сел как “умоляющий о защите” у кумира богини. Старосты (в оригинале «пританы». – В. Г.) навкрарий, которые тогда правили в Афинах, склонили Килона с товарищами уйти оттуда, обещав сохранить им жизнь» (Herod. V. 71, пер. Г. Стратановского). А далее случилось нечто непредвиденное, и заговорщики были перебиты. При этом вина за убийство «умолявших» легла на Алкмеонидов.

В данной истории нас интересуют несколько аспектов. Прежде всего кто же такие «пританы навкрарий». По этому поводу среди исследователей нет единого мнения[131]. В источниках содержатся сведения о том, что до реформ Клисфена Аттика делилась на навкрарии – 48 округов, каждый из которых был обязан поставлять по одному кораблю (Schol. Aristoph. Pac. 1200)[132]. Судя по сообщению Аристотеля, реформами Клисфена навкрарии были заменены демами. «Учредил он (Клисфен. – В. Г.) и должность демархов, – читаем у Аристотеля, – которые имеют те же обязанности, что прежние навкрары, так как демы он образовал вместо навкрарий» (Arist. Ath. Pol. 21. 5). В следующем разделе мы обратимся к этой проблеме, а пока вернемся к истории Килона.

Фукидид рассказывает, что Килон, представитель древнего и влиятельного рода, олимпийский победитель решился на захват власти в Афинах. Собрав друзей и опираясь на военную поддержку своего зятя – мегарского тирана Феагена, он попытался захватить акрополь. Однако попытка оказалась неудачной. Источники свидетельствуют о том, что перед нами именно гетерия. Фукидид называет сподвижников Килона οἱ δὲ μετὰ τοῦ Κύλωνος – «те, которые с Килоном» (Thuc. I. 126. 9)[133]. Плутарх, в свою очередь, называет группировку Килона синомосией – эквивалентом понятия гетерия. Ф. Сартори считает синомосию позднейшей модификацией аристократической группировки, имевшей явную антигосударственную направленность[134]. Килону также противостояла аристократическая группировка – Мегакл и его ближайшие сторонники (sustasiotai)[135]. Последнее может указывать еще и на то, что при осуществлении власти (а возможно, и в момент ее обретения) архонты опирались на собственные группировки – гетерии.

Если говорить о дальнейших исторических событиях, то после подавления заговора Килона мы наблюдаем изнурительную борьбу влиятельных политических кланов или семей. Заговор и особенно жестокость его подавления оказали существенное влияние на политический ландшафт. В результате расправы над тираном-неудачником, а главное, вследствие «осквернения» Алкмеонидов – убийства заговорщиков – было утрачено равновесие в обществе и правящей группировке, ядро которой, возможно, составляли Алкмеониды. Плутарх сообщает, что теперь основная борьба развернулась между ними и сторонниками Килона. «Оставшиеся в живых сообщники Килона, – пишет Плутарх, – опять вошли в силу и постоянно враждовали с партией Мегакла» (Plut. Sol. 12). И это было уже не столько соперничество аристократии, домогающейся власти и влияния, сколько борьба на уничтожение.

Итогом подавления заговора Килона было, пожалуй, и то, что афинская аристократия раскололась на две противоборствующие фракции: сторонники и противники Алкмеонидов[136]. К последним, очевидно, следует отнести тех, кто впоследствии добивался изгнания Алкмеонидов. Одним из таких людей был, надо думать, Мирон из Флии, ставший много позднее обвинителем на процессе, итогом которого будет изгнание Алкмеонидов (Arist. Ath. Pol. 1. 1; Plut. Sol. 12).

Трудно сказать что-либо определенное о другой, не менее влиятельной группе аристократов, именуемых Филаидами. Возможно, они имели дружеские связи с Коринфом, о чем свидетельствует использование в этом роду имени Кипсел. Филаидов нельзя назвать союзниками Алкмеонидов. Возможно, в тот момент, когда архонтом был Кипсел (597/6), доминировали противники находившихся в ссылке Алкмеонидов. А если учесть, что политический строй в Афинах накануне реформ Солона был, по словам Аристотеля, олигархическим (Arist. Ath. Pol. 2. 2), гипотетически можно предположить, что его основу могли составлять Филаиды.

Подавление заговора Килона и разгоревшаяся затем борьба основательно потрясли афинское общество. Вслед за этим, естественно, начинают предприниматься попытки стабилизировать ситуацию. Если законодательство Драконта связывать с ситуацией, сложившейся в Афинах после подавления заговора Килона, то его можно считать одной из таких попыток по восстановлению утраченного равновесия[137]. Однако эти меры, по-видимому, не принесли желаемого результата. Вот тогда-то на политической арене появляется Солон. «…Раздор достиг высшей точки, – сообщает Плутарх, – и народ разделился на два лагеря. Солон, уже пользовавшийся тогда большой известностью, вместе с знатнейшими гражданами выступил посредниками между ними (παρῆλθεν εἰς μέσον ἅμα τοῖς ἀρίστοις); просьбами и убеждениями он уговорил так называемых “проклятых” (Алкмеонидов. – В. Г.) подвергнуться суду трехсот знатнейших граждан. Обвинителем выступил Мирон из Флии» (Plut. Sol. 12).

В итоге около 600 г. до н. э. Алкмеониды были осуждены: «…оставшиеся в живых были изгнаны, а трупы умерших были вырыты и выброшены за пределы страны» (Plut. Sol. 12; ср. Arist. Ath. Pol. 1)[138]. Суд и изгнание, скорее всего, могли иметь место лишь после смерти главного участника этих событий и, надо думать, весьма влиятельного в годы своей жизни – Мегакла. В тот момент его сын Алкмеон – будущий олимпионик и отец другого Мегакла, лидера группировки паралиев – должен был быть еще слишком юным, чтобы вмешаться в ход событий. Обращает на себя внимание то, что Солон и участвовавшие в этой акции не стремились силой принудить Алкмеонидов к суду. С одной стороны, это свидетельствует об определенной близости Солона с Алкмеонидами, которых он впоследствии вернет из ссылки[139], с другой – указывает на стремление Солона разрешить кризис мирными средствами.

Изгнание Алкмеонидов существенно повлияло на политическую ситуацию в Аттике. С одной стороны, удаление рода, не принадлежащего к древнейшим и коренным аттическим родам[140], усиливало традиционную земледельческую аристократию, т. е. тех, кого условно можно было бы назвать евпатридами. Но, с другой стороны, удаление, можно сказать, спасло репутацию Алкмеонидов, поскольку их не оказалось среди тех алчных аристократов, которые обращали в рабство неоплатных должников, т. е. немалую часть афинского демоса.

Кроме того, удаление Алкмеонидов совпало с ослаблением внешнеполитических позиций Афин. «Вследствие этих смут, – говорит Плутарх, – и одновременного нападения мегарян афиняне потеряли Нисею и опять были вытеснены из Саламина. Населением овладел суеверный страх; являлись привидения; по заявлению гадателей, жертвы указывали, что кощунства и осквернения требуют очищения» (Plut. Sol. 12). Вот тогда-то и было совершено очищение Аттики прибывшим по приглашению Солона критянином Эпименидом[141].

Изгнание Алкмеонидов не внесло ожидаемого успокоения. Правда, теперь на первый план выходят противоречия между аристократией и демосом. На рубеже VII–VI вв. до н. э. в Аттике разразился жесточайший политический и социально-экономический кризис, поставивший под сомнение сам способ осуществления власти. Итогом правления аристократии стал не только политический, но и социально-экономический кризис, вызванный беспрецедентным по масштабам закабалением земледельцев[142].

1.2. Eunomia: Солон

Дальнейшие события в немалой степени стали реакцией на сложившуюся в Афинах и Аттике ситуацию. С одной стороны, она характеризовалась продолжавшимися конфликтами в среде аристократии, а с другой – бедственным положением демоса, что также было следствием господства аристократии. Конфликты в среде аристократии – явление неизбежное. Помимо борьбы за власть и влияние, остроту ситуации придавало господство так называемых агональных ценностей – непрестанное соперничество представителей аристократических семей. Итогом этой борьбы был захват и удержание власти победившей группировкой. Мы уже говорили, что строй, существовавший в Афинах до реформ Солона, Аристотель называет олигархическим. «…Он (Солон. – В. Г.) упразднил крайнюю олигархию, положил конец рабству простого народа и установил прародительскую демократию, удачно смешав элементы различных государственных устройств…» (Arist. Pol. 1273 b 37–38).

На этом фоне происходит активизация демоса, все чаще вынужденного заявлять о своей политической позиции. «…Главное было то, – замечает Аристотель, – что бедные находились в порабощении не только сами, но также и дети и жены. Назывались они пелатами и шестидольниками (гектеморами. – В. Г.), потому что на таких арендных условиях обрабатывали поля богачей. Вся же вообще земля была в руках немногих. При этом, если эти бедняки не отдавали арендной платы, можно было увести в кабалу и их самих, и детей. Да и ссуды у всех обеспечивались личной кабалой вплоть до времени Солона. Он первый сделался простатом народа. Конечно, из тогдашних условий государственной жизни самым тяжелым и горьким для народа было рабское положение. Впрочем, и всем остальным он был тоже недоволен, потому что ни в чем, можно сказать, не имел своей доли» (Arist. Ath. Pol. 2. 2).

Итак, если верить «Афинской политии», в Аттике складывалась крайне неблагоприятная ситуация. С одной стороны, ухудшение положения демоса и усиление нажима на него, а с другой – олигархизация политического режима[143]. Последнее означало, что возможности оказывать влияние на политическую ситуацию и занимать ключевые государственные посты были лишены даже некоторые представители аристократии. Речь идет о тех, кто, обладая богатством и (или) воинской доблестью, мог претендовать на участие в управлении государством, но при данном политическом устройстве был этого лишен.

Усиление давления на демос и станет той побудительной силой, которая вызовет его активизацию. А это, в свою очередь, приводит к важным переменам в политической жизни – народная масса превращается в серьезную политическую силу. Возможно, активизации демоса способствовала та часть аристократии, которая в условиях олигархии оказалась вытесненной из политической жизни. Опора на демос могла принести ей победу в политической борьбе. Вот почему уже в период архаики возникает новый тип политической группировки, возглавляемой «народными вожаками» (или простатами демоса) – теми аристократами, которые в политической борьбе предпочитали опираться на народ[144]. Именно в этой среде рождаются новые идеи, в частности идея уравнения одинаково могущественных людей – демократии, если так можно выразиться, для всех аристократов[145]. Поскольку принцип родовитости (происхождения) менее всего подходил для такого объединения, оптимальным мог быть учет состоятельности, например размер земельных участков или их урожайность. На этом фоне и появляется новая в политической жизни архаических Афин фигура – простат демоса (prostates tou demou).

Появление простатов можно отнести к VI в. до н. э. Согласно Аристотелю, едва ли не все политические деятели архаического периода, начиная с Солона и заканчивая Клисфеном, были простатами демоса (e.g. Arist. Ath. Pol. 28. 2)[146]. Заметим, впрочем, что данный термин более привычен для авторов V–IV вв. до н. э. Возможно, тогда это было обычным обозначением политического лидера. Но начиная с Фукидида, считает П. Родс, термин «простат демоса» стал использоваться преимущественно для обозначения лидера демократической группировки[147]. Во времена Геродота, считает он, еще не было серьезного социального расслоения, каковое стало повсеместно наблюдаться в период Пелопоннесской войны[148].

Однако термин «простат» используется и Геродотом. Мы имеем в виду споры о наилучшем политическом устройстве Персидской державы (Herod. III. 80–82). Характеризуя пороки демократического устройства, персидский царь Дарий говорит буквально следующее: «При демократии пороки опять-таки неизбежны, а лишь только низость и подлость проникают в общественные дела, то это не приводит к вражде среди подлых людей, а, напротив, [между ними] возникают крепкие дружеские связи. Ведь эти вредители общества обычно действуют заодно, [устраивая заговоры]. Так идет дело, пока какой-нибудь народный вождь (προστάς τις τοῦ δήμου) не покончит с ними. За это такого человека народ уважает, и затем этот прославленный [вождь] быстро становится единодержавным властителем» (Herod. III. 82). Простат здесь – явно демократический лидер.

То же значение термин «простат» имеет и в «Афинской политии», хотя реалии IV в. до н. э., для которого характерно обострение социальных антагонизмов, не могли не оставить свой след на социологии Аристотеля. Простаты демоса для него – прежде всего лидеры низших классов. Им противостояли аристократические лидеры (prostatai ton gnorimon)[149].

Таким образом, мы можем предположить, что использование термина «простат» по отношению к лидерам демократической направленности и в более позднее время было неслучайно. Во времена Фукидида и тем более Аристотеля смысл понятия «демос» был иным, нежели ранее. Для Геродота понятие «демос» еще не относилось только к представителям низших классов, но ко всем неаристократам[150]. Иными словами, простасия могла существовать и до Фукидида с той лишь разницей, что простаты в то время были лидерами не столько социальных низов, сколько тех, кого можно назвать неаристократами.

Как же возникла простасия и что она представляла собой? Еще Ю. Белох, анализируя особенности политической борьбы в архаических полисах Греции, заметил, что терпящие поражение политические лидеры нередко прибегали к поддержке демоса[151]. Обращение к демосу, по мнению Белоха, накладывало на обратившегося определенные обязательства. С приходом к власти тех, кто использовал демос в политической борьбе, немедленно следовали казни, высылки, конфискации имущества, освобождение демоса от налогов и перераспределение земель[152]. Другой немецкий исследователь, Х. Шефер, даже называл связь демоса или какой-то его части с простатом формой зависимости[153].

Об афинских простатах мы узнаем в связи с ситуацией, сложившейся в Аттике на рубеже VII–VI вв. до н. э. (Arist. Ath. Pol. 2. 1–2, 5. 1–2; Plut. Sol. 8–10). Выше уже шла речь о том, что господство аристократии привело к закабалению немалой части земледельцев, оказавшихся в той или иной форме зависимости от нее. Некоторые важные детали к характеристике ситуации добавляет Плутарх. Демос, страдавший от долгов, рассчитывал изменить свое положение завоеванием у соседних Мегар острова Саламин. Однако война не оправдала надежд демоса. «Афиняне, – пишет Плутарх, – утомленные долгой и тяжкой войной с мегарянами из-за Саламина, запретили законом, под страхом смертной казни, предлагать гражданам вновь в письменной или устной форме продолжать борьбу за Саламин» (Plut. Sol. 8). Солон, видя, что многие молодые люди (τῶν νέων… πολλοὺς) ждут только повода, чтобы начать войну, обратился к афинянам со своим известным стихотворением «Саламин». Вдохновленные афиняне отменили принятый ранее закон, сделав Солона своим военачальником (Plut. Sol. 8). Назначение, по-видимому, произошло в момент стихийно возникшего народного собрания, основными участниками которого были те, кто вместе с Солоном отправится вскоре завоевывать Саламин. Их основную массу составляли некие молодые люди – скорее всего, гоплиты[154]. Экспедиция оказалась удачной – остров был отвоеван афинянами.

Мегаряне, недовольные потерей острова, обратились к третейскому суду спартанцев. Однако и на суде Солону удается обосновать право афинян владеть островом (Plut. Sol. 10). Благодаря этим победам, замечает Плутарх, Солон стал известным и влиятельным (ἔνδοξος ἦν ὁ Σόλων καὶ μέγας) (Plut. Sol. 11)[155].

Впоследствии, когда в Аттике обостряется социально-экономический кризис, Солон вновь снискал себе расположение демоса. В своих знаменитых элегиях он с негодованием отзывается о тех, кто стремится нажить богатство неправедно (Sol. fr. 1, 3 Diehl). Но и сами афиняне были полны решимости изменить ситуацию в Аттике: «…Огромное большинство, и к тому же люди большой физической силы (πλεῖστοι καὶ ῥωμαλεώτατοι), собирались и уговаривали друг друга не оставаться равнодушными зрителями, а выбрать себе одного вожака (ἑλομένους ἕνα προστάτην), надежного человека и освободить должников, пропустивших срок уплаты, а землю переделить и совершенно изменить государственный строй» (Plut. Sol. 13)[156]. Так Солон становится простатом демоса, а если быть совершенно точным, то демос избирает его своим лидером[157]. Причиной тому было не только сочувствие народу, но целая программа, которую впоследствии и реализует Солон-реформатор.

Многих в Афинах уже не устраивало существующее государственное устройство. «Ввиду того, что существовал такой государственный порядок, – пишет Аристотель, – и большинство народа было в порабощении у немногих, народ восстал против знатных. Смута была сильная, и долгое время одни боролись против других; наконец они избрали сообща посредником и архонтом (εἵλοντο κοινῇ διαλλακτὴν καὶ ἄρχοντα) Солона и поручили ему устройство государства…» (Arist. Ath. Pol. 5. 1–2, ср. 2. 2).

Итак, в 594 г. до н. э. Солон избирается архонтом и примирителем (diallaktes). Причем избрание его архонтом могло произойти вопреки существовавшей ранее процедуре, требовавшей утверждения ареопага[158]. Аристотель недвусмысленно говорит об избрании Солона сообща (koinē). Поэтому возможно, что Солон, как полагает И.Е. Суриков, стал первым из архонтов, избранных путем всенародного голосования[159].

Есть смысл сказать несколько слов о полномочиях, которыми был наделен Солон. Его пребывание в должности архонта было ограничено одним годом[160]. Очевидно, что за такое время он просто не мог бы произвести все те преобразования, которые ему приписывает традиция. Для их осуществления было бы необходимо, чтобы должность архонта перешла к его друзьям или единомышленникам. И действительно, архонтом следующего – 593/2 г. – станет Дропид, которого традиция называет родственником и другом Солона (Platо, Tim. 20e)[161]. Но и двух лет, скорее всего, было бы недостаточно. Плутарх сообщает, что Солон писал свои законы в момент прибытия в Афины Анахарсиса (Plut. Sol. 5). Диоген Лаэрций относит приезд Анахарсиса ко времени архонтства Евкрата (Diog. Laert. I. 101), что может быть датировано 592/1 либо 589/8 г.[162] Не исключено, что реформы продолжались и после этого[163].

В то же время можно предположить, что полномочия реформатора-диаллакта предполагали не только исполнение годичной магистратуры. Намек на это мы находим у Плутарха, который, по-видимому, различает архонтство Солона и его последующие политические преобразования. «После Филомброта, – рассказывает Плутарх, – его (Солона. – В. Г.) выбрали архонтом, а вместе с тем посредником и законодателем» (Plut. Sol. 14). Но далее, рассказав об экономических реформах Солона и, в частности, о сисахфии, он замечает: «…афиняне скоро поняли пользу этой меры и, оставив свой ропот, устроили общее жертвоприношение, которое назвали сисахфией, а Солона назначили исправителем государственного строя и законодателем» (Plut. Sol. 16). Если полагаться на сообщение Плутарха, диаллактом Солон становится не сразу. Правда, мы сомневаемся в основательности данного утверждения, поскольку в условиях кризиса и смуты Солон прежде всего должен выступить как примиритель.

Р. Сили относит ко времени архонтства Солона лишь его закон об амнистии (о нем ниже). Исследователь полагает, что в дальнейшем Солон, скорее всего, возглавил законодательную комиссию, занимавшуюся реформированием законодательства[164]. На наш взгляд, для осуществления реформ Солону – подобно Клисфену – достаточно было оставаться простатом, т. е. лицом, наделенным в большей мере неформальной властью и влиянием[165]. Если это так, то избрание Солона на высшую государственную должность сроком на один год имело скорее символическое, нежели практическое значение. Впрочем, можно предположить, что в кризисные моменты значение должности архонта-эпонима могло возрастать.

Как бы то ни было, Солон определенно был наделен некими чрезвычайными полномочиями. Любопытна реакция на это афинян, ожидавших кардинальных реформ. Среди призывов к изменению государственного строя слышались и призывы к установлению тирании. «Ввиду этого обе стороны (богатые и бедные. – В. Г.) были одушевлены большими надеждами, – читаем у Плутарха, – руководители их (οἱ προϊστάμενοι) предлагали Солону установить тиранию, убеждали его взяться за государственные дела с большой решительностью, когда власть будет у него в руках. Равным образом многие не примыкавшие ни к одной из сторон граждане (у Плутарха буквально: πολλοὶ δὲ καὶ τῶν διὰ μέσου πολιτῶν, т. е. многие из средних граждан. – В. Г.), видя непреодолимую трудность проведения реформ на основе только здравого рассудка и закона, не возражали против вручения верховной власти одному лицу, отличающемуся честностью и рассудительностью…Особенно осуждали Солона друзья его за то, что он боится “единовластия” (τὴν μοναρχίαν) только из-за его названия, как будто оно при высоких нравственных качествах лица, получившего его, не могло в скором времени превратиться во власть басилевса, как будто не было раньше единовластия, когда в прежнее время эвбейцы выбрали тираном Тиннонда, а теперь митиленцы – Питтака» (Plut. Sol. 14)[166].

Если все было так, как описывает Плутарх, то мы можем судить о настроениях едва ли не всего афинского общества. Это – и руководители борющихся группировок, и средние граждане, и, наконец, друзья Солона. И все они предлагают Солону единоличную власть, поскольку простасия могла стать ступенью к захвату власти. Однако реформатор с гневом отвергает эти предложения, ибо для него это равносильно предложению стать тираном. Особенно четко его нежелание править единолично звучит в отрывках стихотворения «К Фоку» (Sol. fr. 23 Diehl). Вот как оно выглядит, судя по сохранившимся отрывкам:

Нет, ни опытным, ни мудрым не был никогда Солон:

Божество ему давало много благ, но он не взял,

Радуясь, он сеть закинул, только вытащить не смог,

Помутился его разум, был он мужества лишен.

А вот я, чтоб только властью и богатством завладеть

И тираном стать в Афинах на один всего денек,

Дал содрать с себя бы шкуру и весь род свой погубить.

(Sol. fr. 23. 1–7 Diehl, пер. С. Соболевского)

Далее:

Если землю пощадил

И тирана власть суровую не взял,

То свое тем самым имя не покрыл позором я…

(Sol. fr. 23. 8–11 Diehl, пер. С. Соболевского)

И наконец:

Мне равно не по душе —

Силой править тирании, как и в пажитях родных

Дать худым и благородным долю равную иметь.

(Sol. fr. 23. 18–21 Diehl, пер. С. Радцига)

Почему же Солон отвергает единовластие? С одной стороны, по моральным соображениям: быть тираном, говорит поэт, позорно. Возможно, единовластие было несимпатично поэту и по политическим соображениям: то, что предлагалось Солону, отмечал Г. Берве, противоречило его видению политического устройства Афин – евномии[167].

Став архонтом и диаллактом, Солон, по словам Плутарха, «прежде всего отменил все законы Драконта, кроме законов об убийстве» (Plut. Sol. 17). Одним из первых его законов, полагает С.Я. Лурье, был так называемый закон об амнистии[168]. Его текст приводит Плутарх: «…на тринадцатой таблице Солона в восьмом законе сказано буквально следующее: “Из числа лиц, лишенных гражданских прав, все те, кто был лишен их раньше, чем Солон стал архонтом, должны быть восстановлены в правах, за исключением тех, которые, будучи осуждены царями в ареопаге, или у эфетов, или в пританее за убийство отдельных лиц, или за массовые убийства во время смуты, или за стремление к тирании, находились в изгнании во время обнародования этого закона”» (Plut. Sol. 19). Этот закон нередко рассматривается как мера, призванная изменить и смягчить драконтово законодательство[169]. Но в то же время в этом законе ощущается стремление Солона-диаллакта примирить противоборствующие стороны[170].

Определенно, что одним из первых стало другое известное преобразование Солона – так называемая сисахфия (стряхивание бремени). «Взяв дела в свои руки, – рассказывает Аристотель, – Солон освободил народ и в текущий момент, и на будущее время, воспретив обеспечивать ссуды личной кабалой. Затем он издал законы и произвел отмену долгов, как частных, так и государственных, что называют сисахфией, потому что люди как бы стряхнули с себя бремя» (Arist. Ath. Pol. 6. 1). Ему вторит Плутарх: «Первым актом его государственной деятельности был закон, в силу которого существовавшие долги были прощены и на будущее время запрещалось давать деньги в долг “под залог тела”» (Plut. Sol. 15).

В нашу задачу не входит обсуждение деталей данной меры. Заметим лишь, что сказанное Аристотелем и Плутархом можно понимать буквально, т. е. как разовую кассацию долгов[171]. Однако некоторые авторы предлагают иную трактовку. Они полагают, что в источниках воспроизводятся позднейшие, значительно модернизированные представления о том, что было сделано Солоном. По их мнению, речь может идти лишь об отмене тех обязательств, которые превратили часть земледельцев в гектеморов[172]. При этом нередко ссылаются на цитируемого Плутархом аттидографа Андротиона, который замечает, что «бедные удовольствовались тем, что Солон облегчил их положение не уничтожением долгов, а уменьшением процентов, и сисахфией называли этот благодетельный закон и одновременно с ним увеличение мер и возвышение ценности денег. Так, из мины, содержавшей прежде 73 драхмы, он сделал 100 драхм; таким образом, должники уплачивали по числу ту же сумму, но по стоимости меньшую; через это платившие получали большую пользу, а получавшие не терпели никакого убытка» (FGrHist 324 F34 = Plut. Sol. 15)[173]. Правда, сам Плутарх тут же оговаривается, что «большинство авторов утверждают, что сисахфия состояла в уничтожении долговых обязательств, и стихотворения Солона находятся в большом согласии с этим свидетельством» (Plut. Sol. 15). Очевидно, что вопрос о сущности проведенной Солоном меры во времена Плутарха был дискуссионным. Мы со своей стороны пока не видим оснований для пересмотра традиционной трактовки сисахфии как кассации долгов.

Итак, первоначально Солон решил вопрос о долгах, а затем, судя по сообщению Аристотеля, издал новые законы, касающиеся политического устройства. Эту мысль Аристотель подчеркивает и далее: «Но раньше законодательства он произвел отмену долгов, а после всего этого увеличение мер, весов и монеты» (Arist. Ath. Pol. 10. 1). Кстати, сисахфию Аристотель (в отличие от Плутарха) не называет nomos, т. е. законом. Возможно, принятие закона требовало соблюдения неких формальных процедур, например утверждения народным собранием и т. п. Замечено, что в отличие от Аристотеля, который по отношению ко многим преобразованиям Солона использует термин nomoi (законы), сам Солон свои решения называет фесмами (thesmoi), т. е. установлениями или постановлениями (народного собрания —?)[174].

Законом Аристотель называет, например, так называемую цензовую реформу[175]. Солон, как известно, разделил все гражданское население на имущественные классы. «На основании оценки имущества, – отмечает Аристотель, – он ввел разделение на четыре класса, каковое разделение было уже и раньше – на пентакосиомедимнов, всадников, зевгитов и фетов…К пентакосиомедимнам должен был принадлежать всякий, кто со своей земли получает 500 мер в совокупности сухих и жидких продуктов; к всадникам – получающие 300 или, по утверждению некоторых, такие люди, которые могли содержать коня…К классу зевгитов должны были принадлежать те, которые получали 200 мер того и другого вместе, а остальные – к классу фетов…» (Arist. Ath. Pol. 7. 3, 4).

А вот как содержание реформы излагается Плутархом: «…Желая оставить все высшие должности за богатыми, как было и прежде, а к прочим должностям, в исполнении которых простой народ раньше не участвовал, допустить и его, Солон ввел оценку имущества граждан. Так, тех, кто производил в совокупности пятьсот мер продуктов, как сухих, так и жидких, он поставил первыми и назвал их “пентакосиомедимнами”, вторыми поставил тех, кто мог содержать лошадь или производить триста мер; этих называли “принадлежащими к всадникам”; “зевгитами” были названы люди третьего ценза, у которых было двести мер и тех и других продуктов вместе. Все остальные назывались “фетами”; им он не позволил исполнять никакой должности; они участвовали в управлении лишь тем, что могли присутствовать в народном собрании и быть судьями» (Plut. Sol. 18). Поллукс добавляет к этому, что каждый из названных классов платил определенный налог в общественную казну: пентакосиомедимны – один талант, всадники – половину таланта, зевгиты – 10 мин, феты же были свободны от уплаты налога (Poll. VIII. 130–131)[176].

Прежде чем обсудить проблему цензовых классов в принципе, отметим, что в литературе уже давно высказываются сомнения относительно того, что сообщает Аристотель в «Афинской политии»[177]. Бросается в глаза то, что автор осторожен в своих высказываниях. Он стремится привести доказательства того, что упомянутые им разряды действительно связаны с размером урожая. Это касается, в частности, всадников: «Впрочем, вернее, что этот класс характеризовался по количеству мер дохода, так же как класс пентакосиомедимнов» (Arist. Ath. Pol. 7. 4). Но наибольшее недоумение вызывает то, что упомянута одна и та же мера для жидких (например, вино или оливковое масло) и сыпучих продуктов (пшеница, ячмень). Между тем исследователями отмечается, что в Древней Греции урожаи этих продуктов исчислялись по-разному[178]. Это наводит на мысль о том, что указанные Аристотелем размеры урожая, скорее всего, появились значительно позже. К такому выводу приходит и П. Родс, считающий, что разделение на классы в зависимости от урожая возникло несколько позднее[179].

И все же, несмотря на определенное недоверие к приводимым Аристотелем цифрам, размер урожая, тесно связанный с величиной земельного участка, не мог не учитываться реформатором[180]. Если принять упомянутую выше точку зрения, останется не вполне ясным, что же было критерием разделения на классы. Наконец, как быть с пентакосиомедимнами, само наименование которых прямо указывает на связь с размером урожая[181].

Характерно, что введенный Солоном ценз имел натуральную форму, т. е. исчислялся не денежными единицами, а размером урожая. Это при том, что деньги – в той или иной их ипостаси – уже появились и могли достаточно широко использоваться. Исходя из этого, можно допустить и то, что у кого-то денег было больше, а у кого-то меньше. Но Солон не захотел с этим считаться, устанавливая натуральный ценз. Таким образом, правами наделялись лишь собственники земли – те, кто собирал со своих участков хоть какой-то урожай[182].

На наш взгляд, связь классов с землевладением можно и нужно отнести ко времени Солона. И несмотря на некоторую путаницу в источниках, выскажем предположение, что цензовые классы все же могли быть связаны с размером урожая, в каких бы единицах он ни исчислялся[183].

Как бы то ни было, во времена Солона (как, впрочем, и ранее) указанные разряды могли быть связаны и с военной сферой. Появление классов (социальных групп), которые, если верить Аристотелю, во времена Солона стали имущественными группами, возможно отнести к более раннему периоду. Существование таких классов (или групп) в период, предшествующий реформам Солона, признается многими современными исследователями[184]. Всадничество, например, по мнению некоторых исследователей, возникает на рубеже VIII–VII вв. до н. э. вместе с конницей[185]. Затем появляется фаланга, и конница становится вспомогательным родом войска[186]. Однако в предыдущем разделе работы мы уже говорили об отсутствии кавалерии в архаических Афинах. Скорее всего, конь был лишь символом аристократического – рыцарского, если так можно сказать, статуса. Что же касается всадников, то ими назывались те, кто имел возможность содержать коня (или упряжку коней). Это и было отличительным признаком аристократического статуса[187]. Аристократия, даже будучи всадническим сословием, и с появлением фаланги могла сохранять за собой первенство – воевать в пешем строю, но в первых рядах (promachoi). Все это способствовало возникновению, как минимум, двух социальных групп (или классов) – всадников и гоплитов (будущих зевгитов). Те же, кто не входил ни в одну из этих групп, могли образовывать отдельный социальный слой – фетов. Следовательно, если сказанное нами верно, то всадники, зевгиты и, возможно, феты могли появиться еще до реформ Солона[188]. В таком случае можно предположить, что к уже существовавшим классам Солон добавил пятисотмерников – пентакосиомедимнов[189].

Чего же добивался реформатор цензовой реформой? Если до Солона упомянутые выше группы были связаны преимущественно с военной сферой, то в результате цензовой реформы эта связь должна была отойти на второй план, уступив место иным критериям. Очевидно акценты смещались из военной сферы в земледельческую. При этом обладание гражданскими правами начинает увязываться с обработкой земли, а точнее с ее эффективностью. Значит ли это, что в результате реформ прав гражданства могли лишиться те, кто не владел землей, – например, купцы и ремесленники? Х. Туманс полагает, что в этом-то и была цель реформатора. Таким образом, считает он, Солон исключал из государственного управления «новых людей», богатство которых измерялось деньгами[190]. Косвенным подтверждением тому могут являться туманные высказывания Плутарха о том, что вскоре после реформ Солона ценз рассчитывали в денежном эквиваленте, а не по размеру урожая[191].

Позволим себе не согласиться с высказанными суждениями. Вряд ли намерение Солона состояло в том, чтобы лишить неземледельческое население политических прав. Судя по сообщениям древних авторов, он охотно предоставлял права гражданства проживавшим в Афинах ремесленникам. От Плутарха мы узнаем о существовании закона о «вновь пожалованных гражданах». Солон предоставлял права афинского гражданства тем, кто навсегда изгонялся из родных городов, и тем, кто переселялся в Афины с целью занятия ремеслом (Plut. Sol. 24)[192]. Хотя названный закон можно считать исключительной мерой, вряд ли Солон ставил перед собой цель лишить гражданских и политических прав неземледельческое население Афин и Аттики. Можно предположить, что гражданских прав лишались (или не наделялись ими) не те, кто не занимался земледельческим трудом, а те, кто не имел права владеть землей в Аттике. Ну, а те, кто владел землей, побуждались заниматься земледелием, которое, по мысли реформатора, было единственно надежным способом обретения достатка. По-видимому, далеко не все афиняне сохраняли связь с землей, предпочитая добывать средства к существованию (и наживаться) иными путями[193].

Если это так, сказанное указывает на определенный архаизм и даже консерватизм цензовой реформы. В связи с этим вспоминаются следующие строки из стихотворения Солона:

Много людей и худых (kakoi) богатеет, а добрые – бедны.

Но у худых ни за что не променяем своей

Доблести мы на богатство: она ведь при нас неизменно

Деньги ж сегодня один, завтра захватит другой.

(Sol. fr. 24 Diehl, пер. С. Радцига)

Нередко упоминаемую здесь группу (kakoi) наделяют социальными чертами и рассматривают как людей низкого социального статуса, например как богатых неаристократов[194]. Однако сказанное выше позволяет взглянуть на них иначе. Перед нами, скорее всего, не социальная группа, а моральная оценка действий некоторых из граждан. В упоминаемых Солоном kakoi следует, пожалуй, видеть именно тех, кто стремится обрести богатство неправедным путем, отказываясь ради него от доблести, что неразрывно связано с занятием земледелием. Следовательно, в словах Солона звучит призыв обратиться к традиционным ценностям.

Наконец, у цензовой реформы был еще один аспект, на который часто обращается внимание исследователей. Безусловно, выделение пентакосиомедимнов имело вполне конкретную цель. Их появление несколько девальвировало принцип родовитости, поскольку принадлежность к высшему классу, дававшая право занимать высшие государственные должности, зависела теперь не от происхождения, а от размера земельного участка (Arist. Ath. Pol. 7. 3; ср. 8. 1)[195]. Все это следует расценить как уравнительную меру: равенство имущества порождало равенство политических прав.

В «Афинской политии» говорится, что при Солоне изменился порядок избрания на высшие государственные должности. «Высшие должности, – замечает Аристотель, – Солон сделал избирательными по жребию из числа предварительно выбранных, которых намечала каждая из фил. Намечала же в коллегию девяти архонтов каждая десятерых, и между ними бросали жребий. Вследствие этого еще и теперь остается за филами такой порядок, что каждая избирает по жребию десятерых, а затем из этого числа баллотируют бобами. Доказательством же, что высшие должности Солон сделал выборными по жребию из людей, обладающих цензом, может служить закон о казначеях, который продолжает оставаться в силе еще и теперь: он повелевает избирать казначеев по жребию из пентакосиомедимнов» (Arist. Ath. Pol. 8. 1). В этом случае каждая из четырех фил должна была избирать по десять претендентов, дальнейшую судьбу которых решал жребий (Arist. Ath. Pol. 8. 1). Исследователи, принимающие сообщение «Афинской политии», полагают, что жеребьевка просуществовала вплоть до 582/1 г., т. е. до архонтства Дамасия. Не действовала она, по-видимому, и во времена тирании.

Этому противоречит сказанное Аристотелем в «Политике», где он сообщает, что архонты избирались народным собранием, в каковую процедуру Солон не внес никаких изменений (Arist. Pol. II. 1274 a 1–2, 15–17). В предыдущем параграфе мы уже говорили, что до реформ Солона назначение девяти предварительно избранных кандидатов на должности архонтов, скорее всего, производилось ареопагом. Существование в период архаики такой формы избрания на высшие должности, как жребий, представляется нам маловероятным[196].

О народном собрании и его функциях в период, предшествующий реформам Солона, нам практически ничего не известно. Надо думать, что собиралось оно нерегулярно – от случая к случаю, и его политическое значение едва ли было велико[197]. Если это так, то Солон активизировал народное собрание, сделав его заседания регулярными. Иначе говоря, он восстанавливает роль народного собрания как политического института, который получает официальный статус[198]. Одной из важнейших задач народного собрания было избрание должностных лиц – коллегии архонтов. По словам Аристотеля, народное собрание уже в это время принимало отчеты должностных лиц (euthynai). В «Политике» он пишет, что «Солон, по-видимому, дал простому народу лишь самую необходимую власть – избирать должностных лиц и принимать от них отчеты..» (Arist. Pol. 1274 а 15–18; ср. Pol. 1281 b 32). Последнее может, пожалуй, относиться именно к народным собраниям, а не к возникшим позднее народным судам (гелиэе). Впрочем, принятие отчетов должностных лиц народным собранием вызывает сомнения. Есть основания полагать, что euthynai были в руках ареопагитов вплоть до реформ Эфиальта[199]. Но вот право начинать судебное разбирательство по euthynai после реформ Солона, по-видимому, получал любой желающий (ho boulomenos)[200].

Итак, Солон по меньшей мере оживил работу народного собрания. Причем теперь это уже собрания по филам, которые намечали претендентов на занятие той или иной должности. Это значит, что голосующей единицей, избирающей претендентов на высшие государственные должности, становится именно фила, а не фратрия, как, мы полагаем, было до реформ Солона. Архонты, которые до этого момента могли руководить работой народного собрания[201], скорее всего, были связаны с фратриями, а ареопагиты, по-видимому, вообще не имели к нему никакого отношения. Если это так, то активизация работы народного собрания потенциально содержала в себе угрозу превращения народа в неуправляемую силу, подобную той, каковой он являл себя в моменты стихийных народных сходок. Впрочем, так продолжалось недолго.

Солон, по словам Аристотеля, «учредил Совет четырехсот, по сто из каждой филы, а совету ареопагитов назначил охранять законы; как и прежде, он имел надзор за государственным порядком, причем он обязан был не только следить вообще за большинством самых важных государственных дел, но, между прочим, и привлекать к ответственности виновных, имея власть налагать взыскания и кары, причем штрафы вносил в “город”, не указывая, по какому поводу платится штраф. Наконец, он судил тех, кто составлял заговор для низвержения демократии, в силу того что Солон издал закон о внесении относительно их чрезвычайного заявления» (Arist. Ath. Pol. 8. 4)[202]. Булевты (члены совета) избирались народным собранием.

Плутарх описывает создание буле как шаг, призванный успокоить и даже обуздать народ[203]. «…Видя в народе дерзкие замыслы и заносчивость, порожденные уничтожением долгов, он (Солон. – В. Г.) учредил второй совет, выбрав в него по сто человек от каждой из четырех фил. Им он поручил предварительно, раньше народа, обсуждать дела и не допускать внесения ни одного дела в народное собрание без предварительного обсуждения» (Plut. Sol. 19). Иначе говоря, задачей нового политического органа была выработка повестки для заседаний народного собрания[204]. В результате народное собрание лишилось прежней самостоятельности.

Возможно, совет был создан в противовес ареопагу. В связи c этим уместно вспомнить слова Плутарха, являющиеся, возможно, пересказом какого-то из поэтических произведений Солона: «…он (Солон. – В. Г.) рассчитывал, что государство, стоящее на двух якорях, меньше подвержено качке и доставит больше спокойствия народу» (Plut. Sol. 19, пер. С. Соболевского)[205]. Таким образом, совет 400 представлял собой нечто вроде «нижнего совета». «А “верхнему совету” (т. е. ареопагу. – В. Г.), – отмечает Плутарх, – он предоставил надзор за всем и охрану законов…» (Plut. Sol. 19; ср. Arist. Ath. Pol. 8. 4)[206].

Позднее работа буле будет делиться на десять сессий или пританий – по числу афинских фил, что вряд ли могло быть в момент появления данного органа[207]. В «Афинской политии», впрочем, появление буле относится к временам Драконта. В разделе, называемом «Конституция Драконта», говорится о существовании совета 401, членами которого становились избранные по жребию граждане свыше 30 лет от роду (Arist. Ath. Pol. 4. 3). Причем «два раза одному и тому же нельзя было занимать ее (должность. – В. Г.), пока ее не отбудут все, а тогда полагалось бросать жребий опять сначала» (Arist. Ath. Pol. 4. 3). Впрочем, исследователи с недоверием относятся к данному сообщению[208].

Возможно, с реформами Солона следует связать введение «исегории» (isegoria) – наделение равным правом выступать в народном собрании[209]. Впрочем, преимущественным правом, возможно, пользовались граждане более старшего возраста. Эсхин в речи «Против Ктесифонта о венке» вспоминает благословенные солоновские времена, когда каждый имел равные права выступать в народном собрании, при этом право выступать первыми предоставлялось лицам старше 50 лет: «Как бы мне хотелось, афиняне, чтобы и Совет пятисот, и Народные собрания направлялись очередными председателями по верному пути, чтобы в силе были Солоновы законы о благочинии ораторов, чтобы первым мог по их велению чинно выступить на помост старейший из граждан и без шума и смуты подать гражданам лучшие советы своей опытности, а за ним чтобы и другие граждане по желанию высказывались обо всяком деле по очереди и в порядке возраста» (Aesch. III. 2, пер. С. Ошерова). Далее Эсхин приводит звучавший в те времена клич глашатая: «Кто желает высказаться из достигших пятидесяти лет, а затем по очереди из прочих афинян?» (Aesch. III. 4)[210]. В схолиях к Эсхину даже упоминается приписываемый Солону закон, упорядочивавший работу народного собрания (peri eukosmias) (Schol. Aesch. I. 22). Афинский оратор Лисий, упоминаемый Диогеном Лаэрцием, говорит, что Солон ввел запрет выступать продажным распутникам, подразумевая, что isegoria либо уже существовала, либо была введена Солоном (Diog. Laert. I. 55).

Подводя итог преобразованиям Солона, Аристотель пишет: «По-видимому, вот какие три пункта в солоновском государственном устройстве являются наиболее демократичными (τὰ δημοτικώτατα): первое и самое важное – отмена личной кабалы в обеспечение ссуд; далее предоставление всякому желающему возможности выступать истцом за потерпевших обиду; третье, отчего, как утверждают, приобрела особенную силу народная масса, – апелляция к народному суду (ephesis)» (Arist. Ath. Pol. 9. 1).

Аристотель называет Солона создателем народного суда – гелиэи. Несмотря на скептические высказывания некоторых исследователей[211], мы готовы принять сказанное Аристотелем. Правда, остается неясным, была ли гелиэя новым выборным органом, как считает Р. Сили, или она была специальной сессией народного собрания, как полагает П. Родс[212]. Возможно, изначальная цель гелиэи состояла в том, чтобы рассматривать апелляции (ephesis). Право апелляции к суду иного уровня для тех, кто не удовлетворен решением архонтов, стало одним из важнейших социальных достижений[213]. «Последнее (право апелляции. – В. Г.), – по словам Плутарха, – казалось вначале ничего не значащим правом, но впоследствии стало в высшей степени важным, потому что большая часть важных дел попадала к судьям. Даже на приговоры по тем делам, решение которых Солон предоставил должностным лицам, он позволил также апеллировать в суд» (Plut. Sol. 18).

Впрочем, ephesis, по-видимому, не распространялся на решения ареопагитов, судивших, как пишет Аристотель, безапелляционно: «…совет ареопагитов, хотя имел обязанность быть только блюстителем законов, распоряжался большинством важнейших дел в государстве, налагая кары и взыскания безапелляционно на всех нарушителей порядка» (Arist. Ath. Pol. 3. 6).

Плутарх следующим образом поясняет социальный и политический смысл нововведения: «Считая нужным, однако, еще больше помочь простому народу, он позволял всякому гражданину выступать в защиту потерпевшего и требовать наказания преступника…Законодатель правильно поступал, приучая граждан сочувствовать и соболезновать друг другу и быть как бы членами единого тела» (Plut. Sol. 18). Если это так, то появление гелиэи действительно усиливало народную массу. Поэтому не удивительно, что позднее Тридцать тиранов вынуждены будут повести решительную борьбу с влиянием, каким пользовались народные суды (Arist. Ath. Pol. 35. 2).

Подводя итог разделу, выскажем предположение, что главной заслугой Солона все же было восстановление роли народного собрания. По-видимому, с этого времени оно начинает созываться регулярно, т. е. вновь получает официальный статус[214]. Если теперь народное собрание избирало должностных лиц, это значит, что данная прерогатива была отнята у ареопага[215]. Заметим также, что власть ареопага была ослаблена и самим фактом появления совета 400.

Все это не удивительно, поскольку Солон, как мы говорили выше, был простатом демоса. Удивительно, пожалуй, то, что он действует не только в интересах демоса. Даже освобождая попавших в долговое рабство и укрепляя тем самым слой мелких земельных собственников[216], он не считал необходимым наделять демос излишними политическими правами. Он предоставил демосу полагающуюся ему «долю» участия в государственных делах, соответствующую его time (почету), или положению в обществе. Об этом Солон говорит в одном из сохранившихся стихотворных отрывков:

Да, я народу почет предоставил, какой ему нужен —

Не сократил его прав, не дал и лишних зато

(τιμῆς οὔτ᾽ ἀφελὼν οὔτ᾽ ἐπορεξάμενος).

Также подумал о тех я, кто силу имел и богатством

Славился, – чтоб никаких им не чинилось обид.

Встал я, могучим щитом своим тех и других прикрывая,

И никому побеждать не дал неправо других.

(Sol. fr. 5. 1–6 Diehl, пер. С. Радцига)

Объем прав, или time, должен был соответствовать имущественному разряду (timema). Об этом он говорит и в другом (ранее приводившемся) отрывке:

…Мне равно не по душе —

Силой править тирании, как и в пажитях родных

Дать худым и благородным долю равную иметь

(κακοῖσιν ἐσθλοὺς ἰσομοιρίαν ἔχειν).

(Sol. fr. 23. 19–21 Diehl, пер. С. Радцига)

По-видимому, функции примирителя-диаллакта были для него более значимыми, нежели простасия. Именно поэтому Солон не ставил перед собой цель ослабить или лишить власти аристократию. Ареопаг и после его реформ сохранил немалую часть своих традиционных полномочий, к которым даже были добавлены новые. Начиная со времени Солона именно в ареопаг должны были поступать так называемые чрезвычайные обращения – исангелии (eisangeliai)[217]. Кроме того, совет ареопага, по словам Аристотеля, «стоял на страже законов и наблюдал за должностными лицами, чтобы они правили по законам. Всякий человек в случае нанесения ему обиды мог подать о том заявление в совет ареопага, указывая при этом, какой закон нарушается чинимой ему обидой» (Arist. Ath. Pol. 4. 4).

Вот как Аристотель в «Политике» оценивает сделанное Солоном: «…он упразднил крайнюю олигархию, положил конец рабству простого народа и установил прародительскую демократию, удачно смешав элементы различных государственных устройств…» (Arist. Pol. 1273 b 37–38). Именно это – упразднение крайней олигархии и политическое равновесие – было основной целью Солона, составляло содержание понятия «благозаконие» (eunomia). Другими словами, стремление к eunomia лежало в основе того строя, который был создан Солоном.

Понятие «эвномия» и до Солона было известно грекам. У Гомера «благозаконие» имеет явно сакральный смысл, это порядок, устанавливаемый богами:

Боги нередко, облекшися в образ людей чужестранных,

Входят в земные жилища, чтоб видеть своими очами

Кто из людей беззаконствует, кто наблюдает их правду

(eunomia).

(Hom. Od. xvii. 485–487, пер. В. Жуковского)

Поэт Ксенофан замечает, что успехи атлетов не содействуют достижению eunomia (fr. 2. 15–22 Diehl), которая, таким образом, противопоставляется hybris[218]. Согласно Гесиоду, eunomia – справедливое, опирающееся на закон, устройство общества, поскольку Евномия рождена Зевсом от Фемиды (Hes. Theog. 902–903). Ее сестры – Ирена (мир) и Дика (справедливость). Спартанскому поэту Тиртею принадлежит целая элегия, называемая «Благозаконие» (Tyrt. fr. 4 West). Судя по тексту элегии, идея «благозакония», по-видимому, пришла из Дельф – ее изрек спартанцам сам Аполлон[219].

О благозаконии законодатель также говорит в элегии, называемой традицией «Эвномия» (Благозаконие). В ней Солон заявляет, что боги не дадут городу погибнуть из-за неразумья граждан. Перечислив творимые ими злодеяния, он восклицает:

Вот что поведать велит мое сердце народу афинян:

Ведь беззаконье несет городу множество бед;

Где же законность царит (eunomia), там порядок

с согласьем бывает;

Да и преступным она на ноги путы кладет;

Грубость смягчает, смиряет надменность, насилие губит,

Бедствия цветок роковой сушит, не давши расцвесть,

Правду в неправых судах водворяет, дела дерзновенья

Сгладить умеет она и прекращает раздор (erga dichostasies).

Злобу жестоко вражды погашает она, и повсюду

Мудрость царит меж людьми вместе с согласьем при ней.

(Sol. fr. 3. 30–39 Diehl, пер. С. Радцига)

Таким образом, солоновское «Благозаконие» – не столько разновидность демократического устройства или его начальная стадия, сколько политический порядок, который, в понимании автора, содействует прекращению политических распрей.

Реформы не затронули основ аристократического режима, сохранив почву для возникновения аристократических группировок. И тем не менее реализация новых политических идей стала возможной лишь в результате их поддержки народной массой, т. е. благодаря тому, что Солон становится простатом демоса. И это было одной из существенных новаций, способной оказать влияние на последующую политическую эволюцию.

1.3. Тирания в Афинах

После реформ Солона в Аттике разгорается борьба трех политических группировок, которая была продолжением ситуации, сложившейся накануне реформ Солона. «Этих партий (staseis), – сообщает Аристотель, – было три: одна – паралийцев с Мегаклом, сыном Алкмеона, во главе, которые, по-видимому, добивались среднего образа правления; другая – педиаков, которые стремились к олигархии, ими предводительствовал Ликург; третья – диакрийцев, во главе которой стоял Писистрат, казавшийся величайшим приверженцем демократии» (Arist. Ath. Pol. 13. 4)[220].

Геродот несколько иначе описывает возникшие в Аттике группировки. «У афинян же, – пишет Геродот, – шли в то время распри между обитателями побережья (предводителем их был Мегакл, сын Алкмеона) и равнинными жителями (во главе с Ликургом, сыном Аристолаида). Писистрат, тогда уже помышлявший о тирании, создал третью партию. Он набрал приверженцев и открыто стал вождем партии гиперакриев» (Herod. I. 59).

О борьбе этих партий написано немало, поэтому мы не будем повторять общеизвестные суждения[221]. Р. Сили в свое время предположил, что борьба группировок была отголоском еще не преодоленной политической раздробленности Аттики[222]. В этом случае Писистрат, например, оказывается лидером бравронских сепаратистов. Подобный подход едва ли может быть приемлем. Тем более что в новейших исследованиях данные традиции о политической раздробленности Аттики в период архаики все чаще подвергаются сомнению[223]. Возникшие группировки могли иметь связь с тем или иным регионом, но об их узко региональном характере едва ли может идти речь[224]. Иначе говоря, региональная привязка группировок имеет, скорее всего, символический характер.

Что же нам известно о боровшихся за власть группировках? Прежде всего бросается в глаза различие в характеристиках этих партий у Геродота и Аристотеля (Herod. I. 59; Arist. Ath. Pol. 13. 4). По мнению Геродота, возникшие партии имели, скорее всего, региональный характер. В частности, группировку Писистрата он называет гиперакриями. Аристотель, со своей стороны, подчеркивает различие политических программ возникших группировок: педиеи стремятся к восстановлению олигархии, паралии выступают за утверждение среднего образа правления, диакрии во главе с Писистратом – за демократию. Правда, сам факт появления политических программ в первой половине VI в. до н. э. не может не вызывать сомнения. К тому же нам известно стремление Аристотеля сводить политические конфликты к борьбе аристократов и демократов, а то и к классовой борьбе[225]. И все же демократические устремления Писистрата едва ли следует отрицать.

Мы полагаем, что первоначально возникли две противоборствующие группировки – паралиев во главе с Мегаклом и педиеев, возглавляемых Ликургом. Группировка Писистрата возникает несколько позднее[226].

Прежде чем продолжить разговор о борьбе политических группировок и установлении тирании в Афинах, попробуем хотя бы предположительно установить состав этих группировок. Начнем с Алкмеонидов, которые, несомненно, были одним из влиятельных афинских кланов (или домов)[227]. В рассматриваемый момент их лидером был Мегакл, сын Алкмеона, женатый на дочери сикионского тирана Клисфена[228].

Источники позволяют высказать предоложение о численном составе группировки Алкмеонидов. Правда, эта информация относится к более позднему времени. Известно, например, об изгнании спартанским царем Клеоменом 700 афинских семей, принадлежащих к «оскверненным» Алкмеонидам, в момент проведения реформ Клисфена (Herod. V. 72; Arist. Ath. Pol. 20. 3). Названная цифра не может не вызывать удивления. Скорее всего, изгнанию подверглись не только представители рода (или клана) Алкмеонидов, но и их сторонники[229]. Видимо, в изгнание ушли все те, кто принадлежал к их группировке. Впрочем, значит ли это, что и в тот период группировка Алкмеонидов была столь же многочисленна?

Опираясь на исследования, посвященные региональному устройству Афин после реформ Клисфена, мы можем предположительно установить региональные связи Алкмеонидов с привязкой к более поздним политическим образованиям – клисфеновским филам или триттиям. Хотя в середине VI в. до н. э., т. е. в период борьбы рассматриваемых нами группировок, фил было всего четыре, используемый подход позволяет уточнить социальный и особенно региональный аспекты разгоревшейся борьбы. Сразу же оговоримся, что упоминаемые персонажи, жившие в разное время, более или менее надежно идентифицируются с семейством Алкмеонидов или относятся к числу их сторонников. Это, безусловно, не означает, что все они проживали в тех или иных частях Аттики и в интересующее нас время.

Вот что мы получаем в итоге.

(I) Фила Эрехтеида. В городском деме Агрила (Agryle) проживала одна из ветвей Алкмеонидов. Отсюда родом Леобот, сын Алкмеона (племянника Клисфена), который вместе со своими сторонниками в 70-е годы V в. до н. э. выступил против Фемистокла, обвинив его в измене (Plut. Them. 23)[230].

(III) Фила Пандионида. В Прасиях (Prasiai – паралия) проживал Пропан (Propanes), который вместе с Лисандром из Скамбонидов и Алкмеонидом Леоботом выступил против Фемистокла, что позволяет говорить о наличии у Алкмеонидов союзников в этой части Аттики[231].

(IV) Фила Леонтида. Здесь связи Алкмеонидов были весьма обширными. В городском деме Левконоя (Leukonoe), возможно, находились владения Алкмеонидов[232]. В городском деме Скамбониды могли проживать предки небезызвестного Алкивиада. Афинский оратор Исократ называет его прадеда, также носившего имя Алкивиад, другом Клисфена (Isocr. XVI. 25)[233]. Правда, в этот момент данная семья едва ли могла быть названа очень известной[234].

Упоминавшийся выше Лисандр – союзник Леобота – также происходил из городского дема Скамбонидов[235]. П. Бикнелл называет Лисагора, архонта 509/8 г., союзником Клисфена. Его местом жительства мог быть предположительно еще один городской дем данной филы – Кетт (Kettos)[236]. Связи Алкмеонидов обнаруживаются и с Фреаррием (Phrearrhios) – прибрежным демом филы Леонтида – неотъемлемой частью региона, именуемого Паралией[237].

(VI) Фила Ойнеида. С демами этой филы Алкмеониды имели брачные связи. Это прибрежный дем Трия (Thria) и Ахарны (Acharnai) из внутренней части Аттики. Что касается Трии, то возможными брачными партнерами Алкмеонидов здесь были представители другого влиятельного афинского семейства – Кериков[238]. Представители рода Кериков вполне могли быть cоюзниками Алкмеонидов. Возможно, Керики были противниками Писистрата. К этому элевсинскому роду принадлежал упоминаемый Геродотом Каллий, сын Фениппа, который купил имущество Писистрата после его очередного изгнания (Herod. VI. 121)[239]. Впрочем, позднее мы видим Кериков среди родственников тиранов – Гиппий, старший из сыновей Писистрата, по словам Фукидида, был женат на некой Мирсине, дочери Каллия, внучке Гиперохида (Thuc. VI. 55. 1). К этому роду, скорее всего, принадлежал небезызвестный Аристид, сын Лисимаха, о котором будет идти речь ниже.

(VII) Фила Кекропида. В городском деме Ксипет (Xypete) могли находиться владения Алкмеонидов[240].

(IX) Фила Эантида. В городском деме Фалерон (Phaleron), возможно, проживал Аристид, сын Лисимаха, о котором источники говорят как о союзнике (hetairos) Клисфена (Plut. Arist. 2)[241]. Правда, Аристид мог принадлежать к одной из ветвей элевсинского рода Кериков[242].

Брачные связи Алкмеонидов зафиксированы с каким-то из семейств, проживавших в Афидне (Диакрия). П. Бикнелл не исключает, что этим семейством были Гефиреи, ставшие противниками Писистрата в результате заговора Гармодия и Аристогитона[243].

(X) Фила Антиохида. В двух демах этой филы – городском деме Алопека и Анафлист (паралия) – могли находиться владения Алкмеонидов[244]. По мнению Д. Льюиса, в Алопеке, кроме того, находились владения Кериков и Аристида, сына Лисимаха. Вслед за П. Бикнеллом мы можем предположить, что среди союзников Алкмеонидов были те, чьи владения соседствовали с владениями Алкмеонидов. В Анафлисте их соседями и, возможно, союзниками были Конониды (Конон – один из упоминаемых Плутархом друзей Солона)[245]. Другим союзником Алкмеонидов был Леогор – предок оратора Андокида, проживавший в прибрежном деме Торы (Thorai), возможно принадлежащий к одной из ветвей рода Кериков (Isocr. XVI. 26; Andoc. I. 106, II. 26)[246].

Итак, влияние Алкмеонидов могло ощущаться как минимум в семи из десяти будущих афинских фил. Возможно, так было и в период борьбы рассматриваемых политических группировок. Очевидно, что центром этого влияния был регион, именуемый Паралией. К нему относятся прибрежные демы фил Антиохида, Эрехтеида, Пандионида, Леонтида, Акамантида и, возможно, Кекропида[247]. Судя по приведенным выше данным, почти во всех этих филах мы обнаруживаем следы влияния Алкмеонидов. Исключение составляет лишь фила Акамантида, сведениями о связях с которой семейства Алкмеонидов или их сторонников мы не располагаем.

В приведенном выше перечне упоминается также ряд демов Диакрии – Ахарны (VI) и Афидна (IX), с которыми Алкмеониды имели брачные связи. Не исключено, что эти связи возникли несколько позднее. Возможно, они были результатом союзнических отношений Алкмеонидов с группировкой Писистрата.

Сторонников Алкмеонидов можно искать и в других демах. Это позволяет сделать методика анализа, предложенная П. Бикнеллом. Информация, которой располагал исследователь, позволила ему соотнести зафиксированное в источниках количество булевтов, избиравшихся отдельными демами, с предполагаемой численностью их населения, если предположить, что булевты избирались на пропорциональной основе.

Эти сведения, конечно же, не исчерпывающие, поскольку нам не известен численный состав демов, а в некоторых случаях не известно и количество избиравшихся булевтов. И все же результаты даже такого анализа весьма показательны. Очевидно, в реформе фил нашло отражение стремление Клисфена увеличить представительство своих союзников в совете 500, который должен был заменить прежний совет 400, снизив количество возможных оппонентов (о них еще пойдет речь ниже). Поэтому едва ли вызовет удивление завышение квоты в Агриле (I), где, как мы говорили выше, могли находиться владения Алкмеонидов[248]. То же самое можно сказать и в отношении упоминавшихся демов Прасия (III), Кетта и Фреаррия, (IV) Трии и Ахарн (оба – VI), Афидны (IX)[249].

В дополнение к нашей сводке демов добавим те, где наблюдается менее значительное завышение квоты булевтов. Это – внутренние демы фил Эгеида и Пандионида – Титр (Theitras) и Оя (Oe), прибрежный дем Леонтиды Потамос (IV), прибрежные демы фил Эантиды и Антиохиды – Эноя и Эгилия[250]. Если основываться на рассчетах П. Бикнелла, можно допустить, что в этих демах проживали если не сторонники Алкмеонидов, то лояльно к ним относящиеся.

Второй группировкой были педиэи. О них известно немного. Их лидер – Ликург, сын Аристолаида, – возможно, был представителем знатного афинского рода Этеобутадов[251]. В числе союзников Ликурга могли быть еще и Ликомиды, которых можно считать противниками Алкмеонидов. Мирон из Флии, председательствовавший на известном суде над Алкмеонидами (Arist. Ath. Pol. 1), скорее всего, был представителем рода Ликомидов[252]. Не исключено, что к данной группировке следует отнести и представителей рода Бутадов. Бросается в глаза то, что Клисфен использовал этот патронимик для наименования городского дема филы Ойнеида. Последнее расценивается как стремление реформатора ослабить влияние данного рода, представители которого вынуждены были даже сменить его с Бутадов на Этеобутадов (настоящих Бутадов)[253].

Последней возникает группировка диакриев (или гиперакриев). Некоторые исследователи полагают, что диакрии были у власти уже в 566 г. до н. э. Архонтом в этот год был избран Гиппоклид, сын Тисандра, представитель рода Филаидов, которых называют союзниками Писистрата[254]. В эти годы возобновляется конфликт с Мегарами, во время которого Писистрат возглавил афинян и, по словам Геродота, «отличился как полководец» (Herod. I. 59). А вскоре он стал тираном, захватив власть в Афинах. Если это так, можно предположить, что группировка Писистрата, а возможно, и сам Писистрат контролировали власть в Афинах уже в середине 60-х годов VI в. до н. э. Возможно, впрочем, что в это время власть в Афинах контролировалась Филаидами, а не будущими диакриями.

Геродот и Аристотель отмечают, что Писистрат создает свою группировку после того, как образовались группировки паралиев и педиеев. Можно предположить, что на этом этапе Писистрат становится простатом, т. е. лидером диакриев (или гиперакриев)[255]. Тогда Писистрат, по-видимому, еще не был простатом демоса, каковым он станет после побед над мегарянами.

Так же, как и в случае с Алкмеонидами, мы можем представить региональные связи Писистрата по отдельным филам и демам. В эту сводку мы включаем не только сведения об известных сторонниках Писистрата, но и те случаи, когда квота булевтов того или иного дема оказывается заниженной. Естественно, данный обзор не может быть полным, поскольку мы не можем включить сюда тех, кого исключили из гражданских списков после свержения тирании. Аристотель говорит о них как о людях нечистого происхождения, противозаконно пользовавшихся гражданскими правами (Arist. Ath. Pol. 13. 5)[256].

(I) Эрехтеида. Занижение квоты булевтов внутреннего дема Кефисия.

(II) Эгеида. В городском деме Коллит проживал Гиппарх, сын Харма, который как родственник тиранов одним из первых подвергся остракизму (Arist. Ath. Pol. 22. 3)[257]. К этой же филе относится дем Филаиды, включавший территорию Браврона – резиденцию Писистрата и его союзников Филаидов[258]. В прибрежном деме Галы (Halai Araphenides), возможно, проживал тот самый Аристион, который, как свидетельствуют источники, внес на рассмотрение народного собрания вопрос о предоставлении Писистрату охраны (Arist. Ath. Pol. 14. 1; Plut. Sol. 30)[259].

(III) Пандионида. С городским демом Кидатенайон была связана семья Клеона, деда которого считали doryphoros (копьеносцем) Писистрата (Ar. Hipp. 448–449)[260]. Из внутреннего дема Пеания была родом небезызвестная Фия, дочь Сократа, которая, переодевшись богиней Афиной, помогла Писистрату вернуться в Афины (Herod. I. 60; Arist. Ath. Pol. 14. 4)[261]. Кроме того, к этой филе Клисфеном присоединен Пробалинф – часть Марафонского Тетраполиса (см. ниже).

(IV) Леонтида. В этой филе находятся городской дем Эйон и внутренний дем Еврипиды, квоты булевтов которых существенно занижены[262].

(V) Акамантида. Существенно занижена квота булевтов внутреннего дема Сфетт[263].

(VI) Ойнеида. В городском деме Лакиады находились владения Филаидов – потомков Кимона, сына Стесагора (Коалема)[264].

(IX) Эантида. Прибрежные демы Марафон, Рамнунт и Трикоринф – составные части Марафонского Тетраполиса. Другой его частью, присоединенной к филе Пандионида, был Пробалинф. Многими исследователями признается, что Марафон был одним из центров поддержки Писистрата[265]. Именно там в 546/5 г. Писистрат высадился со своим войском, прежде чем окончательно утвердиться в Афинах (Herod. I. 62)[266]. Рамнунт был местом жительства семьи афинского политического деятеля Антифонта, деда которого считали приверженцем Писистрата (Antiph. fr. 1)[267]. О связи Писистрата с Марафоном говорит и то, что имена марафонцев Буталиона и Габрона, сына Патрокла, встречаются на острака 480-х годов до н. э.[268] Не исключено, что последний был архонтом 518/7 г. до н. э. [269]

Внутренний дем Афидна был, как уже говорилось, местом жительства Гефиреев[270]. Не исключено, что до заговора Гармодия и Аристогитона представители этого семейства были союзниками Писистрата.

(X) Антиохида. Внутренний дем Паллена вполне мог быть еще одним центром поддержки Писистрата. После высадки в Марафоне Писистрат победил афинян в сражении при Паллене и окончательно утвердился в Афинах (Herod. I. 62; Arist. Ath. Pol. 15. 3)[271].

Итак, группировка Писистрата также могла иметь весьма обширные региональные связи. Если исключить те демы и филы, о которых мы не имеем никаких сведений[272], получим шесть фил, в которых будущий тиран мог иметь своих сторонников.

Если говорить о конкретных фамилиях (семействах), среди первых следует упомянуть Филаидов. До 561/0 г. Филаиды были наиболее влиятельными союзниками Писистрата. Именно союзом с Писистратом можно объяснить отсутствие Филаидов в числе соперничающих с ним группировок, чему в свое время удивлялся Р. Хоппер[273]. Однако отношения Писистрата с Филаидами не всегда были ровными. Возможно даже, что с установлением тирании происходит охлаждение взаимоотношений.

В этом смысле показательна история двух представителей семейства Филаидов – Мильтиада, сына Кипсела, и Кимона, сына Стесагора (отца полководца Мильтиада). Рассказывая историю о превращении Мильтиада, сына Кипсела, в тирана Херсонеса Фракийского, Геродот пишет: «В Афинах в те времена вся власть была в руках Писистрата. Большим влиянием, впрочем, пользовался также Мильтиад, сын Кипсела, происходивший из семьи, которая содержала четверку коней» (Herod. VI. 35). Несмотря на отмеченное Геродотом влияние, Мильтиад без колебаний воспользовался предложением стать тираном Херсонеса, ибо, по словам Геродота, «тяготился владычеством Писистрата и рад был покинуть Афины» (Herod. VI. 35)[274].

Что касается другого Филаида – Кимона, сына Стесагора, то он был попросту изгнан из Афин Писистратом (Herod. VI. 103). Однако желание вернуться в Афины было столь велико, что, одержав победу на Олимпийских играх, Кимон отказывается от нее в пользу Писистрата[275]. И все же после смерти Писистрата Кимон, по сообщению Геродота, был умерщвлен сыновьями тирана (Herod. VI. 103). Любопытно, что сыновья Кимона – Стесагор и Мильтиад – продолжали жить в Афинах. При этом последний – будущий Марафонский победитель – даже становится архонтом (524/3 г.)[276]. А затем, возможно, в 516 г. направляется Писистратидами в Херсонес Фракийский, где становится тираном[277].

Если допустить, что соперник Клисфена Исагор принадлежал к роду Филаидов, это значит, что отношения между тиранами (в данном случае Писистратидами) и Филаидами испортились настолько, что представители этого рода оказались среди тех, кто боролся с тиранией[278].

А теперь вернемся к поставленному в начале раздела вопросу и рассмотрим некоторые перипетии разгоревшейся в Аттике политической борьбы. Возможно, соперничество не сразу переросло в вооруженный конфликт. Какое-то время борьба не выходила за рамки простого соперничества. Тенденция к перерастанию соперничества в вооруженный конфликт наметилась, пожалуй, лишь после того, как Писистрат, опираясь на выделенных телохранителей, захватил акрополь. «После этого, – пишет Плутарх, – в городе поднялся переполох. Мегакл со всеми Алкмеонидами сейчас же бежал…» (Plut. Sol. 30)[279].

Вспомним, что предшествовало захвату Писистратом власти в Афинах. В разгар политической борьбы Писистрат делает неожиданный ход. Он требует выделения себе телохранителей, инсценировав нападение своих соперников – а возможно, и подвергшись ему в действительности[280]. Народ, как известно, удовлетворил просьбу Писистрата, выделив ему телохранителей-дубинщиков (Herod. I. 59; Arist. Ath. Pol. 14. 1–2)[281]. Причем предложение о выделении охраны было официально внесено Аристионом (Arist. Ath. Pol. 14. 1)[282].

Плутарх добавляет к этому некоторые детали. «После этого (обращения «израненного» Писистрата к народу. – В. Г.) толпа была готова защищать Писистрата. Было устроено народное собрание. Аристон внес предложение о том, чтобы дать Писистрату для охраны пятьдесят человек, вооруженных дубинами…Предложение Аристона народ принял и даже не стал вступать в пререкания с Писистратом по поводу таких мелочей, как число стражей, вооруженных дубинами; Писистрат открыто набирал и содержал их сколько хотел, а народ спокойно смотрел на это, пока наконец он не занял акрополь» (Plut. Sol. 30). Об этом же говорит и Аристотель: с помощью дубинщиков Писистрат «восстал против народа и занял акрополь..» (Arist. Ath. Pol. 14. 1). Произошло это, добавляет Аристотель, при архонте Комее, т. е. в 561/0 г. до н. э.[283]

В связи c этим неизбежно возникает вопрос: зачем вообще Писистрату потребовались дубинщики, если он уже был простатом – лидером одной из группировок – диакриев? Вероятно, простасия не принесла Писистрату быстрой победы над соперниками. Возможно, впрочем, что он просто не хотел ждать или, как говорят источники, стремился к установлению личной власти с самого начала (Herod. I. 59; Arist. Ath. Pol. 14. 1). Мы считаем возможным присоединиться к мнению Геродота и Аристотеля. В этом случае простасия была для Писистрата лишь шагом на пути к власти.

И все же остается не до конца понятным: зачем вообще Писистрату понадобилась охрана и дубинщики? Неужели ему не хватало собственных сторонников для захвата акрополя? К.-В. Вельвай полагает, что дубинщики усилили группировку Писистрата. Он считает, что число его сторонников было невелико и ограничивалось лишь жителями Браврона, откуда тот был родом[284]. С такой трактовкой едва ли возможно согласиться. Во-первых, выше мы могли убедиться, что влияние Писистрата не ограничивалось Бравроном[285]. А во-вторых, в этом случае возникает другой вопрос: почему дубинщики вообще должны были поддерживать Писистрата? Не надежней ли было опереться на проверенных людей? Выше было сказано, что Писистрат сам набирал себе охрану. В этом случае в число его телохранителей могли попасть его сторонники и друзья. Но разве он не мог набрать своих сторонников и без этого? Зачем нужно было превращать своих сторонников в официально выделенную Писистрату охрану?

Кстати сказать, источники называют телохранителей Писистрата дубинщиками (korynephoroi). Геродот даже считает нужным подчеркнуть, что это были именно дубинщики, а не копьеносцы (οἳ δορυφόροι μὲν οὐκ ἐγένοντο… κορυνηφόροι) (Herod. I. 59)[286]. К. Моссе, сравнивая дубинщиков Писистрата с сикионскими дубинщиками (korynephoroi или katonakophoroi), считает эти термины пренебрежительным названием народа[287]. Дж. Бордмен несколько иначе объясняет появление дубинщиков. Он усмотрел в выделении Писистрату телохранителей-дубинщиков подражание Гераклу, которого также очень часто изображали окруженным вооруженными дубинами людьми[288].

Очевидно, однако, что дубинщики едва ли могли быть надежной охраной для Писистрата, а равно представлять собой хоть какую-то угрозу для его противников[289]. Поэтому вопреки Геродоту есть основания полагать, что охранники Писистрата были именно копьеносцами, а не дубинщиками. Косвенное подтверждение тому находим у Геродота, оспоривавшего мнение тех, кто говорит о копьеносцах. Другими словами, существовала иная точка зрения, которую Геродот вынужден был опровергать.

Кроме того, предположение о копьеносцах подкрепляется, на наш взгляд, одним из фрагментов Солона. Когда Солон узнал о том, что Писистрат сделался тираном, сообщает Диоген Лаэрций, он написал афинянам следующее:

Если беда вас постигла по слабости вашей постыдной,

То и богов обвинять нечего вам за нее.

Сами ведь этих людей вы усилили, дав им защиту

(ῥύματα δόντες)

И получили за то рабство лихое в удел.

(Diog. Laert. I. 51, пер. М. Гаспарова = Sol. fr. 8. 1–3 Diehl, пер. С. Радцига)[290]

Rhymata обычно переводится как «средства защиты», т. е. стрелы или копья[291]. И если это не поэтический образ, то Солон, припоминающий афинянам факт выделения ими охраны Писистрату, говорит о лучниках или копейщиках. Наконец, еще раз заметим, что doryphoroi – традиционное наименование охраны раннегреческих тиранов[292].

Итак, на наш взгляд, Писистрат пришел к власти с помощью doryphoroi. Однако и после этого остается не вполне понятным, зачем вообще ему нужны были телохранители. Ответ на этот вопрос следует искать в иной сфере. Любопытно, что многие раннегреческие тираны захватывали власть или удерживали ее, опираясь на epikouroi или doryphoroi[293]. Объяснение этому можно найти в «Политике» Аристотеля. Рассуждая о необходимости вооруженной охраны у царей, он говорит: «Ведь если бы даже он был полновластным владыкой по закону и не совершал ничего по своему произволу и вопреки закону, все-таки у него, несомненно, должна быть в распоряжении известная сила, опираясь на которую он будет в состоянии охранять законы…Такой царь должен владеть вооруженной силой, и она должна быть настолько значительной, чтобы царь, опираясь на нее, оказывался сильнее каждого отдельного человека и даже нескольких человек, но слабее массы граждан. Такую именно охрану давали древние, когда они назначали править государством какого-либо эсимнета или тирана; и когда Дионисий стал требовать себе охрану, кто-то посоветовал сиракузянам дать ему охрану именно в таких размерах» (Arist. Pol. III. 1286 b 31–41).

Эсимнетия трактуется Аристотелем как выборная тирания. «Другой вид (монархии. – В. Г.), существовавший у древних эллинов, – говорит он, – носит название эсимнетии. Она, так сказать, представляет собой выборную тиранию (αἱρετὴ τυραννίς); отличается она от варварской монархии не тем, что основывается не на законе, а только тем, что не является наследственной. Одни обладали ею пожизненно, другие избирались на определенное время или для выполнения определенных поручений; так, например, граждане Митилены некогда избрали эсимнетом Питтака для защиты от изгнанников, во главе которых стояли Антименид и поэт Алкей» (Arist. Pol. III. 1285 a 30–37)[294].

Примеры Питтака и Дионисия показывают, что избрание эсимнетов нередко было вызвано вспыхивавшими социальными смутами[295]. При этом эсимнеты должны были стать скорее посредниками и примирителями борющихся, нежели единовластными владыками. Поскольку период архаики – время, богатое смутами и конфликтами, избрание эсимнетов следует расценивать как попытку положить им конец. Не была исключением из этого правила и Аттика, где в борьбе за власть, как уже было сказано, соперничали три политические группировки.

Избрание эсимнета происходило в ходе народного собрания граждан, которые не только проводили процедуру избрания, но и наделяли избранного охраной. Так было, например, в случае с Питтаком. Аристотель говорит, что митиленяне избрали последнего тираном, и в подтверждение приводит строчку из застольной песни Алкея, который упрекает своих сограждан за то, что они «при всеобщем одобрении поставили тираном над мирным несчастным городом Питтака, человека худородного» (Arist. Pol. III. 1285 a 38–40)[296].

Если сказанное нами верно, то раннегреческая тирания имеет много общего с эсимнетией. Подтверждение этому мы опять-таки находим у Аристотеля, который определенно утверждает, что эсимнетами назывались раннегреческие тираны (Schol. Soph. Oed. Tyr. = Arist. fr. 524 Rose)[297]. Первым выборным тираном (эсимнетом), возможно, был Драконт. Именно тиранию Драконта, считает Т. Рилл, имел в виду Солон, отвергая предложения об установлении тирании[298]. Если это так, то Солон мог стать вторым выборным тираном.

Возвращаясь к Писистрату, заметим, что в условиях очередного обострения социальных противоречий он в сущности реализовал то, что когда-то предлагалось Солону. В отличие от последнего Писистрату, возможно, никто не предлагал стать тираном (или эсимнетом). Для того чтобы достигнуть желаемого, ему пришлось прибегнуть к хитрости. Изранив себя и своих мулов, он апеллирует к народному собранию, которое выделяет ему охрану. Упоминание некоего Аристиона, внесшего данное предложение на рассмотрение народного собрания, говорит о тщательной подготовке. Возможно, предложение Аристиона включало не только пункт о выделении охраны, но и об избрании Писистрата тираном. Как бы то ни было, предоставление охраны фактически означало наделение Писистрата полномочиями выборного тирана.

Геродот и Аристотель считают, что один обман породил другой. Получив охрану, Писистрат тут же захватывает акрополь и становится тираном. Захватив власть, «он не нарушил, впрочем, порядка государственных должностей, – замечает Геродот, – и не изменил законов, но управлял городом по существующим законоустановлениям, руководя государственными делами справедливо и дельно» (Herod. I. 59). Ему вторит Аристотель, который замечает, что Писистрат, «взяв в свои руки власть, управлял делами скорее в духе гражданского равноправия, нежели тирании» (πολιτικῶς μᾶλλον ἢ τυραν-νικῶς) (Arist. Ath. Pol. 14. 3). На наш взгляд, подобные характеристики не увязываются фактом насильственного захвата власти. А что же касается захвата акрополя, то без этого едва ли возможно установление власти в Афинах – будь то власть выборного или невыборного тирана. Кроме того, данная мера была направлена скорее не против афинского демоса, а против оппонентов Писистрата. Напомним то, о чем говорит Плутарх. После захвата акрополя «в городе поднялся переполох, Мегакл со всеми Алкмеонидами сейчас же бежал…» (Plut. Sol. 30). Бежали, надо полагать, и сторонники Ликурга. Один лишь Солон открыто выказывал свое недовольство случившимся. Впрочем, его упреки в большей мере адресовались афинскому демосу, нежели Писистрату. Это, на наш взгляд, еще раз подтверждает то, насколько велика была роль демоса в установлении тирании Писистрата[299].

Гнев Солона, если верить Плутарху, был недолог. «Несмотря на это (недовольство Солона. – В. Г.), Писистрат, захватив власть, сумел привлечь к себе Солона уважением, любезностью, приглашениями, так что Солон стал его советником и одобрял многие его мероприятия» (Plut. Sol. 31).

Итак, первый захват Писистратом власти может рассматриваться как фактическое избрание его единоличным лидером, а возможно – эсимнетом. Тогда можно поставить вопрос: а зачем все это было нужно Писистрату? Не проще ли было просто занять афинский акрополь, тем самым захватив власть в городе? Ведь именно так когда-то и пытался поступить Килон. Правда, его попытка оказалась неудачной, поскольку натолкнулась на всеобщее сопротивление, и прежде всего демоса. На наш взгляд, в этом-то и состоит ответ. Складывается впечатление, что насильственный захват власти в Афинах был пока невозможен.

Как известно, это пребывание Писистрата у власти было кратковременным и закончилось его изгнанием из Афин. «…Так как власть его еще не укрепилась, то приверженцы Мегакла и Ликурга, придя между собой к соглашению, изгнали его на шестом году после его первого прихода к власти, при архонте Гегесии» (Arist. Ath. Pol. 14. 3)[300]. Писистрат покидает Афины, но не Аттику. Возможно, он возвращается в Браврон[301].

Однако на двенадцатый год после первого прихода Писистрата к власти – в 552/1 г. до н. э. по датировке П. Родса[302] – Мегакл заводит переговоры с Писистратом (Herod. I. 60; Arist. Ath. Pol. 14. 4). Их причина объяснена в источниках крайне туманно. Побеждаемый соперниками, Мегакл вынужден был начать эти переговоры – περι-ελαυνόμενος δὲ τῇ στάσι ὁ Μεγακλέης – по словам Геродота (Herod. I. 60. 2), что буквально повторяет Аристотель – περιελαυνόμενος ὁ Μεγακλῆς τῇ στάσει (Arist. Ath. Pol. 14. 4). Одни исследователи считают, что речь идет о затруднениях, возникших у Мегакла в связи с успешными действиями его соперника Ликурга[303]. Другие, наоборот, усматривают здесь свидетельство кризиса внутри группировки Мегакла[304]. Последнее, впрочем, представить затруднительно. Более реальным мотивом для создания коалиции могли быть разногласия, возникшие у недавних союзников. О начавшихся вскоре после изгнания Писистрата распрях между Мегаклом и Ликургом пишет и Геродот (Herod. I. 60). Сторонники Ликурга могли вспомнить о так называемой Алкмеонидовой скверне. Об этом же свидетельствует последующая история и поведение Писистрата, заключившего союз с Мегаклом. Условием возвращения Писистрата был, как известно, брак Писистрата с дочерью Мегакла. Последний, по словам Геродота, послал к Писистрату вестника, предложив ему свою дочь в жены, а в приданое – тиранию (Herod. I. 60). Писистрат принимает это предложение и возвращается в Афины весьма экстравагантным способом – в обществе самой богини Афины – переодетой богиней торговки Фии[305].

Вернувшись таким образом в Афины, Писистрат берет в жены дочь Мегакла, «но так как у него были уже взрослые дети, а род Алкмеонидов, к которому принадлежал Мегакл, как считали, был поражен проклятием, то Писистрат не желал иметь детей от молодой жены…» (Herod. I. 61). Разгневанный этим обстоятельством Мегакл тут же помирился со своими противниками, т. е. с Ликургом, а Писистрат вынужден был бежать из Афин (Herod. I. 61; Arist. Ath. Pol. 15. 1).

События, предшествовавшие третьему возвращению Писистрата в Афины и его окончательному утверждению у власти в 546/5 г. до н. э.[306], свидетельствуют о том, что тот вступил на традиционный для многих тиранов путь захвата власти. Возвращению предшествовала тщательная финансовая и военная подготовка, включавшая вербовку наемников (Herod. I. 61; Arist. Ath. Pol. 15. 2). Не исключено, впрочем, что Писистрат и в это время продолжал оставаться простатом демоса. Не этим ли следует объяснить тот факт, что к высадившемуся на Марафоне Писистрату стекались его союзники как из города, так и из деревень (Herod. I. 62)?

Одержав победу при Паллениде, Писистрат окончательно утвердил свою тиранию в Афинах[307]. Его противники, среди которых наибольший вес, по-видимому, имели Алкмеониды, покидают Аттику[308]. «Он упрочил свое господство сильными отрядами наемников, – говорит Геродот, – и денежными сборами как из самих Афин, так и из области на реке Стримон» (Herod. I. 64). Более приемлемый перевод данного отрывка дает, на наш взгляд, С.И. Радциг. Возможно, речь идет не о наемниках, а о союзниках – первоначальном значении термина epikouroi[309]. Если это так, то можно говорить о сохранении симпатий демоса по отношению к Писистрату.

Впрочем, для упрочения власти Писистрат прибег к взятию заложников – сыновей тех афинян, которые оказали ему сопротивление (Herod. I. 64), а также разоружил народ (Arist. Ath. Pol. 15. 4)[310]. Во всем остальном он придерживался прежней тактики. «Вообще простой народ он старался ничем не раздражать во время своего правления, но всегда обеспечивал мир и поддерживал спокойствие… За него стояло большинство как знатных, так и демократов» (Arist. Ath. Pol. 16. 7, 9).

Если все было именно так, не исключено, что Писистрат продолжал оставаться эсимнетом. Не этим ли объясняется довольно мягкая оценка его тирании, данная Аристотелем в «Афинской политии»: «Так вот тирания Писистрата с самого начала установилась таким образом и столько имела перемен. А руководил государственными делами Писистрат, как сказано, с умеренностью и скорее в духе гражданского равноправия, чем тиранически. Он был вообще гуманным и кротким человеком, снисходительным к провинившимся; бедных он даже снабжал вперед деньгами на сельские работы, чтобы они могли кормиться, занимаясь земледелием. Это он делал по двум соображениям: с одной стороны, для того, чтобы они не находились в городе, но были рассеяны по всей стране, с другой – для того, чтобы, пользуясь средним достатком и занятые своими личными делами, они не имели ни желания, ни досуга заниматься общественными. А вместе с тем и доходов поступало к нему больше при условии, если обрабатывалась земля, так как Писистрат взимал десятину с получавшихся доходов. По этим же соображениям он учредил и “судей по демам”, да и сам часто ездил по стране, наблюдая за ходом дел и примиряя тяжущихся, чтобы они не запускали своих работ, отправляясь в город» (Arist. Ath. Pol. 16. 1–5)?

Не исключено, что Аристотель выразил не только свою оценку, но выразил бытовавшее в Афинах мнение. Впрочем, введение налогов – упоминаемая Аристотелем десятина – вряд ли вызывала одобрение у всех афинян. Подтверждением этому может служить приводимый Аристотелем рассказ, имеющий явную пропагандистскую подоплеку, об освобождении некоего крестьянина от налогов (Arist. Ath. Pol. 16. 6).

В рамки демократической политики Писистрата укладываются и учреждение судей по демам, и его личные частые поездки по Аттике. Он, по словам Аристотеля, наблюдал за ходом дел и примирял тяжущихся (Arist. Ath. Pol. 16. 5). Все это, пожалуй, говорит о том, что он стремился выполнять функции примирителя и посредника, т. е. делать то, что и требовалось от эсимнета.

Мы не знаем, унаследовали ли дети умершего в 527 г. до н. э. Писистрата, а точнее старший из его сыновей – Гиппий (Thuc. VI. 55. 1) – полномочия своего отца. Во всяком случае, можно предположить, что какое-то время Гиппий продолжал следовать курсом отца. В этом единодушны Фукидид и Аристотель (Thuc. VI. 54. 5–6; Arist. Ath. Pol. 17. 3). «Как тираны, – пишет Фукидид, – Писистратиды в течение долгого времени поступали благородно и разумно, взимали с афинян только двадцатую часть получаемых ими с земли доходов, прекрасно украсили их город, выдерживали войны и совершали жертвоприношения в святынях. В остальном государство управлялось ранее установленными законами, за исключением того, что Писистратиды всегда заботились о том, чтобы назначать на государственные должности кого-либо из своих родственников» (Thuc. VI. 54. 5–6)[311]. Впрочем, во время правления Писистратидов мы обнаруживаем среди архонтов не только близких родственников тиранов, но и будущего реформатора Клисфена, а также Мильтиада, сына Кимона, что следует расценить как продолжение политики социального посредничества[312].

Ситуация изменяется в 514 г. до н. э. – после заговора Гармодия и Аристогитона (Arist. Ath. Pol. 18). Эта история неоднократно и подробно анализировалась исследователями, поэтому мы оставляем в стороне ее детали[313]. «После этого, – заключает Аристотель, – тирания стала гораздо более суровой, так как Гиппий, мстя за брата, многих перебил и изгнал и вследствие этого стал всем внушать недоверие и озлобление» (Arist. Ath. Pol. 19. 1). Часть аристократических семейств, включая Алкмеонидов, покидает Афины и начинает борьбу с тиранией. Правда, эту борьбу нельзя назвать успешной. Неудачей закончилась попытка Алкмеонидов закрепиться в местечке Липсидрий, куда собрались и некоторые их афинские сторонники (Arist. Ath. Pol. 19. 3). Однако тиранам удалось выбить Алкмеонидов из Липсидрия, по-видимому перебив немалую их часть. Об этом свидетельствует приводимый Аристотелем сколий:

Ах, Липсидрий, ах, друзей предатель!

Ты каких воителей отважных

Погубил там – знать-то все какую (ἀγαθούς τε καὶ εὐπατρίδας)!

Впрямь они там род свой оправдали!

(Arist. Ath. Pol. 19. 3, пер. С. Радцига)

По-видимому, свержение тирании взяли на себя аристократические семейства. Демос пока не выказывает явного недовольства формой правления. Но вскоре отношения тиранов с демосом портятся. Фукидид сообщает, что Гиппий разоружил афинян, что не могло не поссорить его с народом (Thuc. VI. 58. 1–2). Однако, несмотря на это, свергнуть власть Гиппия удается лишь с помощью спартанцев, возглавляемых царем Клеоменом[314]. Быть может, и в момент свержения тирании сын Писистрата еще сохранял поддержку афинского демоса.

Если говорить об афинской тирании в целом, очевидно, что она, несмотря на ее более или менее явно выраженные демократические черты, была порождением эпохи господства аристократии. Установление тирании стало результатом борьбы политических группировок (гетерий). Поэтому последующее реформирование могло быть связано с тем, чтобы, во-первых, ликвидировать условия для установления единовластия, а во-вторых, если не демонтировать сами аристократические группировки, то хотя бы затруднить процесс их возникновения.

1.4. Isonomia: Клисфен

Итак, тирания в Афинах была свергнута. Первое, что, по-видимому, сделали победители (а возможно, один из их лидеров – Исагор) после изгнания тиранов, – пересмотрели гражданские списки, поскольку многие, по словам Аристотеля, пользовались гражданскими правами незаконно (Arist. Ath. Pol. 13. 5). Состояние источников не дает возможности выяснить причины и подробности данной меры. Однако позднее, как полагают исследователи, Клисфен вернет отнятые у какой-то части афинян права[315]. Но главное – это то, что после свержения тирании в Афинах вновь разгорается политическая борьба. На сей раз ее ведут недавние союзники – Алкмеонид Клисфен и Исагор, сын Тисандра, которого Аристотель называет «другом тиранов» (Arist. Ath. Pol. 20. 1). О предках Исагора Геродоту, по его словам, трудно сказать что-либо определенное, за исключением того, что его родичи приносят жертвы Зевсу Карийскому (Herod. V. 66). Слова Геродота могут показаться странными, поскольку имя Тисандр уже встречалось в его повествовании: так звали отца Гиппоклида – одного из женихов Агаристы (будущей жены Мегакла – отца Клисфена) и архонта 566/5 г. до н. э. На этом основании некоторые авторы связывают Исагора с афинским родом Филаидов[316]. П. Бикнелл называет его Кимонидом – двоюродным братом Стесагора и младшего Мильтиада[317]. Несмотря на неопределенность в решении этого вопроса, связь Исагора с Филаидами вполне возможна. Если Исагор – Филаид, то его действительно можно назвать «другом тиранов». В таком случае данная Аристотелем характеристика способна породить немало сомнений, поскольку сводит происшедшее к упрощенной схеме: соперничество Клисфена и Исагора представляется как борьба между «врагами тиранов» (Алкмеонидами) и их «друзьями». Впрочем, «друзьями» тиранов могут быть названы и сами Алкмеониды, неоднократно заключавшие политические союзы с тиранами.

Итак, если Исагор все же имеет отношение к Филаидам, можно предположить, что в какой-то момент отношения последних с Писистратидами портятся настолько, что он становится одним из активных борцов с тиранией. Мало того, можно предположить, что роль Исагора в низвержении тирании была едва ли не определяющей. Именно его другом (xenos) становится спартанский царь Клеомен, принимавший деятельное участие в свержении Писистратидов (Herod. V. 70; Arist. Ath. Pol. 20. 2).

Впрочем, древние авторы (быть может, задним числом) склонны выдвигать на первый план Алкмеонидов. Геродот называет их наиболее ревностными борцами с тиранией и заявляет, что все время правления тиранов Алкмеониды провели в ссылке (Herod. VI. 123). О том же устами Алкивиада говорит и Фукидид. «Мы (Алкмеониды. – В. Г.) ведь, – заявляет Алкивиад, всегда враждовали с тиранами… вследствие чего в наших руках постоянно оставалось первенствующее руководительство народом (προστασία ἡμῖν τοῦ πλήθους) (Thuc. VI. 89. 4). Аристотель также отдает Алкмеонидам пальму первенства в деле изгнания тиранов. Рассказывая о превращении Клисфена в простата демоса, он говорит: «Это произошло потому, что чуть ли не главными виновниками изгнания тиранов были Алкмеониды и они же большею частью вели непрестанную политическую борьбу» (Arist. Ath. Pol. 20. 4)[318].

А теперь попытаемся хотя бы в общих чертах восстановить ход развернувшейся между Клисфеном и Исагором борьбы. После свержения тирании в 510/9 г. до н. э.[319] – в архонтство Скамандрия – Исагор и Клисфен оказываются наиболее влиятельными политическими фигурами. Геродот называет их влияние господством (δύο ἄνδρες ἐδυνάστευον) (Herod. V. 66; ср. Arist. Ath. Pol. 20. 1). Больший вес на данном этапе имел, скорее всего, Исагор, тесно связанный с аристократией и аристократическими гетериями. Возможно, его опорой был афинский ареопаг. Не исключено, что его связи с Клеоменом и Спартой возникли еще до свержения тирании. Клисфен также мог быть ареопагитом, но его сторонников следует искать скорее среди булевтов. Быть может, в этом кроется объяснение попыток спартанского царя Клеомена распустить совет 400.

В начавшейся борьбе успех первоначально сопутствовал Клисфену. Архонт 509/8 г. Лисагор, как полагает П. Бикнелл, мог быть союзником Клисфена[320]. Тогда же, считает исследователь, могла быть обнародована программа реформ[321]. А в 508 г. до н. э. архонтом избирается Исагор, который возглавил и, быть может, создал мощную политическую коалицию. Возможно, во время этих выборов терпит поражение кто-то из сторонников Клисфена – скажем, племянник Клисфена Алкмеон, который станет архонтом в 507/6 или 505/4 гг. до н. э.[322] Во всяком случае, наши источники говорят о некоем поражении Клисфена, после которого он, по словам Геродота, начинает заискивать перед простым народом. Аристотель, повторяя сказанное Геродотом, уточняет, что Клисфен был побежден гетериями (ἡττώμενος δὲ ταῖς ἑταιρείαις) и поэтому вынужден был обратиться за помощью к демосу (Arist. Ath. Pol. 20. 1). Он «включает демос в свою группировку» – гетерию (τὸν δῆμον προσεταιρίζεται) (Herod. V. 66). Последнее вряд ли следует понимать буквально. На наш взгляд, это означало превращение Клисфена в простата демоса[323].

То, что Геродот называет заискиванием перед простым народом, Аристотель иллюстрирует обещанием Клисфена предоставить народной массе политические права (ἀποδιδοὺς τῷ πλήθει τὴν πολιτείαν)(Arist. Ath. Pol. 20. 1)[324]. Далее Аристотель говорит, что, «находясь во главе народной партии на четвертом году после низвержения тиранов, при архонте Исагоре, он (Клисфен. – В. Г.) начал с того, что распределил всех граждан между десятью филами, вместо четырех» (Arist. Ath. Pol. 21. 1–2). Мы полагаем, что речь в данном случае шла не столько о проведении реформы фил в архонтство своего политического противника – Исагора, сколько об обнародовании ее проекта. Если, конечно, это не было сделано ранее – в архонтство Лисагора, как полагает П. Бикнелл[325].

Другими словами, ответом Клисфена на избрание Исагора архонтом становятся обещания (а возможно, и не только обещания) провести радикальные преобразования и, как следствие, превращение его в простата. Альянс с демосом, по словам Ч. Хигнетта, позволит Клисфену располагать большинством в народном собрании, и его следующим шагом становится обнародование проекта демократических преобразований[326]. Но сделать это было возможно, лишь имея на своей стороне совет 400. Правда, Ч. Хигнетт отрицает факт создания буле Солоном, поэтому ему остается недоумевать, как предложения Клисфена могли быть поставлены на голосование без нарушения существующей конституции, если учесть, что именно архонт (в данном случае – Исагор) председательствовал на заседаниях народного собрания[327]. Между тем Геродот прямо указывает на существование буле в период борьбы Клисфена и Исагора: именно его попытается распустить позднее спартанский царь Клеомен (Herod. V. 72)[328].

Итак, можно говорить о двух вариантах развития событий. Согласно первому, обнародование программы реформ началось до столкновения Клисфена с Исагором. В этом случае следует предположить, что проведение реформ планировалось заранее и что предложенная программа реформ и стала поводом к соперничеству с Исагором. Согласно второму варианту, программа реформ рождается более или менее спонтанно и является ответом на вызов, брошенный Клисфену Исагором. Логика развернувшейся борьбы – в том виде, как ее описывают источники – заставляет предположить, что программа демократических преобразований родилась в процессе соперничества Клисфена и Исагора[329].

«Теперь, – читаем у Геродота, – когда народ был на стороне Клисфена, он был гораздо сильнее своих противников» (Herod. V. 69). Архонт Исагор и гетерии, на помощь которых он опирался, оказались в этой ситуации бессильными. Клисфен, использовавший, если так можно сказать, рычаги неформального влияния, фактически оказался хозяином положения. «Исагор же на этот раз был побежден, – продолжает Геродот, – и со своей стороны придумал вот что. Он призвал на помощь лакедемонянина Клеомена, который был его гостеприимцем со времени осады Писистратидов» (Herod. V. 70)[330]. Cпартанский царь Клеомен через герольда обращается к афинянам с требованием изгнать Клисфена и всех тех, над кем тяготела «скверна». Речь идет о представителях рода Алкмеонидов, «оскверненных» убийством приверженцев Килона (Herod. V. 72; Arist. Ath. Pol. 20. 3). В результате в изгнание помимо Клисфена уходит 700 афинских семейств, среди которых были не только представители рода Алкмеонидов, но и их сторонники, т. е. те, кто принадлежал к их группировке[331].

Прибывший в Афины после бегства Клисфена спартанский царь Клеомен попытался распустить совет и отдать всю власть в руки 300 приверженцев Исагора – членов его гетерии (δὲ τοῖσι Ἰσαγόρεω στασιώτῃσι τὰς ἀρχὰς ἐνεχείριζε) (Herod. V. 72; ср. Arist. Ath. Pol. 20. 3)[332]. Атака на совет могла означать, что в нем преобладали сторонники Клисфена, хотя не исключено стремление Клеомена сформировать новый совет из сторонников Исагора. Впрочем, изгнание 700 афинских семей, среди которых наверняка были и члены совета, могло потребовать его пополнения или реформирования. Кроме того, реформирование совета, выносившего проекты решений на голосование народного собрания, позволило бы нейтрализовать и народное собрание. Однако оставшиеся члены буле не пошли навстречу Клеомену и Исагору, в чем были поддержаны народной массой.

О дальнейших событиях сообщают Геродот и Аристотель. Причем их рассказы несколько отличаются друг от друга. Геродот отдает пальму первенства в борьбе с Исагором и спартанцами совету. «Когда совет воспротивился, – пишет Геродот, – и не пожелал подчиниться, Клеомен, Исагор и их приверженцы (у Геродота: «и его приверженцы» – ὁ Ἰσαγόρης καὶ οἱ στασιῶται αὐτοῦ. – В. Г.) захватили акрополь. Остальные же афиняне объединились и осаждали акрополь два дня. А на третий день они заключили с осажденными соглашение, по которому все лакедемоняне покинули страну» (Herod. V. 72). У Аристотеля читаем, что после изгнания Клисфена «совет оказал сопротивление и собрался народ» (Arist. Ath. Pol. 20. 3). А затем – уже после победы над Исагором и Клеоменом – «когда народ взял в свои руки управление (κατασχόντος δὲ τοῦ δήμου τὰ πράγματα), Клисфен стал вождем и простатом народа» (Arist. Ath. Pol. 20. 4). В этой версии едва ли не главным действующим лицом становится демос, что побуждает Дж. Обера говорить об «Афинской революции», которую он сравнивает с начальным этапом Великой Французской революции – событиями июля 1789 г. и штурмом Бастилии[333].

Лишь после этого начинается длительный период реформ[334]. Прежде чем говорить о самих реформах, затронем еще одну проблему. До сих пор невыясненным остается вопрос о том, каким образом были произведены реформы и какую должность в момент их проведения занимал сам Клисфен, ибо в отличие от Солона он не был специально избран законодателем. Не был он и архонтом. Некоторые исследователи говорят о специальной законодательной комиссии, которую возглавил Клисфен, другие считают, что он мог быть, скажем, номофетом[335]. В последнее время все чаще высказывается предположение, что законы Клисфена принимались как постановления (psephismata) народного собрания[336]. В этом случае он мог и не занимать официального государственного поста, оставаясь, скажем, ареопагитом или, что более вероятно, булевтом. Не исключено и то, что положение Клисфена было близко к положению Писистрата, т. е. неформального лидера, не занимавшего значимой государственной должности[337]. Ему достаточно было оставаться простатом демоса, что и было неформальным способом доминирования. Это действительно могло напоминать тиранию[338].

А теперь о реформах. Клисфен, по словам Геродота, «заменил четыре филы, на которые прежде делились афинские граждане, десятью новыми. Прежние названия фил, которые назывались по именам четырех сыновей Иона – Гелеонта, Эгикора, Аргада и Гоплета, он отменил и взял названия по именам других племенных героев и, кроме того, чужого – Эанта» (Herod. V. 66). Далее, впрочем, Геродот ошибочно утверждает, что каждая фила состояла из десяти демов (Herod. V. 69). Аристотель добавляет к сообщению Геродота ряд важных деталей: оказывается, Клисфен желал перемешать граждан, «чтобы большее число людей получило возможность участия в делах государства…Разделил же он не на двенадцать фил из того соображения, чтобы это деление не совпадало с существовавшим ранее делением на триттии: именно, в четырех филах было двенадцать триттий, так что в этом случае не удалось бы смешать народ» (Arist. Ath. Pol. 21. 2, 3). И далее: «Филам он (Клисфен. – В. Г.) дал в качестве эпонимов из ста предварительно намеченных архегетов десятерых, которых изрекла пифия» (Arist. Ath. Pol. 21. 6). Впрочем, создавая новые филы, Клисфен не ликвидировал прежние, а только лишил их прежнего значения. Известно, что прежние филы продолжали существовать, оставаясь культовыми объединениями[339].

Поллукс сообщает, что десять новых фил были созданы в архонтство Алкмеона (Pollux. 8. 110). П. Бикнелл датирует его архонтство 507/6 г. до н. э., Р. Девелин – 505/4 г.[340] В любом случае реформа фил должна была потребовать немало времени. Ей наверняка предшествовала длительная предварительная работа, которая могла включать разверстку населения и территорий по филам (триттиям и демам)[341].

Несколько иначе реформа фил представлена в «Политике». Говоря о реформировании политического строя в Афинах и Кирене, Аристотель замечает: «Следует вводить новые филы и фратрии, притом увеличить их число; с другой стороны, следует частные святыни объединить в небольшое количество святынь и вообще придумать так хитро, чтобы все граждане как можно больше перемешивались между собой, а прежние соединения распались» (Arist. Pol. 1319 b 21–27).

Если говорить о филах в целом, очевидно, что они становятся значимыми политическими институтами, поскольку были наделены немалыми политическими правами. Народное собрание теперь собирается по филам. Причем каждая фила могла созвать свое собственное собрание, на котором, в частности, избирались ее должностные лица – эпимелеты фил[342]. Помимо этого, каждая фила представляла собой военную организацию. По-видимому, уже со времени Клисфена афинская армия состояла из десяти подразделений, возглавлявшихся таксиархами (taxiarchoi) (Arist. Ath. Pol. 61. 3)[343]. Здесь же Аристотель говорит, что таксиархи назначали лохагов – lochagoi (Arist. Ath. Pol. 61. 3). Лохаги назначались таксиархами и должны были возглавлять военные контингенты триттий[344]. Хотя первое упоминание о лохагах относится к 479/8 г. до н. э., но, возможно, они появляются и ранее – в период реформ Клисфена.

«Кроме того, – продолжает Аристотель, – Клисфен разделил и страну по демам на тридцать частей: десять взял из демов пригородных, десять – из демов прибрежной полосы, десять – из демов внутренней полосы. Назвав эти части триттиями, в каждую филу он назначил по жребию три триттии, так чтобы в состав каждой филы входили части из всех этих областей». И далее: «Роды же, фратрии и жречества он предоставил иметь по отеческим заветам. Филам он дал в качестве эпонимов из ста предварительно намеченных архегетов десятерых, которых изрекла пифия» (Arist. Ath. Pol. 21. 4, 6)[345]. Таким образом, была создана многоступенчатая политическая структура: демы, триттии и филы.

Но прежде чем обратиться к теме триттий и демов, скажем несколько слов об афинских фратриях. Напомним написанное в «Афинской политии», где утверждается, что в ходе реформ фратрии не подверглись никаким изменениям. Между тем в другом приведенном выше отрывке (из «Политики» Аристотеля) мы обнаруживаем намек на то, что количество фратрий не просто могло, но должно было быть увеличено в условиях демократии. П. Родс не видит здесь противоречия, полагая, что свидетельство Аристотеля не следует понимать буквально[346]. На наш взгляд, приведенные сообщения противоречат друг другу. Некоторые исследователи, опираясь на тексты «Политики», считают, что Клисфен все же увеличил количество фратрий[347]. Косвенным подтверждением тому может служить, например, то, что в классический период (не говоря о более позднем времени) количество фратрий было значительно бόльшим[348].

Мы полагаем, что упомянутое увеличение могло произойти и без участия реформатора. Если до реформ Клисфена афинские фратрии были связаны с прежними ионийскими филами, то теперь, когда количество фил выросло и они стали территориальными, фратрии вообще оказались не включенными в новую политико-административную систему. Более значимыми элементами последней станут, как мы скажем ниже, демы. В этих условиях можно, пожалуй, вести речь о спонтанном процессе, не связанном с политикой государства. Например, с ростом населения или изменением плотности расселения количество фратрий могло возрастать. При этом место проживания могло не совпадать с принадлежностью к фратриям[349]. Все это неизбежно усиливало значимость мест проживания, т. е. демов.

Помимо сказанного выше, с фратриями связан еще один немаловажный вопрос. Считается, что до реформ Клисфена обладание правами гражданства было связано исключительно с принадлежностью к фратриям[350]. Упомянутые реформы, а точнее превращение демов в структурный элемент афинских фил, как полагают некоторые исследователи, разрывают эту связь[351]. Впрочем, есть и другая точка зрения, согласно которой обладание правами гражданства требовало не только фиксации гражданина в списках демов, но и принадлежности к фратриям[352]. Как бы то ни было, дать однозначный ответ на этот вопрос в данный момент едва ли возможно.

Что касается афинских триттий, серьезные сомнения у исследователей вызывает сообщение Аристотеля о том, что их компоновка в филы происходила произвольно, т. е. по жребию[353]. Триттии разительно отличались друг от друга. Установлено, в частности, что прибрежные триттии были самыми большими, городские, наоборот, самыми маленькими[354]. Предположительно, намерение Клисфена состояло в том, чтобы в рамках одной филы было объединено население из различных частей Аттики. Однако в нескольких филах внутренние и прибрежные триттии соседствовали, что, как и прежде, позволяло им сохранять целостность[355]. Как правило, в ту или иную триттию входили близлежащие демы. Но были и исключения – аномалии, как их называют в литературе, о которых мы скажем ниже.

Одним из важнейших аспектов реформ Клисфена можно считать создание демов – мелких административных единиц[356]. Дж. Сен-Круа обращает внимание на то, что не филы состояли из демов, а демы были объединены в филы[357]. Другими словами, территориальные образования приобретают политическое значение[358]. Впрочем, некоторые из демов были весьма значительными по размерам – такие, скажем, как дем Ахарны, являвшийся одновременно и демом, и триттией[359]. Делами дема управляло собрание его членов, избиравшее демарха, в демах решался вопрос о наделении гражданскими правами, в них находились списки граждан. Аристотель говорит, что система демов заменяет прежнюю систему мелких территориально-административных образований – навкрарий[360]. Аттидограф Клидем рассказывает, что новые афинские филы делились на пятьдесят навкрарий (FGrHist 232 F8)[361]. Однако информация об афинских навкрариях слишком запутана, чтобы высказывать сколько-нибудь обоснованные предположения.

Возможно, демы (или естественным образом оформившиеся мелкие территориально-административные единицы) существовали еще до Клисфена[362]. Об этом мы узнаем от Аристотеля, когда тот говорит о процедуре наименования демов. Он же сообщает о создании Писистратом института разъездных судей – судей по демам, что могло и не быть анахронизмом (Arist. Ath. Pol. 16. 5, 21. 5). Принадлежность к дему была наследственной вне зависимости от реального места жительства того или иного гражданина[363]. К сожалению, мы не знаем, что представляли собой демы клисфеновской поры. Что касается названий, то «некоторым демам, – по словам Аристотеля, – он (Клисфен. – В. Г.) дал их по местечкам, некоторым – по их основателям, так как не все демы связаны были с местами» (Arist. Ath. Pol. 21. 5). Другими словами, некоторые демы (быть может, бόльшая их часть) совпадали с существовавшими ранее географическими районами Аттики, некоторые же были образованы искусственно (или преобразованы). О последнем мы можем судить по так называемым аномалиям – анклавам, отделенным от других географических составляющих клисфеновских триттий. В их появлении определенно чувствуется рука законодателя, стремившегося ослабить прежние религиозные и политические центры[364].

Можно поставить следующий вопрос: почему реформа фил проводилась именно таким образом? Многие исследователи задавали себе этот вопрос и пытались ответить на него. На наш взгляд, несмотря на кажущуюся сложность и «надуманность» реформы, она вполне могла быть назревшей новацией. С одной стороны, Клисфен как представитель рода Алкмеонидов видел свою задачу в том, чтобы не только сохранить, но и упрочить позиции своего семейства. Об этом свидетельствует проведенный в предыдущем разделе анализ возможного распределения Алкмеонидов и их сторонников по десяти новым филам[365]. Сказанное выше позволяет выявить и узкосемейный аспект реформы фил. В этом, так сказать, субъективный аспект реформы. Безусловно, у реформы имелись и объективные задачи. Требовалось ослабить значение старых родовых фил, на базе которых формировались прежние политические группировки и совет 400. Наконец, если учесть подвижность населения Аттики, избирательный механизм, опирающийся на кровнородственные, а не на территориальные образования, был менее удобен, а потому мог превратиться в простую формальность. В то же время, т. е. еще до реформ Клисфена, оформляются новые территориальные единицы – демы, не ставшие пока административными единицами. Если это так, то реформатору оставалось только включить их в новую политическую систему. Остальное было, что называется, делом техники[366].

Следующими важнейшими установлениями Клисфена принято считать реформирование буле – формирование совета 500 вместо прежнего совета 400 – и создание коллегии стратегов. Однако новые политические институты появятся уже после того, как Клисфен сойдет с политической арены, о чем пойдет речь в следующем разделе нашей работы. Тем не менее есть смысл поговорить здесь и об этих реформах.

Очевидно, проведение задуманных Клисфеном реформ могло потребовать и, надо думать, потребовало немало времени. То же можно сказать и о формировании совета 500, чему, безусловно, предшествовало создание новых фил. Хотя проект нового совета мог появиться еще в 508/7 г. до н. э., новый орган начинает работу, по мнению П. Родса, в 501/0 г., когда была установлена присяга (клятва) булевтов – членов совета 500 (Arist. Ath. Pol. 22. 2)[367].

Что касается способа формирования совета, то каждая фила избирала туда по 50 человек сроком на один год (Arist. Ath. Pol. 21. 3). Судя по спискам булевтов IV в. до н. э., они избирались каждой филой в соответствии с размерами демов[368]. Новый совет так же, как и его предшественник, составлял повестку (а возможно, и предварительное решение по каждому вопросу – пробулевму) для заседаний народного собрания. Работа совета делилась на сессии – притании, во время которых руководство советом осуществлялось представителями одной из десяти новых фил, а в рамках филы – по триттиям (Arist. Ath. Pol 44. 1)[369].

Избрание 50 членов совета каждой филой и распределение работы между ними внутри пританий рождает немало вопросов. Если вспомнить, что каждая фила состояла из трех триттий, следует предположить неравную их долю в процессе избрания булевтов. Равенство должно было бы предполагать избрание в совет 45 или, скажем, 60 человек – по 15 или 20 человек от каждой триттии[370]. Отсюда, по-видимому, следует, что триттии играли меньшую роль в избирательном механизме, нежели демы. То же самое можно сказать и о распределении обязанностей между триттиями внутри пританий. Но судя по спискам тех, кто избирался в совет 500, которые относятся к IV в. до н. э., различные демы направляли в буле различное количество представителей, что позволяет говорить о стремлении к пропорциональному представительству.

В 501/0 г. до н. э. была проведена еще одна важная реформа: стали избирать стратегов – по одному от каждой филы. В VI книге своей «Истории» Геродот сообщает о том, что один из Марафонских стратегов – Мильтиад – был избран всем народом (Herod. VI. 104). На этом основании делается вывод, что стратеги первоначально избирались не каждой филой в отдельности, а демосом, т. е. всеми афинянами[371].

При этом должность прежнего главы афинского войска – полемарха, по-видимому, сохраняется. Перед Марафонским сражением, как рассказывает Геродот, «Мильтиад обратился к одиннадцатому участнику голосования, избранному афинянами по жребию полемархом (афиняне ведь издревле давали полемарху равное право голоса со стратегами)» (Herod. VI. 109). Правда, полемархи теперь обладали скорее почетными, нежели реальными правами (Arist. Ath. Pol. 22. 2)[372]. В дальнейшем они окончательно лишатся военных функций. Вот что говорит об этом Аристотель: «Полемарх совершает жертвоприношение Артемиде-Охотнице и Эниалию, устраивает надгробные состязания в честь павших на войне и совершает поминки в честь Гармодия и Аристогитона. У него же возбуждаются частные судебные процессы, касающиеся метеков, равнообязанных и проксенов» (Arist. Ath. Pol. 58. 1).

Но вернемся к коллегии стратегов. Ч. Форнара полагает, что данная реформа была не просто следствием проведенных ранее преобразований, а самостоятельной реформой. Если бы появление стратегов было простым следствием реформ Клисфена, считает он, то их не разделял бы настолько большой временной промежуток[373]. Не оспаривая главную мысль исследователя, не согласимся с приводимым им аргументом. Выше уже говорилось о том, что проведенные Клисфеном реформы потребовали немало времени, т. е. они могли продолжаться до конца VI в. до н. э. Совершенно очевидно, что для появления коллегии стратегов (особенно если учесть существование таксиархов, избиравшихся по филам) нужны были дополнительные стимулы. Поводом к ее возникновению становится обострение внешнеполитической обстановки и начавшееся противостояние со Спартой и ее союзниками, а также нарастание персидской угрозы. Но об этом мы будем говорить в следующем разделе. Не исключено, впрочем, и то, что стратеги были не просто одним из звеньев в военном руководстве фил, а военно-политическими лидерами Афин[374].

Кроме того, с именем Клисфена традиция связывает и введение «суда черепков» (остракизм), однако его реальное применение начинается много позднее. Не все ясно с датировкой этого нововведения. Аристотель в «Афинской политии» замечает, что впервые афиняне применили остракизм лишь после Марафонской битвы: «Спустя два года после победы (т. е. в 489/8 г. до н. э. – В. Г.), когда народ стал уже чувствовать уверенность в себе, тогда впервые применили закон об остракизме, который был установлен ввиду подозрения к людям, пользующимся влиянием, так как Писистрат из демагога и полководца сделался тираном. И первым подвергся остракизму один из его родственников Гиппарх, сын Харма, из Коллита, которого главным образом имел в виду Клисфен, издавая этот закон, так как хотел его изгнать» (Arist. Ath. Pol. 22. 3)[375]. Другой греческий автор, Андротион, сообщает, что остракизм был введен именно тогда, когда его впервые применили (FGrHist 324 F6). Мы обратимся к проблеме остракизма ниже – в специальном разделе.

Завершая разговор о реформах Клисфена, заметим, что созданный им политический строй нередко называют исономией (isonomia), что, по-видимому, следует понимать как равноправие или равенство перед законами[376]. В известных персидских дебатах Геродот рассматривает «исономию» как синоним демократии, что нередко экстраполируют и на Афины. «Что до народного правления, – замечает один из участников обсуждения, – то оно прежде всего обладает преимуществом перед всеми другими уже в силу своего прекрасного имени – “исономия”» (πλῆθος δὲ ἄρχον πρῶτα μὲν οὔνομα πάντων κάλλιστον ἔχει, ἰσονομίην) (Herod. III. 80)[377]. Далее Геродот замечает, что Клисфен, родившийся от брака Мегакла и Агаристы, – о чем, собственно, и шла речь в приведенном отрывке – «ввел филы и установил демократию» (ὁ τὰς φυλὰς καὶ τὴν δημοκρατίην Ἀθηναίοισι καταστήσας) (Herod. VI. 131). Правда, в другом месте установленный Клисфеном строй назван исегорией – равенством в праве публичных выступлений, например во время народных собраний. Рассказывая о победах, одержанных афинянами вскоре после свержения тирании, Геродот замечает: «Итак, могущество Афин возрастало. Ясно, что равноправие (isegorie) для народа не только в одном отношении, но и вообще – драгоценное достояние» (Herod. V. 78).

Сказанное нередко трактуется как доказательство того, что именно Клисфен установил демократию (именуемую в одном случае исономией в другом – исегорией) в Афинах. Однако очевидно, что понятие «исономия» используется Геродотом для противопоставления ее режиму тирании (Herod. III. 142, ср. V. 37). В связи с этим можно вспомнить стремление ликвидировать тиранию на о. Самос после смерти тирана Поликрата. Меандрий, слагая с себя властные полномочия, заявил, что устанавливает власть посередине, тем самым делая граждан равноправными (ἐς μέσον τὴν ἀρχὴν τιθεὶς ἰσονομίην ὑμῖν προαγορεύω) (Herod. III. 142)[378]. В том же контексте термин «исономия» используется в сколии в честь Гармодия и Аристогитона[379].

В литературе «исономия» нередко трактуется как восстановление равенства афинской аристократии, утраченного при тирании[380]. Иной точки зрения придерживается М. Оствальд, который считает «исономию» не формой правления, а принципом политического равенства[381]. Его точку зрения разделяет Р. Сили, полагающий, что речь в данном случае идет о создании правового государства (Rechtsstaat)[382].

Мы, в свою очередь, полагаем, что исономию уместно определить как устройство, безусловно имеющее отношение к демократии и обладающее некоторыми ее чертами. Если воспользоваться терминологией самих древних, это – средняя форма правления (или установление власти «посередине», как предлагал Меандрий), характеризующаяся равновесием его политических компонентов (сил)[383]. Власть при этом не принадлежит какому-либо социальному слою или группе, какому-либо должностному лицу или отдельному человеку. Действительно, после реформ Клисфена в Афинах не возникает такой должности или органа, которые были бы наделены бόльшими по сравнению с другими полномочиями. Значение должности архонта не только не увеличилось, но, скорее, упало, что и было позднее зафиксировано реформой 487/6 г. до н. э., которая ввела жеребьевку вместо избрания. Что касается стратегов, то и они не обладали исключительными государственными полномочиями.

Исономия определенно связана с реформой фил и стремлением Клисфена «перемешать» население Афин и Аттики. Создание триттий и демов предоставило равные права гражданам различных частей Аттики – жителям города, побережья и горной части страны. В этих преобразованиях, возможно, и было реализовано обещание Клисфена предоставить народной массе политические права (ἀποδιδοὺς τῷ πλήθει τὴν πολιτείαν) (Arist. Ath. Pol. 20. 1)[384].

Правда, Клисфен сохранил прежнюю – солоновскую – систему имущественных классов, что вполне могло означать сохранение политического доминирования прежней аристократии. И тем не менее территориальная структура фил и оформление демов безусловно были шагом вперед в эволюции политического строя Афин. Клисфен, как справедливо отмечает С. Хорнблауэр, привлек все население Аттики, а не только горожан, к принятию важных политических решений[385]. Другим следствием реформы фил могло стать ослабление, а возможно, и разрушение (хотя и не немедленное) прежних политических группировок, отдельные участники которых могли оказаться в различных филах и триттиях[386]. Впрочем, нельзя не заметить и стремление реформатора ослабить конкрурирующие политические группировки и усилить собственные позиции (в данном случае – позиции рода Алкмеонидов)[387].

1.5. Политическая эволюция: стимулы и результаты

После сказанного выше можно попытаться ответить на вопрос о том, что представлял собой механизм властвования в Афинах в период архаики и каким образом он изменялся. Другими словами, что же способствовало политической эволюции общества, а именно постепенному переходу от господства аристократии если еще не к самой демократии, то, во всяком случае, к более демократическому (или либеральному) политическому устройству. Отдельно следует сказать о том, что представляло собой государственное устройство, созданное афинскими реформаторами.

В начале периода архаики вся полнота власти, несомненно, принадлежала аристократии. Если использовать социологическую терминологию, «регион лидерства» был представлен довольно замкнутым слоем аристократов (евпатридов), бόльшая часть которых, скорее всего, обретала этот статус по наследству[388]. Попадание в него было скорее исключением, нежели правилом, хотя теоретически можно предположить, что социальные границы время от времени прорывались наиболее активными индивидами[389].

Вместе с тем следует отметить, что далеко не все аристократы имели равные возможности для политического доминирования. В чем же тут дело? С одной стороны, причиной этого могло быть тяготение аристократического режима к олигархии, что выражалось в стремлении наиболее влиятельных семейств и кланов монополизировать политическую власть. В этом мы видим одну из причин того, что представитель знатного рода и олимпионик Килон вынужден был домогаться власти вооруженным путем. С другой стороны, особенностью аристократии как социальной группы является, на наш взгляд, ее внутренняя неоднородность, проявляющаяся в негласно существовавшей иерархии – наличии в ней своего рода статусных групп. Верхние позиции такой иерархии занимали представители более родовитых семейств либо те, кто в силу иных причин был поставлен в исключительное положение в обществе. Любопытно, что упомянутое ранжирование будет сохраняться и в классический период. Далеко не каждый представитель аристократии будет иметь право и возможность возглавлять аристократические гетерии[390].

Можно было бы предположить, что верхние позиции социальной иерархии занимали представители тех семейств (кланов), которые относились к наиболее древним аттическим родам, стоящим на страже собственной исключительности. Однако историческая традиция говорит о другом. В первых рядах афинских аристократов мы видим выходцев из других частей Греции, нашедших в Афинах спасение от дорийского нашествия. Среди них – Медонтиды (последняя царская династия), Писистратиды, Алкмеониды[391]. По-видимому, этническая и географическая принадлежность не являлись факторами, снижавшими социальный статус и престиж. Сказанное вместе с тем не следует воспринимать как указание на то, что аристократический режим был обществом равных возможностей для аристократии.

Политическое доминирование, неразрывно связанное с происхождением и богатством, воплощалось в конкретных политических формах и способах осуществления власти. Последнее, на наш взгляд, могло происходить на двух уровнях: формальном, или институциональном, и неформальном. Формальная власть осуществлялась через государственные институты, неформальная власть состояла в том влиянии и политическом весе, которым располагала та или иная группировка, то или иное семейство. Значение неформального лидерства (доминирования), на наш взгляд, было тем выше, чем менее развиты были политические институты, т. е. собственно полис. Способствовало этому и то, что аппарат власти был прост, если не сказать примитивен. Должностные лица (например, архонты) не располагали каким-либо административным аппаратом, за исключением собственного окружения: вспомним, в частности, Мегакла и его sustasiotai (друзей), которые подавляли заговор Килона[392].

Итак, в чем же проявлялось господство аристократии в период архаики и как она осуществляла политическую власть? В царский период, если его считать реальностью, власть принадлежала царям и их ближайшему окружению, возможно объединенному в совет аристократии. Что же изменилось после ликвидации царской власти? Можно ли коллегию архонтов считать наиболее влиятельной, а архонта-эпонима ключевой государственной должностью? Некоторые древние авторы и, в частности, Аристотель считали, что так оно и было. Рассказывая о смуте в Афинах, вспыхнувшей после реформ Солона, Аристотель замечает, что борьба велась за должность архонта, которая тогда была наиболее значимой (Arist. Ath. Pol. 13. 3). Выше мы уже высказывали сомнения по этому поводу. Проведенный нами анализ, думается, позволяет присоединиться к тем, кто считает, что значение должности архонта было не так велико. Годичная магистратура едва ли могла стать политически значимой должностью. Ее значение состояло в том, что она открывала путь в ареопаг[393].

Тогда, быть может, ареопаг был ключевым политическим институтом раннеархаических Афин? Действительно, до реформ Солона значительные властные полномочия были сосредоточены в ареопаге, который мог контролировать не только процесс назначения высших должностных лиц, но и их деятельность (Arist. Ath. Pol. 8. 2). Правда, несмотря на это, исследователи считают, что основными функциями ареопага были не политические, а религиозные и судебные[394]. Но главное, на наш взгляд, это то, что нам ничего не известно о роли ареопага и ареопагитов во многих из упомянутых выше событий – от заговора Килона до реформ Клисфена. А если это так, то считать ареопаг наиболее значимым политическим институтом было бы неоправданно.

Сказанное позволяет предположить, что политическое доминирование, скорее всего, не было связано с конкретной государственной магистратурой или органом, т. е. осуществлялось неформально, вне политических институтов. Влиянием обладали представители наиболее знатных или влиятельных семей, которые возглавляли собственные группировки (гетерии), а также какое-то количество их сторонников. Стоит еще раз напомнить слова Аристотеля о том, что в олигархических режимах избрание на высшие государственные должности было обусловлено большим имущественным цензом или принадлежностью к гетериям (Arist. Pol. V. 1305 b 30–35).

По-видимому, лишь самые влиятельные семейства (кланы или гетерии) добивались избрания своих представителей на ключевые политические должности. Реальной мерой данного влияния можно считать возможность проведения своих представителей на ключевые посты, а также осуществление отстаиваемой политической линии. Впрочем, применительно к периоду архаики едва ли возможно говорить о существовании какой-либо иной политической линии, кроме удержания власти или влияния на нее. Соответственно, ту же цель преследовало и избрание на ключевые государственные посты.

Политическое доминирование (в чем бы оно ни заключалось) могло осуществляться как представителями одной группировки, так и коалициями. Можно предположить существование более или менее широких политических коалиций, включавших представителей нескольких влиятельных семейств. Они могли возникать как в целях захвата власти, так и в целях ее удержания. Существование коалиций в большей мере начинает ощущаться после реформ Солона. Коалициями были, в частности, политические группировки, боровшиеся за власть после реформ Солона, коалицией можно назвать и сторонников Исагора.

И все же, сколько бы широкой ни была та или иная коалиция, она не могла включать всех, кто стремился к власти. Тем семействам или политическим группам, которые в таком случае оказывались аутсайдерами, ничего не оставалось, как домогаться власти как легитимными, так и нелегитимными способами. К числу легитимных способов можно – предположительно – отнести различные (скорее всего, неформальные) способы оказания влияния теми или иными группами (или семействами), а также изменения в силовом поле, которые могли происходить в результате заключения новых персональных союзов или распада старых.

Несомненно, могли иметь место и нелегитимные или силовые способы воздействия на правящую группировку. Именно так можно интерпретировать попытку Килона захватить власть. За пределами правящей группировки в то время вполне могли оказаться даже представители древних и знатных родов, каковым, по словам Фукидида, был, например, Килон (Thuc. I. 126). Впрочем, учитывая возраст заговорщиков, в попытке Килона захватить власть можно увидеть и следствия обострения межвозрастных противоречий или вспышки личного эгоизма (hybris).

Как бы то ни было, в условиях доминирования аристократии сам механизм властвования был чреват постоянными кризисами. Прежде всего в силу явного преобладания неформальных (внеинституциональных) способов осуществления власти, что оборачивалось обострением борьбы группировок. Другой его особенностью была отмеченная выше тенденция к олигархизации, которая оставляла немалую часть представителей знатных семейств за пределами правящей группировки.

Последствия не заставили себя ждать. Попытка захвата власти Килоном и последовавшая затем расправа над заговорщиками привели к утрате в обществе равновесия. К этому приводит так называемая Алкмеонидова скверна. Алкмеониды же, надо думать, составляли ядро правящей группировки. Во всяком случае, они были неотъемлемой частью афинского политического истеблишмента. Законодательство Драконта, которое следует связывать с ситуацией, сложившейся в Афинах после подавления заговора Килона, было попыткой восстановить утраченное равновесие[395]. Но она, по-видимому, не принесла желаемого результата. Успокоения не принесло и изгнание Алкмеонидов, поскольку в Аттике разразился жесточайший социально-экономический кризис, поставивший под вопрос сам способ осуществления власти[396].

В это время в политической жизни Афин обнаруживаются новые черты. Прежде всего, запускается процесс институциализации власти – усложнение функций уже существующих государственных институтов, а также их дополнение новыми. В. Эдер замечает, что создание государственных институтов, начавшееся в VIII в. до н. э., было инициировано аристократией и должно расцениваться как способ ее доминирования[397]. Как способ сохранения доминирования, добавим к сказанному.

Кроме того, в этот период начинается активизация демоса. И для этого были весомые основания. С одной стороны, запущенный аристократией процесс институциализации власти – создание новых выборных должностей – мог оживить политическую жизнь и политические ожидания масс. Но главным было, пожалуй, то, что немалая часть демоса к концу VII в. до н. э. оказывается в порабощении у аристократии, что заставляет демос выказывать активное неприятие существующего способа осуществления власти. Вспомним то, что Аристотель в «Афинской политии» характеризует политический строй Афин накануне реформ Солона как олигархический (Arist. Ath. Pol. 2. 2). Говоря о тяжелом экономическом положении народа, он замечает: «Впрочем, и всем остальным он (народ. – В. Г.) был тоже недоволен, потому что ни в чем, можно сказать, не имел своей доли» (Arist. Ath. Pol. 2. 2).

Другими словами, всплеск активности демоса не был неожиданным. Уже в период архаики народ принимает активное участие в тех или иных событиях. Политическую волю демос чаще всего проявляет во время стихийных сходок, перераставших в народные собрания либо имевших равный с ними статус[398]. Подобного рода сходки чаще всего были собраниями вооруженных людей, которые уже в то время могли быть нередкими. Р. Девелин высказывает предположение о том, что гоплиты сами выбирали военачальников (в будущем – стратегов)[399]. Вооруженную массу, принимающую ответственное решение, мы видим во время осады сторонников Килона. Именно она – возможно, в ходе несанкционированного народного собрания – вручила Мегаклу чрезвычайные полномочия. Наконец, в ходе такой же несанкционированной сходки демос, недовольный прекращением войны с Мегарами, избрал Солона сначала своим командиром, а затем и простатом. Не без участия демоса, надо полагать, Солон становится архонтом и законодателем.

Несмотря на это, о самом народном собрании мы практически ничего не слышим вплоть до реформ Солона. Можно лишь предполагать его существование. Но если оно все же существовало и время от времени собиралось, что же оно представляло собой и каковы были его функции? Известно, что позднее народное собрание будет представлять собой собрание фил, которые в то время были значимым социально-политическим образованием. Вряд ли так было и до реформ Солона. Имеющиеся в нашем распоряжении сведения содержат больше информации о фратриях. В качестве примера можно указать на законодательство Драконта, в котором роль фратрии была весьма велика[400]. Это наводит на мысль о том, что до реформ Солона во время народных собраний (если и когда они собирались) роль фратрии была значительнее, нежели филы. Учитывая то, что фратрия была тесно связана с военной организацией, их сходки могли происходить, пожалуй, во время войн и военных конфликтов. В другое время, надо полагать, поводов собирать фратрии практически не было. Уже поэтому значительные полномочия – в том числе при избрании должностных лиц – приобрел (а возможно, традиционно имел) ареопаг.

Роль народного собрания (и филы как голосующей единицы) восстанавливается лишь после реформ Солона, когда оно (вновь?) получает официальный статус[401]. Именно филы намечали претендентов на занятие той или иной должности. А повестку дня народного собрания теперь должен был вырабатывать новый политический орган – буле – совет 400, также избиравшийся по филам. Если это так, то именно Солону принадлежит заслуга в восстановлении роли филы как голосующей единицы в противовес фратрии, что могло сопровождаться некоторым ослаблением позиций аристократии[402].

Однако Солон не считал необходимым наделять демос излишними, по его мнению, политическими правами. Он предоставил демосу полагающуюся ему «долю» участия в государственных делах, соответствующую его социальной значимости или положению в обществе – time (почету). На большее демос, возможно, и не претендовал.

Несмотря на это, древние, а нередко и современные авторы называют Солона основателем демократии в Афинах (например: Isocr. VII. 16, XII. 48)[403]. Если ядром демократической системы Афин считать народное собрание – экклесию, то Солон по праву становится ее основателем. Для Аристотеля своей репутацией демократа Солон обязан реформам в области судопроизводства. Вот что он пишет по этому поводу в «Политике»: «…Демократию именно он (Солон. – В. Г.) установил тем, что ввел народный суд, где могут быть судьями все. Некоторые упрекают Солона за это, указывая, что он свел на нет другие элементы государственного строя, передав всякую власть суду, члены которого назначаются по жребию» (Arist. Pol. 1274 a 2–5).

О роли суда в процессе демократизации мы будем говорить ниже, а пока заметим, что главной целью Солона, на наш взгляд, было достижение социального равновесия и даже гармонии. При этом гармония понималась им не как равноправие, а как равенство по достоинству, т. е. равенство внутри созданных им классов. Особенно это касалось первого класса, включавшего как прежнюю аристократию, так и богатых неаристократов. Очевидно, Солон стремился включить в правящий слой те силы, или группы, которые ранее были лишены права участия в управлении обществом. Их интеграция позволяла в дальнейшем избежать повторения попыток захвата власти силой. Этим можно объяснить введение (или реформирование) имущественных классов. Впрочем, появление классов, которые во времена Солона станут имущественными группами, следует, на наш взгляд, отнести к более раннему периоду. Еще до реформ Солона термин «евпатриды» (если, конечно, считать реальностью существование такого социального слоя или даже сословия) заменяется на более общие понятия типа agathoi или esthloi. За этими изменениями также просматривается постепенное расширение элитного слоя, объединившего всех тех, кто некогда сумел прорваться в ряды аристократии.

Проведенные Солоном реформы оказали существенное влияние на высший социальный слой. Возможно, они расширили социальные границы элиты. При нем, полагает Р. Сигер, происходит переход от elite of birth к elite of property, которая могла включать и традиционную аристократию[404]. Правда, следует учитывать, что гражданскими правами наделялись не просто представители elite of property, а только те, кто был связан с земледелием. Вероятно, таким образом законодатель пытался предотвратить размывание элиты, превращавшейся в ростовщиков и торговцев[405].

В то же время Солон стремится интегрировать новый слой в единое социальное целое, передав управление обществом в его совместное управление. Поэтому неотъемлемыми чертами конституционного устройства Афин становятся избираемость и сменяемость. Изнурительное соперничество аристократических кланов должно было, по мысли реформатора, направляться в русло легитимной политической борьбы. А это, в свою очередь, должно было создать преграду узурпации власти отдельными группировками или кланами, т. е. уберечь сферу политики от олигархизации.

И тем не менее именно в этом компоненте обнаруживается слабость или недостаточность сделанного Солоном. В. Эдер замечает, что новые политические институты не справлялись с задачей защиты гражданской общины от соперничества аристократов. Причина, считает он, была в том, что они не были созданы для того, чтобы стабилизировать полис, но лишь обеспечивали равные возможности для тех, кто обладал богатством и могуществом[406]. Другими словами, требовалась определенная корректировка.

Сказанное выше свидетельствует о том, что многое в период архаики происходит при самом активном участии народных масс, т. е. простых афинян. Как уже было сказано, демос проявил себя как влиятельная политическая сила уже на рубеже VII–VI вв. до н. э.[407] Ситуация повторилась после реформ Солона, когда в Аттике вновь началась борьба политических группировок. И вновь исход политической борьбы определила активная политическая позиция демоса, избравшего Писистрата в качестве простата, а затем наделившего его чрезвычайными полномочиями тирана (или эсимнета).

Вопрос о характере архаической (старшей) тирании в последнее время оживленно обсуждается. Одни считают тиранию порождением аристократического индивидуализма[408], другие видят в ней демократические корни[409]. На наш взгляд, тирания Писистрата – во всяком случае, на первом ее этапе – имела черты демократической диктатуры. Правда, мы не знаем, сохранил ли Писистрат в дальнейшем свою связь с демосом и может ли быть назван окончательный захват им власти восстановлением демократической диктатуры. Возможно, захватив власть в Афинах, Писистрат стремился проводить взвешенную политику, более стремясь к равновесию, нежели к демонстрации силы. Не исключено, что благодаря столь умеренной политике его правление было положительно оценено Аристотелем. «А руководил государственными делами Писистрат, как сказано, с умеренностью и скорее в духе гражданского равноправия, чем тиранически…Вообще простой народ он старался ничем не раздражать во время своего правления, но всегда обеспечивал мир и поддерживал спокойствие. Вот почему и говаривали часто, что “тирания Писистрата – это жизнь при Кроне”» (Arist. Ath. Pol. 16. 2, 7).

Что же касается правления его сыновей, то они до определенного времени продолжали (демократическую?) политику отца. Любопытной чертой их правления было то, что тогда был найден консенсус с представителями ведущих аристократических семейств. Об этом свидетельствует факт участия в управлении государством Алкмеонидов (Клисфен) и Филаидов (Мильтиад). Однако после убийства Гиппарха разоруженный Гиппием демос едва ли мог оставаться союзником тиранов. Портятся отношения тиранов и с аристократией.

После ликвидации тирании борьба аристократических группировок возобновляется, и вновь вмешательство демоса, выступившего на стороне Клисфена, решило исход политических баталий. На сей раз условием поддержки терпящего поражение Клисфена было проведение широкомасштабных демократических преобразований. Выше мы уже говорили о существовании двух подходов при анализе предпосылок реформ Клисфена – Геродота и Аристотеля. Последний акцентирует внимание на роли демоса, что позволяет некоторым исследователям ставить вопрос о демократической революции[410].

В изложении Геродота демос лишь поддержал восставший против Исагора и Клеомена буле. Анализируя обстановку, в которой Клисфен проводил свои реформы, Р. Осборн отмечает возросшее значение народной массы, однако упоминаемый источниками народный бунт характеризуется им как полная неожиданность, никогда ранее не имевшая места[411]. Между тем подобное уже было в афинской истории, когда вооруженная народная масса избрала Солона своим лидером (простатом). И тогда Афины, по словам самого реформатора, стояли на грани гражданской войны:

А если б кто другой, как я,

Стрекало взял – недобрый алчный человек, —

Народа б не сдержал он.

(Sol. fr. 24. 30–32 Diehl, пер. С. Радцига)

Активную позицию демос занял и после реформ Солона, в момент борьбы политических группировок. Правда, участие народа еще не делает тех, кто на него опирался, демократами, а проводимые реформы демократическими. И тем не менее фактор массы не мог не оказывать влияния на действия тех, кто избрал народ своим союзником. Ощущается он и в действиях Клисфена. Можно сказать, что, ликвидировав прежние филы, он создал вместо них нечто вроде избирательных округов, тем самым усовершенствовав механизм выборов[412]. Э. Вудхед полагает, что новая система выборов в совет 500 предотвращала возможность его олигархизации[413]. Он, как мы уже говорили, считает, что Клисфен ставил своей целью сделать центральным органом не народное собрание, а буле[414]. А если это так, то реформы Клисфена не могут быть названы демократическими, о чем мы еще будем говорить ниже. Впрочем, существует и другой подход к этому вопросу. Его решение во многом зависит от отношения к солоновскому совету 400: если его создание считать позднейшей реконструкцией, к мнению Вудхеда можно было бы присоединиться; если этот орган существовал в действительности (как мы предполагаем), то преобразование буле Клисфеном выглядит скорее как неизбежное следствие реформы фил[415].

В таком случае иначе следует оценить и сделанное Клисфеном. Реформа фил означала по существу превращение народного собрания во влиятельный политический орган, дающий санкцию на политическое доминирование. Хотя Клисфен и не ликвидировал имущественные классы, он произвел фактическое уравнение в политических правах. Если солоновские классы разделяли граждан по достоинству, то клисфеновские филы были призваны объединить их. Пожалуй, именно так расширительно следует понимать термин isonomia. Если это верно, то Л. Фоксхолл ошибается, когда говорит, что основу «этоса» полисного общества в целом составляет стремление к равенству одинаково влиятельных людей[416]. Подобную цель ставил скорее Солон, нежели Клисфен. Кардинальное отличие реформ последнего в том, что он стремился создать гражданский коллектив, пропитав его, если так можно сказать, духом корпоративизма и гоплитской солидарности. Поэтому появление стратегов логично завершает формирование того политического строя, который Ч. Форнара называет гоплитской политией (hoplite politeia)[417].

Другим следствием реформ Клисфена – точнее, реформы фил – стало размывание аристократических группировок. Оказывается, для существования последних прежде всего необходимо было наличие лидера (мы бы сказали – харизматического лидера). Между тем разбросанная по различным филам аристократия оказалась разъединенной настолько, что лидерам приходилось прилагать какие-то усилия для ее объединения. Так будет, например, в пору молодости Кимона и во времена противоборства Перикла и Фукидида, сына Мелесия.

Зададимся еще одним важным вопросом. Был ли созданный Клисфеном строй демократическим? Некоторые современные исследователи отвечают на этот вопрос положительно. Упоминаемый ранее Дж. Обер называет события, предшествующие реформам Клисфена, «афинской революцией» (конечно же, демократической). Напомним, что афиняне подняли антиспартанское восстание в своем городе, взяв на время власть в свои руки (Arist. Ath. Pol. 20. 4). Поэтому по логике автора все последующие преобразования не могли не быть демократическими, т. е. проводились исключительно в интересах демоса[418]. Следует напомнить и то, что в 1992–1993 гг. отмечалось 2500-летие установления демократии, что напрямую связано с реформами Клисфена[419].

Можно, безусловно, сослаться и на Геродота, который называет созданный Клисфеном государственный строй демократией. Он говорит, что Клисфен «ввел филы и установил демократию в Афинах» (ὁ τὰς φυλὰς καὶ τὴν δημοκρατίην Ἀθηναίοισι καταστήσας) (Herod. VI. 131)[420]. На этом основании М. Хансен датирует появление термина именно временем Клисфена[421]. Но мы высказали бы сомнения на сей счет. На наш взгляд, сказанное Геродотом отражает терминологию именно его времени, а не той эпохи, когда проводились реформы Клисфена. В любом случае демократию в этом отрывке Геродота можно назвать синонимом исономии[422].

Следует отметить, что некоторые исследователи отказываются называть созданный Клисфеном государственный порядок демократическим. При этом одни обращают внимание на то, что проведенные реформы не укрепляли политическое влияние демоса и беднейшей его части – фетов[423]. Другие вообще называют политическое устройство Афин этого времени аристократической республикой[424]. При этом нередко ссылаются на Плутарха, который в биографии Кимона обранил любопытную фразу. Кимон, в свое время выступивший против реформы Эфиальта, оказывается, стремился к восстановлению клисфеновского строя. «…Вознегодовав на оскорбление, нанесенное достоинству ареопага, (Кимон. – В. Г.) пытался вернуть ему судебные дела и восстановить то значение знати в государстве, какое она имела при Клисфене…» (Plut. Cim. 15, пер. В. Петуховой).

Мы полагаем, что созданное Клисфеном не может быть названо демократией в более позднем ее значении, хотя, безусловно, имеет к ней прямое отношение, предшествует ей[425]. Исономия – еще не демократия, хотя бы потому, что и сам Клисфен, как нам представляется, не ставил перед собой цель создать ее. Перед ним стояли совсем другие задачи: прежде всего ликвидировать последствия единовластия (тирании) и создать условия, предотвращающие его появление. Но главное – созданный Клисфеном порядок преследовал цель создать l’équilibre sociale – равновесие составляющих его социальных и политических компонентов (сил). Тогда как демократия будет означать утрату этого равновесия. Поэтому о ее появлении можно будет говорить много позднее, скажем, после реформы Эфиальта, о чем пойдет речь в последнем разделе нашей работы. Заметим в двух словах, что этот вид государственного устройства имел мало общего с тем, чего добивался Клисфен. Демократия, по мнению древних, подразумевала некое преимущество и даже перевес демоса.

В рассматриваемый период обнаруживается еще одна любопытная черта возникающего в Афинах политического строя. В формирующемся полисе не было такого института, который можно было бы назвать главенствующим. Следует ли нам, вслед за М. Поупом, назвать формирующийся афинский полис acephalous – «безначальным» (или «лишенным головы»)?[426] Отвечая на этот вопрос, следует прежде всего заметить, что «безначалие» было результатом своеобразия политического менталитета и политической практики афинян. Нам думается, что именно так они представляли себе если не самое демократическое устройство, то близкий ему тип политического устройства.

К тому же в архаический период власть в Афинах в немалой степени осуществлялась неформально, т. е. не через систему конкретных государственных органов и институтов, какими бы значимыми они ни были. Государственные институты были, так сказать, верхней – видимой частью политического айсберга, бόльшая часть которого чаще всего оказывалась скрытой от наших глаз. Мы полагаем, что неформальные способы политического доминирования были основными в период архаики. Этому способствовала отмеченная выше слабость (или незначительный объем полномочий) государственных институтов, т. е. формальных структур. Впрочем, логика могла быть обратной – на политический вес последних влияла значимость неформальных структур.

Неформальными властными структурами были, в частности, политические группировки. Их лидеры или отдельные участники могли занимать те или иные государственные посты и быть членами ареопага или буле. Однако не это делало их влиятельными политиками, а принадлежность к влиятельной политической группировке.

В рассматриваемый период нам известны группировки двух типов: традиционная аристократическая группировка (гетерия) и группировка во главе с простатом демоса. Последняя была новацией эпохи архаики. Организационно группировка во главе с простатом могла представлять собой довольно сложное образование, имевшее своим ядром традиционную аристократическую группировку. Однако включая представителей демоса, эта группировка имела более широкое основание, или социальную базу. Учитывая характер связи между демосом и простатом, можно сказать, что таким образом и демос неформально осуществлял свое политическое доминирование. В простатах демос обрел тех лидеров, которые стремились осуществлять политику и в интересах масс. Вместе с тем нельзя не заметить, что существенной тенденцией политического развития архаических Афин было изменение (или эволюция, а может быть, даже мутация) способов неформального политического доминирования. Этому способствовала институциализация властных структур, а проще сказать – реформы, совершенствовавшие политическую систему общества.

Чем менее развитым является общество (в данном случае – полис), тем менее развита структура его политических органов и тем меньшую роль они играют, а значит, политическое доминирование в большей мере осуществляется неформально – в процессе едва заметной закулисной борьбы. Впрочем, иногда эта борьба выплескивалась наружу и принимала форму вооруженного противостояния. Господство неформальных форм политического влияния характерно для обществ, тяготеющих к олигархии, с более или менее ярко выраженной тенденцией к олигархизации. В этом случае обычно слабо развиты представительные институты, отсутствуют или имеют незначительный вес избираемые и сменяемые должностные лица. Равноправие (исономия) даже в том виде, в каком оно возникает при Клисфене, ставит заслон олигархизации и ослабляет неформальные способы доминирования. Правда, и тогда они не исчезают совсем, а скорее мутируют, приспосабливаясь к новым социально-политическим реалиям.

Глава 2

От Клисфена до Саламинской битвы (507–480 гг. до н. э.)

2.1. После Клисфена

Конец VI – начало V в. до н. э. – период, скупо освещенный в источниках и исследовательской литературе. Это обстоятельство существенно затрудняет работу историка. Мы уже говорили о том, что в 506 г. до н. э. спартанский царь Клеомен попытался силой вернуть в Афины Исагора – соперника Клисфена[427]. По словам Геродота, Клеомен «желал отомстить афинскому народу и поставить тираном Исагора» (Herod. V. 74, здесь и далее пер. Г. Стратановского). С этой целью он вступил в союз с коринфянами, беотийцами и халкидянами. Коринфяне, в свою очередь, обратились за помощью к эгинетам, которые также принимали участие в опустошении Аттики (Herod. V. 89).

Геродот сообщает, что военным действиям предшествовала интенсивная дипломатическая подготовка. Вернув Клисфена из изгнания, афиняне, по словам Геродота, и, возможно, не без влияния самого Клисфена[428], направляют в Сарды посольство с тем, чтобы заключить союз с персами (Herod. V. 73)[429]. Однако последние в лице сатрапа Артаферна потребовали от афинян – в данном случае от прибывших послов – «земли и воды», т. е. полной покорности. «Послы же, – пишет Геродот, – желая заключить союз, согласились принять это на свою ответственность. Впрочем, по возвращении на родину они подверглись суровому осуждению за эти самостоятельные действия» (Herod. V. 73)[430].

Осуждению, надо думать, подверглись не только послы, но и инициаторы посольства. В литературе именно с этими событиями связывают ослабление позиций Клисфена и его последующее исчезновение с политической арены[431]. Если учесть, что Клисфен, как мы отмечали ранее, скорее всего, не занимал никакого официального поста, оставаясь лишь простатом демоса[432], то для ослабления его позиций достаточно было лишиться поддержки массы (большинства). Если это так, то Клисфен сходит с политической арены. А между тем некоторые из реформ, которые традиционно связываются с его именем, еще не были проведены. Это – создание совета 500 и коллегии стратегов. О них мы еще будем говорить ниже.

А после этого большое пелопоннесское войско, возглавляемое спартанским царем Клеоменом, двинулось на Элевсин, беотийцы заняли приграничные Эною и Гисии, с другой стороны действовали халкидяне (Herod. V. 74). Однако из-за внутренних распрей коалиция распадается: первоначально лагерь покинули коринфяне, а затем и второй спартанский царь Демарат. Узнав об этом, Аттику покидают беотийцы и халкидяне. После неудавшейся вражеской интервенции афиняне, желавшие, по словам Геродота, отомстить своим обидчикам, пошли войною на халкидян, на помощь которым выступают беотийцы (Herod. V. 77). Однако удача сопутствовала афинянам – беотийцы и халкидяне были разгромлены в один день. Итогом победы над халкидянами становится выведение 4 тысяч поселенцев-клерухов на землю так называемых гиппоботов, халкидских богачей, – мера, демонстрирующая демократический характер афинской политики (Herod. V. 77)[433]. Однако на этом военные действия не заканчиваются. «В то время как афиняне теснили беотийцев, – сообщает Геродот, – эгинцы переправились на военных кораблях в Аттику и опустошили Фалер и много других мест на побережье» (Herod. V. 81).

Все это весьма любопытно, если учесть, что Клисфен – признанный лидер афинского демоса – уже сошел с политической арены, а коллегия стратегов еще не создана. Кто же тогда возглавлял отряды афинян? Формально афинские контингенты могли возглавляться, скажем, полемархом. Однако, скорее всего, не этот безымянный полемарх, а именно афиняне – афинский демос – противостояли новому нашествию в Аттику. Афиняне, лишившиеся признанного лидера, во многом действовали самостоятельно – без явного лидера.

Итак, очевидно, что в конце VI – начале V в. до н. э. происходит существенное усиление позиций афинского демоса, проявлявшееся в активизации деятельности народного собрания. Вскоре после падения режима тирании – в архонтство Скамандрия, т. е. в 510/9 г. до н. э.[434], – народным собранием Афин принимается закон, который запрещает пытки граждан (Andoc. 1. 43). Наконец, без поддержки восставшего против Исагора и Клеомена народа реформы вообще были бы невозможны[435]. Геродот говорит, что сторонники Исагора были осуждены афинянами на смерть (Herod. V. 72). Последнее, возможно, означало, что решение было принято народным собранием или гелиэей[436].

Отдельно следует сказать о роли народного собрания в момент проведения реформ Клисфена. В литературе нередко высказывается мнение о том, что предлагавшиеся им преобразования утверждались посредством решений народного собрания – псефизм[437]. Не исключено, что упоминавшееся выше решение об обращении за помощью к Персии также было проведено через народное собрание[438]. Во всяком случае, не ошибемся, если скажем, что именно народным собранием послам, превысившим свои полномочия, было вынесено порицание. Напомним уже цитировавшиеся слова Геродота: «по возвращении на родину они (послы. – В. Г.) подверглись суровому осуждению за эти самостоятельные действия» (Herod. V. 73). Наконец, если результатом упомянутого Геродотом сурового осуждения послов был уход Клисфена с политической арены, то и это следует связать с деятельностью народного собрания.

Позднее именно народное собрание будет обсуждать предложение Артаферна о возвращении Гиппия в Афины. Афиняне, как пишет Геродот, «наотрез отклонили эти предложения, сообщенные послами» (Herod. V. 96). По решению народного собрания, надо думать, производится вывод афинских клерухий на Халкиду. Можно полагать, что в ходе реформ Клисфена народное собрание не только активизировалось, но и расширило свои полномочия. В частности, оно обладало правом объявлять войну[439]. Позднее именно народное собрание решало вопрос об участии в Ионийском восстании, постановив послать на помощь ионянам 20 кораблей под командованием Меланфия (Herod. V. 97).

Итак, в 506 или 505 г. до н. э. Клисфен сходит с политической арены. Это означает, что им были проведены далеко не все из приписываемых ему реформ. Поговорим о тех реформах, которые, как нам представляется, Клисфен не успевает провести[440]. В предыдущей главе мы уже вкратце говорили о создании совета 500 и коллегии стратегов. Сейчас следует обсудить некоторые детали с учетом новых исторических обстоятельств.

Хотя проект создания нового совета вполне мог появиться и при Клисфене, скажем, в 508/7 г. до н. э., его работа начинается лишь в 501/0 г. до н. э., когда была установлена клятва булевтов: «Впервые на восьмом году после установления этого порядка, при архонте Гермокреонте, установили для cовета пятисот присягу, которую приносят еще и теперь» (Arist. Ath. Pol. 22. 2, здесь и далее пер. С. Радцига). А если временем создания нового совета считать 501/0 г. до н. э., это значит, что в период между реформой фил, которая, скорее всего, ликвидировала прежний совет 400, и временем появления нового, никакого совета просто не существовало[441].

Установление клятвы неоднозначно оценивается исследователями: одни авторы полагают, что она знаменовала собой отход от политики Клисфена, другие, наоборот, считают ее введение кульминацией его демократических реформ[442]. Э. Вудхед вообще думает, что создание совета было главной целью Клисфена, предполагавшего сделать его центральным органом[443].

Как же оценивать создание нового совета? Начнем с того, что создание нового совета могло быть техническим следствием реформы фил – создания десяти новых фил вместо четырех прежних[444]. Но можно предложить и иное объяснение. Предыдущий совет, по словам Плутарха, был создан Солоном для того, чтобы умерить пыл афинского демоса: «Видя в народе дерзкие замыслы и заносчивость, порожденные уничтожением долгов, он (Солон. – В. Г.) учредил второй совет» (Plut. Sol. 19, здесь и далее пер. С. Соболевского). В этом контексте следует, на наш взгляд, рассматривать и создание совета 500. Не исключено, что новый совет создавался – подобно совету 400 – для того, чтобы «обуздать» народ[445]. Афинская аристократия, на время выпустившая власть из своих рук, должна была взять ситуацию под контроль. Однако это было довольно сложно сделать, поскольку введение клятвы булевтов если не поставило новый совет под контроль народного собрания, то установило определенные ограничители.

У этой реформы есть еще ряд любопытных аспектов. Во время борьбы с Исагором прежний совет определенно встал на сторону Клисфена. И тем не менее афиняне или неизвестный нам законодатель проводят его реформирование, и делается это не в последнюю очередь по политическим мотивам. В данном вопросе мы бы возразили Р. Сили, который замечает, что создание Клисфеном нового совета выглядит как простое и неизбежное следствие реформы фил – в том случае, конечно, если существовал прежний, солоновский совет 400[446].

Появление совета 500 не выглядит простым следствием реформы фил. Наоборот, его создание плохо увязывается с предыдущими реформами и в первую очередь с реформой фил. Как известно, каждая фила избирала в совет по 50 человек, что выглядит довольно странно, поскольку не соответствует делению каждой филы на три триттии. Более уместны в данном случае были бы цифры 45 или 60 человек, т. е. кратные трем. При цифре 50 человек от каждой филы очевидно имело место непропорциональное представительство в совете отдельных триттий[447]. А в этом случае возникает впечатление, что при создании совета 500 игнорировалась клисфеновская реформа фил, важной составляющей которых были триттии. Если сказанное верно, то мы видим здесь следы корректировки. Правда, выяснить ее цель при данном состоянии источников довольно сложно.

Очень часто при рассмотрении возможных последствий проведенных Клисфеном реформ высказывается предположение, что они укрепили положение Алкмеонидов, представителем которых был и сам реформатор. Ниже мы специально обратимся к этому вопросу. А пока сделаем несколько предварительных замечаний. Что касается анализируемой реформы, вряд ли возможно допустить, что позиции Алкмеонидов были усилены в cовете 500. Скорее всего, попытку укрепить их позиции можно видеть в проведенной Клисфеном реформе фил. Если владения данного семейства находились в таких демах, как Алопека, Агрила и Ксипет, влияние Алкмеонидов должно было ощущаться как минимум в трех филах из десяти – I (Агрила), VII (Ксипет) и X (Алопека), к которым принадлежали данные демы[448]. Но давало ли это им какие-либо преимущества?

Отдельно следует сказать о создании в 501/0 г. до н. э. коллегии стратегов – реформе, проведение которой, как мы полагаем, уже не было связано с Клисфеном. Есть основания предполагать, что при нем военные функции исполняли лидеры фил – филархи[449]. Если это так, то для возникновения коллегии стратегов нужны были веские основания. Поводом к ее возникновению, возможно, становится обострение внешнеполитической обстановки и начавшаяся вскоре война со Спартой и ее союзниками, а также нарастание персидской угрозы. Ч. Форнара полагает, что данная реформа была не просто следствием проведенных ранее преобразований, а самостоятельной реформой[450]. Любопытно и то, что стратеги первоначально избирались народным собранием в целом, а не в каждой филе по отдельности[451].

В связи с упомянутыми реформами возникает немало вопросов. Если Клисфен уже сошел с политической арены, кто же тогда проводил их? Для того чтобы высказать какие-то предположения на сей счет, следует обратиться к анализу политической ситуации в Афинах, сложившейся после его ухода. На наш взгляд, уход Клисфена должен был сопровождаться прежде всего ослаблением позиций Алкмеонидов, которых уже тогда можно было обвинить в предательстве – мидизме. Во всяком случае, обвинения в несанкционированном народным собранием признании гегемонии Персии, стоившие Клисфену карьеры, не могли не отразиться на всем семействе. Позднее эти подозрения – вне зависимости от их обоснованности – только укрепятся[452]. Неудивительно, что вслед за уходом Клисфена, а возможно, и при нем предпринимаются попытки лишить Алкмеонидов лавров победителей тиранов. С этим некоторые исследователи связывают развитие культа тираноборцев – Гармодия и Аристогитона. Тогда получает распространение сколий, в котором последние прославляются за то, что они якобы сделали афинян равными (isonomous) (Athen. XV. 695 a-b)[453]. И это, по-видимому, настолько прочно утвердится в общественном мнении, что Геродоту придется опровергать устоявшееся мнение. Рассуждая об исторической роли Алкмеонидов, историк заметит, что «они были еще в гораздо большей степени освободителями Афин, чем сами Гармодий и Аристогитон» (Herod. VI. 123).

Кроме того, при анализе политической ситуации следует учитывать персональный фактор афинской (и, наверное, вообще греческой) политики, а именно значимость фигуры лидера, который был интегрирующим элементом любой аристократической гетерии. Поэтому Алкмеониды, оставшись без авторитетного лидера после ухода Клисфена, были ослаблены.

Пожалуй, именно в этом контексте следует понимать слова Геродота о некоем раздражении Алкмеонидов на афинян, которое будто бы могло подтолкнуть их к предательству во время Марафонской битвы (Herod. VI. 124). Хотя историк и отрицает факт их предательства и раздражения («в Афинах не было знатнее и более уважаемых людей, чем они»), об этом, по-видимому, говорили в определенных кругах[454]. Ниже мы обсудим эту проблему подробнее. А пока заметим: если раздражение все же имело место в действительности, причиной его могла быть только несправедливость афинян по отношению к Клисфену, а в дальнейшем и к самим Алкмеонидам, подозревавшимся в связях с тиранами и Персией. Позднее это приведет к тому, что именно Алкмеониды будут преимущественно изгоняться из Афин по «суду черепков». О других поводах для обиды нам ничего не известно.

В связи с деятельностью Клисфена мы впервые встречаемся с Аристидом. Плутарх говорит о нем как о «единомышленнике и сотруднике (hetairos)» Клисфена при установлении нормального государственного строя (Plut. Arist. 2, здесь и далее, если не указано иное, пер. С. Маркиш). Если считать сотрудничество с Клисфеном реальным фактом, следует допустить и то, что Аристид также мог пострадать после ухода первого с политической арены. Впрочем, об Аристиде пойдет речь ниже.

Аристотель сообщает, что после Клисфена простатом демоса становится Ксантипп (Arist. Ath. Pol. 28. 2), называемый даже лидером Алкмеонидов[455]. Однако мы впервые слышим о нем лишь в 489 г. до н. э. – во время процесса над Мильтиадом, о котором пойдет речь ниже[456]. А этот процесс в равной мере мог свидетельствовать о том, что в 80-е годы V в. до н. э. Ксантипп уже не был связан с Алкмеонидами, выступив как самостоятельный политик[457]. Если это так, то лидером Алкмеонидов, возможно, более уместно считать племянника Клисфена Мегакла, сына Гиппократа, который одним из первых подвергнется остракизму. Считать его лидером, на наш взгляд, тем более оправданно, что после Марафонской битвы именно на Мегакла обрушится гнев афинян за предполагаемое предательство Алкмеонидов[458]. Против него будет подано рекордное количество черепков, о чем мы тоже скажем ниже.

Ослабление Алкмеонидов должно было привести к усилению позиций других аристократических кланов или семей. Факты, которыми мы располагаем, позволяют предположить усиление позиций Филаидов. Во всяком случае, в списке архонтов мы обнаруживаем несколько представителей этого семейства. Вскоре после ухода Клисфена – уже в 504/3 г. до н. э. – архонтом становится Акесторид – считающийся представителем рода Филаидов[459]. Архонтом 495/4 г. до н. э. избирается Филипп, которого мы предположительно можем отнести к представителям рода Филаидов[460].

В этом можно усматривать влияние Мильтиада Младшего или кого-то из близких ему людей. Корнелий Непот замечает, что, отправившись на Херсонес, Мильтиад сохранял связи с родиной: «С неослабеваемым усердием служил он и родине своей, Афинам, и потому сохранял за собой бессменную верховную власть не только по желанию тех, с которыми выселился, но и по воле пославших его» (Nep. Miltiad. 2, здесь и далее пер. Н. Трухиной). Трудно сказать, как он воспринимал реформы Клисфена и его соперничество с Исагором (тоже, возможно, Филаидом[461]). Однако резонно предположить, что их активным сторонником он не был[462]. Не исключено, что именно Филаиды (и, может быть, будущий герой Марафона Мильтиад) были оппонентами Алкмеонидов в области внешней политики и тем или иным способом могли содействовать падению Клисфена[463].

Филаиды идеально впишутся в новый политический контекст. В частности, они разделяли антиперсидские настроения демоса. Усилению этих настроений способствовали сами персы, направившие в Афины посольство с требованием вернуть изгнанного ими Гиппия. «А афиняне наотрез отклонили эти предложения, сообщенные послами. Не согласившись же, они твердо решились открыто воевать с персами» (Herod. V. 96). По этой причине они откликнутся на призыв о помощи лидера ионийского восстания Аристагора и отправят в Ионию двадцать кораблей во главе с Меланфием (Herod. V. 97)[464].

Эти настроения разделялись находившимся в Херсонесе Мильтиадом, который едва не поплатился за свои антиперсидские демарши и поддержку восставших ионийцев. Как известно, он вынужден будет бежать в Афины в 493 г. (Herod. VI. 41).

Если дело обстояло именно так, можно предположить, что продолжавшиеся уже после Клисфена реформы проводились под наблюдением Филаидов, которые не собирались ссориться с афинским демосом в условиях нарастания внешней угрозы. Может быть, именно поэтому о возможных целях корректировки (если таковая имела место) приписываемых Клисфену реформ остается только догадываться. Показательно и то, что в эти годы не применялся принятый, возможно, еще при Клисфене (и, на наш взгляд, клисфеновский по духу) закон об остракизме. Если Филаиды действительно доминировали в политической жизни Афин, временной разрыв между принятием упомянутого закона и первыми остракофориями не удивляет. Закон об остракизме попросту откладывается в долгий ящик, поскольку Филаидам не был нужен закон, который мог быть направлен и против них.

Впрочем, Филаиды были не единственной влиятельной группировкой. Помимо них, можно говорить о тех, кого традиция называет «друзьями тиранов», возглавлявшимися Гиппархом, сыном Харма[465]. Мы не можем установить ни численный, ни персональный состав этой группировки. Определенно, пожалуй, то, что ее участники не были сторонниками установившегося в Афинах демократического строя. Не разделяли они и антиперсидские настроения.

С началом нового столетия ситуация кардинально изменяется. Восстание ионийских греков приведет к поляризации политических сил в Афинах: по одну сторону окажутся занимающие активную антиперсидскую позицию Филаиды (Мильтиад), по другую – группировка, возглавляемая Гиппархом, сыном Харма, который, возможно, был связан с сыном Писистрата Гиппием. В 496/5 г. он будет избран архонтом, следствием чего станет возвращение афинской эскадры[466]. Но в дальнейшем позиции этой группировки будут ослаблены вследствие поражения восстания в Милете, болезненно воспринятого афинским демосом и ставшего новым стимулом роста антиперсидских настроений.

Поворотным моментом окажется 493 г. до н. э. Именно в этом году архонтом будет молодой тогда еще политик – Фемистокл[467]. С его именем традиция связывает начало строительства гавани в Пирее (Thuc. I. 93. 3), что станет первым шагом в реализации его знаменитой «морской программы»[468]. О нем мы скажем ниже.

Тогда же, в 493 г. до н. э., в Афины вернется Мильтиад – зарекомендовавший себя как убежденный противник Персии. По возвращении он подвергнется обвинению в тирании, но будет оправдан. Геродот пишет, что «избежав преследования финикиян, он возвратился на родину и чувствовал себя уже в безопасности. Тогда враги схватили его и предали суду по обвинению в тирании на Херсонесе (οἱ ἐχθροὶ ὑποδεξάμενοι ὑπὸ δικαστήριον αὐτὸν ἀγαγόντες ἐδίωξαν τυραννίδος τῆς ἐν Χερσονήσῳ). Однако Мильтиаду удалось оправдаться и от этих обвинений, и он по народному избранию (αἱρεθεὶς ὑπὸ τοῦ δήμου) был назначен афинским стратегом» (Herod. VI. 104).

Скудные источники, которыми мы располагаем, не позволяют выяснить окончательно, где же слушалось дело. Геродот, рассказывая об этом процессе, использует термин дикастерий. На этом основании некоторые авторы делают вывод, что слушания проводились в гелиэе или народном собрании, тогда как другие авторы указывают на ареопаг[469]. Возможно, в данном случае имело место чрезвычайное заявление – исангелия, которые обычно рассматривались ареопагитами[470]. Во всяком случае, обвинения в тирании должны были рассматриваться в ареопаге[471]. Об этом говорит, например, Плутарх в биографии Солона, цитирующий восьмой закон (об амнистии) из его тринадцатой таблицы: «Из числа лиц, лишенных гражданских прав, все те, кто был лишен их раньше, чем Солон стал архонтом, должны быть восстановлены в правах, за исключением тех, которые, будучи осуждены царями в ареопаге, или у эфетов, или в пританее за убийство отдельных лиц, или за массовые убийства во время смуты, или за стремление к тирании, находились в изгнании во время обнародования этого закона» (Plut. Sol. 19).

Это установление связано с другими введенными Солоном нормами. «…Совету ареопагитов, – замечает Аристотель, – [Cолон] назначил охранять законы; как и прежде, он имел надзор за государственным порядком, причем он обязан был не только следить вообще за большинством самых важных государственных дел, но, между прочим, и привлекать к ответственности виновных, имея власть налагать взыскания и кары… Наконец, он судил тех, кто составлял заговор для низвержения демократии, в силу того что Солон издал закон о внесении относительно их чрезвычайного заявления (eisangelia)» (Arist. Ath. Pol. 8. 4)[472]. «Заговор для низвержения демократии» можно понимать и как попытку установления тирании. Сам же закон повторял, надо думать, сложившуюся судебную практику.

В другом месте Аристотель замечает: «А в ту пору и у афинян законы о тиранах были вообще мягкие, среди них также и тот, который относится как раз к установлению тирании. Именно, закон у них был следующий: “Таковы у афинян установления и обычаи отцов: если кто восстанет, чтобы быть тираном, или будет содействовать установлению тирании, тот да будет лишен гражданской чести и сам и его род”» (Arist. Ath. Pol. 16. 10)[473].

Итак, если процесс против Мильтиада был связан с исангелией, мотивом для которой стало его обвинение в тирании, то первые слушания могли происходить в ареопаге. Однако ареопаг в этом деле был лишь первым звеном. Несмотря на то что окончательное решение по данному вопросу, скорее всего, выносилось ареопагитами, слушания могли проходить и в гелиэе, и в народном собрании. Мы полагаем, что уже в это время существовало установление, согласно которому наиболее важные решения, в том числе и судебные, не могли выноситься без рассмотрения демоса – «без большинства народа (aneu demou plethuon)»[474]. Может быть, поэтому Геродот говорит не об ареопаге, а о дикастерии, где проходили слушания. Следовательно, именно народный суд (или народное собрание) вынес оправдательный приговор, который подтвердил и ареопаг. Если учесть, что Мильтиад был оправдан народом, не удивляет и то, что вскоре он был избран афинянами стратегом (αἱρεθεὶς ὑπὸ τοῦ δήμου).

Сейчас трудно установить людей или группировку, инициировавших упомянутый процесс. Нередко высказывают предположение, что судебное преследование Мильтиада было делом рук Ксантиппа (ср. Аrist. Ath. Pol. 28. 2) или кого-то из Алкмеонидов – например, Мегакла, сына Гиппократа – одного из первых изгнанных остракизмом[475]. Не исключено и то, что это мог быть кто-то из менее известных представителей рода Алкмеонидов[476].

Что касается упоминавшегося выше Фемистокла, то его нередко относят к числу потенциальных союзников Мильтиада, имея в виду антиперсидские устремления того и другого[477]. Но есть и другие суждения. В нашем распоряжении имеется приводимое Плутархом замечание Стесимброта о том, что Фемистокл, приковавший, образно говоря, афинян к корабельным скамьям и веслам (речь идет о строительстве гавани в Пирее. – В. Г.), «достиг… своей цели лишь после того, как одержал верх над Мильтиадом, возражавшим против его плана» (Plut. Them. 4, пер. С. Лурье = FGrHist 107 F3). Возможно, сказанное – ошибка. Если речь здесь идет о так называемой Морской программе Фемистокла, реализация которой относится к концу 80-х годов V в. до н. э., останется не совсем понятным упоминание Мильтиада. И все же мы не станем отмахиваться от этого сообщения[478]. Разногласия между Фемистоклом и Мильтиадом могли иметь место в 493/2 гг. до н. э., т. е. в момент строительства гавани в Пирее[479]. Если это так, за организацией судебного процесса против Мильтиада можно видеть и Фемистокла[480].

Тогда же наказанию подвергнется афинский драматург Фриних – автор трагедии «Взятие Милета». Постановка вызвала настолько бурную и эмоциональную реакцию афинян, что Фриних был оштрафован[481]. Причиной наказания, согласно Геродоту, было то, что автор напомнил афинянам об их собственных потерях (Herod. VI. 21). Рассказу о наложении штрафа на Фриниха Геродот предпосылает рассказ о глубокой скорби милетян по поводу взятия Сибариса кротонцами. «Совершенно по-иному, однако, – рассказывает Геродот, – поступили афиняне, которые, тяжко скорбя о взятии Милета, выражали свою печаль по-разному. Так, между прочим, Фриних сочинил драму “Взятие Милета”, и когда он поставил ее на сцене, то все зрители залились слезами. Фриних же был присужден к уплате штрафа в 1000 драхм за то, что напомнил о несчастьях близких людей. Кроме того, афиняне постановили, чтобы никто не смел возобновлять постановку этой драмы» (Herod. VI. 21). Правда, наказание драматурга не вяжется с охватившей афинян скорбью. Иначе говоря, мотивы наказания могли быть сугубо политическими. Не исключено, что хорегом при постановке трагедии выступил Фемистокл, цель которого, по мнению У. Форреста, состояла в том, чтобы настроить афинян против политики примирения с Персией[482]. Если это так, то за наказанием Фриниха могли стоять противники Фемистокла – те, кто не стремился к конфликту с могущественной державой, например Алкмеониды[483].

Хотя инициирование процесса опять-таки могло быть связано с исангелией, а значит с ареопагом, слушания, по-видимому, происходили в народном собрании или гелиэе. Обращает на себя внимание упоминание афинян (Ἀθηναῖοι), которые привлекли Фриниха к ответственности.

Несмотря на козни врагов, Мильтиад оставался весьма влиятельной политической фигурой. Свидетельством этому станет история с персидскими вестниками. В 491 г. до н. э. Дарий разослал по Греции вестников, требовавших от греков «земли и воды» (Herod. VI. 48–49). Афиняне, как известно, ответили решительным отказом, бросив глашатаев в пропасть (Herod. VII. 133). Павсаний называет виновником убийства послов, т. е. инициатором принятия данного решения, Мильтиада, за что последний навлек на себя гнев Талфибия, бывшего, как известно, покровителем вестников (Paus. III. 12. 7; ср. Herod. VII. 134)[484].

Впрочем, так поступили далеко не все греки. «Среди островитян, – рассказывает Геродот, – которые дали Дарию землю и воду, были, между прочим, и жители Эгины» (Herod. VI. 49). Тогда-то, по словам историка, и начинается конфликт Афин с Эгиной: «Лишь только эгинцы совершили этот поступок, как афиняне тотчас же напали на них с угрозами…С радостью ухватились афиняне за этот предлог и отправились в Спарту, чтобы обвинить эгинцев как предателей Эллады» (Herod. VI. 49). Возможно, и за этими действиями стоял Мильтиад. Это можно предположить, памятуя о лаконофильских настроениях Кимона, а возможно, и самого Мильтиада. Любопытно, что недавний враг афинян Клеомен тут же направляется на Эгину, чтобы захватить главных виновников (Herod. VI. 50), которые затем в качестве заложников будут переправлены в Афины (Herod. VI. 73). Именно вопрос о заложниках и станет причиной начавшегося афино-эгинского конфликта (Herod. VI. 87–93)[485].

Конец 90-х годов V в. до н. э. ознаменуется началом открытого военного противостояния Афин и Персии. Однако после высадки персов на Марафонской равнине в 490 г. до н. э. народное собрание не без колебаний принимает решение (псефизму) «выступить в поход», т. е. встретить персов за стенами города, не дожидаясь помощи спартанцев (Arist. Rhet. III. 10. 1411 a 10–11)[486]. Корнелий Непот сообщает, что принятию этого решения предшествовали жаркие дискуссии – особенно среди избранных тогда стратегов (Nep. Miltiad. 4).

Скорее всего, проблема заключалась в малочисленности афинского контингента. Павсаний замечает, что в битве участвовало девять тысяч афинян. Готовясь к ней, афиняне вынуждены были мобилизовать все свои силы: «…На Марафон афиняне пришли все, со включением даже тех, возраст которых был неподходящим для несения военной службы…» (Paus. I. 32. 3, пер. С. Кондратьева). Кроме того, согласно Павсанию, по инициативе Мильтиада в афинское войско были включены рабы, которым была предоставлена свобода (Paus. VII. 15. 7).

«Среди этих военачальников, – отмечает Непот, – шел горячий спор, обороняться ли за городскими стенами или выступить навстречу противнику и дать ему бой. Один Мильтиад настаивал на немедленном выступлении в поле…» (Nep. Miltiad. 4). Если верить Корнелию Непоту, решение о выступлении было принято лишь после того, как в Афины прибыли платейцы. «После их прибытия, – рассказывает Непот, – число бойцов достигло 10 тысяч, и эта маленькая армия горела удивительным боевым духом. Из-за ее настроения Мильтиад получил превосходство над своими товарищами: подчинившись его совету, афиняне вывели войско из города и разбили в удобном месте лагерь» (Nep. Miltiad. 5). Впрочем, Геродот говорит о том, что платейцы присоединились к основным силам не в Афинах, а в Марафоне (Herod. VI. 108)[487].

Однако, прибыв на Марафонскую равнину, стратеги вновь ставят на голосование вопрос о сражении с персами. На сей раз мнения стратегов, несмотря на принятое народным собранием решение, вновь разделились. «Одни, – пишет Геродот, – высказывались против битвы с мидийским войском, другие же (в том числе Мильтиад), напротив, советовали принять бой» (Herod. VI. 109). Эта ситуация выглядит странной с правовой точки зрения. Почему стратеги вновь взялись обсуждать, казалось бы, решенный вопрос? Нам не известно содержание принятой народным собранием псефизмы, но едва ли она предписывала лишь выход афинян за городские стены. Возможно, в городе и в армии были слишком сильны проперсидские настроения. Об этом, в сущности, и говорит Мильтиад, обращающийся вскоре после состоявшегося голосования к Каллимаху: «Если мы теперь не решимся на битву, то я опасаюсь, что нахлынет великий раздор и так потрясет души афинян, что они подчинятся мидянам» (Herod. VI. 109). Когда мнения стратегов разделились, вспомнили о полемархе Каллимахе, которого Мильтиад убедил присоединиться к сторонникам решительных действий (Herod. VI. 109)[488].

Однако сражение не началось и после этого. «Потом стратеги, голосовавшие за битву, когда пришел их черед быть главнокомандующими, уступили главное начальство Мильтиаду. А тот хотя и принял главное начальство, но все еще не начинал сражения, пока очередь командовать не дошла до него самого» (Herod. VI. 110). Плутарх добавляет к словам Геродота то, что вторым по значимости и влиянию после Мильтиада был Аристид, который готов был безоговорочно уступить ему свою очередь командовать афинским войском (Plut. Arist. 5). Однако Мильтиад действовал крайне осмотрительно, дожидаясь своей очереди[489].

Итог битвы известен – афиняне одержали победу. Мы не будем описывать ее перипетии, хотя и они заслуживают самого пристального внимания. Нас интересует другое. Итогом битвы становится нарастание подозрений по отношению к Алкмеонидам. После сражения на Марафонской равнине персы, «захватив с собой оставленных на острове пленников в Эретрии… стали огибать Суний, стремясь прибыть к Афинам раньше афинского войска. Афиняне подозревали, что персы задумали этот [маневр] по коварному наущению Алкмеонидов: говорили, что Алкмеониды, условившись с персами, когда те уже были на кораблях, дали им сигнал щитом» (Herod. VI. 115). Геродот, как мы уже говорили, не склонен доверять этому. «Меня удивляют, – восклицает он далее, – и представляются совершенно невероятными толки о том, будто Алкмеониды действительно вступили тогда в соглашение с персами и подняли даже сигнальный щит персам, желая предать афинян под иго варваров и Гиппия. Ведь они были такими же или еще большими ненавистниками тиранов, как Каллий, сын Фениппа, отец Гиппоника…Поэтому-то я удивляюсь и не могу поверить клевете, будто они подняли [персам] сигнальный щит. Ведь все время правления тиранов Алкмеониды провели в изгнании, и их стараниями Писистратиды лишились власти. Поэтому, я думаю, они были еще в гораздо большей степени освободителями Афин, чем сами Гармодий и Аристогитон» (Herod. VI. 121, 123).

По логике греческого историка этого не могло быть, поскольку Алкмеониды были давними противниками тиранов. Здесь мы не будем обсуждать вопрос о том, насколько оправданны подобные аргументы. Тем более что данный эпизод достаточно подробно рассматривался в литературе[490]. Обратим внимание на другой отрывок из Геродота: «Но, быть может, Алкмеониды предали свой родной город в раздражении на народ афинский? Напротив, в Афинах не было знатнее и более уважаемых людей, чем они, и потому даже невероятно, что они с такой целью могли поднять [сигнальный] щит. Щит был тогда действительно поднят – этого нельзя отрицать, потому что это правда. Но кто все-таки его поднял – я не могу ничего больше об этом сказать» (Herod. VI. 123). Следовательно, Алкмеониды, по крайней мере по мнению Геродота, могли быть раздражены на афинян, а самое главное, предательство действительно имело место – щит был кем-то поднят. Были в этом виновны Алкмеониды или это только подозрения? Как бы то ни было, одними из первых по закону об остракизме будут изгоняться именно они, о чем мы будем говорить позднее.

Другим итогом Марафонской битвы был заметный рост влияния и авторитета Мильтиада. Геродот отмечает, что он «и прежде был в почете у афинян, теперь же, после поражения персов при Марафоне, приобрел еще больше влияния» (Herod. VI. 132). Правда, несмотря на это, ему не удается получить награду за выигранную битву – масличный венок, который, очевидно, должен был символизировать завершение войны. Многих афинян (как и самого Мильтиада), по-видимому, охватила победная эйфория. Плутарх замечает, что в поражении персов при Марафоне многие (кроме Фемистокла) «видели несомненный конец войны» (Plut. Them. 3, пер. С. Лурье). Народ был настолько уверен в победе над персами, что Фемистоклу позднее придется прибегнуть к хитрости, убеждая афинян начать строительство флота. Он будет мотивировать необходимость создания флота вспыхнувшей борьбой с эгинетами (Plut. Them. 4).

Так вот этот самый Мильтиад, рассказывает Плутарх, «получил отпор от декелейца Софана в тот день, как домогался масличного венка[491]. Последний, встав со своего места в народном собрании (у Плутарха буквально – «из середины экклесии»: ἐκ μέσου τῆς ἐκκλησίας)[492], произнес, возражая, не слишком умные, но все же понравившиеся народу слова: “Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного”» (Plut. Cim. 8, пер. С. Лурье).

Трудно сказать, чем была вызвана подобная реакция. Сказанное, пожалуй, демонстрирует низовую реакцию на почести, которые стали оказываться Мильтиаду после Марафонской победы. О них пишет тот же Плутарх, рассказывая о глубокой задумчивости Фемистокла, которому не давали покоя лавры Мильтиада: «Говорят, Фемистокл горел таким безумным стремлением к славе и из честолюбия так страстно жаждал великих подвигов, что еще в молодости, после сражения с варварами при Марафоне, когда у всех на устах были речи о стратегическом искусстве Мильтиада, он был часто погружен в думы, не спал по ночам, отказывался от обычных попоек; когда его спрашивали об этом и удивлялись перемене в его образе жизни, он отвечал, что спать ему не дает трофей Мильтиада» (Plut. Them. 3, здесь и далее, если не указано иное, пер. С. Соболевского).

Впрочем, Плутарх считает, что в данном случае дело было не столько в оказывавшихся почестях, сколько в прозорливости Фемистокла, понимавшего, что войны с Персией еще не завершены. «Все считали, – добавляет он, – поражение варваров при Марафоне концом войны, а Фемистокл видел в нем начало более тяжкой борьбы, к которой он и сам готовился для спасения всей Эллады, и сограждан своих приучал, задолго предвидя будущее».

Но Мильтиад не собирался останавливаться на достигнутом. В 489 г. до н. э. (по версии Геродота) – на следующий год после Марафонской битвы – «потребовал у афинян 70 кораблей, войско и деньги, не сказав, однако, на какую землю собирается в поход. Мильтиад объявил только, что афиняне разбогатеют, если последуют за ним, а он, по его словам, поведет их в такую землю, где они легко добудут много золота» (Herod. VI. 132). Корнелий Непот излагает иную версию, согласно которой это не Мильтиад, а афиняне поручили ему захват островов. «После марафонского сражения, – пишет он, – афиняне опять поручили Мильтиаду флот из семидесяти кораблей для наказания островов, помогавших варварам» (Nep. Miltiad. 1. 7). Историки больше доверяют словам Геродота, но не забудем и сказанного Непотом. Тем более что его информация, возможно, восходит к Эфору[493]. Как бы то ни было в действительности, не исключено, что к этой истории оказался причастен Аристид, если верить Плутарху, – давний союзник Мильтиада. В 489 г. до н. э. он становится архонтом и вполне мог поддержать инициативу Мильтиада (или афинян)[494].

Однако морская экспедиция станет для Мильтиада роковой: ему не удастся овладеть о. Парос и по возвращении в Афины он будет привлечен к суду Ксантиппом. «Афиняне же, – по словам Геродота, – стали бранить Мильтиада по возвращении его с Пароса, и прежде всего Ксантипп, сын Арифрона. Он обвинил Мильтиада перед народом (т. е. перед народным собранием. – В. Г.) за обман афинян» (Herod. VI. 136)[495].

И вновь можно предполагать, что начало данного процесса было связано с исангелией (а значит, с ареопагом). Однако само дело слушалось в народном собрании или в гелиэе[496]. Ксантипп потребовал для Мильтиада самого сурового наказания – смертной казни. «При голосовании, – продолжает Геродот, – народ поддержал Мильтиада, отклонив смертную казнь, но признал виновным и наложил пеню в 50 талантов» (Herod. VI. 136). Корнелий Непот рассказывает, что защищал Мильтиада на этом процессе его брат – Стесагор (Nep. Miltiad. 7), что, впрочем, выглядит уже маловероятным[497].

Сократ в платоновском диалоге «Горгий» замечает, что Мильтиада предлагали сбросить в пропасть (баратр, или баратрон. – В. Г.), и сбросили бы, полагает он, если бы не вмешался притан (Plato. Gorg. 516 d)[498]. И здесь мы обнаруживаем противоречие: то ли народ смягчил меру наказания, то ли притан. Впрочем, обе версии могут быть объединены: скажем, вмешательство притана изменило результат народного голосования. Одной из причин замены смертной казни штрафом могло быть то, что не Мильтиад был инициатором морской экспедиции, а сами афиняне, как свидетельствовал упоминавшийся нами Корнелий Непот.

Штраф, по словам Геродота, был уплачен сыном Мильтиада – Кимоном. Плутарх и Корнелий Непот сообщают, что Мильтиад умер в заключении (Plut. Cim. 4; Nep. Miltiad. 7). Дополнительные подробности мы узнаем из биографии Кимона, написанной Корнелием Непотом. «Когда отец его, будучи не в состоянии уплатить государству наложенного на него штрафа, умер в темнице, Кимона посадили в ту же тюрьму, и по афинским законам он мог выйти из нее только в том случае, если бы заплатил деньги, причитавшиеся с отца» (Nep. Cim. 1; ср. Diod. X. 30–31). По сообщению Непота, штраф будет уплачен Калием, который взял в жены сестру Кимона Эльпинику.

Корнелий Непот, кстати, указывает иные мотивы для осуждения Мильтиада. «Хотя обвинили его из-за Пароса, – пишет он, – причина осуждения была иная: помня о бывшей незадолго до того тирании Писистрата, афиняне боялись всякого своего влиятельного гражданина; им казалось, что Мильтиад, часто занимавший те или иные должности, не вынесет положения частного человека, поскольку привычка должна была возбудить в нем жажду верховной власти…Учитывая все это, народ решил, что лучше Мильтиаду понести незаслуженную кару, чем афинянам жить в страхе» (Nep. Miltiad. 8). Если дополнительным поводом для осуждения было подозрение в стремлении к установлению тирании – во всяком случае, и в этом могли подозревать Мильтиада, – вряд ли были забыты ранее выдвигавшиеся обвинения.

И.Е. Суриков высказывает предположение, что процесс против Мильтиада был инспирирован «друзьями тиранов» совместно с Алкмеонидами, лидером которых он считает Ксантиппа[499]. Автор усматривает в этом деле некую проперсидскую подоплеку, считая, что подобный союз возник на почве общего тяготения к Персии. В этом случае перед нами явное проявление того, что позднее будет названо (а быть может, называлось уже в это время) мидизмом. Правда, все это выглядит весьма странно: героя Марафона судит «пятая колонна» – тайные враги Афин. А в это уже трудно поверить. Даже если допустить заинтересованность Алкмеонидов в ослаблении Мильтиада, Ксантипп в данном процессе мог действовать как самостоятельный политик, добивавшийся (или уже добившийся) простасии. Напомним, что Аристотель называет его простатом демоса (Arist. Ath. Pol. 28. 2). Исследователями высказываются сомнения относительно того, что Ксантипп действовал в интересах Алкмеонидов. А если это так, вряд ли он мог быть назван их лидером[500].

Так закатывается звезда Мильтиада и Филаидов, которые, как мы полагаем, доминировали в политике после ухода Клисфена[501]. После Мильтиада в политике начинается период преобладания демократически настроенных политиков – Ксантиппа и Фемистокла. Влияние же Алкмеонидов, наоборот, падает, и вскоре они будут изгоняться из Афин «судом черепков».

2.2. Между Марафоном и Саламином (80-е годы V в. до н. э.)

А теперь обратимся к анализу ситуации, сложившейся в Афинах после Марафонской битвы. В 489 г. Аристид становится архонтом и, возможно, содействует организации морской экспедиции Мильтиада[502]. Во всяком случае, мы ничего не слышим о его оппозиции по отношению к Мильтиаду и организуемой им экспедиции. Напомним, что в рассказе Плутарха о Марафонской битве Аристид аттестуется как сторонник Мильтиада (Plut. Arist. 5). Аристид характеризуется в источниках как деятель аристократического толка. Плутарх говорит о его аристократическом образе жизни и манерах (Plut. Them. 3, ср. Plut. Arist. 2)[503]. Правда, начинал он, если верить Плутарху, как единомышленник и hetairos Клисфена. «Аристид, – говорит он, – был приверженцем Клисфена, учредившего после изгнания тираннов демократический образ правления, но среди государственных деятелей он более всего восхищался лакедемонянином Ликургом и стремился ему подражать; поэтому, склоняясь на сторону аристократии, он во всем встречал сопротивление заступника народа Фемистокла, сына Неокла» (Plut. Arist. 2)[504]. Если считать его сотрудничество с Клисфеном (и даже участие в его гетерии) реальным фактом, следует допустить и то, что Аристид также мог пострадать после ухода первого с политической арены. Следовательно, уже в это время могли родиться подозрения в персофильстве Аристида. Впрочем, их следы мы обнаруживаем много позднее – лишь в момент изгнания Аристида судом остракизма[505]. Итак. Аристид, возможно, сходит с политической арены, но не оставляет занятия общественными делами. Можно предположить, что именно в эти годы разворачивается активная деятельность Аристида на другом поприще – в судах[506].

В 80-е годы V в. до н. э. начинают активную политическую деятельность политики демократической направленности – Ксантипп и Фемистокл. Что касается Фемистокла, то нам ничего не известно о его деятельности в период, предшествующий его борьбе с Аристидом[507]. Другими словами, активная политическая деятельность Фемистокла начнется (или возобновится, если иметь в виду его предполагаемое архонтство 493 г. до н. э.[508]) несколько позднее – накануне похода Ксеркса. Во всяком случае, едва ли можно принять сказанное Геродотом, что в конце 80-х годов Фемистокл – «лишь недавно выдвинувшийся на первое место среди наиболее влиятельных граждан (ἐς πρώτους νεωστὶ παριών)» (Herod. VII. 143)[509].

Возможно, наибольшим авторитетом в Афинах в это время пользовался Ксантипп, который, согласно Аристотелю, сменяет Клисфена в качестве простата демоса. (Arist. Ath. Pol. 28. 2). Превращение Ксантиппа в одного из лидеров демократического крыла нашло свое воплощение в инспирированном им процессе против Мильтиада, дело которого слушалось либо в народном собрании, либо в гелиэе[510]. Впрочем, с этого процесса политическая карьера Ксантиппа, скорее всего, только начиналась. Следует отметить и то, что, несмотря на успех организованного им судебного процесса, предложенная Ксантиппом в качестве наказания мера – смертная казнь – все же была отвергнута афинянами[511].

Особенностью данного периода, на наш взгляд, является то, что после Марафонской битвы и особенно после падения Мильтиада позиции всех сколько-нибудь влиятельных политических деятелей либо были ослаблены, либо их карьера – как в случае с Ксантиппом – только начиналась. Наиболее влиятельной силой в данный момент становится демос – те афинские граждане, которые под руководством Мильтиада одержали победу над персами. Это – тот самый демос, который устами упоминавшегося выше Софана отказал Мильтиаду в получении лаврового венка. Возможно, в народе пробудились прежние подозрения в стремлении Мильтиада к тирании.

Вот тогда-то – при архонте Телесине (488/7 г. до н. э.) – проводится небезызвестная реформа, положившая начало избранию архонтов по жребию. В «Афинской политии» читаем следующее: «…Но тотчас же на следующий год (после остракизма Гиппарха, сына Харма. – В. Г.), при архонте Телесине, избрали по жребию девятерых архонтов по филам из предварительно намеченных демами пятисот кандидатов…» (Arist. Ath. Pol. 22. 5). Таким образом, избрание совершалось в два этапа: на первом этапе отдельные демы каждой из фил выдвигали претендентов, из числа которых жребий выбирал архонтов[512]. Возможно, эта мера повлекла за собой и другие административные изменения. К. Кинцль пишет о том, что с этого момента председательство в народном собрании перешло от архонта-эпонима к пританам[513]. О руководящей роли пританов во время заседания народного собрания мы слышим уже в упоминавшемся ранее рассказе Платона о суде над Мильтиадом (Plato. Gorg. 516 d).

Древние авторы характеризуют жеребьевку как исключительно демократическую меру. Достаточно вспомнить в связи с этим упоминаемые Геродотом так называемые конституционные дебаты – споры о наилучшем государственном устройстве, в которых участвовали персы Дарий, Мегабиз и Отан (Herod. III. 80–82). Последний, выказав себя сторонником демократического устройства, видел тесную связь между жеребьевкой и демократией – исономией (Herod. III. 80). Также оценивали жеребьевку и греческие мыслители. Избрание должностных лиц голосованием они считали аристократическим принципом, жеребьевку – демократическим (см., например: Arist. Pol. IV. 1294 b 7–9; Plato. Rep. VIII. 557 a)[514]. Из этого ряда выбивается Исократ, который, наоборот, считал, что голосование является демократической процедурой, а жеребьевка способствует приходу к власти олигархов (Isocr. VII. 23).

Прежде чем давать оценку этой реформе, заметим следующее. Не исключено, что применение жеребьевки имело свою предысторию. Мы уже говорили об этом в предыдущей главе, однако есть смысл повторить сказанное ранее. В «Афинской политии» говорится о том, что впервые жеребьевка была введена Солоном. «Высшие должности, – пишет Аристотель, – Солон сделал избирательными по жребию из числа предварительно выбранных, которых намечала каждая из фил. Намечала же в коллегию девяти архонтов каждая десятерых, и между ними бросали жребий. Вследствие этого еще и теперь остается за филами такой порядок, что каждая избирает по жребию десятерых, а затем из этого числа баллотируют бобами. Доказательством же, что высшие должности Солон сделал выборными по жребию из людей, обладающих цензом, может служить закон о казначеях, который продолжает оставаться в силе еще и теперь: он повелевает избирать казначеев по жребию из пентакосиомедимнов» (Arist. Ath. Pol. 8. 1). При этом каждая из четырех фил должна была избирать по десять претендентов, дальнейшую судьбу которых решал жребий (Arist. Ath. Pol. 8. 1).

Некоторые исследователи полагают, что подобная процедура просуществовала до 582/1 г., т. е. до архонтства Дамасия, не действовала она и во времена тирании[515]. Если принимать сказанное Аристотелем, анализируемая реформа выглядит как возвращение, хотя и с некоторыми изменениями, к ранее забытой практике[516]. Выше мы уже высказывали сомнения в реальности жеребьевки в начале VI в. до н. э., поэтому намерены искать иные объяснения тому, что ее вызвало.

Естественно, реформа 488/7 г. до н. э. по-разному оценивается в литературе. Одни считают ее демократической мерой, направленной против борющихся за власть политических группировок, другие – чисто техническим, административным преобразованием[517]. Как исключительно демократическое преобразование введение жеребьевки оценивалось, например, Ф. Якоби[518]. Предполагается, что введение жеребьевки ослабляло значение и престиж должности архонта[519]. По мнению Й. Мартина, жеребьевка не столько имела отношение к демократии, сколько содействовала обеспечению равенства[520]. И действительно, она уравнивала шансы претендующих на эту должность.

Побочным следствием этой реформы могло быть и ослабление ареопага, поскольку бывшие архонты, как известно, становились ареопагитами[521]. Жеребьевка могла привести к тому, что ареопаг был открыт для случайных людей. Уже одно это, как полагают некоторые исследователи, могло вызвать необходимость его реформирования в 462 г. до н. э.[522] Впрочем, другие исследователи исключают влияние упомянутой реформы на преобразования 462 г. до н. э., отмечая, что архонты, несмотря на введение жеребьевки, рекрутировались из представителей двух первых классов солоновской классификации, т. е. принадлежали к известным и влиятельным семействам[523]. Правда, если составить список тех, кто избирался архонтами в период между 487 и 462 гг. до н. э. (насколько позволят наши источники), получим перечень, включающий свыше двадцати имен[524]. Но мы не найдем среди них ни одной сколько-нибудь влиятельной фигуры. Р. Сили высказывает предположение, что должность архонта занималась сравнительно молодыми людьми, начинавшими свою политическую карьеру[525].

Э. Раубичек в свое время высказал предположение, что инициатором данной реформы мог быть Ксантипп, за что впоследствии и подвергся остракизму[526]. Упоминание Ксантиппа также должно было указывать на демократическую подоплеку реформы. Высказывались и другие предположения. Возможными инициаторами данной реформы назывались также Фемистокл и Аристид[527]. Другими словами, едва ли не все сколько-нибудь известные политики рассматривались как потенциальные авторы этой реформы.

Отдельно следует сказать о точке зрения Дж. Сен-Круа. Он не склонен связывать проведение реформы с какой-либо идеологической схемой. Было бы странно считать, что ее инициаторы стремились ослабить одну из ключевых государственных должностей, поскольку это было бы равносильно ослаблению государства[528]. Не менее странным было бы ожидать антидемократических преобразований по прошествии двух лет со времени Марафонской битвы[529]. По мнению автора, введение жеребьевки не столько ослабляло значение архонтов, хотя их роль в обществе, скорее всего, изменилась, сколько усиливало значение стратегов[530]. Следствием этого, возможно, была утрата архонтами права председательствовать на заседаниях народного собрания. Кроме того, видимо, стратеги, наряду с пританами, получают право созывать народное собрание[531].

Итак, в историографии высказываются различные, нередко взаимоисключающие суждения. Естественно, это не снимает вопрос о том, кто все же был инициатором данной реформы и какую цель он преследовал. Бросается в глаза то, что данная реформа была проведена вскоре после изгнания Гиппарха, т. е. последовала за началом применения закона об остракизме. Поэтому возможно предположить наличие связи между первыми остракофориями и данной реформой. Первым, насколько нам известно, наличие связи между законом об остракизме и введением жеребьевки усматривал Ф. Якоби. То и другое, считал он, идет от одного демократического корня[532]. Правда, принятие закона об остракизме он датировал 488/7 г. до н. э. Не соглашаясь с последним утверждением исследователя, мы присоединяемся к его основной мысли. Введение жеребьевки и первые остракофории (о которых мы скажем в специальном параграфе) стали следствием возросшей уверенности демоса. «…Народ, – по словам Аристотеля, – стал уже чувствовать уверенность в себе» (Arist. Ath. Pol. 22. 3). Так в «Афинской политии» объясняется начало применения закона об остракизме. Так же можно объяснить и проведение других политических реформ. Это не означает, что инициатором введения жеребьевки выступил демос – в лице некоего безымянного реформатора. Дело в том, что реформатор мог быть самой незначительной, а потому и оставшейся неизвестной, фигурой. Следует учитывать, что в данный момент позиции влиятельных политических лидеров и группировок и без того были ослаблены. Это значит, что изменение характера избрания архонтов едва ли могло быть откликом на обострившуюся политическую борьбу. Не была реформа и результатом межпартийной борьбы[533].

Возможно, проблема – не столько в обострившейся борьбе претендентов на эту должность, значение которой, как мы пытались показать в предыдущем разделе, было не так велико, сколько в отсутствии таковых[534]. Особенно остро нехватка претендентов могла выглядеть на фоне начавшихся остракофорий – одни были изгнаны, другие боялись быть изгнанными[535]. Отсюда и такое значительное количество избираемых филами кандидатов, из числа которых избирали архонтов. Массовость, с одной стороны, демократизировала процедуру избрания архонтов, хотя в ней по-прежнему участвовали лишь представители первого и, возможно, второго классов. А с другой стороны, снимала ответственность с претендентов на нее.

В середине 80-х годов разворачивается борьба между набиравшим политический вес Фемистоклом и Аристидом, ранее на время отошедшим на второй план. Уже тогда, пожалуй, начинается соперничество Фемистокла и Кимона, которое обострится в 70-е годы и в конце концов приведет к изгнанию Фемистокла по закону об остракизме. К этому времени, на наш взгляд, может относиться сообщаемый Плутархом в биографии Фемистокла факт. «Приехав однажды в Олимпию, – рассказывает Плутарх, – он стал соперничать с Кимоном в роскоши пиров, палаток и вообще в блеске обстановки. Но это не нравилось эллинам: Кимону, молодому человеку, члену знатной фамилии, находили они, подобные поступки дозволительны; а Фемистокл, еще ничем себя не прославивший, казался даже хвастуном, потому что все видели, что он хочет себя возвеличить, не имея для этого ни средств, ни заслуг» (Plut. Them. 5)[536].

Но в данный момент на первый план выходит соперничество между Фемистоклом и Аристидом[537]. Поводом для соперничества, если верить Плутарху, стала страсть к некоему Стесилаю. С молодых лет Фемистокл и Аристид, по словам Плутарха, соперничали из-за него. Отсюда их постоянное соперничество и в делах общественных (περὶ τὰ δημόσια στασιάζοντες) (Plut. Them. 3). Нередко истоки соперничества усматривали в различии их политических взглядов. Фемистокла считали представителем демократического течения, тогда как Аристид оказывался сторонником аристократии (Plut. Arist. 2; ср. Plut. Them. 3).

Подобные оценки не могут не породить сомнений. Возможно, Аристид вел иной образ жизни – более сопоставимый с образом жизни аристократии. Но можно ли считать это основанием для возникновения различий в политических воззрениях двух политиков? Сомнения звучат и в работах исследователей. Если Ф. Фрост вообще сомневается в принадлежности Фемистокла к демократическому крылу афинской политики, то У. Форрест считает, что Фемистокл и Аристид были представителями одного – демократического – направления в политике[538]. Существенных политических различий в их взглядах не обнаруживает и Р. Сили, истоки их соперничества усматривая в том, что один представлял сельский дем Фреарры (Фемистокл), а другой – городской дем Алопека (Аристид)[539]. И.Е. Суриков также не склонен связывать развернувшуюся в эти годы политическую борьбу с различием идеологических установок, видя в ней результат личного соперничества[540].

Возможно, поводом для противопоставления двух политиков стали различия в образе их политических действий. Плутарх отмечает, что Аристид «прокладывал свой путь в полном одиночестве, потому что, во-первых, не хотел, угождая друзьям, чинить несправедливость остальным, равно как и обижать друзей отказом выполнить их желание, а во-вторых, видел, как часто могущество, приобретенное благодаря поддержке друзей, толкает человека на несправедливые поступки, и потому остерегался такого могущества, считая, что добрый гражданин может быть счастлив лишь тогда, когда всякое действие его и всякое слово будут честны и справедливы» (Plut. Arist. 2)[541]. В отличие от Аристида Фемистокл приобрел выдающееся влияние, лишь став членом гетерии (Plut. Arist. 2)[542]. Но и это вряд ли позволит нам считать их политические убеждения, взгляды прямо противоположными.

«Аристид… – продолжим его характеристику, – был вынужден противодействовать начинаниям Фемистокла, отчасти для того, чтобы защитить себя, отчасти же – чтобы уменьшить влияние противника, все возраставшее благодаря расположению толпы: пусть лучше народ, думал он, оставит без внимания некоторые из полезных для государства советов, лишь бы Фемистокл не сделался всесилен, одерживая победу за победой» (Plut. Arist. 3). Плутарх замечает, что Аристид нередко действовал через подставных лиц: «Нередко он обращался к Собранию через подставных лиц, чтобы Фемистокл из чувства соперничества не помешал полезному начинанию» (Plut. Arist. 3). Позднее этот метод, правда по другим причинам, будет использовать другой политик – Перикл (Plut. Per. 7).

Хотя позиции Аристида после суда над Мильтиадом могли быть несколько ослаблены, он довольно быстро выдвинулся в ряды самых влиятельных политиков. Причем это влияние было обретено им благодаря не столько прежним заслугам, сколько судебной деятельности[543]. Особенностью данного периода можно считать усиление роли судов и, в частности, народного суда – гелиэи. В судах происходило то, что в современной литературе стало именоваться «социальной драмой». Суды, по оценкам современных исследователей, были ареной конструктивного соперничества, местом, где элита боролась за социальный престиж[544].

Как известно, судебными полномочиями был наделен и афинский ареопаг. В его ведении были дела об убийствах; кроме того, ареопагиты принимали отчеты должностных лиц (euthynai), завершивших исполнение своих обязанностей[545]. Но наибольшее значение в это время обретает все же гелиэя. С суда над Мильтиадом, как мы говорили выше, началась карьера Ксантиппа. С судом будет связана деятельность Фемистокла и Аристида.

О Фемистокле Плутарх пишет, что тот, будучи, по-видимому, еще молодым человеком, несмотря на репутацию выскочки, нравился народу, поскольку проявил себя неподкупным судьей (Plut. Them. 5). По-видимому, речь идет о гелиэе. Корнелий Непот рассказывает, что Фемистокл «погрузился в общественные дела, усерднейше трудясь на пользу друзьям и ради славы. Постоянно участвовал он в частных тяжбах, часто посещал народные сходки» (Nep. Them. 1). Впрочем, можно предположить, что Фемистокла более привлекали государственные дела, а не судебные разбирательства. Этому он, в сущности, и обучался в молодые годы. «…Утверждают, – отмечает Плутарх, – что Фемистокл был последователем Мнесифила Фреарского. Последний не был ни преподавателем красноречия, ни одним из тех философов, которых называли физиками; он избрал своей специальностью то, что тогда называли “мудростью”, а в действительности было умением вести государственные дела, практическим смыслом. Это учение Мнесифил унаследовал от Солона и превратил в философскую школу» (Plut. Them. 2).

Что же касается Аристида, то наибольшую известность в это время он, скорее всего, обретает как гелиаст. В «Афинской политии» будет сказано, что Фемистокл считался афинянами искусным в военных делах, а Аристид – в гражданских (Arist. Ath. Pol. 23. 3)[546]. Подробности судебной деятельности Аристида мы узнаем от Плутарха. «Рассказывают, что однажды он привлек к суду своего врага, и после обвинительной речи Аристида судьи отказались слушать ответчика, потребовав немедленного вынесения приговора; тогда Аристид вскочил и вместе с обвиняемым стал просить, чтобы того не лишали законного права высказаться в свою защиту. В другой раз, когда он был судьею в тяжбе двух частных лиц и один из них сказал, что другой причинил много неприятностей Аристиду, тот заметил: “Вот что, любезный, ты лучше говори о том, обижал ли он тебя: ведь я занимаюсь твоим делом, а не своим”. Когда ему был поручен надзор за общественными доходами (epimeletes), он уличил в огромных хищениях не только лиц, занимавших государственные должности одновременно с ним, но и тех, кто занимал их прежде, в особенности Фемистокла…» (Plut. Arist. 4).

В этом отрывке содержится информация о нескольких фактах. Во-первых, о привлечении Аристидом к суду некоего врага и выступлении на суде (у Плутарха упомянут dikasterion) с обвинительной речью. Как известно, в Афинах существовало два вида судебных процедур – dike и graphe[547]. Первый – dike, имеющий отношение к тому, что можно назвать гражданским правом, инициировался обращением к судьям, т. е. рассматривался в гелиэе. В нашем случае Аристид сам подал в суд на своего обидчика, т. е. это было его частным делом (dike idia). Другой эпизод рассказывает об исполнении самим Аристидом судейских функций и вынесении им решения по гражданско-правовому иску – возможно, также в ходе разбирательства типа dike. В этом случае Аристид участвует в разбирательстве тяжбы частных лиц, очевидно, будучи гелиастом.

В третьем эпизоде мы видим Аристида исполняющим должность эпимелета – надзирающего за доходами[548]. По-видимому, именно это позволило ему подать в суд за растрату казенных средств на влиятельных лиц. В этом случае, возможно, имела место иная процедура – graphe[549], которая также могла рассматриваться гелиэей. Во всяком случае, известно, что немало процессов против должностных лиц инициировались именно народным собранием[550]. Таким образом, два первых случая, скорее всего, проходили в народном суде – гелиэе. С гелиэей, возможно, связан и третий эпизод – разоблачение хищений, хотя не исключено, что это дело слушалось и в ареопаге. Учитывая то, что Фемистокл, упоминаемый среди расхитителей, не пострадал, можно предположить, что информация о хищениях прозвучала в народном собрании.

В ответ на выпад Аристида Фемистокл, «собрав многих недовольных Аристидом, обвинил его, когда тот представил свой отчет, в краже и, как сообщает Идоменей, выиграл дело. Но первые и лучшие из афинян возмутились, и Аристид был освобожден от наказания и даже вновь назначен на прежнюю должность» (Plut. Arist. 4). Если считать данное свидетельство достоверным и обратиться к анализу его юридической стороны, то в «первых и лучших» следует видеть ареопагитов. Хотя должностные отчеты (euthynai) сдавались ареопагу, отдельные граждане могли привлечь любое должностное лицо к ответственности, используя при этом народное собрание – право обращаться с чрезвычайным заявлением (исангелией)[551]. Это, по-видимому, и сделал Фемистокл, инициировавший судебное разбирательство. Но ареопагиты, если верить Плутарху (а точнее, Идоменею), не дали хода делу, освободив Аристида от ответственности. Ареопаг в данном случае противопоставил себя народному собранию, что позднее станет одним из мотивов его реформирования Эфиальтом.

На этом противостояние двух политиков не завершается. «Фемистокл, – продолжает Плутарх, – распространял слухи, будто Аристид, разбирая и решая все дела сам, упразднил суды и незаметно для сограждан сделался единовластным правителем – вот только что стражей не обзавелся» (Plut. Arist. 7). В этом пассаже содержится любопытная информация. Во-первых, Фемистокл очевидно намекает на то, что Аристид установил чуть ли не тиранию, подменив собой демократические институты. Во-вторых, сказанное позволяет считать суды (в данном случае – гелиэю) важнейшим демократическим институтом. Гипотетически можно предположить, что речь в данном случае идет об ареопаге. Однако, учитывая компетенцию ареопага, не рассматривавшего частные гражданские иски, выскажем предположение, что Аристид обрел исключительный вес и влияние именно в народном суде гелиэе. Если это так, то Фемистокл, считающийся представителем демократического течения, соперничает с народным судьей (гелиастом) Аристидом.

Можно высказать еще одно предположение. В 80–60-е годы V в. до н. э. гелиэя перестает быть просто апелляционным судом, т. е. судом последней инстанции. Она становится местом, где рассматриваются гражданские иски, т. е. судом первой инстанции. Сказанное выше свидетельствует о том, что в 80-е годы гражданские иски уже рассматривались гелиэей, в данном случае – Аристидом. Кроме того, именно в эти годы, считает Т.В. Кудрявцева (хотя она не берется назвать точную дату), гелиэя делится на судебные палаты – дикастерии[552]. Если это так, то обвинения Фемистокла в «единовластии» Аристида, пожалуй, указывают на то, что гелиэя еще не была разделена на дикастерии.

Вскоре соперничество Аристида и Фемистокла получает новый импульс. Последний выступает с так называемой морской программой. Поводом для ее принятия становится продолжавшийся конфликт с Эгиной. Фемистокл, судя по сообщениям источников, выступал активным сторонником борьбы с эгинцами. Его оппонентом в этом вопросе был Аристид[553]. В 483/2 г. до н. э. архонтом становится зять Фемистокла Никодем (Plut. Them. 32), что дает ему в руки дополнительные «козыри»[554]. Да и сам Фемистокл в этом же году избирается (возможно, в очередной раз) стратегом[555]. Именно при архонте Никодеме были открыты серебряные рудники в Лаврии, и Фемистоклу представится возможность начать реализацию масштабной программы.

«В государственной казне афинян, – сообщает Геродот, – тогда было много денег, поступавших от доходов с Лаврийских рудников. Эти деньги полагалось разделить между гражданами, так что каждому приходилось по 10 драхм. Фемистокл убедил афинян отказаться от дележа и на эти деньги построить 200 боевых кораблей, именно для войны с Эгиной. Эта-то вспыхнувшая тогда война с Эгиной и спасла Элладу, заставив Афины превратиться в морскую державу» (Herod. VII. 144). Некоторые подробности добавляет Аристотель. «Тогда, – говорит он, – некоторые советовали поделить эти деньги народу, но Фемистокл не допустил этого. Он не говорил, на что думает употребить эти деньги, предлагал дать заимообразно ста богатейшим из афинян, каждому по одному таланту… Получив деньги на таких условиях, он распорядился построить сто триер, причем каждый из этих ста человек строил одну. Это и были те триеры, на которых афиняне сражались при Саламине против варваров» (Arist. Ath. Pol. 22. 7)[556]. О постройке ста триер говорит и Плутарх (Plut. Them. 4). Возможно, упоминаемые Геродотом 200 кораблей – это общее число триер, которыми располагали Афины в результате реализации морской программы.

Если верить Аристотелю, постройка триер возлагалась на состоятельных граждан, т. е. была литургией. Таким образом, именно Фемистокл, как полагают некоторые исследователи, становится основателем триерархии – самой значительной и дорогостоящей литургии, состоявшей в постройке, а иногда и командовании триерой[557]. Л.Д. Бондарь считает, что введение триерархии привело к отмиранию навкрарий[558]. Напомним, что в источниках содержатся сведения о том, что до реформ Клисфена Аттика делилась на навкрарии – 48 округов, каждый из которых был обязан поставлять по одному кораблю (Schol. Aristoph. Pac., 1200)[559]. У исследователей нет единого мнения относительно того, что же представляли собой навкрарии[560]. Помимо сообщения Геродота, мы не располагаем никакими сведениями, касающимися навкрарий. Но в данном случае мы вынуждены оспорить приведенное выше мнение. Судя по сообщению Аристотеля, навкрарии исчезают не в результате реализации Морской программы Фемистокла, а во время реформ Клисфена. Навкрарии, сообщает Аристотель, заменяются демами: «…учредил он (Клисфен. – В. Г.) и должность демархов, которые имеют те же обязанности, что прежние навкрары, так как демы он образовал вместо навкрарий» (Arist. Ath. Pol. 21. 5).

Плутарх дает и политическую оценку программы Фемистокла, отмечая ее очевидный демократический эффект. «Затем понемногу он (Фемистокл. – В. Г.) начал увлекать граждан к морю, указывая им, что на суше они не в состоянии померяться силами даже с соседями, а при помощи сильного флота могут не только отразить варваров, но и властвовать над Элладой. Так, по выражению Платона, он сделал их из стойких гоплитов матросами и моряками. Этим он дал повод к упреку, что, дескать, Фемистокл отнял у сограждан копье и щит и унизил афинский народ до гребной скамейки и весла» (Plut. Them. 4, пер. С. Соболевского).

Другим следствием реализации морской программы становится, как полагает Д. Стоктон, рост значения стратегии и должности стратегов[561]. Однако мы полагаем, что большее влияние на это оказала упоминавшаяся ранее реформа 488/7 г. до н. э., заменившая избрание архонтов жеребьевкой.

О политическом эффекте этой программы мы еще будем говорить в заключительном параграфе данной главы. А пока заметим, что в тот момент целью триерархии была подготовка к войне не столько с персами, сколько с эгинцами, хотя и вúдение Фемистоклом перспективы тоже вряд ли следует сбрасывать со счетов (Herod. VII. 144). Впрочем, для ведения войны с Эгиной, замечает здесь же Геродот, программа Фемистокла так и не понадобилась.

Итак, в Афинах начинается реализация морской программы, предложенной Фемистоклом. Поскольку Аристид мог быть активным противником этой программы, вскоре он подвергся остракизму[562]. Впрочем, следует сказать, что наряду с Аристидом претендентом на изгнание был и сам Фемистокл. Но изгнанным в итоге окажется Аристид. Обстоятельства его изгнания мы узнаем от Плутарха. Правда, рассказывает он об этом в самых общих выражениях, дополняя повествования анекдотическими подробностями. «…Народ, – замечает он, – чванясь своей победой (при Марафоне. – В. Г.) и считая себя достойным величайших почестей, с неудовольствием взирал на каждого, кого возвышала над толпою слава или громкое имя. И вот, сойдясь со всех концов страны в город, афиняне подвергли Аристида остракизму, скрывши ненависть к славе под именем страха перед тиранией. Остракизм не был наказанием за какой-нибудь низкий поступок; благопристойности ради он назывался «усмирением и обузданием гордыни и чрезмерного могущества», но по сути дела оказывался средством утишить ненависть, и средством довольно милосердным: чувство недоброжелательства находило себе выход не в чем-либо непоправимом, но лишь в десятилетнем изгнании того, кто это чувство вызвал» (Plut. Arist. 7).

Здесь же приводится знаменитый рассказ о том, как Аристид написал собственное имя на одном из остраконов, что должно было проиллюстрировать его невероятную честность. «Рассказывают, что, когда надписывали черепки, какой-то неграмотный, неотесанный крестьянин протянул Аристиду – первому, кто попался ему навстречу, – черепок и попросил написать имя Аристида. Тот удивился и спросил, не обидел ли его каким-нибудь образом Аристид. “Нет, – ответил крестьянин, – я даже не знаю этого человека, но мне надоело слышать на каждом шагу «Справедливый» да «Справедливый»!..” Аристид ничего не ответил, написал свое имя и вернул черепок» (Plut. Arist. 7).

Однако реальность была, по-видимому, несколько иной. Особый интерес к процедуре изгнания Аристида был вызван известной находкой 190 острака с именем Фемистокла, подготовленных, как полагают многие исследователи, сторонниками Аристида[563]. Естественно, изгнание Аристида означало усиление позиций Фемистокла, который играет теперь первую скрипку в афинской политике. Он избирается стратегом и активно участвует во всех внутриполитических и внешнеполитических акциях Афин.

Если верить Плутарху, то поводом для изгнания Аристида становится его судебная деятельность. «Аристид, разбирая и решая все дела сам, – повторим сказанное им, – упразднил суды и незаметно для сограждан сделался единовластным правителем» (Plut. Arist. 7). Другими словами, Аристид мог быть обвинен в злоупотреблении служебными полномочиями. Однако на найденных острака он чаще всего обвиняется в мидизме и даже называется «братом Датиса»[564].

Тем не менее в 482/1 г. до н. э., накануне вторжения Ксеркса, афиняне, возможно под влиянием Фемистокла, возвращают изгнанных по закону об остракизме (Arist. Ath. Pol. 22. 8). В тексте так называемого декрета Фемистокла говорится о том, что возвращаемые из ссылки должны были дожидаться на Саламине до тех пор, пока народ (возможно, народное собрание) не примет решения о них (M&L [No. 23]).

Чаще всего в качестве причин этих действий называется стремление примирить недавних оппонентов перед лицом надвигающейся угрозы очередного персидского вторжения. Однако это решение могло быть продиктовано и желанием нейтрализовать обиженных, которые в условиях нашествия могли представлять собой серьезную угрозу, превратившись во врагов Афин[565]. Есть сведения, что Ксеркс пытался подкупить или переманить на свою сторону изгнанного Аристида. Свида даже называет сумму, которая ему предлагалась – три тысячи дариков (Suida. s.v. Aristeides). Если верить Плутарху, закон о возвращении изгнанных судом остракизма был принят именно из-за Аристида. «…Когда Ксеркс через Фессалию и Беотию вел свое войско на Аттику, – пишет Плутарх, – закон об изгнании был отменен, и изгнанники получили право вернуться. При этом более всего опасались, как бы Аристид, сам перейдя к врагам, не совратил своим примером многих сограждан и не переманил их на сторону персов, но неверно судили о нем афиняне: еще до упомянутого выше постановления он неустанно призывал греков защищать свободу…» (Plut. Arist. 8).

Несколько иначе этот эпизод описывается в биографии Фемистокла. Возвращение Аристида и прочих изгнанных выглядит здесь как умелый ход Фемистокла. «Он заметил, что граждане жалеют об Аристиде и боятся, как бы он в раздражении не пристал к царю и не погубил Элладу (он был изгнан посредством остракизма еще до войны, побежденный в борьбе с Фемистоклом); поэтому он предложил сделать постановление, дозволявшее всем изгнанникам, за исключением изгнанных за убийство, вернуться на родину и вместе со всеми гражданами делом и словом способствовать благу Эллады» (Plut. Them. 11).

Таким образом, накануне Саламинской битвы из ссылки возвращаются и вновь начинают играть заметную роль в политике такие влиятельные политики, как Аристид и Ксантипп. Последний становится стратегом в год Саламинского сражения – в 480/79 г., Аристид – годом позднее[566].

Возможно, именно тогда молодой Кимон женится на Исодике – представительнице семейства Алкмеонидов. Удивляет то, что Кимона не испугала перспектива породниться с «оскверненным» семейством, представители которого не так давно активно изгонялись из Афин по закону об остракизме[567]. В политическом смысле этот брак можно расценить как возникший на короткое время союз двух влиятельных в Афинах фамилий – Алкмеонидов и Филаидов[568]. Впрочем, позиции Алкмеонидов были к тому времени существенно ослаблены. А кроме того, отмеченный союз, по мнению У. Форреста, свидетельствовал об антидемократических позициях Алкмеонидов[569]. Не исключено, что данный союз был направлен против Фемистокла. Впрочем, речь в данном случае могла идти лишь о перспективах, поскольку позиции Фемистокла были весьма прочными.

Когда в Грецию пришла весть о приближении Ксеркса, афиняне направили в Дельфы послов, которые должны были вопросить оракул о том, что им следует предпринять. Именно тогда было получено небезызвестное изречение о «деревянных стенах», которые спасут город (Herod. VII. 140–143; Plut. Them. 10; Nep. Them. 2). Афиняне запросили оракул вскоре после запроса спартанцев и аргосцев (Herod. VII. 220, 239). Геродот сообщает, что афинянами был получен не один, а два оракула. Первый из них Геродот связывает с пифией по имени Аристоника (Herod. VII. 140)[570]. Этот оракул оказался весьма неутешительным для афинян, ибо в нем говорилось буквально следующее:

Что же вы сидите, глупцы? Бегите к земному пределу,

Домы покинув и главы высокие круглого града.

Не устоит ни глава, ни тело пред гибелью страшной,

И ни стопа, и ни длань, и ничто иное средь града

Не уцелеет.

(Herod. VII. 140)

Естественно, афиняне были крайне огорчены, но некто Тимон, сын Андробула, – один из уважаемых граждан Дельф – посоветовал им еще раз обратиться к Аполлону. Настойчивость афинян принесла свои плоды. Второй оракул оказался более приемлемым. Именно в нем содержится упоминание о «деревянных стенах» и намек на спасительный Саламин. Однако и тут говорится о необходимости отступления:

Гнев Олимпийца смягчить не в силах Афина Паллада,

Как ни склоняй она Зевса – мольбами иль хитрым советом.

Все ж изреку тебе вновь адамантовой крепости слово:

Если даже поля меж скалою Кекропа высокой

И Киферона долиной святой добычею вражеской станут,

Лишь деревянные стены дает Зевес Тритогенее

Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам.

Конных спокойно не жди ты полков или рати пехотной

Мощно от суши грядущей, но тыл обращая

Все ж отступай: ведь время придет и померишься силой!

Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жен

ты погубишь

В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною жатвы.

(Herod. VII. 141)

«Это изречение оракула послы записали, – продолжает Геродот, – так как оно казалось им (да и действительно было) более милостивым, чем первое, и затем возвратились в Афины. По прибытии они объявили ответ оракула народному собранию. Афиняне старались разгадать смысл изречения, и по этому поводу, между прочим, высказывались главным образом два таких противоположных мнения: некоторые старики утверждали, что акрополь останется невредим, так как в древние времена афинский кремль был огражден плетеной изгородью из терновника. Они считали поэтому, что выражение “деревянная стена” относится к этой ограде. Другие же говорили, что бог подразумевает корабли, и предлагали поэтому привести флот в боевую готовность, бросив все остальное на произвол судьбы» (Herod. VII. 142).

Некоторые толкователи, рассказывает Геродот, говорили даже о необходимости покинуть Аттику и поселиться в другой стране (Herod. VII. 143)[571]. Судя по рассказу Геродота, перелом в развернувшуюся дискуссию внес Фемистокл. Именно в связи с этой ситуацией Геродот характеризует Фемистокла как новичка. Для него он – человек, «лишь недавно выдвинувшийся на первое место среди наиболее влиятельных граждан (ἐς πρώτους νεωστὶ παριών)» (Herod. VII. 143)[572]. Но в этом случае, как правило, вспоминают о том, что Фемистокл, возможно, уже занимал пост архонта в 493 г. до н. э., а также был инициатором морской программы, т. е. не мог характеризоваться как новичок в политике.

А теперь вернемся к анализу дельфийских прорицаний. В полученном афинянами оракуле Фемистокл усмотрел указание на необходимость сразиться с персами на море, поскольку «деревянные стены» есть корабли (Herod. VII. 143). Итогом предложенной Фемистоклом трактовки оракула было то, что к построенным ранее кораблям, как замечает Геродот, необходимо было добавить новые (Herod. VII. 144)[573]. «Толкование Фемистокла, – пишет Геродот, – понравилось афинянам гораздо больше, чем объяснение толкователей оракулов, которые были против приготовлений к битве на море и вообще советовали даже не поднимать руки на врага, но покинуть Аттику и поселиться где-нибудь в другой стране» (Herod. VII. 143). Это толкование, возможно, основывалось на первом из приведенных выше оракулов[574]. Возможно, был еще какой-то оракул, о котором говорит Фемистокл накануне Саламинской битвы (Herod. VIII. 62).

Анализу этого оракула посвящена обширная литература, детальное рассмотрение которой не входит в нашу задачу[575]. Мы лишь обозначим некоторые из существующих позиций. Одни исследователи принимают сообщение Геродота, другие отвергают его, полагая, что оракул про «деревянные стены» был либо позднейшей выдумкой, либо даже изобретением (уловкой) Фемистокла[576]. Мы не видим оснований отвергать сообщение Геродота, более того, считаем его одним из ценнейших свидетельств данной эпохи, проливающим свет на события того времени.

В ходе дебатов, возможно, был принят известный «декрет Фемистокла», дошедший до нас в более поздней копии и уже поэтому вызывающий бурные споры среди исследователей[577]. Согласно этому декрету все способные носить оружие должны были садиться на корабли, а женщин и детей предполагалось эвакуировать на Саламин, Эгину и Трезену (M&L [No. 23]). Если это так, то решение об эвакуации населения Афин и Аттики было принято задолго до появления неприятеля. Однако это странным образом расходится с тем, что сообщает Геродот (Herod. VIII. 40–41). В его изложении эвакуация выглядит как паническое бегство, начавшееся после того, как прозвучал призыв «Спасайся кто может»[578]. Ниже мы еще будем говорить об этом, а пока выскажем предположение, что данный декрет, возможно, был лишь принципиальным решением.

После этого, полагает Н. Хаммонд, была создана Эллинская лига, среди учредителей и руководителей которой мы видим Фемистокла[579]. В этом качестве, если верить Плутарху, Фемистоклу удается добиться прекращения всех войн в Элладе: «Но главная заслуга Фемистокла та, что он положил конец междоусобным войнам в Элладе и примирил отдельные государства между собою, убедив их отложить вражду ввиду войны с Персией» (Plut. Them. 6).

Правда, эллины отказались подчиняться Фемистоклу (а возможно, афинянам), передав командование союзным войском спартанцам – Еврибиаду (Herod. VIII. 2)[580]. Плутарх сообщает о жарких дискуссиях по вопросу о лидере союзного войска. В его трактовке Фемистокл сам уступил первенство Еврибиаду, чтобы избежать раскола (Plut. Them. 7). Претензии афинян на лидерство основывались не только на их былых заслугах. Ими было выставлено 127 из 271 союзного корабля, т. е. их квота была самой крупной (Herod. VIII. 1)[581]. Как бы то ни было, Фемистокл пользовался значительным влиянием среди руководства союзными силами. Именно ему удастся убедить союзников остаться у Артемисия, где будет дан первый бой (Herod. VIII. 4).

Образование союза сопровождалось заключением освященного жертвоприношениями и клятвой союзного договора. Его содержание передает Геродот. «А договор этот, – пишет он, – гласил так: всякий эллинский город, предавшийся персидскому царю, не вынужденный к этому необходимостью, в случае победы союзников обязан был уплатить десятину дельфийскому богу» (Herod. VII. 132).

Когда персы уже двигались к морю для того, чтобы напасть на Элладу, пишет Плутарх, в Афинах стали выбирать стратегов. Когда стало известно, что персы уже идут к побережью, все намеченные претенденты, испугавшись опасности, отказались становиться во главе афинского войска – за исключением некоего демагога Эпикида, сына Евфемида. Тогда Фемистокл вынужден был подкупить его, чтобы тот за деньги снял свою кандидатуру (Plut. Them. 7). Таким образом, Фемистокл продолжал доминировать в политической жизни Афин.

Первоначально в целях защиты проходов в Грецию союзники предполагали дать бой в Фессалии (Herod. VII. 173; Plut. Them. 7). Союзные контингенты, включая афинский, возглавлявшийся Фемистоклом, выдвинулись в Темпейскую долину[582]. Однако по совету македонского царя Александра эллины покидают ранее избранное место (Herod. VII. 173). После очередного совещания на Истме они решают передвинуться в Фермопильское ущелье, а флот выдвинуть к мысу Артемисий, где и будет дано первое морское сражение (Herod. VII. 175).

Однако после битвы при Артемисии союзники, получившие сообщение об итогах Фермопильского сражения, решили вернуться во внутренние воды Эллады. Именно тогда, надо думать, было решено оставить Аттику на произвол судьбы. Несмотря на уговоры афинян выдвинуться в Беотию для защиты Аттики, союзники решили укреплять Истмийский перешеек. По этой причине в Афинах, по словам Плутарха, господствовали гнев и уныние (Plut. Them. 9).

А вот как развиваются дальнейшие события. По просьбе афинян союзный флот остановился у о. Саламин. «Остановиться же у Саламина афиняне просили потому, что хотели вывезти жен и детей из Аттики в безопасное место. А затем им нужно было держать совет о том, как дальше вести войну. Ведь при сложившихся обстоятельствах обманутые в своих расчетах афиняне должны были принять новые решения» (Herod. VIII. 40). В Афинах начинаются бурные дебаты. Несмотря на ранее принятый декрет (так называемый декрет Фемистокла, или декрет об эвакуации), афиняне, похоже, не готовились к эвакуации[583]. Впрочем, какая-то часть афинян все же была эвакуирована после принятия названного декрета[584]. «При тогдашних обстоятельствах, – говорит Плутарх, – было необходимо одно – оставить город и крепко держаться кораблей; но народ об этом и слышать не хотел: говорили, что им не нужна победа и что для них спасение – не спасение, если придется бросить храмы богов и могилы отцов» (Plut. Them. 9). Тогда Фемистокл прибег к трюку со священной змеей, жившей в храме Афины на акрополе (Plut. Them. 10)[585]. Лишь ее исчезновение побудило афинян к решительным действиям. Рассказывает о случае со змеей и Геродот, который, правда, не связывает это событие с именем Фемистокла (Herod. VIII. 41).

Таким образом начинается эвакуация. «Афиняне, – по словам Геродота, – объявили через глашатая, чтобы каждый спасал своих детей и челядь кто где может» (Herod. VIII. 41). Это означает, что афинское войско, а вместе с ним и представители официальных властей (стратеги, совет пятисот и прочие) садились на корабли, тогда как гражданское население было брошено на произвол судьбы[586]. В городе начиналась паника. Об этом прямо говорит Диодор (Diod. XI. 16. 1–2). Причем уныние царило не только среди гражданского населения, но и в войске. Сицилийский историк рассказывает, что Еврибиад и Фемистокл предпринимали отчаянные усилия для внесения успокоения в ряды воинов, напуганных численным превосходством врага и слухами о случившемся у Фермопил[587]. Позднее Фемистоклу придется прибегнуть к хитрости, чтобы заставить союзные контингенты дать морскую битву у Саламина.

Впрочем, если верить Аристотелю, паники удалось избежать. «После же мидийских войн, – поясняет Аристотель, – снова усилился совет ареопага и стал управлять государством, взяв на себя руководство делами не в силу какого-нибудь постановления, но вследствие того, что ему были обязаны успехом морской битвы при Саламине. Стратеги совершенно растерялись, не зная, что делать, и объявили через глашатаев, чтобы каждый спасался как может; между тем ареопаг, достав денег, раздал по восьми драхм на человека и посадил всех на корабли. По этой причине и стали тогда подчиняться его авторитету…» (Arist. Ath. Pol. 23. 1–2; ср. Plut. Them. 10)[588]. Но о роли ареопага в этих событиях мы будем говорить ниже.

Любопытную деталь к описываемым событиям добавляет Плутарх. Рассказывая о молодом Кимоне, он замечает: «Когда при нашествии персов Фемистокл посоветовал народу уйти из города, покинуть страну, сесть на корабли у Саламина и сразиться на море, большинство народа было потрясено столь смелым замыслом. В это время Кимон первым показался на Акрополе, куда он взошел с сияющим лицом через Керамик, в сопровождении товарищей и неся конские удила для посвящения их богине: это как бы означало, что государство в настоящее время нуждается не в конном войске, а в бойцах-моряках» (Plut. Cim. 5, пер. С. Лурье). В действиях Кимона трудно не заметить символического содержания, особенно в его прохождении через ремесленный квартал города – Керамик. Скорее всего, развитие флота для аристократии должно было восприниматься болезненно. Ведь на кораблях стирались статусные различия.

Затем последовала Саламинская битва. О ней немало сказано как в источниках, так и в исследовательской литературе. Обратим внимание на некоторые хорошо известные детали. Союзники, по сообщению древних авторов, не собирались давать бой у побережья Аттики. «Собрав свои корабли у Саламина, – рассказывает Геродот, – военачальники всех упомянутых городов стали держать совет. Еврибиад предложил каждому желающему высказать свое мнение: в каком месте из тех, что еще были под властью эллинов, удобнее всего дать морскую битву. Ведь Аттика была уже оставлена на произвол судьбы, и теперь дело шло только об остальной Элладе. Большинство выступавших единодушно высказалось за то, чтобы отплыть к Истму и дать там морскую битву в защиту Пелопоннеса» (Herod. VIII. 49). Еще большее смятение в рядах эллинов вызвало сообщение о занятии Ксерксом Афин и сожжении святилища Эрехтея (Herod. VIII. 56; ср. Diod. XI. 16. 3–17.1). Пелопоннесцы, несмотря на уговоры Фемистокла и афинян, были настроены покинуть Саламин.

Как известно, лишь хитрость Фемистокла разрушила планы греков и заставила союзников дать морское сражение у Саламина. Пока союзники вели жаркие споры, Фемистокл, по словам Геродота, отправил к Ксерксу своего слугу – Сикинна, который передал для персидского царя следующее сообщение: «Послал меня военачальник афинян тайно от прочих эллинов (он на стороне царя и желает победы скорее вам, чем эллинам) сказать вам, что эллины объяты страхом и думают бежать. Ныне у вас прекрасная возможность совершить величайший подвиг, если вы не допустите их бегства. Ведь у эллинов нет единства, и они не окажут сопротивления: вы увидите, как ваши друзья и враги [в их стане] станут сражаться друг с другом» (Herod. VIII. 75)[589]. И Ксеркс не преминул воспользоваться этим советом.

Эллины продолжали спорить, не зная, что уже со всех сторон блокированы противником. «Во время этого спора, – рассказывает Геродот, – с Эгины прибыл Аристид, сын Лисимаха, афинянин, которого народ изгнал остракизмом. Этого Аристида я считаю, судя по тому, что узнал о его характере, самым благородным и справедливым человеком в Афинах. Он предстал перед советом и велел вызвать Фемистокла (Фемистокл вовсе не был его другом, а, напротив, злейшим врагом). Теперь перед лицом страшной опасности Аристид предал забвению прошлое и вызвал Фемистокла для переговоров» (Herod. VIII. 79). Аристид первым сообщит грекам о том, что они заперты в узком проливе и вынуждены дать бой персам.

Мы опускаем детали этой битвы, поскольку они достаточно подробно описаны древними авторами. Итог ее известен – греки одержали славную победу. Однако войска персов не сразу покинули Афины. «С наступлением дня, – рассказывает Геродот, – эллины, видя, что сухопутное войско персов на том же месте, подумали, что и флот также находится у Фалера. Они ожидали второй морской битвы и готовились к отпору» (Herod. VIII. 108). По-видимому, Ксеркс предпринял попытку взять реванш за проигрыш на море.

«Когда Ксеркс понял, что битва проиграна, – сообщает Геродот, – то устрашился, как бы эллины (по совету ионян или по собственному почину) не отплыли к Геллеспонту, чтобы разрушить мосты. Тогда ему грозила опасность быть отрезанным в Европе и погибнуть. Поэтому царь решил отступить. Желая, однако, скрыть свое намерение от эллинов и от собственного войска, Ксеркс велел строить плотину [между берегом и Саламином]. Прежде всего он приказал связать финикийские грузовые суда, которые должны были служить понтонным мостом и стеной, и затем стал готовиться к новой морской битве. Все, видевшие эти сборы, думали, конечно, что царь совершенно серьезно решил оставаться и готовиться продолжать войну» (Herod. VIII. 97). «После морской битвы, – подтверждает Плутарх, – Ксеркс все еще не мог примириться с мыслью о неудаче и попытался по насыпям перевести сухопутное войско на Саламин, чтобы напасть на эллинов, и для этого сделал заграждение в проливе» (Plut. Them. 16).

Трудно сказать, были ли действия Ксеркса отвлекающим маневром или попыткой реванша, как считает Плутарх. Как бы то ни было, мост, ведущий на Саламин, так и не был построен. И все же маневр Ксеркса удался. «С наступлением дня эллины, видя, что сухопутное войско персов на том же месте, подумали, что и флот также находится у Фалера. Они ожидали второй морской битвы и готовились к отпору. Но лишь только эллины узнали об уходе вражеских кораблей, они тотчас же решили пуститься в погоню за ними. Однако они потеряли из виду флот Ксеркса, преследуя его до Андроса. Там, на Андросе, эллины держали военный совет. Фемистокл был за то, чтобы преследовать неприятеля и плыть между островами [Эгейского моря] прямо к Геллеспонту, чтобы разрушить мост» (Herod. VIII. 108).

Таким образом, Фемистокл советует грекам преследовать отступающих персов и двинуться к Геллеспонту. Помимо разрушения переправы, план преследования отступающего противника, скорее всего, включал освобождение островов и наказание тех, кто оказал помощь персам[590]. Но спартанцы и их пелопонесские союзники придерживались иного мнения.

Продолжим рассказ Геродота. «Еврибиад же держался другого мнения, говоря, что разрушение моста было бы величайшей бедой для Эллады. Ведь если персидский царь будет отрезан и вынужден оставаться в Европе, то он, конечно, не станет бездействовать. Сохраняя мир, он не добьется успеха, и возвращение домой будет ему невозможно, так как войско его в конце концов погибнет от голода. Перейди царь снова к нападению, может случиться, что он покорит целую Элладу город за городом и народ за народом либо силой, либо путем добровольной сдачи. А ежегодный урожай хлеба в Элладе всегда пропитает царское войско. Впрочем, Еврибиад думает, что персидский царь после поражения не намерен оставаться в Европе. Поэтому следует дать ему возможность бежать, пока он не вернется в свою землю. А затем, по его мнению, нужно напасть на царя уже в его собственной земле. Такого же мнения держались и остальные пелопоннесские военачальники» (Herod. VIII. 108).

Впрочем, согласно Плутарху, противником экспедиции на Геллеспонт был Аристид (Plut. Them. 16; Arist. 9). Да и Фемистокл, если верить Плутарху, лишь для виду предлагал организовать преследование Ксеркса, как бы желая испытать Аристида[591]. Между тем в данном случае оппоненты Фемистокла были правы. Запереть Ксеркса в Греции, даже после Саламинской победы, было чрезвычайно опасно, поскольку оставались еще сухопутные силы.

Любопытно в сообщении Геродота то, что лакедемоняне в лице Еврибиада не отрицают возможность продолжать военные действия в будущем и даже предполагали «напасть на царя на его собственной земле». Но теперь они намеревались выпустить персов из Греции без боя. Принял это и Фемистокл, который обратился к афинянам со следующими словами: «…Мы же теперь добились успеха, и поэтому нам лучше оставаться в Элладе и подумать о себе и своих домочадцах. Пусть каждый восстановит свой дом и старательно возделывает свое поле, после того как мы окончательно изгоним врага из нашей земли. А весной мы отплывем к Геллеспонту и в Ионию» (Herod. VIII. 109).

Но и эти предположения в большей мере были навеяны охватившей греков победной эйфорией. Весной никакой экспедиции не будет организовано, поскольку армия Мардония оставалась в Фессалии[592]. Возможно, греки полагали, что разбитый на море Ксеркс покинет Грецию. Но этого не произойдет, несмотря на все ухищрения Фемистокла. Хотя его первое предложение было отвергнуто, Фемистокл продолжал действовать. Ксерксу было сообщено о намерении греков разрушить переправу на Геллеспонте. Точнее сказать, сообщалось, что Фемистокл якобы отговорил греков делать это. По словам Геродота, слуга Фемистокла Сикинн передал Ксерксу буквально следующее: «Послал меня Фемистокл, сын Неокла, военачальник афинян – самый доблестный и мудрый человек среди союзников – сообщить тебе, что афинянин Фемистокл, желая оказать тебе услугу, отговорил эллинов преследовать твои корабли и разрушить мост на Геллеспонте. Отныне ты можешь совершенно спокойно возвратиться домой» (Herod. VIII. 110)[593]. Плутарх несколько иначе рассказывает эту историю. «Фемистокл тайно отправил к Ксерксу пленного евнуха Арнака, приказав ему донести своему господину, что греки уже готовы были плыть к мосту, но он, Фемистокл, отговорил их, заботясь о спасении царя» (Plut. Arist. 9). Этим Ксеркс не замедлил воспользоваться, переправив в Малую Азию немалую часть своего войска (Plut. Arist. 10)[594].

И эта переправа оказалась для персов чрезвычайно сложной. «…Ксеркс, оставив Мардония в Фессалии, поспешно двинулся к Геллеспонту и прибыл к месту переправы за 45 дней. Царь привел с собой, можно сказать, почти что жалкие остатки войска. Куда бы только и к какому народу персы ни приходили, всюду они добывали себе хлеб грабежом. Если же не находили хлеба, то поедали траву на земле, обдирали кору деревьев и обрывали в пищу древесную листву как садовых, так и дикорастущих деревьев, не оставляя ничего. К этому их побуждал голод. Кроме того, в пути войско поразили чума и кровавый понос, которые губили воинов» (Herod. VIII. 115).

Таким образом, успех принесла и эта, новая хитрость Фемистокла – армия персов была разделена. Не случись этого, исход битвы при Платеях мог бы быть иным. Впрочем, все, что делает сейчас Фемистокл, позднее будет обращено против него. Но об этом мы скажем в следующей главе.

Итак, эллины одержали победу на Саламине и, посовещавшись на о. Андрос, решили прекратить преследование персов. Дальнейшие действия Фемистокла описываются в источниках крайне негативно. С этого момента начинают муссироваться слухи о тайных сношениях Фемистокла с персами. Но более всего недовольство эллинов стала вызывать его алчность. После совещания Фемистокл (а с ним, надо думать, и афинская эскадра) осадил Андрос и впервые затребовал с жителей острова денег, что позднее серьезно подмочит его репутацию (Herod. VIII. 111). «Фемистокл, – говорит Геродот, – в своей ненасытной алчности посылал и на другие острова тех же самых вестников, которых раньше отправлял к царю. Вестники требовали денег, угрожая в случае отказа, что Фемистокл явится с эллинским флотом и осадой возьмет их город» (Herod. VIII. 112). Трудно сказать, насколько реальными были сведения, сообщаемые древними авторами. Если оставить в стороне вымогательство, возможно, действия Фемистокла следует расценить как стремление реализовать хотя бы отчасти ранее предложенный им план[595]. А кроме того, он мог действовать сообразно ранее заключенному греками договору. Напомним, что накануне вторжения Ксеркса греки заключили следующий договор: «всякий эллинский город, предавшийся персидскому царю, не вынужденный [к этому] необходимостью, в случае победы союзников обязан уплатить десятину дельфийскому богу» (Herod. VI. 132). Позднее лакедемоняне, опираясь на этот договор и принесенные клятвы, будут требовать сурового наказания для тех полисов, которые оказали поддержку персам.

И все же, несмотря на раздававшуюся критику, Саламинская победа и последующие события можно назвать триумфом стратегии и тактики Фемистокла, который, если верить Плутарху, в момент битвы был стратегом с неограниченными полномочиями (Plut. Arist. 8). А после битвы ему будут оказаны беспрецедентные почести, хотя эллины откажутся увенчать его лаврами первого победителя (Herod. VIII. 123–124). Но Саламин, как принято считать, станет едва ли не последним значимым деянием Фемистокла, который постепенно отойдет на второй план. На первый план в афинском войске и в политической жизни Афин вновь выйдут Аристид и Ксантипп. Но об этом мы будем говорить в следующей главе, а пока скажем об одном знаменательном явлении в политической жизни Афин 80-х годов V в. до н. э.

2.3. Закон об остракизме и первые остракофории

Самым заметным явлением в первые годы, прошедшие после Марафонской битвы, становятся применение закона об остракизме и первые остракофории, которые стали проводиться в Афинах вскоре после падения Мильтиада[596]. Аристотель в «Афинской политии» замечает, что впервые афиняне применили остракизм лишь после Марафонской битвы: «Спустя два года после победы (т. е. в 488 г. до н. э. – В. Г.), когда народ стал уже чувствовать уверенность в себе, тогда впервые применили закон об остракизме, который был установлен ввиду подозрения к людям, пользующимся влиянием, так как Писистрат из демагога и полководца сделался тираном. И первым подвергся остракизму один из его родственников Гиппарх, сын Харма, из Коллита, которого главным образом и имел в виду Клисфен, издавая этот закон, так как хотел его изгнать. Надо сказать, что афиняне со свойственной народу снисходительностью позволяли тем из сторонников тиранов (буквально – «друзей тиранов». – В. Г.), которые не принимали участия в их преступлениях во время смут, проживать в городе. Вот их-то вождем и простатом был Гиппарх» (Arist. Ath. Pol. 22. 3)[597].

И далее. Говоря о первых жертвах остракофорий, Аристотель замечает: «Тут подвергся остракизму Мегакл, сын Гиппократа, из Алопеки. Таким образом, в течение трех лет изгоняли остракизмом сторонников тиранов, против которых был направлен этот закон; после же этого на четвертый год стали подвергать изгнанию и из остальных граждан всякого, кто только казался слишком влиятельным. И первым подвергся остракизму из людей, посторонних тирании, Ксантипп, сын Арифрона (Arist. Ath. Pol. 22. 5–6)[598].

В последнее время нередко отмечается религиозное и символическое значение остракизма, а именно его связь с очистительными ритуалами. Речь, в частности, идет о так называемом изгнании «козла отпущения»[599]. Это вполне возможно, но нас в данном разделе более интересует политическая подоплека принятия данного закона, а также обстоятельства его принятия.

Начнем с замечания о том, что немало споров вызывает авторство данного закона. Единства по данному вопросу не было и среди древних авторов. Хотя большинство наших информаторов определенно указывают на Клисфена, Андротион полагал, что остракизм был введен тогда, когда его впервые применили (FGrHist 324 F6 = Harp. s.v. Hipparchos), т. е. в 488 г. до н. э. [600]

В настоящее время спор об авторстве закона можно считать завершенным. Многие исследователи склонны связывать закон об остракизме с Клисфеном[601]. Мы также полагаем, что закон об остракизме был составной частью клисфеновских реформ[602]. Во-первых, об этом все же говорят большинство древних авторов. А во-вторых, на наш взгляд, очевидна связь данного закона с ключевым понятием клисфеновской политики – исономией. Именно эту черту остракизма отмечает Аристотель. Воспроизведем его мысль полностью: «Если кто-либо один или несколько человек, больше одного, но все-таки не настолько больше, чтобы они могли заполнить собой государство, отличались бы таким избытком добродетели, что добродетель всех остальных и их политические способности не могли бы идти в сравнение с добродетелью и политическими способностями указанного одного или нескольких человек, то таких людей не следует и считать составной частью государства… Такой человек был бы все равно что божество среди людей…На этом основании государства с демократическим устройством устанавливают у себя остракизм: по-видимому, стремясь к всеобщему равенству, они подвергали остракизму и изгоняли на определенный срок тех, кто, казалось, выдавался своим могуществом, опираясь либо на богатство, либо на обилие друзей, либо на какую-нибудь силу, имеющую значение в государстве» (Arist. Pol. 1284 a 5–11, 18–23, здесь и далее пер. С. Жебелева). Итак, закон об остракизме мог быть тесно связан с преобразованиями Клисфена. Во всяком случае, его демократический характер был очевиден для Аристотеля[603].

Если сказанное выше верно, то у нас есть достаточно веские основания относить данный закон к концу VI в. до н. э. В пользу такой датировки говорит и то, для чего был принят данный закон. Целью Клисфена – во всяком случае после свержения тирании – было не столько стремление ослабить влияние неких могущественных граждан, что, возможно, добавится позднее, сколько упоминаемая древними авторами борьба с тиранией (Arist. Ath. Pol. 22. 3). Источники, по словам П. Родса, единогласно отмечают, что остракизм был направлен против тирании[604]. Он, правда, полагает, что этот вывод делается древними авторами на том основании, что первой жертвой остракизма стал родственник Писистратидов Гиппарх, сын Харма[605]. Аристотель, как было сказано выше, называет Гиппарха простатом остававшихся в Афинах родственников тиранов (Arist. Ath. Pol. 22. 4). Речь, скорее всего, идет не о простасии как таковой (что обсуждалось в предыдущих разделах), а о том, что он был старшим в этом семействе, возможно, даже его главой.

Но тогда следует поставить еще как минимум два вопроса. Во-первых, если дело было в Гиппархе, как объяснить изгнание тех, кто не относился к семейству Писистратидов? А во-вторых, почему лидером по количеству найденных острака является не Гиппарх, а изгнанный позднее Мегакл? Археологами найдено почти 4500 черепков, на которых встречается его имя[606]. А вот количество острака с именем Гиппарха, сына Харма, поразительно невелико. На сегодняшний день мы имеем информацию о 12 найденных археологами острака[607]. Это значило лишь то, что ненависть к Мегаклу (близкому родственнику Писистратидов) была сильнее.

И все же, если считать, что закон об остракизме был принят Клисфеном, его целью могла быть именно борьба с тиранией – предотвращение установления ее в будущем. Любопытно в этом случае другое. И 20 лет спустя над Афинами нависла угроза установления тирании. Ведь это Гиппий, сын Писистрата, привел персов к Марафону, а Алкмеониды подозревались в связях с персами и предательстве[608]. Поэтому не случайно, что первые изгнанные по закону – преимущественно представители семейства Алкмеонидов – именуются в источниках как «друзья тиранов» (Arist. Ath. Pol. 22. 6). Во-первых, в прошлом они, как известно, действительно имели тесные отношения с тиранами – Писистратом и его сыновьями. А во-вторых, их подозревали в измене во время Марафонской битвы[609]. Правда, Геродот, детально разбирающий этот инцидент, стремится снять с Алкмеонидов обвинения в предательстве и связях с тиранами. Он говорит о ненависти, каковую Алкмеониды якобы издавна питали к тиранам. «Поэтому-то, – замечает он, – я удивляюсь и не могу поверить клевете, будто они подняли [персам] сигнальный щит» (Herod. VI. 123). Как бы то ни было, подозрения были реальностью.

В этом ряду лишь Ксантипп, сын Арифрона, – отец Перикла – выбивается из общего ряда. Он был первым, по словам Аристотеля, кто не относился к числу сторонников тиранов (Arist. Ath. Pol. 22. 6)[610].

Итак, если принятый Клисфеном закон об остракизме был направлен против тирании, возникает другой вопрос: зачем он был нужен? Ведь в Афинах уже был закон (или даже законы) против тирании (Arist. Ath. Pol. 8. 4; 16. 10; ср. Plut. Sol. 19), на что в свое время обратил внимание Э. Раубичек[611]. Для него данный факт был свидетельством того, что закон об остракизме не мог быть принят ранее 493 г. до н. э., т. е. ранее процесса над Мильтиадом, который был привлечен к суду как тиран (Herod. VI. 104). Кстати сказать, дело Мильтиада рассматривалось не в гелиэе и не в народном собрании, а в ареопаге[612]. Если Мильтиад привлекался к суду на основании упомянутого закона, следует предположить, что судопроизводство находилось в руках ареопагитов. Это предположение подтверждает Плутарх, когда замечает, что амнистия, объявленная Солоном, не распространялась на осужденных ареопагом за установление тирании (Plut. Sol. 19). Если это так, то принятый Клисфеном закон не дублировал ранее существовавший, на что указывает Э. Раубичек, а существенно изменял его, поскольку решение об изгнании передавалось народному собранию.

Вопросы об изгнании кого-либо по закону об остракизме решались на заседаниях народного собрания. Аристотель сообщает, что «в шестую пританию… пританы ставят на голосование поднятием рук еще вопрос относительно остракизма – находят ли нужным производить его или нет» (Arist. Аrist. Рol. 43. 5). Голосование по конкретным кандидатам на изгнание проводилось, как сообщает Филохор, в восьмую пританию или накануне ее (FGrHist 328 F30)[613]. Он же говорит о девяти архонтах и совете, которые осуществляли руководство при проведении процедуры остракизма. Впрочем, подобная схема могла возникнуть несколько позднее, о чем мы еще скажем ниже.

Другими словами, это была демократическая мера, как по форме, так и по содержанию. Ее демократический характер был очевиден уже для Аристотеля. Говоря о том, что благодаря законам Клисфена государственный строй стал более демократичным, нежели солоновский, он добавляет: «…Законы Солона упразднила тирания, оставляя их без применения; между тем, издавая другие, новые законы, Клисфен имел в виду интересы народа. В их числе издан был и закон об остракизме» (Arist. Аrist. Рol. 22. 1; cp.: 41. 2).

Итак, если закон об остракизме был частью реформ Клисфена, следует поставить еще один вопрос – почему остракизм не применялся до 488/7 г. до н. э. Исследователями предлагаются различные варианты ответа на него: от предположения о неизвестных нам ранних остракофориях до принятия данного закона в 488/7 г. до н. э. вернувшимся в политику Клисфеном[614]. И.Е. Суриков объясняет задержку сложностями политической обстановки в Афинах – отсутствием перспектив для проведения результативных остракофорий[615]. Некоторые исследователи, опирающиеся на анонимный источник византийского времени (MS Vaticanus Graecus 1144), полагают, что первоначально голосование о применении закона об остракизме проводилось в совете 500 и лишь затем – в 488/7 г. до н. э. – было передано народному собранию[616]. Э. Раубичек, один из тех, кто принимает свидетельство данного источника, считает, что сведения упомянутого источника восходят к Феофрастовым «Законам»[617]. Это, по мнению автора, должно придать дополнительный вес упомянутому выше документу (MS Vaticanus Graecus 1144). Однако не кто иной, как Феофраст, в числе первых изгнанных по закону об остракизме упоминает Тезея, что вряд ли может быть принято (Suida s.v. ἀρχὴ σκυρία).

Свою трактовку данного текста предлагает И.Е. Суриков. Он считает, что изгнание судом черепков существовало уже в период архаики, т. е. до Клисфена (протоостракизм). Его корни уходят в глубокую древность и, возможно, связаны с ритуалом изгнания «козла отпущения». Именно тогда, считает И.Е. Суриков, остракизм мог находиться в ведении совета (буле), а в момент реформ Клисфена был передан народному собранию[618]. С этим можно было бы согласиться, если бы мы имели на руках документы, подтверждающие сей факт. До их появления данное предположение остается лишь допущением, имеющим к тому же в качестве основания информацию позднего источника. А если говорить в общем, то в реальность протоостракизма верится с трудом, хотя мы отдаем себе отчет в том, что Клисфен, вводя эту процедуру, мог опираться на какую-то традицию.

Другими словами, оценивая значение MS Vaticanus Graecus 1144 в целом, мы солидаризируемся с мнением П. Родса, считающего эту информацию ошибкой[619]. Если остракизм действительно находился в ведении совета, возникает целый ряд вопросов. Можно ли с определенностью трактовать черепки, относящиеся к эпохе архаики, как острака, т. е. как свидетельства проводившихся (пусть даже только в совете) остракофорий? Наконец, если протоостракизм действительно существовал, почему остракофории прекратились с принятием закона об остракизме? Дело в том, что мы не имеем ни одного остракона, относящегося к первым декадам V в. до н. э., т. е. ко времени, предшествующему 488/7 г. до н. э.[620] И этот вопрос не снимается, даже если предположить, что для применения закона (или изгнания) не набиралось кворума, или требуемого большинства.

Таким образом, мы склонны полагать, что принятый Клисфеном закон не применялся до 488/7 г. до н. э., т. е. имела место задержка[621]. И наше дальнейшее изложение будет попыткой ответа на вопрос о ее причинах. Задержка могла быть связана уже с тем, что Клисфену было отпущено слишком мало времени для реализации заявленной им программы, частью которой был и закон об остракизме. В предыдущем разделе мы уже высказали предположение о том, что реформатор сходит с политической арены сразу после похода на Афины спартанского царя Клеомена и его союзников. Иначе говоря, он мог и не успеть ввести в действие ранее обещанный закон. Не потому ли и Геродот, упоминающий Клисфена и его реформы, сообщает только о реформе фил, ни слова не говоря ни о создании совета, ни о возникновении коллегии стратегов, ни тем более об остракизме?

Здесь уместно повторить еще раз ранее высказанные предположения. Если Клисфен действительно сошел с политической арены, ряд последующих реформ – созданные в 501/0 г. до н. э. совет 500 и коллегия стратегов – могли и не быть связаны с именем Клисфена. А в период между 508/7 и 501/0 гг. никакого совета могло просто не существовать[622]. Кстати сказать, без совета не могла работать та схема проведения остракофорий, которую рисует Аристотель: пританы, т. е. члены совета 500, не могли руководить данной процедурой. Впрочем, участие совета и пританов является, скорее всего, поздней новацией[623]. Равно как и ежегодное голосование по вопросу о применении закона об остракизме[624].

Что же еще (помимо ухода Клисфена из политики) могло стать причиной задержки реализации закона об остракизме? Отвечая на этот вопрос, выскажем следующее предположение. Мы полагаем, что вплоть до 488/7 г. до н. э. у афинского демоса не было либо оснований, либо возможностей для применения закона об остракизме. Это предположение базируется на другом заявляемом нами тезисе: остракизм был создан в интересах демоса и был инициирован им. Иначе говоря, он стал применяться только тогда, когда народ, по словам Аристотеля, почувствовал уверенность в своих силах (θαρροῦντος ἤδη τοῦ δήμου) (Аrist. Ath. Рol. 22. 2).

Впрочем, на сегодняшний день едва ли не доказанным считается, что начало первых остракофорий может быть связано исключительно с именем отдельного политика, заинтересованного в ослаблении своих оппонентов. Чаще других звучит имя Фемистокла[625]. Справедливости ради заметим, что среди инициаторов первых остракофорий могли быть и другие влиятельные в ту пору политики, например Аристид или Ксантипп[626].

Для того чтобы высказать свои соображения по этому поводу, обратимся к анализу ситуации, сложившейся в Афинах накануне первых остракофорий. Прежде всего, едва ли оправданно считать, что Алкмеониды сохранили свои лидирующие позиции. Скорее всего, после ухода Клисфена их позиции были подорваны. В данный период в политике персональный фактор играл огромную роль. Политические неудачи или даже смерть негативно сказывались на позициях конкретной политической группировки. Так было, в частности, после смерти Мильтиада. Вспомним в связи с этим слова Аристотеля о Кимоне, который в силу своей молодости не мог стать подлинным лидером после смерти Мильтиада (Arist. Ath. Pol. 26. 1). Подобная ситуация могла сложиться и после ухода Клисфена.

Аристотель сообщает, что после Клисфена простатом демоса становится Ксантипп (Arist. Ath. Pol. 28. 2)[627]. Однако мы впервые слышим о нем лишь в 489 г. до н. э. – во время процесса над Мильтиадом, дело которого слушалось либо в народном собрании, либо в гелиэе[628]. Именно на этом процессе звучит тема измены (предательства), что станет основным мотивом первых остракофорий. На наш взгляд, Алкмеонидам поднимать вопрос об измене было невыгодно, поскольку после осуждения Клисфена и особенно после Марафонской битвы они находились под подозрением. Несмотря на упоминавшиеся нами попытки Геродота отвести эти подозрения, многие в Афинах могли считать иначе. Говоря образно, это «ружье» могло выстрелить и в хозяина. Поэтому мы еще раз подчеркнем, что склонны присоединиться к мнению П. Родса, который считает, что процесс над Мильтиадом свидетельствовал прежде всего о том, что Ксантипп. скорее всего, уже не был связан с Алкмеонидами. В 80-е годы V в. до н. э. он уже выступал как самостоятельный политик[629]. Если это так, то лидером Алкмеонидов, возможно, более уместно считать племянника Клисфена Мегакла, сына Гиппократа – того, кто позднее одним из первых подвергнется остракизму.

И все же, кто бы ни был лидером Алкмеонидов, их вряд ли следует считать инициаторами применения закона об остракизме, в результате чего немало представителей данного семейства оказались в изгнании. Сомнения вызывает хотя бы то, что Алкмеониды способствовали применению закона, от которого сами же и пострадали. Дело не в том, что этого вообще не могло быть, а в том, что они, скорее всего, должны были представлять, что они первыми пострадали бы от этого закона. И действительно пострадали. Что же касается Ксантиппа, то он действовал, скорее всего, как простат демоса, т. е. как политик, учитывающий настроение масс[630]. Но даже если это так, в данном случае мы не склонны видеть в нем инициатора первых остракофорий. Даже будучи самостоятельным политиком, вряд ли бы он стал «бросать камень» в Алкмеонидов, который мог бы попасть и в него. Ведь и ему могли вменить в вину связь с Алкмеонидами, что впоследствии, думается, и произошло. Именно «оскверненным», т. е. связанным с Алкмеонидами, Ксантипп будет назван на одном из черепков[631].

К числу наиболее влиятельных политиков следует, безусловно, отнести Аристида – политика аристократического типа, связанного с Мильтиадом или просто симпатизирующего ему[632]. Мы полагаем, что падение и смерть Мильтиада в 489 г. до н. э. скажется и на Аристиде, который надолго уйдет в тень. Активизация его деятельности будет иметь место лишь в конце 80-х годов, когда начнется его соперничество с Фемистоклом.

Что касается Фемистокла, которого, как мы говорили, называют инициатором первых остракофорий, о его деятельности в эти годы нам ничего не известно помимо того, что он мог занимать пост архонта в 493 г. до н. э. Возможно, в это время он занимает какие-то не столь значительные должности типа эпимелета или эпистата[633]. Другими словами, активная политическая деятельность Фемистокла начнется или возобновится несколько позднее – в период его борьбы с Аристидом, т. е. накануне похода Ксеркса. Предположение о том, что Фемистокл мог выступить инициатором применения закона об остракизме делается нередко на том только основании, что много позднее Алкмеониды, первыми подвергшиеся остракизму, именно к нему будут испытывать особую враждебность. А в конце 70-х годов Фемистокл будет изгнан по закону об остракизме. Ф. Фрост, правда, не усматривает в этом факте отзвуков былого соперничества[634]. Другой исследователь – У.Р. Коннор – вообще предлагает видеть за фактом изгнания Фемистокла результат соперничества внутри рода Ликомидов, к одной из ветвей которого тот принадлежал[635].

В 467 г. до н. э. уже изгнанного из Афин Фемистокла решили заочно осудить на смерть[636]. Среди его наиболее непримиримых врагов Плутарх называет именно Алкмеонидов и, в частности, Леобота, сына Алкмеона (Plut. Them. 23). Отсюда нередко и делается вывод о возможной причастности Фемистокла к изгнанию Алкмеонидов. Никакими другими фактами, подтверждающими активную роль Фемистокла в организации первых остракофорий, мы на сегодняшний день не располагаем. Возможно, Фемистокл более других политиков выигрывал от их начала, но этого мало для того, чтобы считать его инициатором первых остракофорий. Для этого ему, на наш взгляд, еще не хватало политического веса и влияния. А кроме того, в 487 г. до н. э. он сам, возможно, был одним из претендентов на изгнание[637].

Итак, у нас нет достаточных оснований считать того или иного влиятельного политика инициатором первых остракофорий. В это время в Афинах просто не было доминирующих личностей или группировок. Если это так, то вновь придется поставить вопрос: кто же инициировал применение закона? Мы склонны считать, что инициатором его применения был демос, т. е. афиняне. Именно демос, а не отдельный политик или политическая группировка принимал решение о проведении остракизма и большинством голосов отправлял в изгнание того или иного кандидата[638].

Если сказанное выше верно, поставим еще один вопрос: почему остракофории стали проводиться только с 488/7 г. до н. э.? Точнее сказать, почему демос инициировал применение закона об остракизме лишь через 20 лет после его принятия? Мы полагаем, что ранее у демоса не было для этого оснований и возможностей. Выше уже говорилось, что влияние демоса возрастало и в предшествующие периоды и, в частности, после падения Клисфена. Особенно оно возросло в период между 507/6 и 501/0 гг. до н. э., когда не существовало ни совета 500, ни коллегии стратегов. Тогда-то афиняне и могли бы впервые применить закон об остракизме, но для этого не было оснований. Они появятся лишь после Марафонской битвы, когда тема предательства и предателей станет актуальной. Но первые остракофории, на наш взгляд, могли начаться только после осуждения Мильтиада[639]. Во-первых, был поднят вопрос об измене (предательстве), что, возможно, заставило вспомнить и об Алкмеонидах. А во-вторых, влияние демоса существенно возрастает именно после Марафонской битвы. Вновь – как в конце VI в. до н. э. – демос остался без лидера. Вот почему – оставшись, как и после ухода Клисфена, без лидера – народ ощутил свою силу. «Спустя два года после победы (Марафонской битвы, т. е. в 488 г. до н. э. – В. Г.), – повторим приводившийся ранее пассаж Аристотеля, – когда народ стал уже чувствовать уверенность в себе, тогда впервые применили закон об остракизме, который был установлен ввиду подозрения к людям, пользующимся влиянием, так как Писистрат из демагога и полководца сделался тираном. И первым подвергся остракизму один из его родственников Гиппарх, сын Харма, из Коллита, которого, главным образом, и имел в виду Клисфен, издавая этот закон, так как хотел его изгнать» (Arist. Ath. Pol. 22. 3)[640].

Упомянутый отрывок порождает немало вопросов. Сказанное Аристотелем, казалось бы, не оставляет сомнений в том, что остракизм был направлен против тирании и тех, кого источники называют «друзьями тиранов». В этом отрывке ощущается связь с другим высказыванием Аристотеля. В «Политике» он замечает: «…у древних, когда демагог становился вместе с тем и военачальником, государственный строй переходил в тиранию» (Arist. Pol. V. 1305 a 7–10).

Но вот с Гиппархом в этом случае далеко не все ясно. Остается не до конца понятным, при чем здесь демагогия и руководство войском. Ведь Гиппарх, сын Харма, первый из изгнанных, насколько нам известно, не был в ту пору ни демагогом, ни военачальником. Скорее всего, он, как и прочие изгнанники, обвинялся в мидизме. Впрочем, изгонявшие его могли вспомнить и то, что остракизм вводился как средство борьбы с Писистратидами. Но на фоне явных или мнимых прегрешений Алкмеонидов его вина была слишком незначительна. Гиппарх оказался проходной фигурой, человеком, изгнанным «на всякий случай». Не потому ли число найденных острака с именем первого изгнанного по закону об остракизме оказалось невелико? Чуть ниже мы еще будем затрагивать вопрос о количестве найденных острака. Правда, позднее – по сообщению оратора Ликурга – Гиппарх был заочно обвинен в измене, но не явился на суд. Тогда афиняне убрали с Акрополя его статую и, переплавив, сделали из нее стелу, выбив на ней имена предателей и «оскверненных» (Lyc. Leocr. 117).

Любопытно другое. Если искать кого-то, кто мог бы удовлетворять Аристотелевым характеристикам, то следует вспомнить о другом человеке. Успешным полководцем, ставшим в силу этого весьма популярным в народе, был не кто иной, как Мильтиад. Если словам Аристотеля придавать буквальное значение, то в них следует видеть намек именно на Мильтиада. Тот авторитет и влияние, какими он пользовался, были нарушением принципа равенства. Мильтиад должен был, что называется, стоять перед глазами того, кто писал приведенные выше строки.

Косвенное подтверждение тому находим у Корнелия Непота, считавшего, что афиняне, осудившие Мильтиада, опасались его превращения в тирана. «Хотя обвинили его из-за Пароса, – пишет он, – причина осуждения была иная: помня о бывшей незадолго до того тирании Писистрата, афиняне боялись всякого своего влиятельного гражданина; им казалось, что Мильтиад, часто занимавший те или иные должности, не вынесет положения частного человека, поскольку привычка должна была возбудить в нем жажду верховной власти…Учитывая все это, народ решил, что лучше Мильтиаду понести незаслуженную кару, чем афинянам жить в страхе» (Nep. Miltiad. 8). Сказанное Непотом перекликается со словами Геродота о том, что Мильтиад был стратегом и тираном херсонесцев (στρατηγέοντος καὶ τυραννεύοντος Χερσονησιτέων) (Herod. IV. 137).

В дошедшей до нас информации, на наш взгляд, ощущается смешение нескольких информационных слоев. Как нам представляется, данный закон, который был принят вскоре после упразднения тирании в Афинах, вполне мог быть направлен против тирании и потенциальных тиранов. Однако после Марафонской битвы данный закон мог быть направлен не столько против потенциальных тиранов и тирании, сколько против предателей (или подозреваемых в предательстве). Впрочем, в приведенных отрывках Аристотель пытается – на наш взгляд, несколько неуклюже – увязать первоначальные цели остракизма с причинами изгнания первых подвергшихся этой процедуре. Между тем новая ситуация, в которой началось применение закона, определила и изменила его цели. В то же время в сообщении Аристотеля чувствуются отголоски тех дискуссий, которые, возможно, развернулись в народном собрании в ходе процесса над Мильтиадом, каковой мог стать поводом для проведения первых остракофорий.

И последнее. Об активности афинского демоса, а значит и о его роли в первых остракофориях, можно судить (хотя и с долей осторожности) по количеству найденных острака. Бросается в глаза, что их наибольшее количество относится именно к первым процессам, т. е. к 80-м годам (по подсчетам Ш. Бренне и И.Е. Сурикова)[641]. Абсолютным лидером здесь оказывается Мегакл, сын Гиппократа, – 4443 острака[642]. Второй в списке лидеров – Фемистокл: 2175 (хотя это может быть связано как минимум с двумя остракофориями – во время его соперничества с Аристидом и в год его изгнания)[643], затем идут Каллий, сын Кратия, – 770, Калликсен – 278[644]. А вот количество острака с именем первого изгнанного – Гиппарха, сына Харма – поразительно невелико: всего 12 острака. И этому мы пока не находим удовлетворительных объяснений, за исключением того, что ненависть к Алкмеонидам была сильнее, чем к родственникам тиранов.

Таким образом, мы полагаем, что начало применения закона об остракизме и первые остракофории следует связать с возросшей активностью афинского демоса. А вот последующие процессы вполне могли быть инициированы и отдельными политиками, борющимися со своими соперниками, – как в случае с Фемистоклом и Аристидом.

В 486 г. до н. э. был подвергнут остракизму Мегакл. Нам известно свыше 4 тысяч черепков, на которых значится это имя[645]. Такое значительное их количество может указывать только на то, что активность демоса сыграла решающую роль в его изгнании. Мотивом для него могла быть «скверна», а также, возможно, внушавшее подозрение поведение Алкмеонидов во время Марафонской битвы[646]. Эти подозрения со временем еще больше усилятся. После Мегакла – в 485 г. до н. э. – будет изгнан не упомянутый «Афинской политией» Каллий, сын Кратия, названный на некоторых острака «мидянином»[647]. Есть основания полагать, что он был одним из тех, кто в 507 или 506 г. до н. э. был послан в Сарды для заключения союза с Персией (Herod. V. 73)[648]. Другими словами, и в данном случае мотивом изгнания становится измена (мидизм).

Круг изгнанных в 80-е годы (за исключением разве что Ксантиппа и Аристида) указывает на то, что остракизм в значительной мере был реакцией на ситуацию, сложившуюся в Афинах накануне и во время Марафонского сражения. Таким образом обошлись с теми, кто проявил колебания или внушал афинянам малейшие подозрения. Это опять-таки указывает на то, что первые остракофории были не результатом партийной борьбы, а делом рук афинского демоса.

В 484 г. до н. э. остракизму подвергнется и Ксантипп, который в эти годы, возможно, был простатом демоса. Аристотель в «Афинской политии» замечает буквально следующее: «И первым подвергся остракизму из людей, посторонних тирании, Ксантипп, сын Арифрона» (Arist. Ath. Pol. 22. 6). В этом тексте он отделяется от Алкмеонидов, которые изгонялись прежде всего как «друзья тиранов»[649]. Выяснить причину его изгнания весьма затруднительно. Э. Раубичек, как мы говорили выше, высказывает предположение, что Ксантипп был инициатором реформы 488/7 г. до н. э., которая вводила жеребьевку при избрании архонтов. Это, полагает он, и стало причиной его изгнания[650]. Возможно, его изгнание было простым «рикошетом» предшествующих остракофорий. Он был обвинен не в мидизме, а в связях с «оскверненными», т. е. с Алкмеонидами, с которыми он состоял в родственных отношениях. Здесь достаточно процитировать часто упоминающееся двустишие на одном из остраконов с его именем:

Более всех преступен из оскверненных пританов

Сей черепок гласит – сын Арифрона Ксантипп[651].

Выскажем и другое предположение. Возможно, в вину Ксантиппу вменялось участие в процессе над раненым Мильтиадом, повлекшим за собой смерть героя Марафона. Мы говорили, что это дело слушалось в народном собрании или гелиэе[652]. Если это было народное собрание, то не удивляет упоминание Платоном некоего притана, который, вмешавшись, отклонил слишком суровое наказание (Plato. Gorg. 516 d). Если в приведенных строчках содержится намек на эти события, пританы в них, несмотря на смягчение наказания, названы оскверненными, т. е. ответственными за суровое наказание. В таком случае одним из пританов мог быть и Ксантипп.

Если Ксантипп подвергся остракизму как простат, то за его изгнанием могли стоять такие фигуры, как Аристид или Фемистокл, набиравшие политический вес. И тот и другой только выиграли от удаления Ксантиппа. В свое время позиции Аристида, связанного с Мильтиадом, были существенно ослаблены осуждением последнего. Что же касается Фемистокла, то после удаления Ксантиппа для него открывалась возможность занять освободившееся место простата демоса[653]. Впрочем, притязания на это мог иметь и Аристид[654].

Если давать остракизму общую оценку, то его, очевидно, следует связать с ситуацией, сложившейся в Афинах накануне и во время персидского нашествия. C одной стороны, эта ситуация характеризуется усилением демоса, следствием чего и будет начавшееся применение закона об остракизме. Первые остракофории, на наш взгляд, были результатом не столько противостояния политических группировок, сколько возросшей активности демоса – афинян. С другой стороны, следует отметить политический контекст первых остракофорий. Из Афин будут изгоняться те, кто подозревался в измене (мидизме). Эти подозрения будут касаться преимущественно представителей семейства Алкмеонидов. Истоки их можно видеть в том злополучном посольстве, которое по инициативе Клисфена было направлено в Персию и в дальнейшем оборвало его политическую карьеру. Впоследствии они будут усилены подозрениями в измене во время Марафонской битвы (Herod. VI. 115)[655].

2.4. Прелюдия демократии?

Попробуем подвести итоги. Какие особенности процесса превращения Афинского полиса в полис демократический выявляются на данном этапе? Что позволяет нам называть этот период прелюдией демократии?

Но прежде, чем попытаться ответить на поставленные вопросы, обратим внимание на некоторые объективные затруднения, возникающие при анализе данного процесса. Самая большая сложность состоит в том, что конец VI – начало V в. до н. э. – период, скупо освещенный в источниках и исследовательской литературе[656]. Чаще всего анализ политической обстановки начинают лишь c 490 г. до н. э., т. е. со времени Марафонского сражения и первых остракофорий. В предшествующие же годы, считают некоторые исследователи, не происходило ничего знаменательного, не было никаких сколько-нибудь значимых событий[657]. Однако в исследовательской литературе часто высказывается также мнение о том, что конец VI в. до н. э. – это время триумфа созданной Клисфеном системы, время, когда Алкмеониды, представителем которых и был реформатор, всецело завладевают симпатиями демоса[658].

Сказанное в этом разделе нашей работы не позволяет согласиться с упомянутыми выше суждениями. Все было далеко не так однозначно. Прежде всего усомнимся в том, что в этот период не происходило никаких значимых событий. Мы уверены, что период влияния Клисфена на афинскую политику, а вместе с ним и Алкмеонидов, был значительно короче, нежели это представляется исследователям. Не исключено, что реформатор не успел провести все те реформы, которые ему обычно приписывают. Попытка заключить союз с Персией ставит крест на политической карьере Клисфена, и он сходит с политической арены накануне похода на Афины спартанского царя Клеомена, т. е. в 506 или 505 г. до н. э.

Отдельно следует сказать об Алкмеонидах. На наш взгляд, их роль и влияние в данный период несколько переоцениваются. Скорее всего, следует предполагать не укрепление, а существенное ослабление позиций Алкмеонидов, что было косвенным результатом ухода с политической арены Клисфена, бывшего их лидером и представителем. Его скандальное падение не могло не сказаться на всем семействе. Возможно, в этом причина упоминаемого Геродотом раздражения Алкмеонидов на афинян (Herod. VI. 124). А если это так, то после политического фиаско Клисфена Алкмеониды едва ли могли всецело завладеть симпатиями афинского демоса.

По этим же причинам мы не можем утверждать, что период конца VI – начала V в. до н. э. ознаменовался укреплением созданного Клисфеном режима. Речь не идет о попытках низвержения созданного им демократического режима (исономии), хотя предпринимались и они – достаточно вспомнить конфликт Афин со спартанским царем Клеоменом, поддержавшим не только Исагора, но и Гиппия. Речь о том, что некоторые из реформ, приписываемых Клисфену, например создание совета 500 и коллегии стратегов, возможно, проводились без его участия. А значит, при проведении они могли подвергнуться некоторой корректировке, о целях и содержании которой нам, впрочем, остается только догадываться.

Следует отметить и то, что после ухода Клисфена с политической арены ситуация в Афинах существенно меняется. Падение Клисфена, являвшегося, кроме всего прочего, простатом демоса, означало, что демос лишился признанного лидера и вожака. Хотя Аристотель в «Афинской политии» простатом и преемником Клисфена называет Ксантиппа (Arist. Ath. Pol. 28. 2)[659], у нас есть основания считать, что его политическая карьера начинается много позднее. Первое упоминание о Ксантиппе, как говорилось выше, связано с процессом над Мильтиадом (Herod. VI. 136), т. е. может быть отнесено ко времени после Марафонской битвы. Другими словами, Ксантипп был либо молод, либо не обладал достаточным политическим опытом и авторитетом.

Возможно, и Аристид, участвовавший в битве на Марафонской равнине, которого Плутарх называет соратником Клисфена, на время уходит в тень. Каким-то образом уход Клисфена с политической арены мог коснуться и его[660]. Немного известно и о Фемистокле, политическая карьера которого предположительно начнется в 493 г. до н. э., когда он будет избран архонтом. Но это было лишь начало его политической карьеры, и что было далее – нам неизвестно. Его активная политическая деятельность, соперничество с Аристидом начнутся много позднее – в 80-е годы V в. до н. э. А если это так, то на момент ухода с политической арены Клисфена в Афинах, насколько нам известно, не оказалось никого, кто бы мог претендовать на роль лидера. Афинский демос вновь остался без вождя и руководителя. И это в момент нарастания внешней угрозы – обострения отношений со Спартой и ее союзниками.

После того как очевидной стала угроза новой войны со Спартой, в народе пробуждаются патриотические чувства. Мы говорим об угрозе новой войны, поскольку афиняне уже конфликтовали со спартанским царем Клеоменом, в свое время поддержавшим Исагора – противника Клисфена. Тогда афинский демос поднял антиспартанское восстание в Афинах, заявив о себе как о влиятельной политической силе. «Когда народ взял в свои руки управление, – рассказывает Аристотель, – Клисфен стал вождем и простатом народа» (Arist. Ath. Pol. 20. 4). Эти события привели к тому, что народ по крайней мере на несколько дней взял власть в городе в свои руки, что дало повод Дж. Оберу назвать их «Афинской революцией» и даже сравнить со штурмом Бастилии[661].

Неудивительно, что на фоне очередного нарастания военной угрозы происходит активизация демоса. Оставшись без лидера, демос оказался в состоянии самостоятельно и, что самое главное, успешно противостоять спартанскому царю Клеомену и его союзникам. «…Пока афиняне были под властью тиранов, – объясняет Геродот, – они не могли одолеть на войне ни одного из своих соседей. А теперь, освободившись от тирании, они заняли безусловно первенствующее положение. Поэтому, очевидно, под гнетом тиранов афиняне не желали сражаться как рабы, работающие на своего господина; теперь же после освобождения каждый стал стремиться к собственному благополучию» (Herod. V. 78).

Здесь мы еще раз подчеркнем, что речь идет о времени, когда коллегия стратегов еще не была создана. Это значит, что не безымянный полемарх, а именно афиняне противостояли нашествию в Аттику спартанцев и их союзников. Не был создан и совет 500. Нам могут возразить, поскольку по-прежнему влиятельным органом оставался ареопаг. Но, во-первых, мы ничего не слышим о его деятельности и не знаем ни одного сколько-нибудь влиятельного политического деятеля, связанного с ним. А во-вторых, самые значимые политические решения, включая избрание должностных лиц, принимал не ареопаг, а народное собрание. Любой политик должен был теперь проводить свои решения через народное собрание. Это было, с одной стороны, следствием проведенных ранее реформ, а с другой – результатом усиления влияния народной массы. Даже боровшиеся между собой политические группировки должны были апеллировать к народу и искать его расположения. И это стало настоящей прелюдией к установлению будущей демократии.

В таком случае мы можем сказать, что «Афинская революция», если воспользоваться термином Дж. Обера, продолжилась и после Клисфена, когда реформатор, не завершив своих преобразований, сходит с политической арены. Естественно, говорить о «революции» можно лишь с долей условности. Мы имеем в виду лишь то, что после Клисфена рычаги политического управления оказались сосредоточенными в руках народа – народного собрания и гелиэи. С тем и с другим, безусловно, должны были считаться и представители аристократии. Кстати, на сей раз период влияния (если не сказать доминирования) демоса продолжался не несколько дней, как было в момент изгнания Клисфена, а несколько лет: с 506 (или 505) до 501 г. до н. э., т. е. со времени его ухода с политической арены и до создания совета 500 и коллегии стратегов. Вряд ли этот опыт, если высказанное нами предположение верно, мог быть забыт афинянами.

И все же в конце столетия ситуация несколько изменяется. Создание буле наверняка ослабило позиции демоса, поставив под контроль деятельность народного собрания. Но предыдущие годы не могли пройти бесследно. Новые черты в политической жизни обнаруживаются уже в 90-е годы V в. до н. э. Вначале это будет связано со случившимся в Милете восстанием, что, очевидно, активизирует демос, хотя лидирующие позиции на короткое время займут те, кого традиция называет «сторонниками тиранов». В 496 г. до н. э. архонтом был избран Гиппарх, сын Харма[662]. В конце 90-х годов в Афинах появляется Мильтиад, кардинально изменивший политическую ситуацию в Афинах. Несмотря на противодействие политических противников, на несколько лет именно он станет одним из самых влиятельных политических лидеров. Он идеально вписывался в изменившиеся политические реалии. Во-первых, он разделял антиперсидские настроения афинского демоса, а во-вторых, стремился опираться на народное собрание, свидетельством чего являются так называемые псефизмы Мильтиада (Arist. Rhet. III.10.1411 a 10–11). И все же, несмотря на влияние, которым пользовался Мильтиад, в том числе благодаря своим военным победам, его власть была небезгранична. В первый раз он мог убедиться в этом, когда ему было отказано в получении масличного венка (Plut. Cim. 8), а затем – во время инспирированного его врагами судебного процесса.

В 80-е годы V в. до н. э. разворачивается активная политическая деятельность сразу нескольких известных политиков – Ксантиппа, Фемистокла и Аристида. Хотя в «Афинской политии» Ксантипп называется простатом демоса (Arist. Ath. Pol. 28. 2), мы ничего не слышим о его деятельности на этом поприще. Впрочем, если не считать высказанное в свое время предположение о том, что Ксантипп мог быть инициатором введения жеребьевки при избрании архонтов[663]. Но оснований для такого предположения пока маловато.

Обращает на себя внимание тот факт, что Аристотель, перечисляя пары соперничавших политиков, противопоставляет Ксантиппа Мильтиаду, а далее в качестве влиятельных политиков упоминаются уже Фемистокл и Аристид: «Потом (после Клисфена. – В. Г.) во главе народа стоял Ксантипп, а во главе знатных – Мильтиад, затем выступали Фемистокл и Аристид» (Arist. Ath. Pol. 28. 2). В этой части своего трактата Аристотель, кстати, не уточняет идеологической принадлежности последних. Мы можем узнать об этом в другом разделе «Афинской политии». Говоря о ситуации в Афинах, сложившейся после Мидийских войн, Аристотель замечает, что «простатами народа в эту пору были Аристид, сын Лисимаха, и Фемистокл, сын Неокла. Последний считался искусным в военных делах, первый – в гражданских; притом Аристид, по общему мнению, отличался еще между своими современниками справедливостью. Поэтому и обращались к одному как к полководцу, к другому – как к советнику» (Arist. Ath. Pol. 23. 3). Значит ли это, что они стали простатами только по окончании греко-персидских войн или же стали таковыми несколько раньше?

Попробуем разобраться в этом. Политическая карьера Фемистокла, как уже говорилось, возможно, начинается еще в 493 г. до н. э., когда он был избран архонтом (Thuc. I. 93. 3)[664]. Однако избрание архонтом не обязательно должно было означать автоматическое превращение кого-либо во влиятельную политическую фигуру. Выше мы уже высказывали предположение о том, что эта должность была скорее стартовой площадкой для начинающих политиков. В этом смысле резонной выглядит ремарка Геродота, относящаяся, правда, к более позднему времени, что Фемистокл – человек, «лишь недавно выдвинувшийся на первое место среди наиболее влиятельных граждан (ἐς πρώτους νεωστὶ παριών)» (Herod. VII. 143)[665].

Очевидно, что в 80-е годы V в. до н. э. на первый план в политической жизни Афин выходит соперничество Фемистокла и Аристида, распространявшееся, по словам Плутарха, и на дела общественные (Plut. Them. 3). В биографии Аристида Плутарх подчеркивает, что Фемистокл пользовался расположением толпы, тогда как Аристид «склонялся на сторону аристократии» (Plut. Arist. 2). В последнее время, как уже говорилось, столь прямолинейные трактовки вызывают все больше сомнений. Одни сомневаются в принадлежности Фемистокла к демократическому крылу афинской политики[666], другие, наоборот, считают Фемистокла и Аристида представителями одного – демократического – направления в политике[667]. В.П. Бузескул видит между ними лишь тактические расхождения, подчеркивая тот факт, что оба политика названы в источниках простатами[668]. И.Е. Суриков вообще не склонен связывать развернувшуюся в эти годы политическую борьбу с различием идеологических установок, видя в ней результат личного соперничества[669].

При всей запутанности вопроса об идеологических предпочтениях того и другого выскажем некоторые соображения. Мы полагаем, что Аристид и Фемистокл различными путями и способами боролись за политическое влияние на демос, т. е. за простасию. Трудно сказать, были ли они убежденными демократами, но то, что получение статуса простата демоса сулило немалые политические дивиденды, для них было очевидно.

Такая же ситуация сложится в Афинах и в период Пелопоннесской войны – после смерти Перикла. Его политические преемники, усмотрев в простасии способ достижения неограниченного влияния, развернули между собой соперничество за влияние на демос. «Преемники Перикла, – замечает Фукидид, – были скорее равны между собой; в то же время каждый из них, стремясь стать первым, угождал народу и предоставлял ему управление государством» (Thuc. II. 65. 11, пер. Ф. Мищенко). Результатом этой борьбы стали, по мнению Фукидида, военные неудачи афинян. «В стремлении своем к руководительству народом (περὶ τῆς τοῦ δήμου προστασίας) вожди этого войска (афинского. – В. Г.) заняты были личными нареканиями и тем ослабляли войско и взаимными распрями внесли смуту в государственные дела» (Thuc. II. 65. 11).

Нечто подобное, на наш взгляд, было и в случае с Аристидом и Фемистоклом. Правда, к счастью для афинян, воевавших с персами, их соперничество еще не сказывалось на качестве военного руководства. Но борьба была острой, и шла она с переменным успехом. Не исключено, что в середине 80-х годов Аристид более преуспел в этом и превратился в одну из самых влиятельных политических фигур. «Фемистокл, – повторим сказанное Плутархом, – распространял слухи, будто Аристид, разбирая и решая все дела сам, упразднил суды и незаметно для сограждан сделался единовластным правителем – вот только что стражей не обзавелся» (Plut. Arist. 7). Если это соответствует действительности, в словах Фемистокла содержится явный намек на установление Аристидом власти, напоминавшей тиранию.

После осуждения Мильтиада и особенно в связи с началом применения закона об остракизме многие политики – во всяком случае те, кого принято характеризовать как демократов – предпочитали начинать свою карьеру или продолжать ее как народные судьи[670]. Можно сказать, что была найдена новая модель политического лидерства, не требовавшая занятия официального государственного поста или военных заслуг.

Другим показателем роста влияния демоса и народного собрания станет проведение первых остракофорий. Прежде всего следует отметить демократическое по своей сути содержание данной меры. В этом смысле можно говорить о реализации демократического потенциала, заложенного в реформах Клисфена. Представляется очевидной связь остракизма с исономией. Особенно четко она, на наш взгляд, демонстрируется Аристотелем в его трактате «Политика», о чем шла речь выше (Arist. Pol. 1284 a 5–11, 18–23). В подтверждение можно привести любопытное суждение Диодора Сицилийского. Рассказывая об остракизме в Афинах, он сообщает о подобной процедуре, существовавшей в Сиракузах, – петализме (от слова петалон – лист оливы). Здесь имя изгоняемого из города писалось на листьях оливы (Diod. XI. 87). Однако сиракузяне очень скоро отменили этот закон, поскольку наиболее знатные из них, боясь быть изгнанными, стали уклоняться от участия в общественной жизни. В итоге полис оказался под влиянием демагогов и в нем воцарилась анархия (Diod. XI. 87. 3–5)[671]. На наш взгляд, пример Сиракуз в изложении Диодора должен был подчеркнуть демократический (или даже радикально-демократический) характер афинского остракизма.

Что касается применения этого закона в Афинах, то мы полагаем, что оно было просто отложено[672]. Учитывая демократическое содержание этого закона, необходимым условием для первых остракофорий было влияние демоса. Не случайно и то, что первые остракофории начинают проводиться вскоре после Марафонской битвы, т. е. в то время, когда Мильтиад сходит с политической арены. После Марафона афинский демос, по словам Аристотеля, «стал уже чувствовать уверенность в себе» (Arist. Ath. Pol. 22. 3). Это было связано как с грандиозной победой над врагом, так и с отсутствием крупных политических фигур. На наш взгляд, ситуация в Афинах этих лет напоминает ту, что сложилась накануне реформ Клисфена – после того, как его изгнали из Афин спартанцы и Исагор. Тогда буле и масса афинян подняли антиспартанское восстание и вернули изгнанного из Афин Клисфена. Эти события, напомним, Дж. Обер назвал «Афинской революцией». Нечто подобное было и сейчас.

Мы сомневаемся в том, что проведение первых остракофорий было связано с именем какого-либо влиятельного политика. Во всяком случае, ни один из политиков не может быть безоговорочно назван инициатором первых остракофорий. Это равным образом касается Ксантиппа и Фемистокла. Хотя последний, как представляется некоторым исследователям, более других выигрывал от этого, все же его нельзя рассматривать как их инициатора. Для этого ему, на наш взгляд, еще не хватало политического веса и влияния. Кроме того, в 487 г. до н. э. он и сам мог быть претендентом на изгнание[673].

На наш взгляд, первые остракофории были результатом активизации демоса и народного собрания. Лишь после Марафонской битвы в Афинах складывается ситуация, в общих чертах напоминавшая последние годы VI в. до н. э., когда афиняне, почувствовавшие себя победителями, в очередной раз лишились признанного лидера – Мильтиада. Не исключено, что осуждение последнего и особенно звучавшие в его адрес обвинения заставили обратить внимание на ранее принятый закон. Так или иначе, эта ситуация оказалась подходящей для первых остракофорий.

Вслед за началом применения закона об остракизме проводится реформа 488/7 г. до н. э., заменившая избрание архонтов жеребьевкой. Античные авторы не сообщают о том, кто был ее инициатором. Современные исследователи предложили в качестве ее авторов всех сколько-нибудь известных людей – Ксантиппа, Фемистокла, Аристида. Не исключено, что реформа имела демократический подтекст, поскольку существенно изменяла процедуру избрания архонтов, а вместе с ней облегчала возможность попадания в ареопаг. Реформа была проведена тогда, когда влияние демоса и народного собрания явно возросло, что показали начавшиеся в Афинах остракофории. Она упрощала и даже удешевляла процедуру избрания архонтов. Если это так, то едва ли не каждый из упомянутых выше персонажей мог стать ее автором.

Здесь же надо сказать и о политическом эффекте Морской программы Фемистокла. Часто отмечается ее влияние на процесс демократизации. Первыми значение сделанного Фемистоклом оценили древние авторы. Начав со строительства флота, отмечает Плутарх со ссылкой на Платона, «он сделал их (афинян. – В. Г.) из стойких гоплитов матросами и моряками. Этим он дал повод к упреку, что, дескать, Фемистокл отнял у сограждан копье и щит и унизил афинский народ до гребной скамейки и весла» (Plut. Them. 4). «Фемистокл, – отмечает Плутарх в другом месте, – не то чтобы “приклеил Пирей” к городу, как выражается комик Аристофан, а город привязал к Пирею и землю к морю. Этим он усилил демос против аристократии и придал ему смелости, так как сила перешла в руки гребцов, келевстов и рулевых» (Plut. Them. 19).

О связи морского могущества и усиления «черни» говорит и автор консервативной «Афинской политии». «…Справедливо в Афинах, – замечает он, – бедным и простому народу пользоваться преимуществом перед благородными и богатыми по той причине, что народ-то как раз приводит в движение корабли и дает силу государству – именно кормчие, начальники гребцов, пятидесятники, командиры носа, корабельные мастера – вот эти-то люди и сообщают государству силу в гораздо большей степени, чем гоплиты и знатные и благородные» (Ps. Xen. Ath. Pol. 1. 2, пер. С. Радцига).

О демократическом эффекте программы Фемистокла говорят и некоторые современные авторы[674]. Правда, среди них есть и такие, кто сомневается в наличии тесной связи между созданием флота и прогрессом демократии[675]. В заключительном разделе следующей главы мы обсудим этот вопрос специально. А здесь же заметим, что древние иначе понимали и характеризовали демократию, которую следует отличать от демократии в ее современном понимании. Первая (чаще называемая исономией) уже была создана Клисфеном, а установление собственно демократии, выходящей за рамки исономии, – еще впереди.

Таким образом, сказанное выше вполне возможно охарактеризовать как прелюдию демократии. Процессы, наблюдавшиеся в Афинах в момент проведения реформ Клисфена, получили развитие в последующий период.

Глава 3

Накануне радикальных преобразований (480–462 гг. до н. э.)

3.1. Афины после Саламина

Саламинская битва при всей сложности сложившейся накануне ситуации станет триумфом греков и Фемистокла. И дело не только в блестящей победе у о. Саламин. Если верить древним авторам, часть армии Ксеркса, и вновь благодаря хитрости Фемистокла, будет возвращена в Малую Азию, что, безусловно, ослабит оставшиеся в Греции контингенты и создаст благоприятные предпосылки для победы при Платеях. Но это будет позднее, а пока греки, поддавшиеся победной эйфории, распределяют «призовые места» наиболее отличившимся.

«После раздела добычи, – как рассказывает Геродот, – эллины отплыли на Истм, чтобы вручить там награду за доблесть тому эллину, который в эту войну совершил самый выдающийся подвиг. Прибыв на Истм, военачальники получили у алтаря Посейдона вотивные камешки, чтобы избрать того, кто получит первую и вторую награду. Тогда каждый из них положил камешки себе, считая себя самым доблестным. Вторую же награду большинство присудило Фемистоклу. Итак, каждый военачальник получил по одному голосу, Фемистокл же далеко превзошел всех по числу голосов, поданных за вторую награду» (Herod. VIII. 123, здесь и далее пер. Г. Стратановского). Фемистокл, благодаря которому в немалой степени и будет одержана победа, получит, если так можно выразиться, лишь «второе место» по числу поданных за него голосов.

Но Фемистокл обретет общегреческую славу и будет обласкан в Спарте. Однако описания Геродота и Диодора несколько расходятся. «…Так как сражавшиеся вместе с ним при Саламине не признали Фемистокла победителем и не почтили его, то он вскоре после этого отправился в Лакедемон, чтобы получить там почести. Лакедемоняне приняли его достойно и с великими почестями. Правда, награду за доблесть (венок из оливковых ветвей) они дали Еврибиаду, а самому Фемистоклу – награду за мудрость и проницательность – также оливковый венок. Они подарили ему также колесницу, самую прекрасную в Спарте. Осыпав Фемистокла похвалами, они при отъезде дали ему свиту из 300 отборных спартанцев, называемых “всадниками”, которые провожали гостя до тегейской границы (Herod. VIII. 124)[676]. Так рассказывает об этом Геродот. А вот Диодор считает, что лакедемоняне оказывали почести Фемистоклу исключительно из страха – опасаясь, чтобы он не навредил им в дальнейшем (Diod. XI. 27. 3)[677].

Более того, позднее эти почести и прием, оказанный спартанцами Фемистоклу, будут вменятся ему в вину. В Афинах зазвучит критика в его адрес. «По возвращении же Фемистокла из Лакедемона в Афины, – рассказывает Геродот, – там некто Тимодем из Афин, враг Фемистокла (впрочем, не из числа людей выдающихся [οὐ τῶν ἐπιφανέων ἀνδρῶν]), совершенно вне себя от зависти поносил Фемистокла. Тимодем ставил в упрек Фемистоклу поездку в Лакедемон, говоря, что дарами лакедемонян тот обязан только Афинам, но не себе. Когда Тимодем продолжал без конца повторять свои упреки и брань, Фемистокл сказал: “Будь я бельбинитом, спартанцы не оказали бы мне столь высоких почестей, но тебя, человече, они не почтили бы, хотя бы ты и был афинянином”» (Herod. VIII. 125).

Похожая ситуация ранее уже возникала в Афинах, и подобные упреки уже звучали по адресу другого афинского политика и полководца – Мильтиада. Тогда, напомним, некто Софан из Декелеи упрекал Мильтиада в том, что тот желает присвоить себе то, что принадлежит многим, – лавры Марафонской победы[678]. Впрочем, обвинения некоего Тимодема едва ли пошатнули позиции Фемистокла, хотя определенные изменения в его политическом статусе все же произойдут. В частности, военное руководство теперь перейдет к его давним соперникам – Аристиду и Ксантиппу. Можно сказать, что теперь наступает время Аристида, политическая роль которого явно вырастает.

Исследователи полагают, что влияние Фемистокла после Саламинской битвы ослабевает, и это впоследствии и приведет к его остракизму[679]. Действительно, в Афинах Фемистокл, как мы видим, стал подвергаться суровой критике. К приведенным выше обвинениям в его адрес можно добавить слухи об алчности Фемистокла, которые могли циркулировать и в Афинах. Если верить сообщениям древних, алчность Фемистокла обнаружила себя еще до Саламинской битвы. Геродот и Плутарх рассказывают о подкупе Фемистокла евбейцами, опасавшимися, что союзный флот отступит от Артемисия. Опасения евбейцев имели свои основания, поскольку эллины уже готовились к отплытию.

«Узнав об этом, евбейцы просили Еврибиада подождать, по крайней мере, хоть немного, пока они тайно не отправят детей и челядь в безопасное место. Еврибиад, однако, отклонил их просьбу, и тогда евбейцы обратились к афинскому военачальнику Фемистоклу. Им удалось за 30 талантов подкупить Фемистокла, и тот склонил эллинов остаться и дать морскую битву перед Евбеей» (Herod. VIII. 4). Согласно Геродоту, Фемистокл поделился с Еврибиадом, передав ему 5 талантов (Herod. VIII. 5). Плутарх со ссылкой на Геродота (?) сообщает, что Фемистокл не присвоил эти деньги, а передал их Еврибиаду (Plut. Them. 7)[680].

Свидетельства алчности Фемистокла начинают множиться после Саламинской битвы. Вот что происходит во время осады возглавляемым им греческим флотом о. Андрос. «Между тем эллины (после Саламинской битвы. – В. Г.), – пишет Геродот, – отказавшись от дальнейшего преследования флота варваров, решили не плыть к Геллеспонту для разрушения мостов. Они осадили Андрос, желая захватить остров. Андрос был первым островом, от которого Фемистокл потребовал денег…Фемистокл в своей ненасытной алчности посылал и на другие острова тех же самых вестников, которых раньше отправлял к царю. Вестники требовали денег, угрожая в случае отказа, что Фемистокл явится с эллинским флотом и осадой возьмет их город. Такими угрозами Фемистокл заставил каристян и паросцев выплатить огромные суммы денег. Жители этих островов, услышав, что Андрос осажден за приверженность к персам и что Фемистокл имеет решающее слово среди эллинских военачальников, устрашились и послали деньги» (Herod. VIII. 111–112). Мы уже говорили, что это могло быть реализацией предложенного Фемистоклом плана по освобождению от персов островов, включавшего наказание коллаборационистов[681]. Хотя нельзя сбрасывать со счетов и упоминаемую в источниках алчность.

Возможно, из-за собственной алчности (если это были не наветы врагов) не Фемистокл, а Аристид станет организатором Делосской симмахии, хотя план создания такого союза мог родиться именно у него. По словам Фукидида, Фемистокл первым отважился сказать афинянам, что их могущество будет связано с морем, содействуя тем самым созданию империи[682]. Об этом говорит и Диодор, который отмечает, что идея превращения Афин в лидера ионийских греков принадлежала именно Фемистоклу. «…Он полагал, – замечает Диодор, – что ионийцы по причине родства поддержат афинян и с их помощью они освободят и других эллинов в Азии, которых можно будет благодеяниями склонить на свою сторону, и что все островитяне с готовностью присоединятся к ним, будучи напуганы могуществом морских сил афинян, которые могут принести как разрушение, так и помощь» (Diod. XI. 41. 4, здесь и далее пер. В. Строгецкого). Если это не вымысел Диодора, здесь со всей очевидностью просматривается идея будущего морского союза, которая, как известно, будет реализована Аристидом.

Тем не менее мы полагаем, что и после блистательной победы в Саламинской битве Фемистокл оставался весьма влиятельным, но не единственным политиком, рядом с ним будут действовать и другие. Теперь не меньшую роль в афинской политике вновь играет Аристид, возглавивший афинский контингент во время Платейской битвы, и Ксантипп – один из командующих греческим флотом. Поэтому можно говорить не столько об утрате Фемистоклом политического влияния, сколько об утрате им единоличного лидерства.

После Саламинского морского сражения Ксеркс не желал смириться со своим поражением. «После морской битвы, – пишет Плутарх, – Ксеркс все еще не мог примириться с мыслью о неудаче и попытался по насыпям перевести сухопутное войско на Саламин, чтобы напасть на эллинов, и для этого сделал заграждение в проливе» (Plut. Them. 16, здесь и далее пер. С. Соболевского). Ожидали продолжения и греки. «С наступлением дня эллины, видя, что сухопутное войско персов на том же месте, подумали, что и флот также находится у Фалера. Они ожидали второй морской битвы и готовились к отпору. Но лишь только эллины узнали об уходе вражеских кораблей, они тотчас же решили пуститься в погоню за ними» (Herod. VIII. 108).

Впрочем, боясь разрушения переправы, Ксеркс вынужден будет поспешить к Геллеспонту, оставив в Европе Мардония. Перед этим он, по словам Плутарха, отправил грекам грозное письмо: «На морских судах вы одолели жителей суши, не умеющих держать весло. Но теперь перед нами – просторная Фессалия, и Беотийская равнина – удобное место, чтобы померяться силою отважным конникам и гоплитам» (Plut. Arist. 10, здесь и далее пер. С. Маркиша). Афинянам он отправил особое послание, возвещая им, что царь заново отстроит их город, даст им много денег и поставит владыками над всею Грецией, если только они выйдут из войны. Узнав об этом, лакедемоняне перепугались, и в Афины прибыли их послы с предложением поселить в Спарте жен и детей афинян и доставить пропитание старикам (Plut. Arist. 10). Если это так, возможно, что автором послания был не Ксеркс, а Мардоний (либо он действовал по поручению Ксеркса).

Судя по сообщениям Геродота и Диодора, зимовавший в Фессалии Мардоний также предлагал афинянам заключить с ним союз. В качестве посла он отправил в Афины македонского царя Александра (Herod. VIII. 136; ср. Diod. XI. 28. 1)[683]. Геродот рассказывает о выступлении Александра (возможно, в народном собрании) и об отказе афинян принять предложение Мардония (Herod. VIII. 136, 140–144). Спартанцы, опасавшиеся, что афиняне примут это предложение, также направили своих послов в Афины. Им афиняне предложили как можно быстрее отправить войска в Беотию для защиты Греции (Herod. VIII. 144). Плутарх дополняет это сообщение тем, что автором ответа Мардонию и спартанцам был Аристид (Plut. Arist. 10). Возможно, тогда же было достигнуто соглашение со спартанцами об отправке совместного контингента в Беотию, но спартанцы не выполнили своих обещаний, в чем позднее их будет упрекать Аристид (Herod. IX. 7). В итоге из-за медлительности лакедемонян Мардоний весной 479 г. до н. э. вновь займет Афины. Правда, и на этот раз город будет практически пуст, поскольку большинство горожан переправятся на Саламин (Herod. IX. 4)[684].

А возвратившись в Азию, персы не оставляли надежды на реванш. «Уцелевшие корабли Ксеркса, – рассказывает Геродот, – между тем после бегства из Саламина прибыли в Азию и переправили царя и войско из Херсонеса в Абидос. Затем флот остановился на зимовку в Киме. Когда же засияла весна, корабли тотчас поплыли на Самос, где часть кораблей уже провела зиму…После тяжкого поражения варвары уже не осмеливались идти дальше на запад, к чему, впрочем, никто их и не принуждал. Они стояли у Самоса на страже на случай восстания в Ионии. Вместе с ионийскими кораблями флот варваров насчитывал 300 кораблей. Впрочем, они вовсе не ожидали, что эллины придут в Ионию, но, как они полагали, удовлетворятся защитой своей земли. Так варвары решили потому, что эллины не преследовали бегущих из Саламина кораблей, но сами были рады возвратиться домой. На море они в душе считали себя, правда, побежденными, но ожидали, что уж на суше Мардоний одержит решительную победу. Стоя у Самоса, персы держали совет, могут ли они нанести врагу вред, и вместе с тем с нетерпением ожидали, какой оборот примут дела у Мардония» (Herod. VIII. 130).

Таким образом, военная кампания была далека от завершения. У персов были и флот, стоявший у Самоса, и сухопутные силы, находившиеся в Фессалии. С наступлением весны обе стороны готовились к решительным схваткам. Греки собрали сухопутные силы, а на Эгине собирается союзный флот. Правда, теперь меняются его руководители. Объединенным флотом командует лакедемонянин Леотихид, афинскую эскадру возглавит Ксантипп (Herod. VIII. 131).

На Эгину, рассказывает Геродот, прибывают ионийские вестники, перед этим побывавшие в Спарте, с просьбой об освобождении Ионии. «Им удалось (и то с трудом) уговорить эллинов отвести их только до Делоса. Ведь дальнейшее плавание казалось эллинам слишком опасным: они не знали тех стран и всюду подозревали присутствие врагов. А до Самоса, по их представлениям, было так же далеко, как до Геракловых Столпов. Вышло так, что ни варвары из страха не осмеливались плыть за Самос на запад, ни эллины, несмотря на просьбы хиосцев, – за Делос на восток. Таким образом, взаимный страх охранял области, лежавшие между врагами» (Herod. VIII. 132)[685].

Некоторое время спустя появляются новые вестники, на этот раз с о. Самос. «В то время как эллинский флот под начальством лакедемонянина Левтихида стоял у Делоса, прибыли послы с Самоса: Лампон, сын Фрасикла, Афинагор, сын Архестратида, и Гегесистрат, сын Аристагора, отправленные втайне от персов и тирана Феоместора, сына Андродаманта, которого персы поставили тираном Самоса. Когда послы явились к военачальникам, то взял слово Гегесистрат. Он выступил с длинной речью и на разные лады объяснял, что лишь только ионяне увидят эллинский флот, то сразу же поднимут восстание против персов. К тому же варварский флот вовсе не ожидает появления врага» (Herod. IX. 90). Самосские инсургенты были встречены более любезно. А имя их вожака Гегесистрата Леотихид вообще воспринял как доброе предзнаменование (Herod. IX. 91–92). Возможно, ситуация с ионийскими вестниками напоминала грекам время Ионийского восстания, когда в Спарте, а затем и в Афинах появился Аристагор[686]. Как бы то ни было, союзный флот двинулся к Самосу.

Подготовку к военным действиям начинает и Мардоний, который набирает дополнительные контингенты во Фракии и Македонии (Diod. XI. 28. 4–5). А кроме того, он вновь предпринимает попытку раскола афино-спартанского союза, тем более что у афинян вновь был повод обижаться на лакедемонян. «В ожидании прибытия пелопоннесского войска, – рассказывает Геродот, – афиняне оставались в Аттике. Но так как пелопоннесцы все время медлили с помощью, попусту проводя время, а Мардоний наступал и, как сообщали, стоял уже в Беотии, то афиняне перенесли свое имущество в безопасное место, а сами переправились на Саламин. А в Лакедемон афиняне отправили послов с упреками лакедемонянам за то, что те допустили вторжение варваров в Аттику, не встретив врага в Беотии» (Herod. IX. 6). Во главе этого посольства, о чем мы еще скажем ниже, будет стоять Аристид.

Заняв Афины, Мардоний в очередной раз отправляет к афинянам своего посла – некоего Мурихида из Геллеспонта, который предстал перед советом афинян (Herod. IX. 4). Вот тогда-то и прозвучало предложение одного из булевтов о передаче решения по данному вопросу народному собранию: «Один из советников, Ликид, высказался за то, что лучше было бы не отвергать предложения Мурихида, а представить его народному собранию» (Herod. IX. 5). Однако разгневанные афиняне побили камнями как самого Ликида, так и его жену и детей. Даже обсуждение этого вопроса они расценили как предательство.

Итак, когда Мардоний вторично занимает Афины, Аристид во главе афинского посольства отправляется в Спарту c тем, чтобы поторопить лакедемонян. «Аристид, – по словам Плутарха, – посланный в Спарту, упрекал лакедемонян в том, что своей медлительностью и равнодушием они снова отдали Афины во власть персов, и требовал, чтобы они оказали помощь областям Греции, еще не занятым врагами» (Plut. Arist. 11)[687]. Cпартанцам, судя по сообщению Геродота, вновь было предложено защитить Аттику, сразившись с персами на Триасийской равнине. «Договорившись с нами встретить варваров в Беотии, – напоминали афинские послы, – вы покинули нас и допустили варваров в Аттику. Поэтому-то афиняне в данный момент гневаются на вас: ведь вы поступили нечестно. Афиняне требуют теперь, чтобы вы без промедления послали войско и вместе с нами дали отпор врагу в Аттике. Но так как мы уже из-за вашей медлительности опоздали вступить в Беотию, то на нашей земле самым подходящим полем битвы будет Триасийская равнина» (Herod. IX. 7). Однако лакедемоняне и теперь не торопились оказывать помощь афинянам, хотя и не отказывались от совместных военных действий. «Выслушав эту речь, эфоры отложили ответ на следующий день, а потом снова на день. И так они поступали 10 дней, откладывая ответ со дня на день. А в это время пелопоннесцы с великим усердием возводили стену на Истме и закончили работы» (Herod. IX. 8). В конце концов спартанцы направят на помощь афинянам отряд из 500 гоплитов во главе с Павсанием (Herod. IX. 9–11). Афиняне, надо думать, запомнили этот недружественный поступок спартанцев. По прошествии времени – при возведении городских стен в Афинах – им представится возможность ответить тем же.

Узнав о том, что спартанцы выслали свой контингент, а афиняне не собираются заключать мир с персами, Мардоний после недолгого пребывания в Афинах возвращается в Платеи, где и произойдет решающее сражение. Афинский контингент под Платеями насчитывал 800 человек, по-видимому отборных гоплитов (Herod. IX. 28)[688]. Во время Платейской битвы стратегом-автократором, наделенным неограниченными полномочиями, станет Аристид (Plut. Arist. 11)[689]. Помимо него, стратегами были Миронид, сын Калия – участник недавнего посольства в Спарту, а также Леократ, сын Стройба[690]. Ксантипп возглавит Афинскую эскадру (Herod. VIII. 131). Видимо, в этом году Фемистокл не был избран стратегом, хотя полностью исключать возможность его избрания нельзя[691]. Тем не менее в военной сфере он будет отодвинут на второй план.

Мы не будем говорить о самой битве и одержанной греками победе[692]. Скажем лишь об одном любопытном факте. Перед битвой случилось странное событие, о котором упоминает Плутарх. «Положение всей Греции было очень непрочным, но самым тяжким оно было для афинян; и вот в таких-то обстоятельствах люди из знатных домов, прежде очень богатые, а теперь обращенные войною в бедняков, видя, что вместе с деньгами их покинули слава и влияние, что почести и власть над согражданами перешли в другие руки, тайно собрались в каком-то доме в Платеях и сговорились свергнуть власть народа, а если им это не удастся – все пустить прахом и передать государство персам. Все это происходило в лагере, и очень многие были уже вовлечены в заговор, когда о нем узнал Аристид; опасаясь действовать круто в такое тревожное время, он решил не оставлять дела без внимания, но и не раскрывать его до конца: ведь неизвестно было, сколь значительным окажется число изобличенных, если вести расследование, сообразуясь лишь со справедливостью, а не с пользой. Итак, он приказал задержать всего восемь человек; из них двое, которые первыми были привлечены к суду да и виноваты были больше всех, ламптриец Эсхин и ахарнянин Агасий, бежали из лагеря, остальных же Аристид отпустил, желая приободрить тех, кто считал себя еще незаподозренным, и дать им возможность раскаяться» (Plut. Arist. 13). Впрочем, Аристид, узнав о заговоре, не дал ход делу, ограничившись, как бы теперь сказали, закрытым расследованием[693].

Данный эпизод активно обсуждался в литературе[694]. Исследователи обнаружили имя Агасия на острака, относящихся к 80-м годам V в. до н. э., что дает основание доверять сообщению Плутарха[695]. Что же касается самого события, то М. Оствальд недоумевает, о каком свержении демократии (κατάλυσις τοῦ δῆμου) могла идти речь до реформы Эфиальта[696]. И действительно, говорить о «власти народа», которую в 479 г. до н. э. собирались свергать заговорщики, было бы рановато, а вот последствия реализации морской программы – особенно после Саламинского сражения – уже могли осознаваться.

Говоря о самой Платейской битве, упомянем нашего старого знакомого – Софана из Декелеи. «Среди афинян, – рассказывает Геродот, – говорят, прославился Софан, сын Евтихида из селения Декелеи… О нем существует двоякое предание. По одному рассказу, он носил на панцирном поясе прикрепленный медной цепью железный якорь. Якорь этот он всегда выбрасывал, подходя к неприятелю, чтобы нападающие враги не могли его сдвинуть с места в строю. Если же враги бежали, то он брал якорь и так преследовал их. Так гласит одно предание. По другому же рассказу, который расходится с первым, Софан носил знак якоря на своем постоянно вертящемся, всегда подвижном щите, а вовсе не настоящий железный якорь на поясе» (Herod. IX. 73–74).

В свою очередь Плутарх рассказывает, что вскоре после Платейской битвы состоялось совещание союзников, в котором активное участие принял Аристид. «После этого на собрании всех греков Аристид внес предложение, чтобы ежегодно в Платеи приезжали из разных концов Греции послы для участия в священнодействии, а каждые пять лет устраивались Элевферии – “Игры Освобождения”, чтобы греческое войско в десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников и сто кораблей были всегда наготове для борьбы с варварами и чтобы платейцы пользовались неприкосновенностью и приносили жертвы богу за Грецию. Предложение было принято, и платейцы согласились каждый год совершать жертвоприношения теням греков, павших и похороненных у стен их города» (Plut. Arist. 20)[697]. Кроме того, в Афинах по предложению Аристида будет принят закон, согласно которому должен избираться оратор, выступающий с хвалебными речами перед могилами тех, кто был похоронен за государственный счет (Diod. XI. 33. 4). Впрочем, с последним установлением не все ясно, поскольку другие авторы приписывают это установление Кимону (Paus. I. 29. 4)[698].

Одновременно с победой под Платеями союзный греческий флот одержит победу у мыса Микале (Herod. IX. 90). Афинскую эскадру в этой битве возглавлял, как уже было сказано, Ксантипп (Herod.VIII. 131)[699]. О военных заслугах последнего нам ничего не известно, но из отличившихся в битве на первое место Геродот ставит именно афинян, из которых он упоминает Гермолика, сына Евфема, искусного в кулачном бою (Herod. IX. 90).

После Микале встает вопрос о дальнейших действиях союзников. Выше уже шла речь о прибытии к афинянам самосских послов, которые предлагали продолжать военные действия против персов (Herod. IX. 90). Вот тогда-то и выходят наружу серьезные разногласия между афинянами и спартанцами, которые обозначились на совещании союзников, состоявшемся в 479 г. до н. э. на о. Самос. Проведение этого совещания именно на Самосе имело, пожалуй, еще и символическое значение, поскольку совсем недавно здесь стоял флот Ксеркса, а на самом острове совещались персидские военачальники.

«По прибытии на Самос, – рассказывает Геродот, – эллины держали совет о переселении ионян из их страны: о том, в какую именно часть занимаемой эллинами области следовало бы переселить их, так как Ионию нужно было оставить варварам. Они считали ведь совершенно невозможным все время защищать ионян, но тем не менее без такой защиты не было надежды на то, что ионяне смогут безнаказанно отпасть от персов. Поэтому высшие власти пелопоннесцев предложили изгнать эллинские племена, стоявшие на стороне персов, из их торговых портов, а землю отдать ионянам. Афиняне же, напротив, вообще не хотели слышать об оставлении Ионии и не желали даже позволить пелопоннесцам держать совет об афинских поселениях в Ионии. А так как афиняне были решительно против этого предложения, то пелопоннесцам пришлось все-таки уступить» (Herod. IX. 106).

Что касается последнего – предложения изгнать те эллинские племена, которые сотрудничали с персами, – следует заметить, что политика санкций вообще была характерна для Спарты. Помимо предложения переселить ионийских греков на новые земли, Спарта будет предлагать исключить из Дельфийской амфиктионии те полисы, которые не участвовали в войне с персами, чему, как мы скажем ниже, будет противиться Фемистокл (Plut. Them. 20).

Фукидид ничего не сообщает о совещании на Самосе (Thuc. I. 89. 1–3). А вот Диодор добавляет к анализируемому нами эпизоду несколько важных штрихов. Cудя по его сообщению, афиняне далеко не сразу воспротивились планам пелопоннесцев. «Греки во главе с Леотихидом и Ксантиппом, – пишет он, – поплыв на Самос, приняли в союз ионийцев и эолийцев и после этого убеждали их, покинув Азию, переселиться в Европу. Они обещали им, что, изгнав тех эллинов, которые выступали на стороне персов, дадут им их землю…Эолийцы и ионийцы, услышав обещания, решили подчиниться эллинам и стали готовиться к отплытию вместе с ними в Европу» (Diod. XI. 37. 1–2). Если верить Диодору, можно предположить, что Ксантипп разделял мнение Леотихида, не возражая даже против переселения ионийских греков в Балканскую Грецию[700].

Но затем мнение афинян изменяется. «Афиняне же, изменив мнение, советовали остаться, говоря, что если кто из других эллинов и может им предоставить помощь, то только афиняне, находящиеся с ними в родстве. Они считали, что ионийцы, переселенные сообща эллинами, уже более не будут признавать Афины метрополией» (Diod. XI. 37. 3)[701]. Однако приведенный пассаж звучит несколько подозрительно. Получается, что причиной неприятия идеи переселения ионийцев стала афинская имперская идея. Диодор как будто бы предвосхищает то, что будет в пусть и недалеком, но будущем. И все же мы готовы принять сказанное им, поскольку идея создания морского союза во главе с Афинами наверняка уже появлялась. Как мы уже говорили ранее, идею ионийского союза Диодор приписывает не Аристиду, будущему создателю Делосской симмахии, а Фемистоклу (Diod. XI. 41. 4).

Итак, если считать сказанное Диодором реальным фактом, с чем же могло быть связано изменение позиции? Не исключено, что оно было следствием решения народного собрания, которое могло рассмотреть этот вопрос и довести его до сведения афинских военачальников. Можно также предположить, что на Самосе появляется кто-то из более влиятельных афинских политиков – скажем, Фемистокл или Аристид.

Как бы то ни было, в данный момент пелопоннесцы вынуждены были подчиниться совместно принятым решениям. «Эллины же, отплыв из Микале в Геллеспонт, бросили якорь сначала из-за противных ветров у [мыса] Лекта. Отсюда они прибыли в Абидос и нашли там мосты, которые они считали целыми, уже разрушенными (ради этого-то прежде всего они прибыли в Геллеспонт). Тогда Левтихид и пелопоннесцы решили отплыть назад в Элладу. Афиняне же и их предводитель Ксантипп, напротив, решили остаться и напасть на Херсонес. Итак, пелопоннесцы отплыли [домой], афиняне же переправились из Абидоса в Херсонес и приступили к осаде Сеста» (Herod. IX. 114).

Однако осада оказалась затяжной, что, надо думать, не могло не отразиться на репутации Ксантиппа. «Между тем осада [Сеста], – продолжает Геродот, – затянулась до поздней осени, и афиняне уже стали тяготиться долгим пребыванием на чужбине и безуспешной осадой. Они просили военачальников возвратиться на родину. Военачальники же ответили, что не уйдут, пока не возьмут города или пока высшие власти в Афинах не отзовут их домой. Тогда афинянам пришлось примириться с обстоятельствами» (Herod. IX. 117).

Пути лакедемонян и афинян постепенно расходились. Но это еще не было распадом союза. Несмотря на возникшие на Самосе разногласия, совместные военные действия еще будут продолжаться. На следующий год Павсаний, сын Клеомброта, рассказывает Фукидид, «послан был из Лакедемона, в звании стратега эллинов, с двадцатью кораблями от Пелопоннеса. Вместе с ним отплыли на тридцати кораблях афиняне и масса других союзников. Они пошли войною на Кипр, покорили большую часть его, а потом направились к Византии, занятой персами, и взяли ее осадою» (Thuc. I. 94. 1–2, здесь и далее пер. Ф. Мищенко; ср. Plut. Arist. 23). Об этой экспедиции рассказывает и Диодор. «Лакедемоняне, – говорит он, – назначив Павсания, который командовал войсками в битве при Платеях, навархом, приказали ему освободить эллинские города, в которых еще стояли варварские гарнизоны. Он, взяв 50 триер из Пелопоннеса, 30 триер, присланных афинянами под командованием Аристида, сначала поплыл на Кипр… После этого, поплыв в Геллеспонт, он захватил Византий…» (Diod. XI. 44. 1)[702]. По словам Фукидида, именно в этой экспедиции обнаружится недовольство союзников жестокостью Павсания (Thuc. I. 94. 2). А Диодор обнаруживает в его действиях скрытую измену. «Захватив в Византии многих знатных персов, – читаем у него, – он передал их под охрану Гонгилу из Эретрии на словах для осуществления казни, на деле же для возвращения их Ксерксу. Он так поступил потому, что находился в тайной дружбе с царем…» (Diod. XI. 44. 3)[703].

Тогда же во внутренней политике Афин усиливается антиспартанская составляющая. Причем проводниками нового курса станут и Аристид, и Фемистокл. Первый примет активное участие в создании морского союза, а второй займется укреплением города. С этого момента можно говорить о том, что позиции обоих политиков максимально сблизятся. «Простатами народа в эту пору, – рассказывает Аристотель, – были Аристид, сын Лисимаха, и Фемистокл, сын Неокла. Последний считался искусным в военных делах, первый – в гражданских; притом Аристид, по общему мнению, отличался еще между своими современниками справедливостью. Поэтому и обращались к одному как к полководцу, к другому как к советнику. Возведением стен они распоряжались совместно, хотя и не ладили между собой» (Arist. Ath. Pol. 23. 3–4, здесь и далее пер. С. Радцига).

Итак, после битвы при Микале намечаются существенные изменения в политической жизни Афин и Греции. Благодаря Аристиду возрастает роль афинян в Эллинской лиге, что приведет к созданию Делосской симмахии. Во время упомянутой выше экспедиции выплескивается наружу недовольство греков Павсанием и лакедемонянами, что приведет к расколу Эллинского союза. «С начальниками союзников Павсаний разговаривал всегда сурово и сердито, а простых воинов наказывал палками или заставлял стоять целый день с железным якорем на плечах. Никому не разрешалось раньше спартанцев набрать соломы на подстилку, принести сена коням или подойти к источнику и зачерпнуть воды – ослушников слуги гнали прочь плетьми» (Plut. Arist. 23). А вот Аристид, благодаря мягкости обхождения с союзниками, снискал себе уважение греков, которые, как рассказывает Плутарх, сами обратились к нему с предложением о создании нового союза. «Вскоре греческие полководцы и начальники морских сил, в особенности хиосцы, самосцы и лесбосцы, стали приходить к Аристиду и уговаривать его принять главное командование и взять под свое покровительство союзников, которые уже давно мечтают избавиться от спартанцев и примкнуть к афинянам» (Plut. Arist. 23; ср. Diod. XI. 46–47). Современные исследователи отмечают единодушие древних авторов в том, что инициаторами создания союза выступили не афиняне, а их ионийские союзники[704].

Еще больший авторитет принесла Аристиду раскладка фороса – взносов, которые стали делать союзники в общую казну, находившуюся на о. Делос. «Еще находясь под руководством спартанцев, – отмечает Плутарх, – греки делали определенные взносы на военные нужды, и теперь, желая, чтобы каждому городу была определена надлежащая подать, они попросили афинян отрядить к ним Аристида и поручили ему, познакомившись с их землями и доходами, в соответствии с их возможностями назначить, сколько кому платить. Получив такую громадную власть – ведь Греция в какой-то мере отдала в его распоряжение все свое имущество, – бедным ушел он из дома и еще беднее вернулся, составив податной список не только безукоризненно справедливо, но и ко всеобщему удовлетворению. Подобно древним, воспевавшим век Крона, прославляли союзники афинян подать, установленную Аристидом, называя ее «счастьем Греции», особенно, когда она по прошествии недолгого времени удвоилась, а затем и утроилась. Общая сумма, назначенная Аристидом, была около четырехсот шестидесяти талантов» (Plut. Arist. 24). За это-то Аристид, по словам Диодора, и получил звание Справедливого (Diod. XI. 48. 2). Правда, Диодор сообщает, что общая сумма фороса составляла не 460, а 560 талантов (Diod. XI. 48. 1)[705].

Итак, прежний союз дал трещину. Судя по сообщению Диодора, спартанцы тяжело переживали случившееся. Рассказывая о событиях 475 г. до н. э., он замечает, что «лакедемоняне, столь неразумно лишившиеся гегемонии, переживали тяжелый момент. Поэтому к отпавшим от них эллинам они относились враждебно и грозились подвергнуть их соответствующему наказанию. Герусия, собравшись, обсуждала вопрос о войне против афинян за возвращение гегемонии на море. Точно так же этот вопрос стоял и на созванном общем народном собрании. Молодежь и многие другие ревностно ратовали за восстановление гегемонии…» (Diod. XI. 50. 1–3). Сторонники войны ссылались на некое древнее предсказание, по которому в Греции не должно было быть «хромой гегемонии» (Diod. XI. 50. 6)[706]. «Афиняне, – продолжает Диодор, – предполагая сперва, что будет большая война с лакедемонянами за господство на море, стали строить больше триер, собирали деньги и дружески обращались с союзниками» (Diod. XI. 50. 8). Однако в конце концов лакедемоняне отказались от этих намерений, убежденные одним из геронтов Этоймаридом (Diod. XI. 50. 6–8).

Если верить Плутарху, лакедемоняне добровольно отказались от лидерства, раскрыв предательство Павсания. «Когда лакедемоняне поняли, что слишком большая власть портит их военачальников, – утверждает Плутарх, – они добровольно отказались от главенства и перестали посылать на войну командующих, предпочтя господству над всей Грецией мудрую воздержность граждан и верность их отеческим обычаям» (Plut. Arist. 23). Нам представляется все же, что ситуация, описанная Диодором, ближе к истине. Вряд ли лакедемоняне захотели бы столь легко отказаться от гегемонии, уступив ее афинянам.

Вернемся к нашим героям. Что касается Фемистокла, то и его положение после Саламина существенно меняется. Возможно, он не избирается стратегом на 479 г., но его активное участие в политике по-прежнему заметно. Реализация масштабной строительной программы позволяет видеть в нем подлинного лидера, поскольку восстановление стен будет иметь немалое политическое значение. По инициативе Фемистокла начнется восстановление и укрепление города. Это было необходимо, поскольку афиняне, вернувшиеся в город после Платейской битвы, обнаружили его значительно разрушенным[707]. «Афинское государство после того, как варвары ушли из Аттики, немедленно стало перевозить обратно афинских детей, женщин и уцелевшее домашнее имущество оттуда, куда все это было помещено ради безопасности, и принялось за восстановление города и его стен» (Thuc. I. 89. 3).

Диодор, правда, отмечает, что афиняне стали возвращаться в родной город лишь после Платейской битвы. «В Элладе, – пишет он, – после победы при Платеях афиняне возвратили в Афины из Трезена и Саламина женщин и детей и тотчас же стали обносить город стеной и делали все необходимое для укрепления его безопасности» (Diod. XI. 39. 1). Он также отмечает, что разорение Аттики и разрушение Мардонием города и храмов не на шутку разгневало афинян (Diod. XI. 28. 5–6)[708]. Поэтому их естественным желанием было заняться восстановлением разрушенного жилья. Но Фемистокл убеждает их повременить. В первую очередь, считал он, необходимо было укрепить город. На первый план им выдвигается вопрос о строительстве оборонительных сооружений – городских стен[709]. Фукидид в первой книге своей «Истории» немало места отводит рассказу о строительстве городских стен и укреплении Пирея (Thuc. I. 89–93). Сказанное им свидетельствует о политической значимости как начатых работ, так и их инициатора. Лидерство Фемистокла видно практически во всем. Все, о чем рассказывает Фукидид, делалось по советам Фемистокла.

Когда лакедемоняне, которым пришлась не по вкусу идея восстановления стен и укрепления города, направляют в Афины посольство, афиняне, по совету Фемистокла, обещают направить в Спарту посольство для обсуждения этого вопроса (Thuc. I. 90. 3). Далее «Фемистокл советовал, чтобы поголовно все афиняне, находившиеся в городе, занялись сооружением стен, не щадя при этом ни частных, ни общественных построек, которые могли бы быть полезными для дела, и не останавливаясь перед разрушением всего этого» (Thuc. I. 90. 3). Дав такие наставления, сам Фемистокл отправляется в Лакедемон, куда позднее прибудут остальные афинские послы – Аброних и Аристид (Thuc. I. 90. 4).

Возможно, участие в посольстве в Лакедемон Аристида, как полагает У. Форрест, было следствием прекращения прежних распрей и соперничества[710]. Впрочем, судя по сообщению Геродота, примирение бывших соперников могло произойти гораздо раньше – перед Саламинской битвой (Herod. VIII. 79). В любом случае сказанное подтверждает приведенные выше слова Аристотеля о том, что оба политика – Фемистокл и Аристид – в это время были простатами демоса (Arist. Ath. Pol. 23. 3).

О том же говорит и Диодор. «Когда афиняне недоумевали, что нужно делать, – пишет Диодор, – Фемистокл, пользующийся тогда у них большим влиянием, советовал сохранять спокойствие, ибо, если будут сопротивляться, лакедемоняне вместе с пелопоннесскими войсками легко помешают им укреплять город» (Diod. XI. 40. 4). Вслед за началом строительства городских стен возобновляются прерванные в 493 г. до н. э. строительные работы в Пирее[711]. Фемистокл, говорят античные авторы, убедил афинян построить стены вокруг Пирея (Thuc. I. 93. 2–3; Diod. XI. 41. 2; ср. Plut. Them. 19). «По его совету, – пишет Корнелий Непот, – был выстроен и обнесен стеной тройной Пирейский порт, значением сравнявшийся с самим Городом, а деловыми качествами превзошедший его» (Nep. Them. 6, пер. Н. Трухиной)[712].

Аристофан позднее скажет, что это именно Фемистокл присоединил Пирей к городу (Aristoph. Equit. 813–816). «Фемистокл, – по словам Плутарха, – не то чтобы “приклеил Пирей” к городу, как выражается комик Аристофан, а город привязал к Пирею и землю к морю. Этим он усилил демос против аристократии и придал ему смелости, так как сила перешла в руки гребцов, келевстов и рулевых. По этой причине и трибуну на Пниксе, устроенную так, что она была обращена к морю, тридцать тираннов впоследствии повернули лицом к земле: они думали, что господство на море рождает демократию, а олигархией меньше тяготятся земледельцы» (Plut. Them. 19).

Укрепление Пирея, считал Фемистокл, также могло вызвать негативную реакцию лакедемонян. Поэтому он предложил вновь направить посольство в Спарту, участники которого должны были если не успокоить лакедемонян, то хотя бы несколько притупить их бдительность (Diod. XI. 46. 1–3). Горожане вновь поддержали Фемистокла и «благодаря ревностному труду, строительство гавани было закончено в удивительно короткий срок» (Diod. XI. 43. 2). К этому следует добавить еще одно предложение Фемистокла, которое, если верить Диодору, также было принято народным собранием. «Он убедил народ к имеющимся кораблям ежегодно добавлять еще по 20 триер, метеков же и ремесленников освободить от налогов, чтобы большая масса людей прибыла отовсюду в город и они с охотой стали бы заниматься многими ремеслами. И то и другое он считал полезным для создания морского могущества» (Diod. XI. 43. 3).

Строительство городских стен и укрепление Пирея было лишь частью планов Фемистокла. Античные авторы рассказывают о его стремлении усилить афинский флот. Об этом говорит Плутарх в биографии Фемистокла. «Фемистокл задумал еще более далеко идущий план, касавшийся могущества афинян на море. Когда эллинский флот после отступления Ксеркса вошел в Пагасскую гавань и зимовал там, Фемистокл в одной своей речи перед народным собранием сказал, что у него есть план, полезный и спасительный для афинян, но что нельзя говорить о нем при всех. Афиняне предложили ему сообщить этот план одному Аристиду и, если тот одобрит его, привести его в исполнение. Фемистокл сообщил Аристиду, что он задумал поджечь эллинский флот на его стоянке. Аристид заявил в народном собрании, что нет ничего полезнее, но в то же время бесчестнее того, что задумал Фемистокл. Тогда афиняне приказали Фемистоклу оставить это намерение» (Plut. Them. 20). Эту историю передает и Диодор (Diod. XI. 42. 1–5). В его повествовании ей предшествует приводившийся выше рассказ о грандиозных планах Фемистокла по укреплению могущества Афин.

Все это мог делать только признанный политический лидер. Об этом прямо говорит Диодор. «В это время (т. е. в 477/6 г. до н. э. – В. Г.) Фемистокл, благодаря искусству стратега и проницательности, получил известность не только у граждан, но и по всей Элладе» (Diod. XI. 41. 1). Подтверждением последнему служит Олимпиада 476 г. до н. э., сведения о которой приводят древние авторы. «Во время следующих Олимпийских игр, – рассказывает Плутарх, – когда Фемистокл пришел на ристалище, все присутствовавшие, говорят, не обращая внимания на участников состязаний, целый день смотрели на него и показывали его иностранцам с восторгом и рукоплесканиями; и он сам с радостью признался друзьям, что пожинает должные плоды своих трудов на благо Эллады» (Plut. Them. 17). Свое влияние и авторитет Фемистокл сохранит вплоть до изгнания из Афин по закону об остракизме, о чем мы еще скажем ниже.

Естественно, Фемистокл стремился усилить Афины именно в противовес Спарте. Теперь он превращается в ее злейшего врага. Вскоре после Платейской битвы Фемистокл оппонирует спартанцам на заседании Дельфийской амфиктионии. На основании ранее заключенной клятвы (Herod. VII. 132) лакедемоняне предложили исключить из союза те города, которые не участвовали в войне против персов (Plut. Them. 20)[713]. Согласно сообщению Геродота, эта клятва предполагала лишь наложение денежных штрафов на провинившиеся полисы. «Всякий эллинский город, – говорилось в ней, – предавшийся персидскому царю, не вынужденный [к этому] необходимостью, в случае победы союзников обязан уплатить десятину дельфийскому богу» (Herod. VII. 132). Как бы то ни было, Фемистокл воспротивился принятию предложенного лакедемонянами решения, вызвав их негодование. С этого времени лакедемоняне, если верить Плутарху, начинают кампанию по дискредитации Фемистокла, выдвигая на первый план молодого Кимона (Plut. Them. 20; ср. Diod. XI. 54. 3)[714].

Сказанное выше опять-таки не позволяет согласиться с теми исследователями, которые считают, что после Саламинской битвы влияние Фемистокла ослабло. Скорее наоборот, можно говорить даже о росте его влияния. Перенеся акцент в своей деятельности из сферы военной в гражданскую, он по-прежнему оставался признанным лидером афинского демоса. Даже не занимая в это время значимых государственных постов, он сохранял лидирующие позиции в народном собрании. Этим он предвосхищает тот стиль политики, который много позднее будет характерен для афинских демагогов и, в частности, для Клеона[715]. Если на военном поприще в это время блистал Кимон, бывший, можно сказать, олицетворением власти и авторитета ареопага, то в народном собрании, надо полагать, доминировал Фемистокл. И хотя он мог вполне лояльно относиться к активизации военной политики Афин, осуществлявшейся Кимоном, последний не мог не чувствовать угрозу со стороны столь влиятельного оппонента.

В 477/6 г. до н. э. Фемистокл как хорег ставит «Финикиянок» Фриниха[716]. Эта трагедия посвящена Саламинской битве: в ней изображалась скорбь персов после поражения в ней. Неудивительно, что судьи присудили Фриниху первый приз[717]. Причиной тому, надо думать, было не только мастерство драматурга, но и политический вес Фемистокла, который по-прежнему оставался влиятельным политиком.

Не менее прочными были и позиции Аристида, ставшего основателем Делосской симмахии. Возможно, именно тогда прозвучал известный призыв Аристида к афинянам. «Так как после этого государство стало уже чувствовать свою силу и были накоплены большие средства, Аристид советовал добиваться гегемонии, а гражданам переселиться из деревень и жить в городе. Пропитание, говорил он, будет у всех – у одних, если будут участвовать в походах, у других, если будут нести гарнизонную службу, у третьих, если будут исполнять общественные обязанности: тогда-то они и возьмут в свои руки гегемонию. Афиняне послушались этого совета и, взяв в свои руки власть, стали слишком деспотично относиться к союзникам – ко всем, кроме хиосцев, лесбосцев и самосцев; а поименованные были у них в качестве стражей их державы, и им предоставляли политическую самостоятельность и власть над теми, кем они тогда управляли» (Arist. Ath. Pol. 24. 1–2)[718].

Последние эпизоды жизни Аристида связаны с начавшимися атаками на Фемистокла. С середины 70-х годов мы уже практически не слышим об их соперничестве[719]. Причиной нападок на Фемистокла, очевидно, была его откровенно антиспартанская позиция, что неизбежно должно было привести к столкновению с Кимоном, известным своими лаконофильскими взглядами[720]. В адрес Фемистокла все чаще будет звучать критика, что впоследствии приведет к его изгнанию из Афин по закону об остракизме. Наибольшие опасения Фемистокл вызывал у спартанцев. Его влияние и авторитет, которыми он все так же пользовался в народе, в сочетании с ярко выраженной антиспартанской позицией не могли не пугать лакедемонян[721].

Поэтому лакедемоняне станут инициаторами изгнания Фемистокла. Но для этого им пришлось обвинить его в предательстве. «Лакедемоняне, видя, что Спарта стала слабой из-за предательства Павсания, а афиняне пользуются уважением, потому что у них ни один гражданин не был обвинен в предательстве, решили выдвинуть подобного рода обвинения против афинян. Поэтому, поскольку Фемистокл у них был в почете и славился своей доблестью, лакедемоняне обвинили его в измене делу эллинов, утверждая, что он был большим другом Павсания и вместе с ним сообща замышлял предать Элладу Ксерксу» (Diod. XI. 54. 2–3).

Таков был общий мотив организованных против Фемистокла политических процессов, первый из которых Диодор датирует 471/0 г. до н. э.[722] Есть основания говорить о нескольких политических процессах, организованных врагами Фемистокла, хотя не все современные исследователи доверяют этим сообщениям. Точнее сказать, недоверие вызывает сообщение о первом процессе[723]. И все же мы не видим оснований отмахиваться от этой информации. Первый из процессов, если считать его имевшим место в действительности, закончился оправданием Фемистокла. Спартанцы, которые занимались расследованием деятельности спартанского регента Павсания, выступили с обвинениями и против Фемистокла. «Лакедемоняне, – продолжим рассказ Диодора, – вступили в контакт и с врагами Фемистокла, подстрекая их к тому, чтобы они выступили против него с обвинением, и дали им деньги, убеждая в том, что Павсаний, решив предать Элладу, сообщил о своем замысле Фемистоклу и предложил разделить с ним его намерение. Фемистокл же не принял предложение, но и не посчитал нужным разорвать дружбу с этим человеком. Тем не менее, хотя враги выступили с обвинениями против него, он тогда избежал осуждения» (Diod. XI. 54. 2–5).

Вскользь об этом процессе говорит и Аристотель, дополняя рассказ некоторыми неправдоподобными деталями. В частности, Фемистокл здесь оказывается союзником Эфиальта. По словам Аристотеля, Эфиальт в это время «добился устранения многих из ареопагитов, привлекая их к ответственности за действия, совершенные при отправлении обязанностей» (Arist. Ath. Pol. 25. 2). Содействие ему оказал и Фемистокл, который «хотя и принадлежал к числу ареопагитов, должен был судиться за сношения с мидянами» (Arist. Ath. Pol. 25. 3). Если этот процесс был в действительности, можно предположить, что имела место исангелия – чрезвычайное заявление, которое рассматривалось ареопагом. А здесь, как известно, прочные позиции имели враги Фемистокла и, в частности, Кимон, который становится одним из самых непримиримых врагов Фемистокла.

Быть может, именно к этому процессу относится рассказ Плутарха об Аристиде, проявившем великодушие по отношению к сопернику. «…Велика была и кротость, проявленная им по отношению к Фемистоклу, – рассказывает Плутарх. – Всю жизнь тот был его противником на государственном поприще, из-за него Аристид подвергся остракизму, но когда Фемистокл, в свою очередь, попал в беду и предстал перед судом, обвиненный в преступлении против государства, Аристид забыл старые обиды, и в то время, как Алкмеон, Кимон и многие иные наперебой изобличали Фемистокла, один лишь Аристид и не сделал и не сказал ничего ему во вред; он не радовался несчастью врага, как прежде не завидовал его благоденствию» (Plut. Arist. 25). Упоминание Кимона, кстати, не позволяет связывать этот процесс с ареопагом, членом которого он мог и не быть. Скорее всего, дело рассматривалось гелиэей или народным собранием[724].

Если верить Диодору, главным пунктом обвинения оказывается лишь то, что Фемистокл своевременно не донес на Павсания. Обвинения в измене здесь пока еще не звучат. По-видимому, недонесение было не столь серьезным проступком, к тому же Фемистокл мог пользоваться расположением демоса, что позволило ему опровергнуть выдвинутые обвинения. Причем, если дело слушалось в народном собрании или гелиэе, он мог быть оправдан как народом, так и ареопагом. А если это так, то можно предположить, что ареопагиты не изменили вынесенного народом оправдательного приговора.

П. Грин, как мы уже говорили, склонен принимать сообщение Диодора, но хронологически связывает этот процесс с изгнанием Фемистокла по закону об остракизме[725]. «Персы» Эсхила, поставленные в 472 г. до н. э. (хорегом при этом был Перикл), считает он, были своего рода откликом на начавшиеся нападки на Фемистокла[726]. Трагедия, как известно, напоминала о славной победе афинян при Саламине, которая была одержана благодаря Фемистоклу. Несмотря на возможную хронологическую близость этого процесса и остракизма Фемистокла, П. Грин упускает из виду то, что последний, по словам Диодора, все же был оправдан.

В эти годы, по-видимому, значительно больше оснований видеть в Аристиде и Фемистокле союзников, нежели врагов. Мы уже не слышим об их соперничестве. Хотя Плутарх стремится изобразить Аристида союзником Кимона (Plut. Cim. 5, 6), в его повествовании, считает П. Родс, можно обнаружить следы альтернативной версии. В ней Аристид и Фемистокл оказываются если не союзниками, то уже и не соперниками[727]. И действительно, после Саламина и Платей мы можем обнаружить в их действиях больше элементов сотрудничества, чем соперничества. Достаточно упомянуть строительство стен, что стало важнейшим делом как для Фемистокла, так и для Аристида[728].

Когда Аристотель говорит, что после Саламинской битвы они оба были простатами демоса (Arist. Ath. Pol. 23. 3; ср. 28. 2), это могло означать только то, что и тот и другой представляли демократическое течение в политике. Во всяком случае, оба, как мы уже говорили в предыдущем разделе, боролись за влияние на демос, т. е. за простасию. Если это так, не удивляет (хотя и не убеждает) то, что Аристотель упоминает Аристида среди тех, кто наметил демократические преобразования, которые позднее провел Эфиальт (Arist. Ath. Pol. 41. 2). Мы не можем считать это сообщение безусловно достоверным, но не усматриваем в нем противоречия реальным историческим фактам в принципе. Аристид как влиятельный политик, а также ареопагит и гелиаст мог наметить некие преобразования, касавшиеся изменения судебной компетенции ареопага, реализованные Эфиальтом. Стимулом для этого могло стать, например, упомянутое судебное преследование Фемистокла[729].

Тем не менее вскоре Фемистокл будет изгнан по закону об остракизме[730]. Назвать точную дату его изгнания не представляется возможным. В версии Диодора это произошло в архонтство Праксиерга, т. е. в 471 г. до н. э.[731] Возможно, изгнанию предшествовали новые, более серьезные обвинения[732]. Но мы позволим себе в этом усомниться. Хотя бы потому, что между первым процессом и изгнанием проходит, по-видимому, совсем немного времени. Если первый процесс против Фемистокла считать реальностью, ему удалось не только отвести обвинения, но и усилить свои позиции. А кроме того, мы ничего не слышим об этих обвинениях. Исследователи обращают внимание на то, что вопрос о предательстве Фемистокла будет активно подниматься лишь позднее – во время второго процесса – in absentia[733]. Забегая вперед, заметим, что подобные обвинения повлекут за собой осуждение на смерть, хотя и заочное. Возникни они теперь, Фемистокл был бы не изгнан из Афин, а приговорен к смерти. Следовательно, приходится подыскивать другие объяснения причин изгнания Фемистокла.

Если сказанное нами верно, причины изгнания кажутся не вполне ясными. При этом понятно, кому было выгодно изгнание Фемистокла и кто мог приложить к этому руку. И все же мы не находим ответ на вопрос о том, как это произошло. Возможно, дело здесь не только в политических оппонентах. Если с доверием отнестись к сообщениям древних авторов, активность мог проявить афинский демос. В источниках отмечается возросшее (вместе с ростом влияния) самомнение Фемистокла, что перестало нравиться народу. Хотя обвинения в адрес Фемистокла чаще всего звучали в ареопаге, членом которого он был[734], немалую роль в ослаблении позиций Фемистокла и его изгнании все же мог сыграть и демос[735]. «Так как уже и сограждане из зависти охотно верили разным наветам на Фемистокла, – замечает Плутарх, – ему приходилось поневоле докучать им в народном собрании частыми напоминаниями о своих заслугах…Он навлек на себя неудовольствие народа также и постройкой храма Артемиды, которую он назвал “Лучшей советницей”, намекая этим на то, что он подал городу и всем эллинам самый лучший совет, и к тому же построил этот храм близ своего дома в Мелите…..Фемистокла подвергли остракизму, чтобы уничтожить его авторитет и выдающееся положение; так афиняне обыкновенно поступали со всеми, могущество которых они считали тягостным для себя и не совместимым с демократическим равенством. Остракизм был не наказанием, а средством утишить и уменьшить зависть, которая радуется унижению выдающихся людей и, так сказать, дыша враждой к ним, подвергает их этому бесчестью» (Plut. Them. 22; ср. Dem. 23. 205) [736].

Об активности демоса в процессе изгнания Фемистокла говорит немалое количество найденных археологами острака с его именем. На сегодняшний день известно более двух тысяч острака с именем Фемистокла, а точнее – 2264[737]. По их количеству Фемистокла можно поставить на второе место после Мегакла. Правда, следует учитывать, что вопрос о его изгнании как минимум, дважды выносился на голосование. Первый раз – в конце 80-х годов – в разгар его соперничества с Аристидом[738]. Поэтому установить, какое количество острака относится к данной остракофории, очень сложно. И все же приведенная цифра (даже если ее условно поделить пополам) достаточно внушительная и может свидетельствовать об активном участии демоса в изгнании Фемистокла. А нам остается только гадать, было ли тому причиной охлаждение афинян к своему лидеру или успешная пропаганда его врагов.

Как бы то ни было, Фемистокл изгоняется из Афин[739]. Вместе с ним подверглись наказанию некоторые из его друзей. Плутарх приводит рассказ Стесимброта о том, что некий ахарнянин Эпикрат тайно вывез из Афин жену и детей Фемистокла. За это Кимон впоследствии присудил его к смерти (Plut. Them. 24)[740]. Однако этого врагам Фемистокла показалось недостаточно. Вскоре, уже будучи изгнанным из Афин, он подвергся новым, правда, на сей раз заочным обвинениям. Т.В. Кудрявцева полагает, что имело место так называемое чрезвычайное заявление (исангелия), которое, однако, рассматривалось не в ареопаге, а в народном собрании[741]. Этот вывод делается на том основании, что сведения о процессе содержит отрывок из Кратера (FGrHist 342 F11), корпус которого представляет собой Свод псефизм (постановлений) народного собрания. Однако для предположения о том, что рассмотрение исангелии было перенесено из ареопага в народное собрание (или гелиэю), нужны, на наш взгляд, более веские аргументы. Поэтому мы все же полагаем, что этот процесс происходил в ареопаге[742].

И опять же установить точную дату этих событий достаточно сложно[743]. Мотивами для возбуждения процесса становятся новые обвинения со стороны лакедемонян, а также активная антиспартанская деятельность Фемистокла в Аргосе[744]. «Изгнанный из отечества, – рассказывает Плутарх, – Фемистокл жил в Аргосе. Случай с Павсанием дал повод его врагам к выступлению против него. Обвинителем его в измене был Леобот, сын Алкмеона из Аглавры; в обвинении приняли участие также и спартанцы» (Plut. Them. 23; ср. Diod. XI. 54. 4). По-видимому, главными врагами Фемистокла в Афинах оказались Кимон и Алкмеониды, действовавшие заодно. Хотя в источниках есть некоторая путаница. В биографии Фемистокла Плутарх говорит, что обвинителем был не Леобот, а Алкмеон – отец упомянутого Леобота – и Кимон (Plut. Arist. 25).

Иначе говоря, основанием для повторных обвинений стали материалы, предоставленные лакедемонянами, расследовавшими дело Павсания[745]. Вот что пишет по этому поводу Фукидид: «Лакедемоняне, отправив послов к афинянам, обвиняли по делу Павсания вместе с ним в сочувствии к персам также и Фемистокла, доказательства чего они находили в показаниях против Павсания. Поэтому лакедемоняне потребовали подвергнуть такой же каре (т. е. смерти. – В. Г.) и Фемистокла. Афиняне поверили этому (Фемистокл, изгнанный остракизмом, проживал в то время в Аргосе, но посещал также и другие места Пелопоннеса) и вместе с лакедемонянами, выражавшими готовность преследовать Фемистокла, послали несколько своих граждан с приказанием доставить его в Афины, где бы они с ним ни встретились» (Thuc. I. 135. 2–3). В этом сообщении мы слышим о прибытии в Афины лакедемонских послов (чего не было ранее), выступивших, надо думать, в народном собрании, и о самом серьезном внимании к расследованию со стороны афинян.

О прибытии лакедемонских послов в Афины рассказывает и Диодор. «Они (послы. – В. Г.) также утверждали, что приговор за все преступления, совершенные против Эллады, нужно выносить не отдельно в Афинах, но на общем собрании эллинов, которое обычно созывалось в это время» (Diod. XI. 55. 4). Фемистокл, по словам сицилийского историка, полагал, что принятые на этом собрании решения будут угодны лакедемонянам (Diod. XI. 55. 5).

Рассказ Плутарха отличается в некоторых деталях. «После казни Павсания, – пишет он, – были найдены кое-какие письма и документы, относившиеся к этому делу, которые набросили подозрение на Фемистокла. Подняли крик против него спартанцы, а обвинять стали завидовавшие ему сограждане. Его не было в Афинах; он защищался письменно – главным образом против прежних обвинений. В ответ на клевету врагов он писал согражданам, что он, всегда стремившийся к власти и не имевший ни способности, ни желания подчиняться, никогда не продал бы варварам и врагам вместе с Элладой и самого себя. Тем не менее народ поверил обвинителям и послал людей, которым велено было арестовать его и привести для суда в собрание эллинов» (Plut. Them. 23). Здесь также говорится, что суд должен был проходить не в Афинах, а на некоем собрании эллинов, о чем не говорит упоминавшийся выше Фукидид.

Здесь есть смысл еще раз поставить вопрос о том, сколько же процессов было возбуждено против Фемистокла. Сведения, которыми мы располагаем, позволяют высказать следующие соображения. Предположим, что Фемистокл был осужден единожды – заочно, что могло быть связано с полученными лакедемонянами сведениями о предательстве Павсания. В таком случае информация о первом процессе – ошибка. Но возможно, что процессов было два. Оснований для второго процесса было немало: с одной стороны, стремление лакедемонян обезвредить активизировавшегося в Аргосе Фемистокла, с другой – не исключено появление новых сведений о связях Фемистокла с Павсанием. Мало того, мы видим определенные отличия в описании обоих процессов. В рассказе о первом процессе ничего не говорится о лакедемонских послах, но только об инструкциях неким врагам Фемистокла. Скорее всего, первый процесс еще не имел столь солидного дипломатического подкрепления. Не было и документальных оснований для решительной атаки на Фемистокла. Как оказалось, изгнанный из Афин Фемистокл представлял не меньшую опасность для Спарты. Поэтому лакедемоняне были вынуждены серьезно заняться им.

Как бы то ни было, после изгнания Фемистокла мы уже почти ничего не слышим и об Аристиде. Единственный эпизод, относящийся к 60-м годам V в. до н. э., – сообщение Плутарха о постановке трагедии Эсхила «Семеро против Фив» (467 г. до н. э.). «…Когда в театре прозвучали слова Эсхила об Амфиарае:

Он справедливым быть желает, а не слыть.

С глубокой борозды ума снимает он

Советов добрых жатву, —

все взоры обратились к Аристиду, который, как никто другой, приблизился к этому образцу добродетели» (Plut. Arist. 3)[746]. В данном случае любопытно, что трагедиограф, связанный с Периклом и демократическими кругами, воспевший в «Персах» Саламинскую битву (а значит, косвенно и ее героя – Фемистокла), положительно отозвался об Аристиде. Так через Эсхила оказались связанными между собой два политика – Фемистокл и Аристид[747].

Не исключено, что вскоре Аристид умирает. Если верить Плутарху, конец его жизни был омрачен судебными преследованиями. Плутарх приводит следующий рассказ Кратера об Аристиде: «После того, как был изгнан Фемистокл, народ непомерно возгордился, и появилось множество клеветников, которые преследовали доносами самых знатных и влиятельных людей, отдавая их на растерзание завистливой толпе, опьяненной своими успехами и своей силой. Среди привлеченных к суду был и Аристид; Диофант из дема Амфитропа обвинил его во взяточничестве (по его словам, взыскивая подать с ионийцев, Аристид принял от них денежный подарок), и, так как у того не нашлось пятидесяти мин, чтобы уплатить штраф, к которому его приговорили, он уехал из Афин за море и умер где-то в Ионии» (Plut. Arist. 26)[748]. Правда, сам Плутарх сомневается в данном факте, поскольку «никаких письменных доказательств, подтверждающих это, Кратер не привел – ни решения суда, ни постановления народного собрания, хотя обычно в подобных случаях бывает достаточно обстоятелен и сопоставляет суждения разных историков» (Plut. Arist. 26).

После смерти Аристида и изгнания Фемистокла политический ландшафт Афин вновь изменяется. На первый план выходит Кимон, сын героя Марафонской битвы – Мильтиада.

3.2. Победы и поражения Кимона

В 70-е годы V в. до н. э. на политическую арену выходит тогда еще достаточно молодой политик – Кимон. После смерти его отца – Мильтиада – аристократия долгое время оставалась без лидера. Превращению его в подлинного лидера мешала молодость. Так, видимо, следует понимать упоминавшееся ранее высказывание Аристотеля: «В эту пору как раз произошло такое совпадение, что партия благородных не имела даже вождя (первое место у них занимал Кимон, сын Мильтиада [μηδ᾽ ἡγεμόνα ἔχειν τοὺς ἐπιεικεστέρους, ἀλλ᾽ αὐτῶν προεστάναι Κίμωνα τὸν Μιλτιάδου], человек слишком молодой (νεώτερον ὄντα) и поздно обратившийся к занятию государственными делами), да кроме того большинство их погибло на войне» (Arist. Ath. Pol. 26. 1)[749].

Впрочем, судя по словам Плутарха, появление Кимона на политической арене могло произойти гораздо раньше – во время Саламинской битвы (Plut. Cim. 5). Несмотря на то что аристократия осознавала демократизирующее влияние флота, участие Кимона в этой битве не должно удивлять.

А после битвы перед Кимоном открываются новые перспективы. Вот что говорит об этом Плутарх: «Выказав в сражении блестящую храбрость, он вскоре начал пользоваться известностью среди сограждан и их благоволением, так что многие из них собирались вокруг него и побуждали, не откладывая, задумать и совершить что-нибудь достойное Марафона. А когда он стал домогаться участия в государственных делах, народ с радостью его принял и, пресытившись Фемистоклом, вознес Кимона до высших государственных должностей и почестей, видя в нем человека, умеющего действовать сообразно обстоятельствам и угодного простому люду…» (Plut. Cim. 5).

Можно предположить и еще более раннее начало политической биографии Кимона. В 1960-е годы во время раскопок в районе Керамика в одном археологическом слое (что должно указывать на хронологическую близость) найдены острака с именами Кимона и Мегакла – одного из первых изгнанных по закону об остракизме[750]. Если учесть, что Мегакл был изгнан около 486 г. до н. э., есть основания полагать, что уже в эти годы Кимон мог быть кандидатом на изгнание. Иначе говоря, уже тогда он мог быть если не влиятельной, то по меньшей мере заметной фигурой. Впрочем, наличию имен Мегакла и Кимона на этих острака нередко подыскиваются и другие объяснения. В частности, предполагается, что Мегакл мог дважды изгоняться из Афин, а данные находки следует датировать 70-ми годами V в. до н. э. [751]

И все же Кимон вполне мог стать человеком известным уже в 80-е годы V в. до н. э. Известность ему могло принести уже то, что он, по словам Геродота, уплатил в 489 г. до н. э. наложенный на его отца – Мильтиада – штраф (Herod. VI. 136)[752]. Уже тогда он был известен своим богатством. Об этом в биографии Фемистокла рассказывает Плутарх. «Приехав однажды в Олимпию, он (Фемистокл. – В. Г.) стал соперничать с Кимоном в роскоши пиров, палаток и вообще в блеске обстановки. Но это не нравилось эллинам: Кимону, молодому человеку, члену знатной фамилии, находили они, подобные поступки дозволительны; а Фемистокл, еще ничем себя не прославивший, казался даже хвастуном, потому что все видели, что он хочет себя возвеличить, не имея для этого ни средств, ни заслуг» (Plut. Them. 5). Речь здесь тоже, возможно, идет о 80-х годах, поскольку о Фемистокле говорится как о человеке, «ничем себя не прославившим».

Дж. Уэллс предполагает участие Кимона в Платейской битве[753]. Быть может, поэтому Плутарх посчитал, что уже в начале своей политической карьеры Кимон заявил о себе как союзник Аристида и, соответственно, противник Фемистокла (Plut. Cim. 10). Хотя в 70-е годы V в. до н. э. взаимоотношения между Аристидом и Фемистоклом могли измениться, о чем уже шла речь выше[754]. Как бы то ни было, Кимон становится противником Фемистокла. Плутарх говорит, что выдвижению молодого Кимона в противовес Фемистоклу немало поспособствовали спартанцы (Plut. Cim. 16). Диодор сообщает об этом несколько уклончиво, рассказывая о консультациях лакедемонян с врагами Фемистокла (Diod. XI. 54. 4). Наиболее влиятельным его врагом мог быть именно Кимон. Но все это произойдет несколько позднее – во время подготовки первого процесса против Фемистокла. Другими словами, выдвижению Кимона все же способствовали его военные успехи и, возможно, связи с Алкмеонидами.

Тогда же молодой Кимон женится на Исодике. Итогом этого брака становится альянс с семейством Алкмеонидов. Таким образом возникает союз двух известных в Афинах фамилий – Алкмеонидов и Филаидов[755]. Возникший союз, по мнению У. Форреста, свидетельствовал об антидемократических позициях Алкмеонидов[756]. Не исключено, что он был направлен против Фемистокла. Впрочем, позиции Алкмеонидов к тому времени были существенно ослаблены. Только что прокатилась волна остракофорий, жертвами которой были представители именно этого семейства. Э. Раубичек удивляется тому, что Кимона не испугала перспектива породниться с «оскверненным» семейством, представители которого не так давно активно изгонялись из Афин по закону об остракизме[757].

Наибольшую известность Кимон получил благодаря своим военным успехам. В 478 или 477 г. до н. э он избирается стратегом и с этого момента вплоть до своего изгнания является бессменным военным лидером Афин и Афинского морского союза[758]. Именно Кимон будет возглавлять первые экспедиции союзного флота, т. е. олицетворять морское могущество Афин[759]. Кимон, как рассказывает Диодор, принимает командование над флотом, стоявшим в Византии (Diod. XI. 60. 2). А его первой военной акцией станет поход во Фракию, где еще находились персидские гарнизоны, и взятие Эйона (Herod. VII. 107; Thuc. I. 98. 1; Diod. XI. 60. 2)[760].

Запертый в городе персидский военачальник Бог «получил по договору (с Кимоном. – В. Г.) позволение выйти [из крепости] и возвратиться в Азию. Однако Бог не пожелал воспользоваться этим (дабы царь не подумал, что он, как трус, спасает свою жизнь), но держался до последнего. Когда в крепости не осталось больше продовольствия, Бог велел сложить огромный костер; затем, заколов своих детей, жену, наложниц и слуг, бросил их тела в огонь. Потом все золото и серебро из города он высыпал со стены в Стримон и, наконец, бросился сам в огонь» (Herod. VII. 107). «Так Кимон взял город, – добавляет к этому Плутарх, – но никакой мало-мальски существенной пользы от того не получил: почти все сгорело вместе с варварами. Зато местность, отличавшуюся красотой и плодородием, он отдал под поселения афинянам» (Plut. Cim. 7; ср. Thuc. I. 98. 1). Таким образом, Фукидид и Плутарх сообщают об организации Кимоном первых афинских клерухий.

За эти победы народ разрешил Кимону поставить каменные гермы. Такие гермы, по сообщению Демосфена, выставлялись в Афинах в специальном портике герм (Dem. XX. 112). Их текст приводит Плутарх. На первой из герм было начертано:

Много пришлось претерпеть и тем, что с сынами мидийцев

Встретясь в Эионском краю, их у Стримона реки

Голодом жгучим терзали и в схватках Ареса кровавых

Первыми ввергли врагов в горе и злую нужду.

Текст следующей гермы:

Здесь в награду вождям афинский народ благодарный

В память великих заслуг им эту герму дарит.

Пусть же, взглянув на нее, стремится каждый потомок,

Общему благу служа, смело на битву идти.

И, наконец, третьей:

Некогда царь Менесфей отсюда с Атридами вместе

К Трои священной полям мощное войско повел.

Был он, Гомер говорит, среди крепкобронных данайцев

Славен искусством своим воинов строить на бой.

Вот почему и теперь подобает афинянам зваться

Славными в ратных делах, доблесть являя свою.

(Plut. Cim. 7, пер. В. Петуховой; ср. Aesch. III. 184–185)[761]

До него, объясняет Плутарх, никто из полководцев не удостаивался таких почестей. Дело в том, что «под начальством Кимона (афиняне. – В. Г.) были настолько сильны, что сами наносили вред неприятелям, вторгаясь с оружием в их владения, и приобрели новые земли, основав колонии и в самом Эионе, и в Амфиполе» (Plut. Cim. 8). Создание колоний становится теперь особенностью афинской внешней политики (Thuc. I. 98. 2; Diod. XI. 60. 2; Plut. Cim. 8).

В 476 г. до н. э. Кимон завоевывает о. Скирос, населенный долопами, где также будет создано афинское поселение (Thuc. I. 98. 2; Plut. Cim. 8; Diod. XI. 60. 2)[762]. На Скиросе Кимон находит могилу Тезея, о чем следует сказать отдельно[763]. «Прослышав, что древний Тесей, сын Эгея, бежавший из Афин на Скирос, был здесь изменнически убит боявшимся его царем Ликомедом, Кимон принялся усердно искать его могилу, тем более что афинянам было дано прорицание оракула, повелевавшее им перевезти в свой город останки Тесея и оказывать ему почести, какие подобают герою, но они не знали, где именно он покоится, а жители Скироса утверждали, что никакой могилы Тесея у них нет, и не позволяли ее искать» (Plut. Cim. 8; см. также: Plut. Thes. 32; Thuc. I. 98. 2; Diod. XI. 60. 2)[764]. Отыскав могилу Тезея, Кимон перевез останки легендарного царя в Афины. Здесь они с почестями, которые обычно оказывались основателям или ойкистам[765], были помещены в построенном специально для них храме – Тезейоне[766].

Несмотря на известность и популярность Тезея, превращение его культа после изгнания персов в общеафинский культ было новшеством. А если это так, резонно спросить: что же стоит за появлением исключительного внимания со стороны афинян именно к Тезею и именно в это время? Почему они вспомнили о своем легендарном царе вскоре после нашествия Ксеркса? [767]

Прежде всего, конечно же, стоит обратить внимание на то, что почитание Тезея было санкционировано Дельфами. Но только ли в этом причина? Обращает на себя внимание «явление» Тезея отцу Кимона Мильтиаду в момент Марафонской битвы и его содействие афинянам (Plut. Thes. 35; см. также: Paus. I. 27. 8–10)[768]. Таким образом, через Марафонскую битву Тезей оказывается связанным с Мильтиадом и Филаидами. Высказывалось предположение о том, что культ Тезея следует связать с Алкмеонидами. В этом случае действия Кимона могли быть следствием альянса с влиятельным афинским родом, который, кроме того, был скреплен его браком с Исодикой[769]. Другие авторы склонны объяснять интерес Кимона к Тезею чисто личными мотивами. Например, Вакхилид, посвятивший Тезею ряд своих произведений, вполне мог работать по заказу Кимона (Bacchyl. XVII, XVIII)[770]. Кроме Вакхилида, Тезея упоминает историк Ферекид (FGrHist 3 F148–153), также имевший связи с Кимоном и родом Филаидов[771]. Возможно, это было попыткой Филаидов генеалогически связать себя с Тезеем[772]. Целый ряд исследователей видят в действиях Кимона простую попытку добиться известности, предпринятую в условиях возможного падения популярности Фемистокла после Саламина (см.: Plut. Them. 22; Diod. XI. 27. 3)[773].

Как бы то ни было, попытка выдвинуть Тезея на первый план может рассматриваться еще и как попытка заявить о значении Марафона в противовес Саламинской битве. Вспомним, что незадолго до этого Фемистокл ставит «Финикиянок» Фриниха, т. е. делает попытку заявить о себе и своих заслугах во время Саламинской битвы. На этот идеологический демарш Фемистокла Кимон отвечает созданием (или возобновлением) культа Тезея[774].

После подчинения Скироса Кимон будет вести военные действия против каристян (Thuc. I. 98. 3), которые оказали упорное сопротивление союзникам[775]. А вот Диодор ничего не говорит об этих событиях. По его словам, после завоевания Скироса Кимон возвращается в Афины, но только для того, чтобы подготовить новую экспедицию – на сей раз в Карию и Ликию. «Затем, замышляя начать осуществление еще больших дел, – рассказывает Диодор, – он поплыл в Пирей и, взяв больше триер, а также приготовив другие необходимые средства, выступил в поход, имея 200 кораблей» (Diod. XI. 60. 3). А затем количество кораблей было доведено до 300 (Diod. XI. 60. 3). Подчинив города Карии и Ликии, Кимон направляется к Кипру, где им будет одержана очередная победа (Diod. XI. 60. 6–7)[776].

Не меньшую известность Кимону приносит неслыханная щедрость, контрастировавшая с отмеченной выше алчностью его соперника Фемистокла[777]. Прежде всего следует отметить, что именно при Кимоне моряки, набиравшиеся из фетов, стали получать жалованье (Plut. Cim. 9)[778]. Не были забыты и остальные сограждане. «Военные труды Кимона, – замечает Плутарх, – возместились сторицей, и это богатство, по общему мнению, было им добыто с честью – на войне от врагов; еще с большей для себя честью Кимон тратил его на сограждан. Так, например, он велел снять ограды, окружавшие его владения, дабы чужеземцы и неимущие сограждане могли, не опасаясь, пользоваться плодами, а дома у себя приказывал ежедневно готовить обед, хотя и скромный, но достаточный для пропитания многих. Каждый бедняк мог заниматься общественными делами, поскольку получал пропитание. Впрочем, по свидетельству Аристотеля, обеды эти приготовлялись не для всех афинян, но лишь для желающих из числа земляков Кимона из дема Лакиады. Его постоянно сопровождали двое или трое юношей в богатой одежде, и, если им случалось встретить какого-нибудь убого одетого старика из горожан, один из них менялся с ним платьем – зрелище, казавшееся величественным. Те же юноши, щедро снабженные мелкими деньгами, замечая на площади людей бедных, но порядочных, останавливались подле них и молча вкладывали им в руку несколько монет» (Plut. Cim. 10).

И далее: «…безграничная щедрость Кимона превзошла радушие и человеколюбие даже древних афинян, которыми по праву гордится государство. Те распространили среди греков годные в пищу злаки, а также научили людей отыскивать ключевую воду и добывать огонь для своих нужд, Кимон же, сделавший из своего дома общий для всех граждан Пританей и в поместьях своих предоставивший чужеземцам брать для их надобностей начатки поспевших плодов и все блага, какие приносят с собою разные времена года, как бы снова ввел в жизнь ту сказочную общность владения, которая была во времена Кроноса. Что же касается лиц, распространявших клевету, будто все это – не что иное, как желание угодить черни и своекорыстное искательство народной благосклонности, то лучшей уликой против них служит образ мыслей Кимона, во всем остальном аристократический и спартанский» (Plut. Cim. 10)[779].

Эта щедрость была следствием неслыханного богатства Кимона. Несмотря на то что он выплатил штраф, наложенный на его отца, благодаря военным успехам он по-прежнему оставался одним из богатейших людей в Афинах (а возможно, и в Греции). Аристотель даже считает, что его богатство было подобно богатствам тиранов. Рассказывая о соперничестве Кимона и Перикла, он говорит буквально следующее: «Также и жалованье в судах ввел впервые Перикл, употребляя демагогический прием в противовес богатству Кимона. Дело в том, что Кимон, имея чисто царское состояние (ἅτε τυραννικὴν ἔχων οὐσίαν – «как у тирана». – В. Г.), первое время исполнял блестящим образом только общественные литургии, затем стал давать содержание многим из своих демотов» (Arist. Ath. Pol. 27. 3, пер. С. Радцига). Хотя эти события (если они вообще имели место) произошли несколько позднее, сказанное Аристотелем заслуживает внимания.

В эти годы обостряется соперничество Кимона и Фемистокла, которое, как было сказано в предыдущем разделе, к концу 70-х годов V в. до н. э. вступило в свою решающую фазу. Итогом борьбы, как известно, станет изгнание Фемистокла по закону об остракизме, а затем возбуждение против него заочного процесса. Во время этого процесса Кимон и Алкмеониды действуют заодно, что позволяет говорить о сохранявшихся между ними связях, подкрепленных ранее браком Кимона и Исодики[780].

Политическим успехам Кимона способствовало, впрочем, не столько изгнание давнего противника, сколько одержанные победы. Благодаря своим военным успехам, Кимон, по словам Плутарха, очистил всю Азию – от Ионии до Памфилии (Plut. Cim. 12). Во время военных действий в Памфилии – против фаселитов – Кимон усовершенствовал триеры, построенные еще во времена Фемистокла: «Кимон уширил их и соединил палубы мостками, чтобы, приняв на борт значительное число гоплитов, они обладали большею силой в бою» (Plut. Cim. 12). Но самой известной его победой становится, безусловно, битва при Евримедонте, когда полководец в один день одерживает две победы – на суше и на море, затмив тем самым, как говорит Плутарх, славу Саламина и Платей (Diod. XI. 60; Plut. Cim. 12–13)[781].

Помимо военного успеха и славы, победа принесла Кимону неслыханную добычу, благодаря которой он, по словам Плутарха, пристраивает стену к Акрополю и начинает строительство стен, соединявших Афины и Пирей (Thuc. I. 100. 1; Diod. XI. 62. 1; Plut. Cim. 13)[782]. Другими словами, именно Кимону принадлежит идея возведения так называемых Длинных стен, строительство которых будет завершено при Перикле.

Десятая часть полученной добычи была, по словам Диодора, посвящена Аполлону Дельфийскому. «Афиняне, – рассказывает он, – отобрав десятую часть добычи, сделали посвящение богу со следующей надписью:

Там, где море отделяет Европу от Азии,

И неистовый Арей удерживает седины смертных,

Еще никто из живущих на земле людей

Не совершал такое великое деяние на материке и на море.

Ведь они многих персов на Кипре убив,

100 финикийских кораблей со всеми войсками

Взяли в плен в открытом море.

Вся Азия очень страдала, пораженная двумя

Их руками, силу войны испытав».

(Diod. XI. 62. 3, пер. В. Строгецкого)[783]

Высказывались предположения, что именно после этой победы заключается так называемый Каллиев мир с Персией. Во всяком случае, об этом говорят некоторые античные авторы. «Этот подвиг, – по словам Плутарха, – настолько смирил гордость царя, что он согласился заключить тот знаменитый мирный договор, по которому персы обязались никогда не подходить к Греческому морю ближе, чем на расстояние дневного конского пробега, и не плавать на военных кораблях или судах с медными носами в водах между Темными скалами и Ласточкиными островами. Каллисфен, впрочем, говорит, что варвар такого договора не заключал, но на деле выполнял эти условия из страха, внушенного ему этим поражением, и так далеко отступил от пределов Греции, что Перикл с пятьюдесятью кораблями и Эфиальт всего лишь с тридцатью, даже миновав Ласточкины острова, не встретили за ними ни одного персидского военного судна. Однако ж в сборник постановлений народного собрания, составленный Кратером, включена копия договора как существовавшего в действительности. Говорят даже, что по случаю этого события афиняне воздвигли алтарь Мира и оказывали особые почести Каллию, участвовавшему в посольстве к царю» (Plut. Cim. 13; cp. Herod. VII. 151)[784].

В 465 г. до н. э. вспыхивает антиафинское восстание на о. Фасос, которое было подавлено Кимоном лишь после трехлетней осады[785]. На Фасосе будут поселены 10 тысяч афинских колонистов, которые, правда, вскоре будут перебиты местными жителями (Plut. Cim. 13)[786]. Фукидид рассказывает, что жители Фасоса обратились за помощью к лакедемонянам, которые в ответ на это пообещали вторгнуться в Аттику, но этому воспрепятствовало известное землетрясение и восстание мессенских илотов (Thuc. I. 101. 1–103. 2)[787]. Во время этой осады погиб известный нам Софан – тот самый, который во время заседания народного собрания выступил против награждения Мильтиада лавровым венком, а позднее отличился в Платейской битве (Herod. IX. 73–75). Во время военных действий против Фасоса он уже был стратегом. Вместе с ним погиб и другой стратег – Леагр, сын Главкона[788]. Тогда же, возможно, стратегами были избраны Перикл и Эфиальт (Plut. Per. 13)[789]. Некоторые исследователи полагают, что на время осады Фасоса Кимон выпадает из общественной и политической жизни, чем позднее воспользуются его противники[790].

С именем Кимона, возможно, связано еще одно любопытное установление. В середине 60-х годов начинаются погребения погибших за пределами Афин граждан за государственный счет. Таким способом полис пытается увековечить память погибших афинян. «Первыми, – рассказывает Павсаний, – здесь были похоронены те, которые некогда во Фракии покорили всю страну до Драбеска. Пока эдоняне, неожиданно напавши на них, не перебили их» (Paus. I. 29. 4, пер. С. Кондратьева). Среди захороненных упоминаются стратеги Леагр и небезызвестный нам Софан, который погибает во время осады Фасоса (Paus. I. 29. 5). Впрочем, в сообщении Диодора о Платейской битве упоминаются воины, погребенные за государственный счет, над могилами которых следовало произносить хвалебные речи (Diod. XI. 33. 4). Ф. Якоби в свое время высказал предположение, что эта демократическая по своему характеру мера не может быть связана с Кимоном[791]. Однако в современной литературе это установление чаще всего связывают именно с Кимоном[792]. На наш взгляд, в этом нет никакого противоречия. Общественные погребения копировали спартанскую практику, поэтому их учреждение резонно связывать именно с лаконофилом Кимоном[793].

После подавления восстания на о. Наксос – одного из первых антиафинских выступлений в рамках морского союза – Кимон направляется на Херсонес Фракийский (Plut. Cim. 14)[794]. Его успешные действия могли бы привести к завоеванию Македонии, но этого не произошло. Подобная пассивность будет дорого стоить Кимону. Вначале он будет привлечен к суду, а позднее изгнан из Афин по закону об остракизме[795].

Об этих событиях – судебном процессе и особенно об изгнании Кимона в 461 г. до н. э. – следует сказать отдельно. Дело в том, что падение Кимона – важное для истории Афин событие, которое становится символом наступления новой эпохи. Ее начало было положено демократическими реформами Эфиальта в 462 г. до н. э., а окончательная смена курса произойдет уже после изгнания Кимона, которое станет рубежом в истории афинской внешней политики. Теперь на первый план выдвинется борьба со Спартой, а не продолжение конфликта с Персией.

Как было сказано выше, незадолго до изгнания – возможно, в 463 г. до н. э. – враги попытались привлечь Кимона к суду, но он был оправдан. «Изгнав персов и победив фракийцев, он подчинил весь Херсонес власти афинского государства, а затем, сразившись на море с фасосцами, отпавшими от афинян, захватил тридцать три корабля, осадил и взял город, а сверх того приобрел для афинян находившиеся по другую сторону пролива золотые рудники и овладел всеми бывшими под управлением фасосцев землями. Отсюда он легко мог бы напасть на Македонию и отторгнуть значительную часть ее. Считали, что он не захотел этого сделать, и обвинили его в том, что он вошел в соглашение с царем Александром и принял от него подарки. Враги объединились, и Кимон был привлечен к суду» (Plut. Cim. 14; ср. Arist. Ath. Pol. 27. 1).

У Демосфена есть упоминание о том, что Кимон был оштрафован на 50 талантов за попытку изменения государственного строя – patrios politeia (Dem. XXIII. 205). Это, по-видимому, следует считать ошибкой. Подобный штраф мог относиться скорее к его отцу Мильтиаду, который, как известно, привлекался к суду как тиран Херсонеса[796].

Итак, объединившись, враги Кимона, к числу которых следует, по-видимому, отнести Эфиальта и его сторонников, возбудили против него судебный процесс. Негативным фоном для процесса могло стать раздражение народа, вызванное гибелью в 464 г. до н. э. афинских колонистов, поселившихся близ местечка, именуемого Девять путей (позднее – Амфиполь). Ведя военные действия во Фракии, они были разбиты фракийцами близ Драбеска (Thuc. I. 100. 3, IV. 102. 2; Diod. XI. 70. 5, XII. 68. 1).

Формальной причиной для преследования стали действия Кимона в Македонии, хотя, как резонно замечает Р. Бауман, приказа или решения о захвате Македонии у Кимона не было[797]. Не ясны и некоторые юридические детали начатого процесса. Скорее всего, Кимон, как сообщает Аристотель (Arist. Ath. Pol. 27. 1), был привлечен к ответственности во время сдачи им должностного отчета (euthyna)[798]. Подобные отчеты, как известно, принимались ареопагитами. Но сам судебный процесс против Кимона, возможно, был инициирован народным собранием или гелиэей (Plut. Cim. 14; Per. 10), т. е. имела место исангелия[799]. Причем выдвинутые обвинения были настолько серьезными, что могли повлечь за собой смертный приговор (τὴν θανατικὴν δίκην ἔφευγεν – по словам Плутарха) (Plut. Per. 10).

Упоминание общественных обвинителей, самым влиятельным из которых (ὁ σφοδρότατος), по словам упоминаемого Плутархом Стесимброта, был Перикл, указывает на то, что слушания происходили на заседаниях народного собрания или в гелиэе. Правда, Перикл оказался не самым строгим из судей. Плутарх находит этому свое объяснение. «Упоминая о процессе, – говорит он, – Стесимброт рассказывает, что Эльпиника, решившись ходатайствовать за Кимона перед Периклом, как перед самым влиятельным из обвинителей (οὗτος γὰρ ἦν τῶν κατηγόρων ὁ σφοδρότατος), пришла к нему домой, а тот, улыбнувшись, заметил ей: “Стара ты стала, Эльпиника, чтобы браться за такого рода дела”; однако же в суде Перикл был очень снисходителен к Кимону и выступил против него только однажды, да и то как бы по обязанности» (Plut. Cim. 14). На этом процессе, дополняет свой рассказ Плутарх, Перикл «только раз выступил с речью, лишь формально исполнив возложенное на него поручение, и ушел, меньше всех обвинителей повредив Кимону» (Plut. Per. 10, пер. С. Соболевского).

Возможно, Перикл не был суровым гонителем Кимона. В это время он, как полагают некоторые исследователи, был теснее связан с Кимоном, чем это могло бы показаться на первый взгляд[800]. Дело, пожалуй, в том, что и тот и другой имели связи с семейством Алкмеонидов[801]. Плутарх считает, что Перикл проявил мягкость по отношению к Кимону благодаря ходатайству сестры Эльпиники[802]. Впрочем, причина снисходительности Перикла могла крыться еще и в том, что Кимон был чрезвычайно популярен в Афинах[803].

«Защищаясь перед судьями (πρὸς τοὺς δικαστὰς), Кимон говорил, что он связал себя узами гостеприимства и дружбы не с ионянами и не с фессалийцами, людьми богатыми, как это делали другие, чтобы за ними ухаживали и подносили им дары, а с лакедемонянами, любит и старается перенять их простоту, их умеренность жизни, никакого богатства не ценит выше этих качеств, но, сам обогащая государство за счет его врагов, гордится этим» (Plut. Cim. 14). Итогом этого процесса, рассказывает Плутарх, было оправдание (Plut. Cim. 15). Если в упоминаемых Плутархом судьях видеть гелиастов, то следует предположить, что оправдательный приговор был вынесен еще в гелиэе.

Гипотетически можно предположить, что оправдательный приговор по делу Кимона был вынесен благодаря вмешательству ареопага, как полагают некоторые современные авторы[804]. Действительно, ареопагиты обладали таким правом и могли оправдать Кимона, поскольку именно в ареопаге заслушивались отчеты должностных лиц. К тому же ареопаг в это время имел возможность влиять на решения народных судов и даже отменять их. Ранее, как мы говорили выше, таким образом был оправдан Аристид, привлеченный к ответственности Фемистоклом (Plut. Arist. 4). Высказывается предположение, что вмешательство ареопага в упомянутые судебные дела стало впоследствии поводом для проведения Эфиальтом демократических реформ[805].

Однако сказанное Плутархом свидетельствует о том, что и народные судьи (а возможно, и гелиэя), несмотря на суровость обвинения, не склонны были применять крайние меры. Можно, конечно, предположить, что ареопагиты не оставались безучастными к судьбе представителя знатнейшей афинской фамилии. Однако у нас нет достаточных оснований предполагать открытое вмешательство ареопага в судебный процесс, поскольку оправдательный приговор, подтвержденный затем ареопагом, скорее всего, был вынесен в гелиэе. Иначе говоря, противостояния народного суда и ареопага в этом деле могло и не быть. Это означает, что неудачная попытка привлечь к ответственности Кимона вряд ли могла быть поводом для реформирования ареопага Эфиальтом.

Однако вскоре Кимон будет изгнан по закону об остракизме. Хотя в вопросе о его изгнании остается немало неясного как в источниках, так и в исследовательской литературе. Разобраться в них не помогают даже недавние обильные публикации по проблеме афинского остракизма, появившиеся как у нас в стране, так и за рубежом[806]. Впрочем, эти неясности коренятся в самих источниках. В распоряжении исследователей имеется два варианта рассказа о событиях, предшествовавших изгнанию Кимона: краткое сообщение Фукидида и развернутый рассказ Плутарха.

Начнем с последнего. «В остальные годы своей государственной деятельности, – рассказывает Плутарх, – он (Кимон. – В. Г.), находясь в Афинах, старался подчинить своему влиянию и обуздывать народ, выступавший против знати и стремившийся присвоить себе всю власть и силу. Но лишь только он отбыл с флотом в новый поход (ὡς δὲ πάλιν ἐπὶ στρατείαν ἐξέπλευσε), народ, дав себе полную волю, нарушил весь порядок государственного управления и старинные постановления, которыми до того руководствовался, и во главе с Эфиальтом отнял у ареопага все, за малыми исключениями, судебные дела, сделал себя хозяином судилищ и отдал город в руки сторонников крайней демократии; в это время уже вошел в силу и Перикл, примкнувший к народной партии. Поэтому, когда Кимон вернулся и, вознегодовав на оскорбление, нанесенное достоинству ареопага, пытался вернуть ему судебные дела и восстановить то значение знати в государстве, какое она имела при Клисфене, объединившиеся противники подняли шум и стали подстрекать народ, повторяя все те же сплетни об отношениях Кимона с сестрой и обвиняя его в приверженности к Спарте» (Plut. Cim. 15)[807]. Тут, как известно, Кимон потерпел неудачу и вскоре был изгнан из Афин.

Прежде всего в этом сообщении обращает на себя внимание то, что Плутарх связывает реформу Эфиальта не с походом Кимона в Мессению, а с некой морской экспедицией. Но об этом мы будем говорить ниже, а пока скажем о других событиях.

Как известно, в это время спартанцы вели изнурительную борьбу с восставшими илотами (Третья Мессенская война) и, пользуясь давним договором о совместных военных действиях против персов, обратились за помощью к своим союзникам, в частности к афинянам. «И вот, нуждаясь в помощи, лакедемоняне шлют в Афины Периклида, того самого, который, как Аристофан представляет его в комедии, бледный, в пурпурном плаще, сидел у алтарей и молил прислать подмогу» (Plut. Cim. 16, пер. В. Петуховой).

А вот упомянутый Плутархом отрывок из «Лисистраты» Аристофана:

Забыли вы, как алтари афинские

С мольбою обнял Периклид – лаконянин,

Бледнее снега, хоть в одежде пурпурной,

И помощь просил…

(Aristoph. Lys. 1138–1141, пер. А. Пиотровского)

Итак, лакедемоняне обратились к союзникам, в частности к афинянам, за помощью. В Афинах вопрос, надо думать, обсуждался на народном собрании. «В то время как Эфиальт старался этому воспрепятствовать и заклинал народ не помогать спартанцам, чтобы не дать подняться городу, во всем противодействующему Афинам, а оставить его поверженным, с растоптанной в прах его гордыней, Кимон, как говорит Критий, ради лакедемонян, поступившись возможностью возвеличить собственное отечество, склонил народ на свою сторону и выступил на помощь Спарте во главе большого отряда гоплитов. А Ион припоминает и слова, которыми Кимон больше всего подействовал на афинян: он предостерегал, как бы Эллада не стала хромой (курсив наш. – В. Г.) и афинское государство не осталось в упряжке одно, без своего напарника» (Plut. Cim. 16)[808]. В этом вопросе, кстати сказать, Кимон одерживает победу над будущим реформатором Эфиальтом, помощь спартанцам была оказана.

В следующем разделе биографии Кимона Плутарх помещает рассказ о возвращающемся из мессенской экспедиции через Коринф Кимоне, где он удачно «осадил» некоего Лахарта, упрекнувшего полководца за то, что тот с войском идет через город, не испросив разрешения у его жителей:

«В Коринфе, через который Кимон, оказав помощь лакедемонянам, повел свое войско домой, его встретил Лахарт и стал упрекать за то, что он ввел в город вооруженные силы, не испросив предварительно согласия коринфян: всякий, мол, постучавшийся в чужую дверь входит в дом не раньше, чем его пригласит хозяин. “Однако ж вы, Лахарт, – заметил ему Кимон, – не постучались, а ворвались с оружием в руках, изрубив двери в щепки, к клеонянам и мегарянам, считая, что более сильному все открыто”. Так смело и кстати ответил он коринфянину и прошел с войском через город» (Plut. Cim. 17).

Д. Льюис считает рассказ о возвращении Кимона через Коринф надежным, восходящим к Иону Хиосскому. В нем упоминаются реальные события – конфликт Коринфа с Клеонами и Мегарами, происшедший накануне так называемой Первой, или Малой, Пелопоннесской войны[809]. Тогда эти события станут для афинян поводом заключить союз с Мегарами (Thuc. I. 103. 4), что приведет к их открытому конфликту с Коринфом. До этого момента отношения Афин и Коринфа вполне могут считаться дружественными. Возможно, конфликт Мегар и Коринфа разгорался уже в эти годы. И в словах Кимона уже слышатся отзвуки будущих перемен во взаимоотношениях двух держав. Не исключено также и то, что бесцеремонное поведение Кимона вызовет недовольство в Коринфе, что позднее станет одной из дополнительных причин похолодания во взаимоотношениях двух государств[810].

Эта экспедиция, надо думать, закончилась благополучно, хотя илоты и примкнувшие к ним периэки и не были разгромлены. Об этом много позднее скажут и сами спартанцы, когда в очередной раз обратятся к афинянам за помощью. Лакедемонские послы напомнили афинянам, что те, «когда они были теснимы мессенцами, великодушно протянули им руку помощи» (Xen. Hell. VI. 5. 33, здесь и далее пер. С. Лурье). Об успехе экспедиции Кимона говорит и Аристофан в «Лисистрате»:

…Щитов четыре тысячи,

Повел наш Кимон в Спарту, и пришел – и спас Лакедемон.

(Aristoph. Lys. 1143–1144, пер. А. Пиотровского)[811]

И тем не менее некоторое время спустя спартанцы вновь обращаются к афинянам за помощью. «Спартанцы же вторично призвали афинянина против засевших на Ифоме мессенцев и илотов, – сообщает Плутарх, – но, когда те явились, убоялись их смелости и славы и из всех союзников их одних отослали обратно, обвинив в склонности к переворотам. В гневе покинув Спарту, афиняне стали уже открыто выражать свое негодование против сторонников лакедемонян и, ухватившись за ничтожные поводы, изгнали Кимона посредством остракизма на десять лет…» (Plut. Cim. 17). В биографии Перикла Плутарх добавляет, противореча сказанному выше, что Кимон был изгнан по закону об остракизме как сторонник спартанцев и враг демократии (Plut. Per. 9).

Таким образом, из текста Плутарха следует, что экспедиций было две или даже три, если добавить к упомянутым неизвестную морскую экспедицию, во время которой Эфиальтом были проведены демократические реформы.

Однако общепринятой версией можно считать сообщение Фукидида. Из текста его первой книги следует, что афиняне направляли в Спарту только одну экспедицию – ту, что возглавлял Кимон. Однако осада затянулась. «Этот поход, – рассказывает Фукидид, – впервые повлек к открытой вражде между лакедемонянами и афинянами: после того, как укрепление не могло быть взято силою, лакедемоняне, опасаясь отваги афинян и страсти их к новшествам (δείσαντες τῶν Ἀθηναίων τὸ τολμηρὸν καὶ τὴν νεωτεροποιίαν), считая их к тому же чуждыми себе по происхождению, встревожились, как бы они по внушению ифомцев во время своего пребывания в Пелопоннесе не произвели какой-нибудь государственный переворот. Поэтому из всех союзников лакедемоняне отпустили одних только афинян, причем подозрений своих они не обнаруживали, а просто объявили, что больше в них не нуждаются» (Thuc. I. 102. 3). Но здесь Фукидид ничего не говорит о последовавшем затем изгнании Кимона. Свой рассказ о событии он завершает сообщением о том, что оскорбленные афиняне, вернувшись на родину, тут же разорвали союз с лакедемонянами, созданный в свое время для борьбы с персами (Thuc. I. 102. 4).

Итак, рассказы Плутарха и Фукидида существенно различаются, хотя оба автора указывают фактически одни и те же причины высылки афинян из Лакедемона. Естественно, что исследователи предпочитают опираться на сообщение более раннего автора – Фукидида, считая рассказ Плутарха ошибкой. В этом случае события восстанавливаются ими следующим образом. Первоначально имело место обращение спартанцев, которое вызвало жаркие дискуссии в Афинах. Против посылки помощи выступил, как уже было сказано, Эфиальт, но победила позиция Кимона. Набрав четыре тысячи отборных гоплитов, бывших, как замечает Ч. Хигнетт, сторонниками клисфеновской, а не радикальной демократии, Кимон отправляется в Мессению. Феты, которые обычно выступали гребцами во время походов Кимона, остались дома, что, по мнению названного автора, изменило политическую ситуацию в Афинах[812]. В отсутствие Кимона Эфиальт проводит свои реформы. Вернувшись в Афины, Кимон пытается выступить против реформ Эфиальта, но ему это не удается, и он изгоняется по закону об остракизме.

Сторонникам этой реконструкции событий многое приходится домысливать, опираясь при этом на сообщение Плутарха. В частности, в рассказе Фукидида мы не слышим ни о реформах Эфиальта, ни о реакции на них Кимона. Правда, нетрудно домыслить, что она была негативной. Реконструкцией является и то, что, вернувшись после неудачи в Мессении, Кимон выступил против демократических реформ, вследствие чего и был изгнан. Однако в этом случае не может не казаться странной незначительность, если не сказать надуманность, причин изгнания Кимона, которые называются источниками, а именно связь с сестрой (Plut. Cim. 17; And. IV. 33)[813]. Между тем неудача в Мессении, обернувшаяся высылкой, и выступление против реформ могли стать достаточным основанием для изгнания. Но об этом древние авторы почему-то не упоминают.

Мнения современных исследователей на сей счет также разнятся. Р. Сили принимает сообщение Фукидида о единственной экспедиции, правда, допускает, что Эфиальт провел свои реформы тогда, когда Кимон был не в Мессении, а в некой морской экспедиции, которую он к тому же относит ко времени после возвращения Кимона из Мессении. Другими словами, автор произвел неуклюжее, на наш взгляд, соединение сообщений Плутарха и Фукидида[814]. В то же время приводимые Фукидидом причины высылки афинского отряда являются для Р. Сили скорее свидетельством незнания историком подлинных ее причин[815]. Э. Бэдиан и вовсе считает рассказ Фукидида проафинской пропагандой[816]. А высылка четырех тысяч гоплитов, вряд ли могущих быть горячими приверженцами демократических реформ, и вовсе выглядит странной. Поэтому Э. Бэдиан принимает спартанскую версию причин отсылки афинского отряда. Они могли быть, полагает он, не политическими, а сугубо военными: в афинянах просто отпала необходимость[817]. Дж. Сен-Круа в свое время предположил, что афиняне, прибыв в Мессению, были шокированы тем, что им приходится вести борьбу не с рабами, а со свободными, в сущности, людьми. Отсюда подозрения со стороны спартанцев и последовавшая затем высылка[818].

Несколько иначе трактует эти события П. Родс. Он также считает, что имела место лишь одна экспедиция Кимона – в Мессению, которая завершилась его высылкой из Лакедемона. Афиняне могли быть отправлены восвояси, поскольку спартанцев напугали демократические реформы и упоминавшаяся склонность к переворотам (neoteropoiia)[819]. Принимая во внимание сообщение Плутарха о том, что Кимон мог дважды направляться в Мессению, П. Родс полагает, что за этими сообщениями стоят различные источники, возможно повествующие об одном и том же походе. П. Родс считает упоминаемую Плутархом морскую экспедицию ошибкой. За этим сообщением мог стоять рассказ о походе в Мессению. Для него ценность сообщения Плутарха в другом – реформы Эфиальта проводились в отсутствие Кимона[820].

Более сдержанной можно назвать позицию Р. Девелина, который принимает во внимание сообщение Плутарха о нескольких экспедициях, возглавлявшихся Кимоном, – морской и двух Мессенских[821]. При этом он обращает внимание на то, что Плутарх не называет Кимона руководителем второй экспедиции в Мессению.

Итак, проблема весьма запутана. Присмотримся внимательнее к самим источникам. На наш взгляд, немало вопросов порождает рассказ Фукидида. Прежде всего, едва ли возможно отмахнуться от сообщений Аристофана и Плутарха. Напомним, что Аристофан говорит об успехе Кимона в Спарте, а Плутарх добавляет к этому рассказ о его возвращении в Афины. Сообщения Плутарха, как уже было сказано, не вызывают возражений у исследователей.

Но в то же время напрашивается вопрос: как могли спартанцы так поступить с Кимоном – своим фактическим протеже, к тому же связанным с лакедемонянами ксеническими связями?[822] Об этом в ироничной форме рассказывает цитируемый Плутархом Эвполид:

…плохим

Он не был, хоть и был беспечным пьяницей,

Хоть часто ездил даже в Спарту ночевать,

Оставив Эльпинику в одиночестве.

(Plut. Cim. 5, пер. В. Петуховой)

Иначе говоря, спартанцы должны были осознавать, что подобная реакция может привести не только к ослаблению позиций и падению Кимона, но и к еще большему усилению демократической партии в Афинах, и уж во всяком случае к обострению отношений с Афинами (а возможно, и к войне). Д. Кэген полагает, что последнее и было целью лакедемонской «партии войны»[823]. Не входя в обсуждение деталей внутренней политики Спарты, заметим, что в данных обстоятельствах высылка единственного контингента, возглавлявшегося Кимоном, должна быть расценена как непростительная ошибка, не имеющая никаких оправданий. К тому же ни один из изгнанных, как верно заметил упоминавшийся Э. Бэдиан, не мог быть назван радикалом или революционером[824].

К тому же высылка афинян слишком напоминает характерную для спартанцев практику высылки иностранцев – ксеналасию[825]. Если действительно имела место ксенеласия, то это было нечто большее, нежели просто недружественный по отношению к афинянам акт – единственным из союзников, к кому она была применена[826]. И в это тоже трудно поверить, если во главе афинян стоял именно Кимон, который и после изгнания из Афин по закону об остракизме в 461 г. до н. э. продолжал сохранять ксенические связи со Спартой. Благодаря этим связям позднее Кимон будет возвращен из ссылки, чтобы заключить необходимый Афинам мир со Спартой (Plut. Cim. 17; Nep. Cim. 3).

А что же Плутарх? В тексте биографии Кимона упоминаются некая морская экспедиция и две экспедиции в Лакедемон. Впрочем, некоторые исследователи сомневаются в том, что экспедиций было две. Но это мнение нельзя назвать общепринятым[827]. Мы уже высказывали предположение о том, что была не одна, а две Мессенские экспедиции. При этом первая экспедиция имела место вскоре после Мессенского восстания, т. е. может быть ориентировочно датирована 464 г. до н. э.[828] А вот вторая экспедиция, закончившаяся высылкой афинян, действительно произошла в 462 г. до н. э. Но в ней Кимон мог и не принимать участие, поскольку был отправлен в упоминаемую Плутархом морскую экспедицию[829]. Речь в данном случае может идти об экспедиции на Кипр, которая в дальнейшем будет направлена в Египет[830]. Когда в Египте вспыхивает антиперсидское восстание, его лидер Инар направляет в Афины посольство с просьбой о помощи (Thuc. I. 104. 1; Diod. XI. 71. 4). И эта помощь египтянам будет оказана. Согласно Фукидиду, «афиняне в то время пошли войною против Кипра на двухсот кораблях своих и союзнических, покинув Кипр (после обращения Инара – В. Г.), они прибыли в Египет» (Thuc. I. 104. 1).

Подобное предположение требует пересмотра времени начала антиперсидского восстания в Египте, возглавлявшегося Инаром[831].

После того как Кимон отправляется на Кипр, спартанцы, по сообщению Плутарха, вторично обращаются к афинянам за помощью. Но эта – вторая Мессенская – экспедиция заканчивается высылкой афинян из Лакедемона. А перед этим Эфиальт проводит свою реформу. Если это так, становится понятной боязнь спартанцев склонности афинян к переворотам, о которой говорил Фукидид. Бросается в глаза и то, что Плутарх ничего не говорит о том, кем возглавлялась новая экспедиция. Действительно, мы не можем с уверенностью говорить о том, что это был Кимон, поскольку он в это время мог возглавлять другую экспедицию.

Итак, если принять сказанное Плутархом, Эфиальт проводит свои реформы в то время, когда Кимон отправился не в Мессению, а на Кипр (462 г. до н. э.). А если это так, то не феты, отправившиеся в поход вместе с Кимоном – являвшиеся, как полагают некоторые, потенциальными союзниками Эфиальта, а гоплиты поддержали предложенную Эфиальтом реформу. Вернувшись из похода, Кимон попытался вмешаться, но ему это либо не удалось, либо помешали какие-то события. «…Когда Кимон вернулся, – напомним сказанное Плутархом, – и, вознегодовав на оскорбление, нанесенное достоинству aреопага, пытался вернуть ему судебные дела и восстановить то значение знати в государстве, какое она имела при Клисфене, объединившиеся противники подняли шум и стали подстрекать народ, повторяя все те же сплетни об отношениях Кимона с сестрой и обвиняя его в приверженности к Спарте» (Plut. Cim. 15).

Если это так, тогда все становится на свои места. Негодующие афиняне, вернувшись, обратили свой гнев на Кимона, т. е. того, кто убедил афинян помогать спартанцам[832]. Возможно, кандидатом на изгнание был и тот – неизвестный нам – стратег, который, как мы предположили, повел афинян в Мессению. Но изгнан был именно Кимон, поскольку он в большей мере нес ответственность за происшедшее. Проблема была лишь в том, что высылка афинян произошла скорее из-за его отсутствия. Поэтому, поскольку сам Кимон мог не быть участником этой экспедиции, пришлось искать незначительные, в сущности, поводы для его изгнания, о чем говорят многие древние авторы. Главным здесь станет действительный или вымышленный факт его сожительства с собственной сестрой (Andoc. IV. 33; Plut. Cim. 15). А ведь будь Кимон во главе высланной экспедиции – оснований для изгнания не пришлось бы искать. В биографии Перикла Плутарх, впрочем, добавляет, что Кимон был изгнан как «враг народа» – за то, что был «ненавистником демоса» (misodemos) (Plut. Per. 9). Хотя и это весьма расплывчатая формулировка. Возможно, за ней скрывается факт противодействия реформам Эфиальта.

Итак, если предположить, что экспедиций было две и вторая возглавлялась не Кимоном, все встает на свои места и в рассказе Фукидида. Можно предположить, что это он по ошибке сведения о двух экспедициях отнес к одной[833]. В таком случае становится понятно, почему он ничего не говорит о реакции Кимона на реформы Эфиальта и о последующем изгнании первого.

Как бы то ни было, в 461 г. до н. э. Кимон был изгнан. Любопытно, что это случилось в год, когда архонтом был Эвтипп[834]. От Плутарха мы узнаем, что такое же имя носил один из друзей Кимона. В биографии Кимона Плутарх рассказывает любопытную историю, случившуюся накануне битвы при Танагре: «…Когда лакедемоняне, возвращаясь из Дельф, освобожденных ими от фокейцев, расположились лагерем у Танагры и афиняне выступили, чтобы дать им решительный бой, Кимон в полном вооружении появился среди своих сограждан по филе Энеиде, готовый вместе с ними сражаться против лакедемонян. Однако совет пятисот, узнав об этом, запретил военачальникам принимать его, напуганный криками недругов Кимона, утверждавших, будто тот хочет возмутить войско и ввести лакедемонян в город. И Кимон удалился, моля Эвтиппа из дема Анафлист и других своих товарищей, над которыми в наибольшей мере тяготело обвинение в приверженности к Спарте, твердо стоять в бою и подвигами своими оправдаться перед согражданами» (Plut. Cim. 17).

На момент его изгнания мы опять-таки ничего не слышим о попытках Кимона противодействовать реформам Эфиальта, что могло бы стать достаточным основанием для его преследования. Не покидает ощущение, что причиной изгнания станет не стремление афинян удалить влиятельного противника демократических реформ, который к тому же не был активен в противодействии им, а желание изменить политику по отношению к Спарте. Как известно, после изгнания Кимона афиняне разорвали давний союз со спартанцами, заключенный в свое время для совместной борьбы с персами, и заключили союз с Аргосом (Thuc. I. 102. 3). Еще год спустя – в 460 г. до н. э. – начнется Первая, или Малая, Пелопоннесская война. Изменение курса означало не что иное, как реабилитацию курса, в свое время проводившегося Фемистоклом[835].

Что из этого следует? Если сказанное верно и мы действительно имеем основания принимать рассказ Плутарха, можно предположить, что Эфиальт удачно выбрал время для проведения реформ – вскоре после осуждения Кимона, когда тот находился в морской экспедиции. Очевидна и причинно-следственная связь двух событий – оправдание Кимона ареопагом и реформа Эфиальта, о чем уже было сказано выше. Кроме того, бросается в глаза и то, что Кимон довольно вяло противодействовал этим реформам. Похоже, что вопрос о помощи Спарте казался ему более важным. И позднее, когда Кимон будет возвращен в Афины, он не станет вмешиваться в государственные дела.

3.3. Ареопаг, морское могущество и демократия

Итак, после Саламинской битвы происходят существенные изменения в политической жизни Афин. Это время, когда в ней обнаруживаются разнонаправленные тенденции. С одной стороны, принято считать, что реализация Морской программы Фемистокла, а затем и возникший в 478 г. до н. э. морской союз во главе с Афинами (Делосская симмахия) усиливают демократические тенденции в обществе и в конечном итоге приведут к реформе Эфиальта 462 г. до н. э. Тезис о тесной связи между афинским империализмом и демократией стал общим местом современной историографии[836].

Но с другой стороны, в то же самое время происходит, по мнению Аристотеля, усиление такого аристократического органа, как ареопаг, период доминирования которого продолжался вплоть до реформы Эфиальта. В «Политике» Аристотель отмечает, что «ареопаг, прославившись во время Персидских войн, по-видимому, придал государственному строю более строгий вид…» (Arist. Pol. V. 4. 1304 a 20–21, здесь и далее пер. С. Жебелева). И далее без всякого перехода он говорит о «корабельной черни» и гегемонии Афин на море, что, по его мнению, способствовало укреплению демократии (Arist. Pol. V. 4. 1304 a 21–25). По-видимому, доминирование ареопага и развитие демократии для него – взаимосвязанные процессы. В «Афинской политии» читаем, что «в течение по крайней мере семнадцати лет после мидийских войн государство оставалось под главенством совета ареопага» (Arist. Ath. Pol. 25. 1).

Попробуем разобраться, что же происходило в действительности[837]. Связь между достижением Афинами морского могущества и прогрессом демократии усматривали еще в древности. Причем ее видели как сторонники демократической формы правления, так и ее противники[838].

О связи морского могущества и усилении «черни» говорит, в частности, Ксенофонт – автор консервативной «Афинской политии». «…Справедливо в Афинах, – замечает он, – бедным и простому народу пользоваться преимуществом перед благородными и богатыми по той причине, что народ-то как раз приводит в движение корабли и дает силу государству – именно кормчие, начальники гребцов, пятидесятники, командиры носа, корабельные мастера – вот эти-то люди и сообщают государству силу в гораздо большей степени, чем гоплиты и знатные и благородные» (Xen. Ath. Pol. 1. 2, пер. С. Радцига). К этому можно добавить сказанное Аристотелем в «Политике». Он пишет, что «во время Персидских войн простой народ, став причиной гегемонии на море, возгордился…» (Arist. Pol. II. 1274 a 12–15). В другом месте он отмечает, что «корабельная чернь, став причиной Саламинской победы и благодаря ей гегемонии Афин на море, способствовала укреплению демократии…» (Arist. Pol. V. 1304 a 21–24, cp. VI. 1321 a 15–14, VII. 1327 a 40–b 15).

Символом демократии был холм Пникс – место, где проходили заседания народного собрания. Установленная там трибуна, с которой выступали ораторы, была обращена к морю, что должно было подчеркивать связь демократии и морского могущества. «По этой причине и трибуну на Пниксе, устроенную так, что она была обращена к морю, тридцать тиранов (в 404 г. до н. э. – В. Г.) впоследствии повернули лицом к земле: они думали, что господство на море рождает демократию, а олигархией меньше тяготятся земледельцы» (Plut. Them. 19).

Платон в своей нелюбви к демократии и флоту идет еще дальше. «…В государствах, обязанных своими силами флоту, – замечает он в «Законах», – почести достаются вовсе не лучшему из воинов: ведь там, где победа зависит от кормчих, пентеконтархов и гребцов, то есть от людей различных и не слишком дельных, вряд ли кто-нибудь сможет надлежащим образом распределить почести. А если государство этого лишено, может ли быть правильным его строй?» (Plato. Leg. 707 b, пер. А. Егунова). Даже Саламинскую битву он отнесет к числу менее значимых в сравнении с Марафонской и Платейской битвами. Афинянин – один из героев диалога – говорит, что «мы – я и вот Мегилл – думаем, мой друг, что спасению Эллады положила начало сухопутная битва при Марафоне, а завершением его была битва при Платеях. Именно эти битвы сделали эллинов лучшими, а те – нет: я имею в виду обе морские битвы – при Саламине и при Артемисии..» (Plato. Leg. 707 c)[839].

Итак, древние были убеждены, что господство на море рождает демократию. Если это так, то истоки морского могущества, а значит, и демократии следует видеть в начале реализации Морской программы Фемистокла. Начав со строительства флота, «затем понемногу он начал увлекать граждан к морю, указывая им, что на суше они не в состоянии померяться силами даже с соседями, а при помощи сильного флота могут не только отразить варваров, но и властвовать над Элладой. Так, по выражению Платона, он сделал их из стойких гоплитов матросами и моряками. Этим он дал повод к упреку, что, дескать, Фемистокл отнял у сограждан копье и щит и унизил афинский народ до гребной скамейки и весла» (Plut. Them. 4). «Фемистокл, – напомним ранее приводившиеся слова Плутарха, – не то чтобы “приклеил Пирей” к городу, как выражается комик Аристофан, а город привязал к Пирею и землю к морю. Этим он усилил демос против аристократии и придал ему смелости, так как сила перешла в руки гребцов, келевстов и рулевых» (Plut. Them. 19). По-видимому, связь между обретением гегемонии на море и прогрессом демократии была очевидна и в конце V в. до н. э.

И действительно, реализация Морской программы Фемистокла содействовала обретению Афинами гегемонии на море и, как следствие, росту влияния фетов – «корабельной черни» (nautikos ochlos), что само по себе уже могло расцениваться современниками и древними авторами как усиление демократических тенденций. «Меры Фемистокла, – отмечал в свое время В.П. Бузескул, – имели, следовательно, результатом бόльшую демократизацию Афин. Это отлично понимали еще в древности: часто тогда еще отмечалась связь между развитием морского могущества Афин и развитием их демократии. Недаром тридцать тиранов, властвовавших в Афинах в конце V в., в господстве на море видели корень ненавистной для них демократии. У Платона море называется “наставником в дурном”, а Фемистоклу ставится в упрек, что он стойких гоплитов превратил в корабельников и моряков, что, отняв у граждан копье и щит, он довел афинский демос до скамьи гребцов и до весла»[840].

Аристократия, по-видимому, начинает ощущать последствия реализации Морской программы Фемистокла еще до возникновения Делосского союза. В качестве примера напомним о двух фактах из биографии Аристида. В первом случае речь идет о заговоре с целью свержения демократии во время Платейской битвы, о чем уже шла речь ранее (Plut. Arist. 13). В этом эпизоде очевидно недовольство происходящими в обществе переменами тех, кто участвовал в Платейской битве, – и прежде всего гоплитов. Какую-то часть из них, безусловно, составляли пентакосиомедимны. Это – тот самый социальный слой, который вынесет на себе все тяготы войны. «Надо иметь в виду, – замечает Аристотель, – что в те времена походные армии составлялись по списку и в полководцы назначали людей хотя и неопытных в военном деле, но пользовавшихся почетом только из-за славы их отцов; поэтому постоянно бывало, что из участников похода до двух или трех тысяч оказывалось убито. Таким образом, выбывали лучшие люди и из простого народа, и из числа состоятельных» (Arist. Ath. Pol. 26. 1).

Естественно, ощущая новые веяния, гоплиты или те, кто противопоставлял себя «морской черни», выражали недовольство происходящим. Удивляет в этом случае то, что говорить о каких-либо переменах было бы рано – еще не создана Делосская симмахия, не проведена реформа Эфиальта. Уже по этой причине от данного сообщения можно было бы отмахнуться, как делают некоторые[841]. Но мы полагаем, что данные события все же могли иметь место, о чем мы уже говорили выше. В нашем случае негативная реакция была связана не с конкретными преобразованиями, а с теми тенденциями, которые наметились в обществе. И в частности, недовольство касалось возраставшего влияния фетов.

Об этом же, по-видимому, свидетельствует и второй факт из биографии Аристида: «Когда афиняне вернулись в свой город (после отражения нашествия Ксеркса. – В. Г.), Аристид понял, что они намерены установить демократический образ правления (ζητοῦντας τὴν δημοκρατίαν ἀπολαβεῖν); полагая, что проявленной на войне доблестью народ заслуживает заботы о себе и что, с другой стороны, нелегко справиться с людьми, держащими в руках оружие, сознающими свою силу и гордящимися достигнутой победой, он предложил (γράφει ψήφισμα – буквально: предложил псефизму. – В. Г.), чтобы впредь в управлении государством участвовали все без исключения (курсив наш. – В. Г.) и чтобы на должность архонта мог быть избран любой гражданин» (κοινὴν εἶναι τὴν πολιτείαν καὶ τοὺς ἄρχοντας ἐξ Ἀθηναίων πάντων αἱρεῖσθαι.) (Plut. Arist. 22)[842].

Плутарх, по мнению многих исследователей, предвосхищает то, что будет сделано позднее, когда право избираться на должность архонта будет предоставлено зевгитам. Для них эта ошибка служит основанием не доверять приведенному выше пассажу. Однако нам представляется, что Плутарх рисует верную картину того, что происходило в Афинах. Во-первых, речь идет о намерении, а не о свершившемся факте, а во-вторых, одержанные победы не могли не усилить демос.

Кроме того, в словах Плутарха есть один нюанс, который, на наш взгляд, заставляет отнестись с доверием к сказанному им. Речь здесь идет не о всем народе, а лишь о тех, кто носил тяжелое вооружение, т. е. тех, кто недавно участвовал в Платейской битве, кто составлял костяк сухопутных сил Афин. Эти люди могли чувствовать себя ущемленными, поскольку на первый план все активнее выдвигался флот и так называемая морская чернь (nautikos ochlos). Вспомним, что к этой группе могла принадлежать немалая часть тех, кто готовил заговор во время Платейской битвы. Не исключено, что среди заговорщиков могли быть и представители «среднего класса» – слоя гоплитов.

Итак, если доверять данному пассажу, Аристид выдвинул целую политическую программу. С одной стороны, всем без исключения предоставить возможность участвовать в управлении государством. На наш взгляд, в этом нет ничего фантастического. Бросается в глаза перекличка с тем, что когда-то предлагал Клисфен. «Побеждаемый гетериями, Клисфен привлек на свою сторону народ, обещая предоставить народной массе политические права» (Arist. Ath. Pol. 20. 1). Предложения Аристида, по-видимому, отражали рост политических притязаний народа.

С другой стороны, Аристид предложил избирать архонтов из всех граждан. В ту пору это было чрезвычайно радикальное предложение. Мы знаем о том, что много позднее – в 457 г. до н. э. – право избираться архонтами будет предоставлено зевгитам[843]. Можно предположить, что вопрос о наделении правом избираться архонтами тех или иных категорий граждан активно дебатировался в это время. Реформа 457 г. до н. э., возможно, и станет итогом этих дебатов. Но в данном случае любопытно другое – радикализм самого Аристида. Впрочем, программа Аристида была продиктована не только и не столько мыслью о социальной справедливости. Она отражала процесс превращения Афин в империю, о чем нам еще предстоит сказать.

Став могущественной морской державой, Афины со временем становятся лидером морского союза – Делосской симмахии, которая позднее эволюционирует в империю – Афинскую архэ. Однако возникновение союза не вносит ничего нового в политическую практику. Созданный, как мы говорили, по инициативе союзников, в лучшем случае он создавал благоприятные материальные предпосылки для функционирования демократического государства: развертывание строительной программы, оплата должностей и т. п. Но и это начнется несколько позднее – когда у государственного руля окажется Перикл. А пока союзный флот ведет активную борьбу с персами, а деятельность самого союза отвечает тем целям, ради которых он создавался.

Можно взглянуть на эту проблему и с другой стороны. Если бы морской союз был порождением демократической системы или способствовал ее прогрессу, он наверняка подвергался бы суровой критике со стороны аристократии. Между тем именно аристократия вначале окажется во главе этого союза. Как известно, первые военные операции союзного флота возглавлялись Кимоном[844]. С его именем Плутарх связывает как организацию Афинского морского союза (Plut. Arist. 23), так и переход к денежной форме выплат (Plut. Cim. 11). Лишь Фукидид, сын Мелесия, выступит с жесткой критикой в адрес Перикла, не по назначению расходовавшего союзную казну[845]. Перикл, как мы скажем ниже, будет инициатором грандиозной строительной программы. Но и в этом случае критике подвергнется не столько сам факт существования морского союза, сколько методы Перикла. Даже афинские олигархи в 411 г. до н. э. не намеревались демонтировать империю[846]. И действительно, существование морского союза, а затем и империи, устраивало многих, в том числе и афинскую аристократию. Что же касается усиления «морской черни», то это была неизбежная плата за гегемонию.

И тем не менее античные авторы усматривали прямую связь между обретением Афинами гегемонии на море и демократизацией. А что же современные исследователи? В начале 1950-х годов известный французский антиковед П. Клоше в работе, посвященной истории афинской демократии, подчеркивает тесную связь между развитием демократии и превращением Афин в морскую державу. Демократия, замечает он, вещь дорогостоящая, поэтому за свой собственный счет полис просто не мог бы себе ее позволить[847]. Поэтому афинская демократия и империя оказываются явлениями взаимосвязанными.

Однако позднейшие исследователи были менее склонны связывать формирование демократии с превращением Афин в лидера морского союза. Вот почему в начале 1980-х годов В. Шуллер публикует статью, в которой упрекает тех исследователей, которые не замечают, что мощное внедрение демократии было тесно связано с созданием Афинского морского союза. Среди критикуемых им авторов Ч. Хигнетт, Р. Мейггз и Э. Рушенбуш[848]. Однако не прошло и десяти лет, как ситуация кардинально изменилась. С начала 1990-х годов к этой проблеме обращается целый ряд исследователей – преимущественно американских. Для них связь между обретением Афинами морского могущества и процессом демократизации очевидна[849]. Но в отличие от В. Шуллера Л. Сэммонс, например, считает, что связь в данном случае была обратной – не внешние факторы влияли на внутриполитическую ситуацию в Афинах, а, наоборот, процессы демократизации воздействовали на внешнюю политику[850]. Впрочем, среди исследователей были и не склонные переоценивать влияние морского могущества Афин на политические процессы. Ставить политическую сферу в зависимость от способа военных действий, считает П. Родс, значило бы чрезвычайно упрощать ситуацию[851].

Присмотримся внимательнее к ситуации, сложившейся в Афинах незадолго до реформы Эфиальта. Действительно ли в это время имели место рост влияния демоса и демократизация, о чем нередко говорили древние и продолжают говорить современные авторы? Нельзя не заметить, что упомянутые выше античные авторы описывают ситуацию в Афинах в самых общих выражениях, сетуя на рост влияния «морской черни». Однако в данном случае мы можем присоединиться к мнению Ф. Фроста, который резонно заметил, что моряки вряд ли представляли сплоченную социальную группу и выступали на народных собраниях единым политическим блоком[852].

Правда, в определенных кругах уже начинает ощущаться недовольство демократическими тенденциями. Помимо Платейского заговора, можно упомянуть недовольство, зревшее в афинском войске в 457 г. до н. э. – во время битвы при Танагре. Накануне сражения в войске афинян складывается весьма напряженная ситуация. По словам Фукидида, некоторые из афинян, стремившиеся упразднить демократию в Афинах и приостановить строительство Длинных стен, тайно вступили в сношения с лакедемонянами (Thuc. I. 107. 1–5)[853]. Если считать эту информацию подлинной, то в недовольстве строительством Длинных стен можно видеть и недовольство процессами демократизации[854]. Строительством стен Афины прочно привязывались к морю, что могло сопровождаться усилением низов афинского общества – фетов.

И все же упомянутый заговор кажется странным. Уже проведена реформа Эфиальта, и ареопаг лишился немалой части своих полномочий. Но недовольство заговорщиков вызывало не это, а строительство Длинных стен, т. е. укрепление города и флота. М. Оствальд полагает, что усиление флота вследствие строительства Длинных стен оставляло беззащитными поля афинян в случае нападения противника, тогда как феты, служившие на флоте, не пострадали бы совсем[855].

Но главное в данном случае в другом. Очевидно, что вплоть до реформ Эфиальта мы не видим никаких осязаемых конституционных изменений, которые могли бы расцениваться как результат возросшего значения демоса или свидетельствовать о росте его влияния. С уверенностью можно говорить лишь о росте влияния низов, проявляющемся в смещении социального баланса от гоплитов к фетам, которые становятся теперь центром притяжения[856]. В. Шуллер отмечает возросшую активность афинского народного собрания (экклесии), говорит о количественном росте вырезанных на камне надписей[857]. Тогда же начинается публикация списков павших в сражениях афинян[858]. Однако значительная часть упоминаемых им надписей, опубликованных в IG I^3, относится к более позднему времени – 50-м годам V в. до н. э.[859] Публикация списков павших была, надо думать, результатом начавшейся в середине 60-х годов, т. е. еще при Кимоне, практики государственных погребений. Правда, Ф. Якоби в свое время высказал предположение, что эта демократическая по своему характеру мера не может быть связана с Кимоном[860]. Однако в современной литературе это установление чаще всего связывают именно с Кимоном[861]. На наш взгляд, в этом нет никакого противоречия. Общественные погребения, помимо прочего, копировали спартанскую практику, поэтому их учреждение резонно связывать именно с лаконофилом Кимоном[862].

Несколько ранее вопрос о характере влияния морского союза на афинскую демократию был поставлен в статье М.А. Кондратюка. Начиная разговор, он прежде всего отмечает роль аристократии и политиков аристократической ориентации – таких как Аристид и Кимон – в организации Афинского морского союза[863]. Фактором же, способствовавшим демократизации в Афинах, названный автор считает форос, позволивший ввести оплату ряда должностей и, в частности, судей[864]. Однако и в этом случае речь идет о времени Перикла, т. е. о более позднем периоде.

Другие исследователи склонны связывать прогресс демократии с возникновением морского союза, превращавшегося в империю (архэ). Появление империи, по мысли В. Шуллера, приводит к тому, что он называет «взрывом задач»[865]. Иначе говоря, трансформация морского союза в архэ порождала большее количество проблем, требующих решения, а равно и активного участия тех, кто занимался их решением (high level of participation, по словам П. Родса)[866]. Но какое отношение все это имеет к демократии? Большее участие в работе политических институтов (high level of participation) характеризуют, на наш взгляд, не изменения государственного механизма, а особенности его функционирования[867].

Другими словами, сказанное выше не позволяет говорить о прогрессе демократии в рассматриваемый нами период, во всяком случае в институциональном смысле этого слова. Ведь не было произведено никаких политических преобразований и реформ. Зато существенные изменения произошли во внеинституциональной сфере и в сознании. Следствием Морской программы Фемистокла было то, что демос ощутил себя значимым компонентом созданной политической системы[868].

Особенно наглядно это демонстрирует Плутарх в биографии Фемистокла. Он (Фемистокл), повторим сказанное Плутархом, «старался и весь город приспособить к морю; он держался политики, некоторым образом противоположной политике древних афинских царей. Последние, как говорят, старались отвлечь жителей от моря и приучить их к жизни земледельцев, а не мореплавателей. Поэтому они распустили басню, будто бы Афина, споря с Посейдоном из-за этой страны, показала судьям маслину и победила. Фемистокл не то чтобы “приклеил Пирей” к городу, как выражается комик Аристофан, а город привязал к Пирею и землю к морю. Этим он усилил демос против аристократии и придал ему смелости, так как сила перешла в руки гребцов, келевстов и рулевых» (Plut. Them. 19). Далее Плутарх говорит о тридцати тиранах, которые повернули установленную на Пниксе трибуну прочь от моря. Это, по-видимому, следует понимать так, что именно при Фемистокле она была повернута в сторону моря.

Усилению самосознания демоса, безусловно, содействовало создание морского союза и превращение Афин в гегемона. М. Оствальд связывает развитие демократических тенденций в рассматриваемые годы не с ростом притязаний демоса на участие в политической жизни, а с экономическими преимуществами, которые создавались для него самим фактом существования империи[869]. Но если доверять приведенным выше отрывкам из биографии Аристида, написанной Плутархом, можно предположить и рост притязаний, которые, впрочем, не были воплощены в конкретных конституционных актах.

Другими словами, в какой-то мере можно говорить об активизации демоса и, в частности, фетов, которые, по-видимому, начинают играть более активную роль, но пока не в политике, а в общественной жизни. И связано это было с двумя причинами. С одной стороны, с возросшей ролью демоса на флоте, а с другой – с превращением Афин в империю. Последнее проявлялось в гегемонии над союзниками, которая могла быть только коллективной, т. е. осуществляться всеми афинянами. Пожалуй, в этом контексте следует понимать выдвинутую Аристидом политическую программу, о которой шла речь выше, и ранее упоминавшийся призыв к афинянам переселяться в город, прозвучавший после создания морского союза (Arist. Ath. Pol. 24. 1–2)[870].

Усиление влияния демоса приводило к некоторым изменениям в политической сфере. В частности, можно говорить об актуализации борьбы за простасию. В предыдущей главе мы уже высказывали предположение о том, что соперничество Фемистокла и Аристида следует понимать как борьбу за влияние на демос, т. е. за простасию. Любопытной особенностью этого периода будет то, что они оба станут простатами демоса. Хотя их деятельность будет разворачиваться в различных сферах: если Фемистокл укреплял свои позиции в народном собрании, то Аристид блистал в судах.

В народном собрании вплоть до своего изгнания по закону об остракизме доминировал Фемистокл. Не исключено, что именно он выработал тот стиль политического лидерства, который будет характерен для афинских демагогов типа Клеона[871]. Судебная деятельность Аристида продолжится и после возвращения из изгнания. Именно в это время он приобрел репутацию Справедливого, выказав свои наилучшие качества при разбирательстве гражданских исков. В «Афинской политии» говорится о том, что Аристид, в отличие от искусного в военных делах Фемистокла, был опытен в гражданских делах. Если Фемистокла, замечает Аристотель, афиняне использовали как стратега, то Аристида – как советника (Arist. Ath. Pol. 23. 3). Благодаря этой репутации, в момент создания Делосской симмахии он и будет приглашен союзниками для определения размера фороса (Arist. Ath. Pol. 23. 4; Plut. Arist. 24–25). Речь здесь идет о времени после Саламинской битвы, т. е. о 70-х годах V в. до н. э. А если верно, что Аристид был жив и продолжал свою деятельность и в 60-е годы, то его судебная деятельность продолжалась довольно долго[872].

Итак, если сказанное нами верно, то процесс демократизации следует усматривать преимущественно в усилении веса и влияния народной массы, что, с одной стороны, актуализировало борьбу за простасию, а с другой – превращало простатов в весьма значимые политические фигуры.

Но это только одна из названных выше тенденций политической жизни Афин. Аристотель, по-видимому, считает, что росту демократии сопутствовало укрепление власти ареопага. Подобная мысль, в частности, высказывается им в «Афинской политии». «Вот какого положения достигло тогда государство, развиваясь постепенно вместе с ростом демократии. После же мидийских войн, – пишет Аристотель, – снова усилился совет ареопага и стал управлять государством, взяв на себя руководство делами не в силу какого-нибудь постановления, но вследствие того, что ему были обязаны успехом морской битвы при Саламине. Стратеги совершенно растерялись, не зная, что делать, и объявили через глашатаев, чтобы каждый спасался как может; между тем ареопаг, достав денег, раздал по восьми драхм на человека и посадил всех на корабли. По этой причине и стали тогда подчиняться его авторитету…» (Arist. Ath. Pol. 23. 1–2; ср. Plut. Them. 10)[873]. В другом месте Аристотель замечает, что «в течение по крайней мере семнадцати лет после мидийских войн государство оставалось под главенством совета ареопага» (Arist. Ath. Pol. 25. 1). В «Политике» Аристотель связывает рост влияния ареопага с греко-персидскими войнами (Arist. Pol. V. 4. 1304 a 20–21). Здесь же он говорит о гегемонии Афин на море и выигравшей от этого «корабельной черни», что способствовало укреплению демократии (Arist. Pol. V. 4. 1304 a 21–25).

Некоторые авторы принимают сказанное Аристотелем. П. Клоше не склонен подвергать сомнению слова Аристотеля, объясняя доминирование ареопага несовершенством клисфеновской конституции[874]. Р. Уоллес также считает, что атака на ареопаг, предпринятая в 462 г. до н. э. Эфиальтом, была вызвана авторитетом и влиянием этого органа[875]. Другие исследователи, наоборот, с недоверием относятся к свидетельствам Аристотеля, считая их позднейшей реконструкцией[876]. По мнению П. Родса, подобная реконструкция была призвана обосновать необходимость проведенных Эфиальтом реформ[877]. Кроме того, недоверие у исследователей вызывает рассказ Аристотеля о событиях в Афинах накануне Саламинской битвы. Его сообщение расходится с текстом Геродота, который говорит лишь о том, что афинянам через глашатая было объявлено, чтобы каждый сам спасал свою семью (Herod. VIII. 41)[878]. Другими словами, им ничего не говорится о денежных раздачах. П. Родс, впрочем, готов предположить, что события описываются Аристотелем верно, поскольку деньги в казне могли быть, а оставлять их противнику было бы весьма странно[879]. Сам он склонен считать инициатором раздач Фемистокла, бывшего еще и ареопагитом, тогда как выпячивание роли ареопага отражало точку зрения его политических противников[880].

В распоряжении исследователей имеются две альтернативные версии: Аристотеля и Клидема. Согласно первой, инициатором раздач был ареопаг. Передадим ее в изложении Плутарха: «Так как у афинян в государственной казне не было денег, то, по свидетельству Аристотеля, ареопаг выдал каждому гражданину, отправлявшемуся в поход, по восьми драхм; таким образом, ареопагу принадлежит главная заслуга в том, что триеры были снабжены экипажем» (Plut. Them. 10). Но тут же Плутарх приводит и вторую версию: «Но Клидем и это приписывает хитрости Фемистокла. Именно когда афиняне спускались в Пирей, рассказывает он, голова Горгоны со статуи богини пропала; осматривая все под предлогом поисков, Фемистокл находил огромное количество денег, спрятанных в поклаже. Эти деньги были обращены в общее пользование, и садившиеся на корабли получили все нужное для пути в изобилии» (Plut. Them. 10).

Хотя установить, кому могла принадлежать эта инициатива, весьма сложно, версия Клидема, на наш взгляд, выглядит не вполне убедительной. Получается, что неизвестно кому принадлежащие деньги («спрятанные в поклаже») были случайно обнаружены в момент посадки на корабли – «когда афиняне спускались в Пирей». Нетрудно представить себе ситуацию в городе после того, как прозвучало «Спасайся, кто может». Наконец, участие в этом деле Фемистокла также вызывает удивление, поскольку у стратегов в момент эвакуации, надо думать, было немало других забот.

Итак, ареопаг мог участвовать в упомянутых выше раздачах. Однако вряд ли только это обусловило его доминирование на протяжении последующих полутора десятков лет[881]. Сомневающиеся в реальности доминирования ареопага предполагают, что в это время уже должны были ощущаться последствия реформы 487/6 г. до н. э., которые, по их мнению, не могли не сказаться на качественном составе и влиянии ареопага. Речь идет о том, что введение жеребьевки не могло не ухудшить состав ареопага, в который таким образом могли попадать случайные люди[882]. Впрочем, на этот счет высказываются обоснованные сомнения. Несмотря на введение жеребьевки, архонты все же рекрутировались из представителей двух первых классов солоновской классификации, т. е. принадлежали к известным и влиятельным семействам[883]. Иначе говоря, данная реформа вряд ли могла привести к падению влияния и авторитета ареопага[884].

Что касается упомянутого пассажа из «Афинской политии», то недоверие к нему, по мнению М. Оствальда, вызвано в большей мере тем, что ареопаг традиционно рассматривается как оплот консерватизма и реакции[885]. Между тем подобная оценка едва ли оправданна. Он полагает, что идеологически окрашенные оценки рождены скорее современными представлениями. Кроме того, Аристотель, считает М. Оствальд, говорит не столько о доминировании самого органа, подкрепленном какими-либо конституционными актами, сколько о росте влияния отдельных ареопагитов[886].

Для того чтобы определить степень и характер влияния ареопага, попытаемся хотя бы в общих чертах выяснить, что же он представлял собой до реформы Эфиальта и каковы были его полномочия и функции.

Возникновение ареопага, очевидно, следует отнести к глубокой древности. Впрочем, объем и характер его полномочий не очень ясен, поскольку источники не дают полной картины. С определенностью можно сказать, что в ведении ареопага находились дела об убийствах, которые с глубокой древности рассматривались на холме Ареса[887]. Этому, в частности, посвящена «Орестейя» Эсхила[888]. В его ведении были и наиболее важные судебные и политические дела. «…Совет ареопагитов, – пишет Аристотель, – хотя имел обязанность быть только блюстителем законов, распоряжался большинством важнейших дел в государстве, налагая кары и взыскания безапелляционно на всех нарушителей порядка. Это объясняется тем, что выбор архонтов производился по благородству происхождения и по богатству, а из них-то и избирались ареопагиты. Вот почему это – единственная из должностей, которая остается пожизненной и теперь» (Arist. Ath. Pol. 2. 6).

Ареопаг, судя по всему, обладал значительными политическими полномочиями. Ареопагиты судили за попытку ниспровержения существующего строя и установление тирании (Arist. Ath. Pol. 16. 10). Начиная со времени Солона в ареопаг должны были поступать так называемые исангелии (eisangeliai) – чрезвычайные заявления. При Солоне, рассказывает Аристотель, «совет ареопага стоял на страже законов и наблюдал за должностными лицами, чтобы они правили по законам. Всякий человек в случае нанесения ему обиды мог подать о том заявление в совет ареопага (eisangelein), указывая при этом, какой закон нарушается чинимой ему обидой» (Arist. Ath. Pol. 4. 4)[889]. Кроме того, ареопаг, согласно «Афинской политии», «судил тех, кто составлял заговор для низвержения демократии, в силу того что Солон издал закон о внесении относительно их чрезвычайного заявления» (Arist. Ath. Pol. 8. 4)[890].

В ареопаге проводилась проверка должностных лиц, претендовавших на высшие государственные должности (dokimasia), и слушались их отчеты (euthynai)[891]. Кроме того, ареопаг охранял законы и осуществлял надзор за их исполнением (nomophylakia)[892]. Солон «совету ареопагитов назначил охранять законы; как и прежде, он имел надзор за государственным порядком, причем он обязан был не только следить вообще за большинством самых важных государственных дел, но, между прочим, и привлекать к ответственности виновных, имея власть налагать взыскания и кары, причем штрафы вносил в “город”, не указывая, по какому поводу платится штраф» (Arist. Ath. Pol. 8. 4).

Как бы то ни было, надзор за законами и их исполнением может рассматриваться как важнейшая политическая функция ареопага, с давних времен закрепленная за ним[893]. Филохор добавляет к сказанному то, что ареопагиты следили за соблюдением законов должностными лицами. Ареопагиты должны были, присутствуя в народном собрании и в совете 500, препятствовать решениям, вредным для города (FGrHist 328 F64 b)[894].

Безусловно, nomophylakia – слишком общее и расплывчатое понятие, чтобы точно установить его содержание. Некоторые исследователи считают nomophylakia специфической функцией ареопага, заключавшейся в преследовании и наказании совершивших определенные преступления, другие – суммой прав, позволяющих добиваться исполнения законов[895]. По мнению Ч. Хигнетта, в nomophylakia можно обнаружить три составляющие: право граждан обращаться в ареопаг с жалобами на должностных лиц, право ареопагитов наказывать нарушителей законов и право суда над теми, кто пытался ниспровергнуть существующий строй[896]. М. Оствальд связывает nomophylakia с проведением euthynai и ведением дел о заговорах по ниспровержению демократии[897]. В любом случае надзор за законами, по-видимому, может считаться важнейшей политической функцией ареопага[898]. Не исключено, что надзор за исполнением законов и был тем, что Плутарх называет надзором за всем в государстве (episkopos panton) (Plut. Sol. 19).

Нередко, говоря об ареопаге накануне реформы Эфиальта, отмечают, что последний лишил его не исконных (ta patria), а дополнительно приобретенных им прав (ta epitheta)[899]. Это должно указывать на то, что после Саламина ареопаг приобрел – хотя и не в силу официального постановления (Arist. Ath. Pol. 23. 1) – некие новые полномочия[900]. Но по мнению целого ряда исследователей, упоминание ta epitheta раскрывает скорее пропагандистские ходы реформаторов. Быть может, реагируя на звучавшую критику, реформаторы стремились доказать, что не посягают на исконные права древнего органа[901]. П. Родс полагает, что тема ta epitheta и ta patria – отголосок дискуссий, которые вели противники и сторонники проведенной реформы[902].

Факты, которыми мы располагаем, заставляют говорить именно об исконных правах ареопага, отнятых Эфиальтом. Аристотель в пассаже «Афинской политии», рассказывающем о тирании тридцати, отмечает, что отмена законов Эфиальта и Архестрата восстанавливала «отеческий строй» – patrios politeia (Arist. Ath. Pol. 35. 2). А Плутарх в биографии Кимона считает, что тот, выступая против реформ, стремился к восстановлению установленного Клисфеном строя. По его словам, Кимон пытался вернуть ареопагу судебные дела и восстановить значение аристократии, которое она имела при Клисфене (Plut. Cim. 15). Если это так, то речь вряд ли могла идти о дополнительных функциях, скорее о возврате к прежним порядкам. Иначе говоря, у нас нет оснований говорить о каких-либо новых правах или функциях, приобретенных ареопагом незадолго до реформы Эфиальта.

Сказанное позволяет заключить, что предполагаемое расширение прерогатив ареопага вряд ли могло стать условием роста его авторитета. На наш взгляд, речь может идти либо об использовании тех полномочий, которыми он уже располагал, либо о росте морального авторитета этого древнего органа.

Начнем с последнего. Что же способствовало росту морального авторитета ареопага? Безусловно, он мог обрести авторитет в период греко-персидских войн, и в частности, во время Саламинской битвы[903]. Выше мы уже говорили об этом. П. Родс допускает, что определенный рост авторитета ареопага был связан с его активизацией в сфере судопроизводства. Он мог давать рекомендации народному собранию и должностным лицам[904]. Возможно, это было связано либо с осуществлением ареопагом надзорных функций (nomophylakia), либо с установленной Солоном процедурой ephesis, благодаря которой судебные дела могли передаваться на рассмотрение иного судебного органа – ареопага или гелиэи (Arist. Ath. Pol. 9. 1).

Что касается рассматриваемого нами времени, то наиболее авторитетными ареопагитами можно, пожалуй, считать Фемистокла и Аристида. Возможно, своим авторитетом ареопаг был обязан и им – скажем, во время Саламинской и Платейской битв. Но их основная деятельность все же протекала в иной сфере. Аристид еще в 80-е годы получает известность как народный судья (гелиаст)[905]. Его судейская деятельность, надо думать, продолжалась и после Саламина. Об этом свидетельствует Аристотель. «Простатами народа в эту пору (после Саламина. – В. Г.) были Аристид, сын Лисимаха, и Фемистокл, сын Неокла. Последний считался искусным в военных делах, первый – в гражданских; притом Аристид, по общему мнению, отличался еще между своими современниками справедливостью. Поэтому и обращались к одному как к полководцу, к другому – как к советнику» (Arist. Ath. Pol. 23. 3). Что касается Фемистокла, то он, даже не занимая серьезных государственных постов, обладал значительным влиянием в народном собрании. Его наиболее значимые предложения, например строительство стен, будут проведены через народное собрание (Thuc. I. 89–93).

Обратим внимание и на то, что Аристотель называет их простатами демоса, что прямо свидетельствует об их демократической ориентации[906]. Во всяком случае, тот и другой в большей мере будут связаны не с ареопагом, а с демократическими институтами. Быть может, этим объясняется то, что инициатива по реформированию ареопага будет (ошибочно) приписываться как Фемистоклу, так и Аристиду[907]. Иначе говоря, вряд ли Аристид и Фемистокл ставили перед собой задачу сделать ареопаг самым влиятельным государственным органом.

Мы полагаем, что росту влияния ареопага и ареопагитов в большей мере мог способствовать Кимон и его окружение. Ирония истории в данном случае состоит в том, что сам он мог и не быть ареопагитом, поскольку не избирался архонтом[908]. Однако как представитель едва ли не самого знатного афинского семейства он мог быть тесно связан с ареопагом[909]. Даже торжественное перенесение в Афины «костей Тезея» и начало почитания легендарного царя может рассматриваться как акт, укреплявший влияние древнего совета, поскольку античная традиция именно Тезея называет создателем ареопага[910].

Однако Эфиальта подвигнет к реформе не столько моральный авторитет ареопага, сколько его политическое значение. Вряд ли реформатор мог лишить заслуженной славы как сам орган, так и отдельных его членов. Влияние ареопага, о котором писал Аристотель, скорее всего, основывалось не только на авторитете этого органа и отдельных его членов. Гипотетически активизацию ареопага можно связать с усилением политической борьбы в Афинах, в частности с начавшимся преследованием Фемистокла, которое завершится его изгнанием из Афин по закону об остракизме (Arist. Ath. Pol. 25. 3–4; Diod. XI. 54. 3–5). Его изгнанию, как мы говорили выше, будет предшествовать политический процесс, инспирированный его врагами, наиболее влиятельным из которых, надо думать, был Кимон.

Древние авторы сообщают о нескольких политических процессах, хотя далеко не все исследователи доверяют этим свидетельствам. Спартанцы, которые занимались расследованием деятельности Павсания, выступили с обвинениями и против Фемистокла. «…Он, – излагает позицию спартанцев Диодор, – был большим другом Павсания и вместе с ним сообща замышлял предать Элладу Ксерксу. Лакедемоняне вступили в контакт и с врагами Фемистокла, подстрекая их к тому, чтобы они выступили против него с обвинением, и дали им деньги, убеждая в том, что Павсаний, решив предать Элладу, сообщил о своем замысле Фемистоклу и предложил разделить с ним его намерение. Фемистокл же не принял предложение, но и не посчитал нужным разорвать дружбу с этим человеком. Тем не менее, хотя враги выступили с обвинениями против него, он тогда избежал осуждения» (Diod. XI. 54. 2–5)[911]. Быть может, к этому процессу относится рассказ Плутарха об Аристиде, проявившем великодушие по отношению к своему давнему сопернику (Plut. Arist. 25).

Упоминание Кимона позволяет предположить, что дело слушалось не в ареопаге[912]. Согласно Диодору, Фемистокл обвинялся в том, что не донес на Павсания. В итоге он сумел опровергнуть выдвинутые обвинения и был оправдан народом и ареопагом. Поэтому можно предположить, что ареопагиты приняли вынесенный народным собранием или гелиэей оправдательный приговор.

Несмотря на оправдание, Фемистокл вскоре будет изгнан по закону об остракизме[913]. Активную роль в изгнании Фемистокла сыграет афинский демос, о чем свидетельствует немалое количество найденных археологами острака с его именем[914]. И нам остается только гадать, было ли тому причиной охлаждение афинян к своему лидеру или успешная пропаганда его врагов.

Назвать точную дату изгнания не представляется возможным[915]. В версии Диодора это произошло в архонтство Праксиерга, т. е. в 471 г. до н. э. (Diod. XI. 54. 1)[916]. А затем последует второй, на сей раз заочный процесс против Фемистокла[917]. Мотивами для возбуждения процесса становятся новые обвинения со стороны лакедемонян, а также активная антиспартанская деятельность Фемистокла в Аргосе[918]. В Афинах его обвинителями становятся Леобот, сын Алксеона из Аглавры, и спартанцы (Plut. Them. 23; Diod. XI. 54. 4).

Возможно, именно изгнание Фемистокла будет означать существенное смещение баланса в пользу знати – Кимона и его сторонников, среди которых, надо думать, было немало ареопагитов. Впрочем, следов их вмешательства в упомянутые выше судебные дела мы не обнаруживаем. И тем не менее именно по ним нанесет первые удары будущий реформатор Эфиальт. Обратим внимание на то, что в «Афинской политии» организация Эфиальтом политических процессов против ареопагитов напрямую связывается с главенством ареопага (Arist. Ath. Pol. 25. 1–2).

Другим событием, в котором нередко обнаруживают следы вмешательства ареопагитов, был судебный процесс против Кимона. В 463 г. до н. э., как мы говорили, политические оппоненты попытались привлечь к суду уже Кимона, но тот был оправдан (Plut. Cim. 15). Возможно, он был привлечен к ответственности во время сдачи им должностного отчета (euthyna) (Arist. Ath. Pol. 27. 1)[919]. Но сам судебный процесс против Кимона, скорее всего, был инициирован народным собранием или гелиэей (Plut. Cim. 14; Plut. Per. 10)[920]. Общественным обвинителем тогда был назначен Перикл. Если в упоминаемых Плутархом судьях видеть гелиастов, то следует предположить, что оправдательный приговор был вынесен в гелиэе.

Мы можем допустить, что оправдательный приговор по делу Кимона был вынесен благодаря участию в разбирательстве ареопага, как полагают некоторые авторы[921]. Считается даже, что вмешательство ареопага в упомянутые судебные дела станет впоследствии поводом для проведения Эфиальтом демократических реформ[922]. Действительно, ареопагиты имели юридические основания для оправдания Кимона, поскольку именно в ареопаге заслушивались отчеты должностных лиц. К тому же ареопаг имел возможность влиять на решения народных судов. Ранее ареопагом был оправдан Аристид, привлеченный к ответственности Фемистоклом (Plut. Arist. 4). Однако сказанное Плутархом свидетельствует о том, что, несмотря на суровость обвинения, народные судьи не склонны были применять крайние меры. Если это так, то оправдательный приговор, подтвержденный ареопагом, и в этом случае был вынесен в гелиэе[923]. Иначе говоря, противостояния народного суда и ареопага в этом деле могло и не быть.

Другими словами, говорить о доминировании ареопага было бы преувеличением. Период доминирования ареопага совпадает с так называемой эпохой Кимона, который, не будучи ареопагитом, представлял аристократическое направление в афинской политике. Однако очевидно, что в упомянутых нами судебных процессах значительно большую роль сыграл не ареопаг, а народное собрание или гелиэя[924]. В чем же тут дело? Почему народное собрание на равных участвует в рассмотрении этих дел? Быть может, ареопаг еще до реформы Эфиальта утратил (или постепенно утрачивал) право вести дела по исангелиям, как полагают некоторые исследователи?[925] Мы находим этому другое объяснение. Высказывается предположение, что уже в это время существовало установление, согласно которому наиболее важные решения, в том числе и судебные, не могли выноситься без рассмотрения демоса – «без большинства народа (aneu demou plethuon)»[926]. Другими словами, судебные слушания, инициируемые по исангелиям, т. е. ареопагом, проходили в гелиэе или народном собрании.

Возможно, это было связано еще с одним весьма древним установлением. Ксенофонт приводит постановление Каннона, в силу которого «каждого оскорбившего величество афинского народа надлежит арестовать и он должен предоставить объяснения народному собранию; если он будет признан виновным, он подвергнется смертной казни через ввержение в Барафр; имущество его конфискуется в казну» (Xen. Hell. I. 7. 20)[927].

Итак, доминирование ареопага вряд ли возможно считать историческим фактом. Дополнительным подтверждением сказанному служит и то, что в последующие периоды истории ареопаг становился влиятельным органом не в силу обретения каких-либо полномочий или посредством принятого закона, а благодаря авторитету и активной позиции его членов. Так, в частности, было в период противостояния с Македонией[928].

А если подвести итог всему разделу, то следует сказать, что возникновение Делосской симмахии не могло автоматически привести к переменам в институциональной сфере. Многое из того, что было упомянуто выше, произойдет несколько позднее и будет, скорее всего, связано с эволюцией Афинского морского союза в Афинскую архэ. Однако возникновение союза, безусловно, способствовало усилению политического влияния демоса – так называемой морской черни. Последнее нашло отражение в активизации деятельности народного собрания, что со временем выразится в увеличении количества надписей, высеченных на стелах постановлений народного собрания. Другой особенностью рассмотренного периода является доминирование политиков аристократической ориентации – Кимона. Последнее, возможно, нашло своеобразное отражение в выдвинутой Аристотелем теории доминирования ареопага, рисуемого им как оплот аристократии. Не удивительно поэтому, что новое обострение политической борьбы затронуло и его.

Глава 4

Прогресс демократии

4.1. Реформа Эфиальта

В 462 г. до н. э. Эфиальт проводит законы, лишившие ареопаг прежнего влияния. Уже поэтому проведенную им реформу нередко называют демократической. Впрочем, в литературе на этот счет высказываются различные точки зрения, в том числе диаметрально противоположные[929]. Сразу же хочется заметить, что мы не можем согласиться с теми исследователями, которые видят в упомянутой реформе лишь способ изменения внешнеполитического курса Афин[930]. Напомним, что после изгнания Кимона по закону об остракизме в 461 г. до н. э. Афины разрывают давний союз со Спартой и заключают договор с Аргосом[931]. Нередко исследователи называют реформу следствием сознательно проводимой политики, имевшей целью продвижение Афин по пути демократии. Среди сторонников первого подхода мы видим, в частности, Ч. Хигнетта, озаглавившего соответствующий раздел своей монографии как «Афинская революция 462». Значительным событием истории Афин считают реформу П. Родс, В.М. Строгецкий, В.А. Коршунков[932]. Для других исследователей эта реформа – всего лишь техническое усовершенствование государственного (судебного) механизма. Радикальный характер реформы отрицают, в частности, Р. Сили и О. де Брюин[933]. Р. Сили полагает, что реформа должна была усовершенствовать административный аппарат Афин. Эфиальт, по его мнению, не мог руководствоваться идеологическими схемами, поскольку демократической теории просто не существовало, не появился еще и сам термин demokratia[934].

По мнению Г. Уэйд-Гери, реформа 462 г. до н. э. стала неизбежным логическим следствием предыдущей реформы – 488/7 г. до н. э. Жеребьевка при избрании архонтов привела к тому, что в ареопаг могли попасть случайные фигуры. А это, в свою очередь, вызвало необходимость реформирования ареопага в 462 г. до н. э.[935] И действительно, если взглянуть на тех, кто избирался архонтами в период между 487 и 462 гг. до н. э., то получим список, включающий свыше двадцати имен[936]. И среди них мы не найдем ни одного, кто был бы сколько-нибудь известен. Ч. Хигнетт, наоборот, исключает влияние реформы 487 г. до н. э. на преобразования 462 г. до н. э., отмечая, что, несмотря на введение жеребьевки, архонты все же рекрутировались из представителей двух первых классов cолоновской классификации, т. е. принадлежали к известным и влиятельным семействам[937]. К нему присоединяется Дж. Кокуэлл, полагающий, что Эфиальт атаковал не полуживой государственный орган, состоящий из лишившихся влияния бывших архонтов. И простой их перечень, в котором отсутствуют значимые фигуры, вряд ли служит свидетельством ослабления ареопага[938]. Сведения же, сообщаемые Аристотелем, свидетельствуют, по мнению названного автора, скорее о незнании им сути проведенных Эфиальтом реформ[939].

И в самих Афинах отношение к реформе было, по-видимому, неоднозначным. Живым откликом на эту реформу, как принято считать, стала трагедия Эсхила «Эвмениды». Чаще всего цитируются следующие ее строки, в которых автор устами Афины выражает неодобрение неких новшеств:

Пусть не будет новшествами устав мой осквернен:

Прозрачный ключ взмутив потоком грязным,

Свежей не испить воды…

(Aesch. Eumen. 696–698, пер. С. Апта)

Впрочем, трактовка трагедии затруднена, поскольку перед нами прежде всего литературное произведение, которое вызывает жаркие споры[940]. Предметом полемики, в частности, являются политические взгляды самого Эсхила: был ли он сторонником ареопага или его противником. Наконец, остается не до конца ясно – связывать ли эту трагедию с реформой 462 г. до н. э. или с последующими демократическими преобразованиями, в частности с распространением права избираться архонтами на класс зевгитов[941]. Последнее, впрочем, будет обсуждаться ниже.

Традиционной (и даже несколько старомодной) считается точка зрения, согласно которой Эсхил в «Эвменидах» выступил защитником ареопага[942]. В то же время вряд ли его можно считать противником проведенной реформы[943]. Об этом свидетельствуют его предыдущие произведения и связь с Периклом, который в 472 г. до н. э. был хорегом при постановке эсхиловских «Персов»[944]. Как известно, основная идея этой трагедии – прославление победы над персами. Нередко говорят, что основной ее пафос – прославление Саламинской битвы, что уже само по себе могло отражать определенную авторскую позицию. Выше уже шла речь о противостоянии Фемистокла и Кимона, которое находило свое проявление и в культурной сфере. Фемистокл, как известно, сыграл значительную роль в победе над персами при Саламине, а отец Кимона – Мильтиад – во время Марафонской битвы. Поэтому акцент, сделанный в трагедии «Персы», может свидетельствовать скорее о демократических симпатиях автора. А в поставленных позднее «Просительницах» уже прямо декларируется идея приоритета народа – демоса[945]. Но не так давно было высказано мнение, что эсхиловские «Персы» приоритет в победе над врагом отдают не столько морякам (фетам), сколько гоплитам[946]. А если это так, то политические симпатии автора трагедии не столь очевидны. Хотя сказанного, пожалуй, недостаточно для того, чтобы усомниться в приверженности Эсхила демократии.

Быть может, более явно взгляды Эсхила обнаруживаются в трагедии «Эвмениды». Многими исследователями отмечается симпатия, с которой трагедиограф говорит о союзе с Аргосом, что следует понимать как одобрение происшедшего после изгнания Кимона разрыва отношений со Спартой[947]. Последнее, как мы говорили в разделе 3.2, было определенно связано с демократическими преобразованиями, сопровождавшимися сменой внешнеполитического курса.

Однако вернемся к нашему сюжету – реформе Эфиальта. Поскольку о ней немало сказано и написано, есть смысл начать разговор с обзора источников. Вот что пишет о реформе Аристотель: «В течение по крайней мере семнадцати лет после мидийских войн государство оставалось под главенством совета ареопага, хотя и клонилось понемногу к упадку. Когда же сила народа стала возрастать, простатом его сделался Эфиальт, сын Софонида, пользовавшийся репутацией человека неподкупного и справедливого в государственных делах; он-то и стал нападать на этот совет. Прежде всего он добился устранения многих из ареопагитов, привлекая их к ответственности за действия, совершенные при отправлении обязанностей. Затем, при архонте Кононе, он отнял у этого совета все дополнительно приобретенные им права, в силу которых в его руках сосредоточивалась охрана государственного порядка, и передал их частью Совету пятисот, частью народу и судам» (Arist. Ath. Pol. 25. 1–2, здесь и далее пер. С. Радцига)[948].

По логике автора «Афинской политии» преобразование Эфиальта было реакцией на доминирование ареопага: «После же мидийских войн снова усилился совет ареопага и стал управлять государством, взяв на себя руководство делами не в силу какого-нибудь постановления, но вследствие того, что ему были обязаны успехом морской битвы при Саламине. Стратеги совершенно растерялись, не зная, что делать, и объявили через глашатаев, чтобы каждый спасался как может; между тем ареопаг, достав денег, роздал по восьми драхм на человека и посадил всех на корабли. По этой-то причине и стали тогда подчиняться его авторитету, и действительно, управление у афинян было прекрасное в эту пору. Им удалось в это время достигнуть успехов в военном деле, приобрести славу у греков и добиться гегемонии на море вопреки желанию лакедемонян» (Arist. Ath. Pol. 23. 1–2).

Эту же мысль Аристотель повторяет и в «Политике». «Ареопаг, – пишет он, – прославившись во время Персидских войн, по-видимому, придал государственному строю более строгий вид…» (Arist. Pol. V. 4. 1304 a 20–21, здесь и далее пер. С. Жебелева).

Упоминания об Эфиальте и его реформе есть и у других авторов. Диодор называет Эфиальта демагогом и весьма негативно отзывается о нем и его реформе. По мнению сицилийского историка, Эфиальт распалил гнев народа против ареопагитов и убедил его проголосовать за сокращение полномочий, нарушив своими новациями самые древние установления (Diod. XI. 77. 6). В итоге он «умалил» права ареопага, за что, в сущности, и поплатился жизнью.

Плутарх, рассказывая о реформе, подчеркивает, что она была проведена Эфиальтом в условиях жесткого противоборства с Кимоном и только тогда, когда последнего не было в Афинах: «В остальные годы своей государственной деятельности он (Кимон. – В. Г.), находясь в Афинах, старался подчинить своему влиянию и обуздывать народ, выступавший против знати и стремившийся присвоить себе всю власть и силу. Но лишь только он отбыл с флотом в новый поход, народ, дав себе полную волю, нарушил весь порядок государственного управления и старинные постановления, которыми до того руководствовался, и во главе с Эфиальтом отнял у ареопага все, за малыми исключениями, судебные дела, сделал себя хозяином судилищ (курсив наш. – В. Г.) и отдал город в руки сторонников крайней демократии…» (Plut. Cim. 15, здесь и далее пер. В. Петуховой).

Отметим в связи с этим одно любопытное обстоятельство. Плутарх, говоря о результатах реформы, замечает, что в итоге народ «отнял у ареопага все, за малыми исключениями, судебные дела, сделал себя хозяином судилищ». Вот, собственно, и все, что нам известно об этой реформе[949].

Ниже мы обратимся к анализу самой реформы, а пока поговорим о том, кто провел ее. В литературе она чаще всего связывается с именем Эфиальта, сведения о котором чрезвычайно скудны. О начале политической карьеры Эфиальта известно, что в 60-е годы V в. до н. э. он вместе с Периклом исполнял обязанности стратега; это обстоятельство указывает на его большую или меньшую состоятельность[950]. Победа Кимона при Евримедонте, как рассказывает Плутарх, настолько смирила гордость царя, «что он согласился заключить тот знаменитый мирный договор, по которому персы обязались никогда не подходить к Греческому морю ближе, чем на расстояние дневного конского пробега, и не плавать на военных кораблях или судах с медными носами в водах между Темными скалами и Ласточкиными островами. Каллисфен, впрочем, говорит, что варвар такого договора не заключал, но на деле выполнял эти условия из страха, внушенного ему этим поражением, и так далеко отступил от пределов Греции, что Перикл с пятьюдесятью кораблями и Эфиальт всего лишь с тридцатью, даже миновав Ласточкины острова, не встретили за ними ни одного персидского военного судна» (Plut. Per. 13, здесь и далее пер. С. Соболевского).

Уже в древности циркулировали слухи о бедности Эфиальта (Aelian. Var. Hist. 11. 9), чему, впрочем, не доверяют современные исследователи[951]. Элиан относит Эфиальта к числу наиболее известных политических деятелей и даже называет философом (Aelian. Var. Hist. 2. 43. 11; 3. 17; 9. 13. 93). Аристотель характеризует Эфиальта как dikaios – справедливого, приравнивая тем самым к Аристиду[952]. Известно также, что вскоре после проведения реформы Эфиальт был убит неким Аристодиком из Танагры (Arist. Ath. Pol. 25. 4, 26. 2)[953]. Плутарх в биографии Перикла приводит мнение Идоменея, который считает, что Эфиальт был из зависти убит Периклом (Plut. Per. 9). Впрочем, сам он отвергает это мнение[954]. Чаще всего убийство расценивается как месть его политических врагов, недовольных проведенной реформой. Впрочем, есть и другое – весьма странное, на наш взгляд, предположение. Дж. Марр предполагает, что Эфиальт, придерживавшийся умеренно демократической позиции, мог быть убит своими политическими союзниками – радикалами, недовольными половинчатостью его реформ[955].

Обращает на себя внимание то, что в «Афинской политии» и других источниках упомянутые законы связываются не только с ним, но также с именами Фемистокла (Arist. Ath. Pol. 25. 3–4), Перикла (Arist. Ath. Pol. 27. 1; Plut. Cim. 15; Per. 9), Аристида (Arist. Ath. Pol. 41. 2) и некоего Архестрата (Arist. Ath. Pol. 35. 2)[956].

В «Афинской политии» Аристотель приводит анекдотический рассказ о том, как Эфиальту с помощью Фемистокла удалось лишить ареопаг его полномочий. «Он произвел это при содействии Фемистокла, который, хотя и принадлежал к числу ареопагитов, должен был судиться за сношения с мидянами. Фемистокл, желая добиться упразднения этого совета, стал говорить Эфиальту, будто совет собирается его арестовать, ареопагитам же, что укажет некоторых лиц, составляющих заговор для ниспровержения государственного строя. Он привел особо избранных для этого членов совета к месту, где жил Эфиальт, чтобы показать собирающихся заговорщиков, и стал оживленно разговаривать с пришедшими. Как только Эфиальт увидал это, он испугался и в одном хитоне сел к алтарю. Все были в недоумении от случившегося, и, когда после этого собрался Совет пятисот, Эфиальт и Фемистокл выступили там с обвинением против ареопагитов, а потом таким же образом в Народном собрании, пока у ареопагитов не была отнята сила» (Arist. Ath. Pol. 25. 2–3).

Данный пассаж вызывает немало вопросов. Если Аристотель относит упомянутые события ко времени реформы 462 г. до н. э., то это, надо думать, ошибка. Фемистокл, как известно, был изгнан из Афин в конце 70-х годов, а позднее заочно осужден на смерть. Тем не менее некоторые авторы склонны принимать данное сообщение и датировать его 70-ми годами V в. до н. э., т. е. относить ко времени, предшествующему высылке Фемистокла[957]. Если принимать данную трактовку, то и начало политической карьеры Эфиальта можно отнести к этому времени, т. е. ко времени, предшествующему исполнению им обязанностей стратега. Если начало его карьеры было связано с судебной деятельностью – привлечением отдельных ареопагитов к суду за злоупотребления, то оно напоминает начало политической карьеры Ксантиппа, возбудившего процесс против Мильтиада. Подобное начало, пожалуй, вообще было характерно для политиков демократической ориентации.

Есть и другое объяснение. Рассказывая об изгнании Фемистокла по закону об остракизме, Диодор добавляет несколько общих замечаний. Он, в частности, говорит, что изгнанные по этому закону удалялись из Афин на пять лет (Diod. XI. 55. 2). На этом основании некоторые исследователи высказывают предположение, что Фемистокл возвратился в Афины в середине 60-х годов V в. до н. э. и вместе с Эфиальтом участвовал в нападках на ареопаг[958]. Однако это предположение сложно принять, если учесть, что, находясь в изгнании, Фемистокл заочно был осужден на смерть.

К концу 60-х годов V в. до н. э. относится уже упоминавшееся столкновение Эфиальта с Кимоном, подтолкнувшее первого к проведению реформ. Столкновению предшествовала неудачная попытка привлечь Кимона к суду (Plut. Cim. 14). Об этом факте говорится и у Аристотеля, правда, инициатором этих событий и самих реформ у него выступает Перикл. В «Афинской политии» говорится, что первым значимым политическим шагом Перикла стало судебное преследование Кимона: «После этого в качестве демагога выступил Перикл. Он впервые получил известность, будучи молодым, когда обвинял Кимона при сдаче им отчета по должности стратега. Тогда государственный строй стал еще более демократичным. Перикл отнял некоторые права у ареопагитов и особенно решительно настаивал на развитии у государства морской силы. Благодаря ей простой народ почувствовал свою мощь и старался уже все политические права сосредоточить в своих руках» (Arist. Ath. Pol. 27. 1).

Сказанное, скорее всего, следует понимать таким образом, что Перикл продолжил начатое Эфиальтом дело. Если это так, то для Аристотеля реформирование ареопага имело два этапа: один связан с реформой Эфиальта, а другой – с Периклом[959]. А вот в изображении Плутарха не Эфиальт, а Перикл проводит рассматриваемую нами реформу. Так, по Плутарху, Перикл проводил важные решения не лично, а через своих друзей. «Одним из них, говорят, был Эфиальт, который сокрушил мощь Ареопага, наливая, как сказано у Платона, гражданам много несмешанного вина свободы» (Plut. Per. 7).

И далее: «Раздачею денег на зрелища, платою вознаграждения за исполнение судейских и других обязанностей и разными вспомоществованиями Перикл подкупил народную массу и стал пользоваться ею для борьбы с ареопагом, членом которого он не был, так как ему не выпал жребий быть ни архонтом, ни царем, ни полемархом, ни фесмофетом. Эти должности с давних пор были выборными по жребию, и, пройдя их, люди, выдержавшие испытание, вступали в члены ареопага.

Итак, Перикл со своими приверженцами, приобретя большее влияние у народа, одолел ареопаг: большая часть судебных дел была отнята у него при помощи Эфиальта, Кимон был изгнан посредством остракизма как сторонник спартанцев и враг демократии…» (Plut. Per. 9).

Возможно, Плутарх прав, когда говорит о мотивах, каковые двигали Периклом. Но в то же время сказанное им вызывает недоумение, поскольку содержит взаимоисключающие предположения. Упоминание платы за исполнение судейских обязанностей означает, что либо ареопаг оставался весьма влиятельным органом после реформы Эфиальта, либо плата введена до нее. Поскольку последнее наименее вероятно, можно предположить, что Перикл продолжал борьбу с ареопагом и ареопагитами и после Эфиальта, т. е. в 50-е годы V в. до н. э. Впрочем, в биографии Кимона Периклу отводится вспомогательная роль при реформировании ареопага (Plut. Cim. 15)[960].

Итак, мы не считаем нужным менять местами эти «исторические слагаемые» и превращать Эфиальта во второстепенную историческую фигуру. Именно он был ключевой фигурой в конфликте с Кимоном, повлекшем за собой политические реформы. Между тем для Перикла судебное преследование Кимона было лишь началом политической карьеры (Arist. Ath. Pol. 27. 1) – и, надо сказать, традиционным для молодого политика демократического направления[961].

И все же, если Перикла безусловно можно считать одной из ключевых фигур в окружении Эфиальта, с двумя другими персонажами – Архестратом и Аристидом – далеко не все ясно. Об Архестрате мы также узнаем от Аристотеля. Рассказывая об установлении тирании Тридцати, Аристотель замечает: «Первое время они (тираны. – В. Г.) проявляли умеренность по отношению к гражданам и делали вид, что стремятся к восстановлению отеческого строя. Они велели убрать из ареопага законы Эфиальта и Архестрата относительно ареопагитов и из законов Солона те, которые возбуждали спорные толкования, а также отменили предоставленное судьям право окончательного разрешения спорных вопросов. Этим самым они как будто восстановляли государственный строй и делали его свободным от всяких споров» (Arist. Ath. Pol. 35. 2).

Однако других достоверных сведений об Архестрате у нас нет[962]. Некоторые авторы считают его человеком, который от имени Перикла или Эфиальта содействовал принятию народным собранием отдельных решений (psephismata)[963]. Мы знаем также, что некий Архестрат, сын Ликомеда, в 433/2 г. до н. э. исполнял обязанности стратега (Thuc. I. 57. 6)[964]. Если это тот, кого упоминает Аристотель, то он, возможно, был значительно моложе Эфиальта и Перикла.

Но самое любопытное, пожалуй, то, что с реформой ареопага связывают и Аристида. Вот как об этом пишет Аристотель. Перечисляя проведенные им в рассматриваемый период преобразования, он замечает: «Шестым было преобразование после мидийских войн, когда главенство принадлежало совету ареопага. Седьмым было следующее за ним преобразование, которое наметил Аристид, а осуществил Эфиальт, когда низверг совет ареопага» (Arist. Ath. Pol. 41. 2). Единственным основанием для такого утверждения является, пожалуй, лишь то, что во время судебного преследования Фемистокла, как мы говорили в предыдущей главе, Аристид занял если не дружественную, то во всяком случае нейтральную позицию по отношению к нему. Возможно, и Аристиду не по вкусу пришлась политическая ангажированность ареопага и отдельных его представителей.

Итак, сведения о реформе и о тех, кто ее проводил, довольно скудны. И все же мы можем и должны поставить вопрос о том, чем же была вызвана и как должна быть оценена реформа Эфиальта. Чтобы выяснить характер реформы и выявить ее основные направления, следует еще раз сказать о тех функциях, которые ареопаг исполнял до и после рассматриваемой реформы, и таким образом попытаться реконструировать то, что произвел Эфиальт[965].

Если суммировать то, что уже было сказано в предыдущей главе, складывается следующая картина. В ведении ареопага находились дела об убийствах, которые с глубокой древности рассматривались на холме Ареса[966]. Ареопагиты судили также и за попытку ниспровержения существующего строя и установления тирании (Arist. Ath. Pol. 8. 4; 16. 10)[967]. Начиная со времени Солона в ареопаг поступали так называемые исангелии (eisangeliai) (Arist. Ath. Pol. 4. 4)[968]. В ареопаге проводилась проверка (dokimasia) и слушались отчеты должностных лиц (euthynai). Кроме того, ареопаг охранял законы (nomophylakia) и осуществлял надзор за их исполнением[969].

Надзор за законами и их исполнением, по-видимому, может рассматриваться как важнейшая политическая функция ареопага, с давних времен закрепленная за ним[970]. Филохор отмечает, что ареопагиты следили за тем, чтобы должностные лица неукоснительно соблюдали законы. А кроме того, они должны были, присутствуя в народном собрании и в совете 500, препятствовать решениям, вредным для города (FGrHist 328 F64 b)[971]. Эту функцию сохранил за ареопагом и Солон, поручив ареопагитам охранять принятые им законы (Arist. Ath. Pol. 8. 4). Возможно, это и было тем, что Плутарх называет осуществлением надзора за всем в государстве (episkopos panton) (Plut. Sol. 19). Итогом реформы стало то, что некоторые существенные функции ареопага были переданы совету 500 и народному собранию и гелиэе. Ареопаг лишается многих существенных полномочий и, в частности, права надзора за законами (nomophylakia). Филохор отмечает, что Эфиальт создал коллегию из семи номофилаков, которые должны были надзирать за исполнением законов, оставив ареопагу лишь дела по убийствам (FGrHist 328 F64 a – b)[972]. Некоторые исследователи считают, что лишение ареопагитов права надзора за законами было осуществлено через введение graphe paranomon – жалобы на противозаконие[973]. Р. Сили полагает, что ареопагиты были лишены права надзора за законами еще до реформы Эфиальта[974].

Возможно, в 403 г. до н. э. nomophylakia будет возвращена ареопагу. Афинский оратор Андокид упоминает декрет Тисамена 403 г. до н. э., которым ареопагу вновь поручался надзор за законами (Andoc. I. 84). Данная мера выглядит несколько странной, поскольку она явно шла вразрез с тем, что происходило в Афинах. За год до принятия этого закона была восстановлена афинская демократия, а вместе с ней и отмененные Тридцатью тиранами установления Эфиальта. Ч. Хигнетт, например, полагал, что возвращение надзора за законами ареопагитам было временной мерой, вызванной чрезвычайными обстоятельствами[975].

Однако вернемся к Эфиальту. После его реформы совет 500 получает право проверки должностных лиц (dokimasia)[976]. П. Родс обнаруживает существенное расширение компетенции совета 500 после 462 г. до н. э. Если до этого времени совет имел преимущественно пробулевтические функции, то после реформы его функции расширились: в совет должны были направляться чрезвычайные заявления – eisangeliai. В совете стала проводиться dokimasia – проверка лиц, избираемых на ключевые должности[977]. О передаче исангелий в совет 500 говорит и Р. Сили, для которого этот факт является свидетельством того, что Эфиальт не был радикальным демократом, но стремился усовершенствовать государственный (судебный) механизм[978]. Т. Рилл, в свою очередь, полагает, что передача докимасии в совет 500 была основной целью реформы, поскольку ареопагиты имели слишком широкие возможности для того, чтобы заблокировать выдвижение на должность архонта неугодного им претендента[979].

Вот как пишет об этом Аристотель: «Помимо всего этого совет производит докимасию кандидатов в члены совета на следующий год и девяти архонтов. Притом прежде он имел право окончательного отвода кандидатов, теперь же им предоставляется право апеллировать в суд» (Arist. Ath. Pol. 45. 3; ср. 55. 2–4). Возможно, эта функция была передана совету именно в результате реформы Эфиальта. Кроме того, у совета появляются и судебные функции. «Совет судит большинство должностных лиц, и особенно тех, которые распоряжаются денежными суммами. Но его приговор не имеет окончательной силы и может быть обжалован в суде. Также и частным лицам предоставляется право подавать заявления относительно любого из должностных лиц, обвиняя его в том, что оно поступает противозаконно. Но и этим должностным лицам, в случае если совет признает их виновными, возможна апелляция в суд» (Arist. Ath. Pol. 45. 2).

Другим следствием реформы стало расширение компетенции гелиэи – народного суда. Со времени Солона, который ввел процедуру ephesis, отдельные судебные дела передавались на рассмотрение народного суда[980]. В 80-е годы V в. до н. э. гелиэя, как мы говорили ранее, уже рассматривала гражданские иски, здесь могли выноситься решения по наиболее значимым судебным делам[981]. Итогом реформ Эфиальта, по мнению Г. Уэйд-Джери, стало преобразование народного суда (гелиэи) из апелляционной палаты в суд высшей инстанции[982].

Изменяется и система отчетности должностных лиц (euthyna), которая проводится теперь именно в гелиэе. Если учесть то количество магистратур, которые существовали в демократических Афинах, то можно предположить, что именно эта передача вызвала необходимость разделения гелиэи на отдельные палаты – дикастерии[983]. По мнению Р. Сили, передача euthynai судам, с одной стороны, была процедурным усовершенствованием, а с другой – позволяла избавиться от различного рода предубеждений при вынесении решений, что и было, по его мнению, содержанием проведенной Эфиальтом реформы.

Новая процедура имела теперь две стадии. На первой стадии отчет сдается логистам. «Перед ними должны сдать отчет все, кто исправлял какую-либо должность. Это – единственный орган, который контролирует сдающих отчеты и вносит дела об отчетности в суд. И если логисты уличат кого-нибудь в хищении, то судьи признают его виновным в воровстве и сумма обнаруженного хищения уплачивается в десятикратном размере. Если логисты установят, что кто-нибудь принял подарки, и судьи признают его виновным, то определяют его проступок как взяточничество; уплачивается и за это в десятикратном размере. Если логисты признают кого-нибудь виновным в неправильных действиях, судьи определяют его преступление как злоупотребление и причиненный ущерб возмещается в настоящей своей стоимости, если виновный выплатит эту сумму до девятой притании; в противном случае она удваивается. Однако десятикратный штраф не удваивается» (Arist. Ath. Pol. 54. 2).

Говоря о самой реформе, многие исследователи обращают внимание и на то, что Эфиальт, по сообщениям древних авторов, отнял у ареопага не все его полномочия, а лишь «дополнительно приобретенные им права» (ta epitheta)[984]. Вокруг содержания этих прав и разворачивается дискуссия[985]. Античные авторы подчеркивают, что эти дополнительные права не были результатом некоего постановления. Ареопаг, напомним слова Аристотеля, «стал управлять государством, взяв на себя руководство делами не в силу какого-нибудь постановления» (Arist. Ath. Pol. 23. 1). Правда, в итоговом разделе исторической части «Афинской политии» доминирование ареопага названо преобразованием (metabole): «Шестым было преобразование после мидийских войн, когда главенство принадлежало совету ареопага» (Arist. Ath. Pol. 41. 2). Впрочем, вряд ли стоит понимать это высказывание буквально.

Для некоторых исследователей упоминание ta epitheta раскрывает пропагандистские ходы реформаторов, которые, возможно, реагируя на звучавшую критику, стремились доказать, что не посягают на исконные права древнего органа[986]. Хотя в итоге целью были именно исконные права[987]. П. Родс полагает, что вопросы об ta epitheta и ta patria были отголосками дискуссий, которые вели противники и сторонники проведенной реформы[988].

Возможно, так оно и было, поскольку факты, которыми мы располагаем, заставляют говорить именно об исконных правах ареопага, отнятых Эфиальтом. В упоминавшемся выше пассаже из «Афинской политии», где рассказывается о тирании Тридцати, обращает на себя внимание мысль Аристотеля о том, что отмена законов Эфиальта и Архестрата восстанавливала «отеческий строй» – patrios politeia (Arist. Ath. Pol. 35. 2). Плутарх в биографии Кимона считает, что тот, выступая против реформ, стремился к восстановлению установленного Клисфеном строя. «Когда Кимон вернулся (из похода. – В. Г.) и, вознегодовав на оскорбление, нанесенное достоинству ареопага, пытался вернуть ему судебные дела и восстановить то значение знати в государстве, какое она имела при Клисфене, объединившиеся противники подняли шум и стали подстрекать народ, повторяя все те же сплетни об отношениях Кимона с сестрой и обвиняя его в приверженности к Спарте» (Plut. Cim. 15). Если это так, то речь вряд ли могла идти о дополнительных функциях, скорее Кимон стремился восстановить ту роль, которую ареопаг играл до 462 г. до н. э. А это опять-таки указывает на то, что у ареопагитов были отняты существенные, исконные права.

Важнейшим следствием проведенной реформы становится активизация народного суда, породившая такую малопривлекательную фигуру, как сикофант[989]. «Народ, – напомним сказанное Плутархом, – дав себе полную волю, нарушил весь порядок государственного управления и старинные постановления, которыми до того руководствовался, и во главе с Эфиальтом отнял у ареопага все, за малыми исключениями, судебные дела, сделал себя хозяином судилищ и отдал город в руки сторонников крайней демократии» (Plut. Cim. 15). Причем Плутарх прямо называет отнятые у ареопага права «отеческими» (Plut. Cim. 15).

После сказанного следует, наконец, поставить вопрос о причине (или причинах) реформирования ареопага. Цитировавшиеся выше работы древних авторов и, в частности, «Афинская полития» говорят о периоде доминирования ареопага, начавшегося после Саламинской битвы. Однако в подразделе 3.3 нашей работы мы уже высказывали сомнения в реальности доминирования ареопага и ареопагитов. П. Клоше, как мы уже говорили, объяснял доминирование ареопага несовершенством клисфеновской конституции[990]. Р. Уоллес также считает, что атака Эфиальта была направлена против влиятельного политического органа[991]. Мы же присоединяемся к тем авторам, которые склонны сомневаться в реальности периода доминирования ареопага[992].

Косвенно об этом же свидетельствует анекдотический рассказ Аристотеля о попытке Эфиальта и Фемистокла лишить ареопагитов прежнего влияния (Arist. Ath. Pol. 25. 2–3). Этот факт приводит и Исократ в гипотезе к «Ареопагитику» (Isocr. VII), правда, им указываются иные мотивы для нападок на ареопаг – государственные долги Эфиальта и Фемистокла. Другими словами, мы не можем просто отмахнуться от этого сообщения. Выше мы уже обращались к нему. Здесь же нас интересует другое – смысл сказанного Аристотелем. Только провокация позволила обвинить ареопагитов в неправомерных действиях, т. е. в превышении своей власти. Иначе говоря, их обвинили в том, чего не было. Если бы доминирование ареопага было реальностью, реформаторам (пусть даже в таком не слишком правдоподобном рассказе) не пришлось бы прибегать к провокации.

Насколько нам известно, после Саламинской битвы ареопаг ни разу не заявил о себе как политический орган. И мы видим тому объяснение. Реформа 462 г. до н. э., как отмечалось выше, не могла не стать логическим следствием реформы 488/7 г. до н. э. Введение жеребьевки при избрании архонтов привело к тому, что в ареопаг могли попасть случайные фигуры. А это, в свою очередь, вызвало необходимость реформирования ареопага в 462 г. до н. э.[993] Напомним и то, что среди архонтов 487–462 гг. до н. э., которые автоматически становились ареопагитами, мы не найдем ни одной значимой фигуры.

Определенную активность ареопагитов можно усмотреть, пожалуй, лишь в сфере судопроизводства. Можно предположить, что ареопагиты участвовали в судебных процессах и, в частности, в рассмотрении дела Кимона. Возможно, это было связано с надзорными функциями ареопага – так называемой nomophylakia. Филохор отмечает, что ареопагиты должны были, присутствуя в народном собрании и в совете 500, препятствовать решениям, вредным для города (FGrHist 328 F64 b)[994]. Не исключено, что это оказывало влияние и на окончательные решения. Ф. Райан предположил, что архонты как будущие ареопагиты председательствовали на заседаниях народного собрания, тем самым способствуя росту влияния ареопага[995]. Если это так, не удивляет, что реформой Эфиальта ареопагиты будут вытеснены именно из сферы судопроизводства. О чем, собственно, и говорит цитировавшийся выше Плутарх. В ведении ареопага были оставлены лишь дела об убийствах, а остальное было передано народным судам. Ч. Хигнетт считает, что именно в результате монополизации судопроизводства народными судами демократия обрела радикальные черты[996]. Объяснение тому находим и в «Политике» Аристотеля:

«Некоторые упрекают Солона за это (усиление народных судов. – В. Г.), указывая, что он свел на нет другие элементы государственного строя, передав всякую власть суду, члены которого назначаются по жребию. Когда народный суд усилился, то пред простым народом стали заискивать, как пред тираном, и государственный строй обратился в нынешнюю демократию» (Arist. Pol. 1274 a 3 и сл.).

Целый ряд современных авторов считает, что поводом к реформированию ареопага могла стать его роль в политических процессах 60-х годов, и прежде всего его вмешательство в те судебные решения, которые были вынесены народным собранием или гелиэей[997]. Возможно, впервые недовольство ареопагитами возникло тогда, когда в конце 80-х годов они оправдали Аристида (Plut. Arist. 4). Недовольство в демократических кругах вызвал и процесс против Фемистокла, активную роль в организации которого сыграл Кимон и его окружение. А сигналом для атаки на ареопаг стало, очевидно, оправдание привлеченного к суду Кимона.

Повторим вкратце сказанное в разделе 3.3. «Изгнав персов и победив фракийцев, – рассказывает Плутарх, – он (Кимон. – В. Г.) подчинил весь Херсонес власти афинского государства, а затем, сразившись на море с фасосцами, отпавшими от афинян, захватил тридцать три корабля, осадил и взял город, а сверх того, приобрел для афинян находившиеся по другую сторону пролива золотые рудники и овладел всеми бывшими под управлением фасосцев землями. Отсюда он легко мог бы напасть на Македонию и отторгнуть значительную часть ее. Считали, что он не захотел этого сделать, и обвинили его в том, что он вошел в соглашение с царем Александром и принял от него подарки. Враги объединились, и Кимон был привлечен к суду» (Plut. Cim. 14; ср. Arist. Ath. Pol. 27. 1)[998].

Сейчас уже сложно выяснить, было ли это судебным преследованием, последовавшим за сдачей отчета о стратегии (euthyna), как сообщает Аристотель (Arist. Ath. Pol. 27. 1), или процесс, инициированный через исангелию народным собранием или гелиэей (Plut. Cim. 14; Per. 10)[999]. Последнее кажется более вероятным, если учесть влияние Кимона в ареопаге, который принимал подобные отчеты. Но попытка привлечь Кимона к суду была неудачной. В разделе 3.2 мы говорили, что слушания, скорее всего, проходили в гелиэе или народном собрании. Там и был вынесен оправдательный приговор, который подтвердили ареопагиты. Следовательно, предполагаемого некоторыми исследователями вмешательства ареопага могло и не быть.

Напомним, что в упомянутых выше судебных процессах значительно бόльшую роль сыграл не ареопаг, а народное собрание или гелиэя[1000]. Мы предположили, что уже в рассматриваемый период важнейшие решения, в том числе и судебные, не могли выноситься «без большинства народа»[1001]. К этому можно добавить ранее упоминавшуюся псефизму Каннона (Xen. Hell. I. 20, здесь и далее пер. С. Лурье)[1002]. Не исключено, что мотивом для инициирования тех или иных политических процессов было утверждение о преступлениях против афинского народа.

Но вот тут-то и возникает пока не находящий окончательного ответа вопрос. Почему Эфиальт атаковал ареопаг, если важнейшие судебные решения и оправдательный приговор Кимону вынесли не ареопагиты, а народное собрание или гелиэя?

Ниже мы попытаемся ответить на него. А пока рассмотрим еще один аспект данной проблемы. Бросается в глаза то, что реформа родилась в процессе политического противостояния. Плутарх сообщает, что реформа, лишившая ареопаг некоторых его полномочий, проводится Эфиальтом и его союзниками вскоре после неудавшейся попытки привлечь Кимона к суду. Несколько позднее Эфиальту удается отыграться. Реформа была проведена после того, как Кимон отбыл в очередную экспедицию: «…лишь только он отбыл с флотом в новый поход, народ, дав себе полную волю, нарушил весь порядок государственного управления и старинные постановления… отнял у ареопага все, за малыми исключениями, судебные дела, сделал себя хозяином судилищ и отдал город в руки сторонников крайней демократии…» (Plut. Cim. 15).

Принято считать, что Эфиальт провел свою реформу тогда, когда Кимон был в Мессении. В подтверждение этого приводят сообщение Фукидида: «Этот поход впервые повлек к открытой вражде между лакедемонянами и афинянами: после того, как укрепление не могло быть взято силою, лакедемоняне, опасаясь отваги афинян и страсти их к новшествам (δείσαντες τῶν Ἀθηναίων τὸ τολμηρὸν καὶ τὴν νεωτεροποιίαν), считая их к тому же чуждыми себе по происхождению, встревожились, как бы они по внушению ифомцев во время своего пребывания в Пелопоннесе не произвели какой-нибудь государственный переворот. Поэтому из всех союзников лакедемоняне отпустили одних только афинян, причем подозрений своих они не обнаруживали, а просто объявили, что больше в них не нуждаются» (Thuc. I. 102. 3, здесь и далее пер. Ф. Мищенко).

Выше мы уже высказали предположение, что речь в данном случае может идти не об экспедиции Кимона в Мессению, а о другой – морской экспедиции. Если это так, то сценарий реформирования выглядит несколько иначе: с Кимоном ушли не гоплиты, которых нередко считают сторонниками олигархии[1003], а феты – «морская чернь». Гоплиты в этом случае, оставшись в Афинах, будут содействовать проведению демократических преобразований. А вот во время мессенской экспедиции в Афинах, наоборот, должны были оставаться феты. Косвенно предположение об активной роли гоплитов во время проведения реформы Эфиальтом подтверждает и приведенное выше сообщение Фукидида. Если гоплиты (а не феты) стали союзниками Эфиальта, у спартанцев действительно мог быть повод для опасений.

Итак, сказанное выше не может не вызывать некоторого недоумения. Каковы же мотивы реформирования ареопага, если он не играл доминирующей роли в общественной жизни Афин? Не вмешивался он, судя по тем сведениям, которыми мы располагаем, и в судебные решения, выносимые гелиэей или народным собранием. Чем же тогда объяснить действия Эфиальта? Ответ, на наш взгляд, следует искать в его биографии. Напомним некоторые из уже известных нам фактов: «Когда же сила народа стала возрастать, простатом его сделался Эфиальт, сын Софонида, пользовавшийся репутацией человека неподкупного и справедливого в государственных делах; он-то и стал нападать на этот совет. Прежде всего он добился устранения многих из ареопагитов, привлекая их к ответственности за действия, совершенные при отправлении обязанностей» (Arist. Ath. Pol. 25. 1–2).

О том же говорит и Плутарх в биографии Перикла: «…Эфиальта, ярого противника олигархии и неумолимого при сдаче отчетов и при преследовании судом преступников, тайно убили злоумышлявшие против него враги с помощью Аристодика из Танагры» (Plut. Per. 10).

Однако в связи с этим возникают как минимум два вопроса:

– какие обязанности исполняли ареопагиты, за нерадивое исполнение которых Эфиальт привлекал их к ответственности;

– возможно ли было привлечь ареопагитов во время сдачи ими отчетов (euthynai), если до реформ Эфиальта данная процедура находилась в руках самих ареопагитов.

Г. Уэйд-Джери резонно предположил, что речь в данном случае могла идти и о бывших архонтах – тех, кто уже сложил свои полномочия и, возможно, стал ареопагитом, но должен был отчитываться перед ареопагом (euthynein)[1004]. Однако не известно, становился ли ареопагитом бывший архонт сразу же после завершения его полномочий или только после сдачи подобного отчета. Не исключено и то, что ареопагиты могли занимать какие-то выборные должности и, следовательно, отчитываться перед ареопагом[1005]. Фемистокл, как известно, уже будучи ареопагитом, неоднократно избирался стратегом.

Как бы то ни было, Эфиальт начал свою политическую (лучше сказать – демагогическую) деятельность как демократ и яростный гонитель ареопагитов. Только так он мог приобрести хоть какую-то популярность. Борьба с ареопагом и ареопагитами (а равно и с его сторонниками типа Кимона) была для него, если так можно сказать, idée fixe – навязчивой идеей. В этом состояла его демагогическая программа.

Но только ли в программе дело? На наш взгляд, возможность реформирования именно в направлении отмены дублирующих функций вытекала из того факта, что в политических процессах ареопаг по существу превратился в лишнее звено. В этом смысле можно согласиться и с Р. Сили, назвавшим реформу административным усовершенствованием[1006]. И действительно, почему в ареопаг должны были направляться исангелии, если само дело слушалось в гелиэе или народном собрании? А поскольку исангелии нередко подавались после сдачи отчетов должностными лицами (euthynai), так же нелогично было оставлять эту процедуру в руках ареопагитов. Проведя свою реформу, Эфиальт – напомним слова Плутарха – отнял у ареопага все, за малыми исключениями, судебные дела, сделал себя хозяином судилищ.

К этому можно было бы добавить еще одно соображение. В свое время В.М. Строгецкий высказал интересное соображение. Размышляя о предпосылках реформы, он предположил, что стратеги, избираемые народным собранием, вынуждены были подчиняться ареопагу, состоявшему из людей, избираемых жребием[1007]. Мы бы несколько откорректировали данное высказывание, поскольку стратеги не были в подчинении у ареопагитов. И все же связь между стратегией и ареопагом могла быть. Выдвинувшись на первый план в политической и военной сфере, но не имея возможности становиться ареопагитами, стратеги, на наш взгляд, не могли не тяготиться властью ареопага. Не случайно, пожалуй, и то, что реформе предшествовало избрание будущего реформатора стратегом.

Если сказанное нами верно и реформа была результатом политического противостояния, вряд ли можно согласиться с теми, кто считает, что это было простое усовершенствование судебного аппарата. Вряд ли можно признать и то, что стержнем реформы была передача докимасии в совет 500, как полагает Т. Рилл. На наш взгляд, это слишком упрощает цели реформаторов, но главное – данный мотив не вписывается в контекст развернувшейся в Афинах политической борьбы.

Наконец, мы не можем считать, что целью было дальнейшее развитие процессов демократизации, хотя можно говорить о ее демократическом контексте. Впрочем, он станет очевиден или будет осознан самими греками много позднее. Вот чем, на наш взгляд, объясняется отмеченный Э. Рушенбушем факт, что мы практически ничего не слышим о реформе от времени ее проведения до 356 г. до н. э., т. е. до появления «Ареопагитика» Исократа[1008]. Задачей Эфиальта было не просто ослабление ареопага, но расчистка «поля» для политического соперничества, установление новых правил политической игры.

4.2. Афины в период Первой Пелопоннесской войны (460–446 гг. до н. э.)

После реформы Эфиальта 462 г. до н. э. и особенно после изгнания Кимона внешняя и внутренняя политика Афин претерпевает серьезные изменения. Результатом изгнания Кимона будет разрыв Афин со Спартой и начало поиска новых союзников в Греции. Уход Кимона с политической арены выразился еще и в том, что война с Персией отодвигается на второй план, а на первый план выходят военные действия афинян в самой Греции. В этих действиях можно видеть стремление Афин укрепить свои позиции – как в рамках Афинского морского союза, так и за его пределами[1009].

Другими словами, очевидна активизация внешней политики Афин. Правда, афиняне вынуждены будут вести борьбу на два фронта. Незадолго до разрыва со Спартой они окажут поддержку Инару – лидеру восставших против персов египтян (Herod. VII. 7; Thuc. I. 104; Diod. XI. 70. 3–6)[1010]. В 459/8 г. до н. э. афиняне направят крупную морскую экспедицию на помощь восставшим. Согласно Фукидиду, их первоначальной целью был Кипр. «Афиняне в то время пошли войною против Кипра на двухсот кораблях, своих и союзнических; покинув Кипр (после обращения Инара за помощью к афинянам. – В. Г.), они прибыли в Египет» (Thuc. I. 104. 1). Судя по описанию Фукидида, поход в Египет не был заранее спланирован, а выглядит как реакция на вновь открывшиеся обстоятельства – обращение лидера восставших. К этому можно добавить сообщение Ктесия, который говорит о том, что в Египет было направлено 40 кораблей во главе с навархом Харитимидом (Ktes. Pers. 32 и сл. = FGrHist 688 F14).

Несколько иначе эти события описываются Диодором. По его сведениям, восстание начинается в 463 г. до н. э., после чего лидер восставших – Инар – обращается к афинянам за помощью[1011]. Последние, по словам Диодора, приняв предложение египтян, с большим воодушевлением стали готовиться к экспедиции. В итоге туда будет отправлено 300 трирем (Diod. XI. 70. 5–6)[1012].

Сообщение Фукидида некоторыми считается более предпочтительным. После происшедших в Афинах политических перемен война с Персией постепенно отходила на второй план. Большее значение для афинян будут иметь военные действия в Греции. Но крупное поражение в Египте заставит их иначе взглянуть на своего давнего врага.

С чем же будут связаны подобные перемены во внешнеполитическом курсе Афин? Очевидно, они были следствием проведения Афинами откровенно империалистической политики, которая вольно или невольно будет направлена против Спарты как главы Пелопоннесского союза[1013]. Поэтому рост военной активности Афин, приведший даже к военному столкновению со Спартой, нередко называют Первой или Малой Пелопоннесской войной. Впрочем, главный удар афиняне направляли не против Спарты, которая была для них слишком серьезным соперником. По мнению Д. Льюиса, их главным противником в это время станут коринфяне[1014]. Действительно, наибольшую угрозу активность афинян будет представлять именно для Коринфа[1015]. Хотя современные исследователи не склонны сводить эту войну к конфликту Афин с Коринфом и Эгиной[1016].

Отвечая на поставленный выше вопрос, заметим, что афино-спратанские противоречия, как справедливо отмечает В.М. Строгецкий, обнаружились и стали накапливаться еще в период греко-персидских войн[1017]. Возвышение Афин болезненно воспринималось лакедемонянами, которые, если верить Диодору, даже готовили войну против афинян в ответ на создание ими Делосской симмахии. На одном из совещаний спартанской герусии ими ставился вопрос о начале военных действий против афинян (Diod. XI. 50)[1018].

В то же время следует отметить, что изменения внешнеполитического курса напрямую связаны с демократическими переменами в Афинах. Известно, что лидерам демократического крыла афинской политики, в частности Фемистоклу и Эфиальту, была свойственна ярко выраженная антиспартанская ориентация. Последний продемонстрировал ее во время дебатов в афинском народном собрании относительно посылки помощи лакедемонянам, ведшим борьбу с восставшими илотами[1019]. Хотя в тот момент помощь лакедемонянам все же была оказана, в следующем, 461 г. до н. э. афиняне разрывают союз с ними. Очевидно, что изменение курса и внешнеполитическая активизация могут считаться результатом удаления из Афин Кимона – политика проаристократической и проспартанской ориентации. Впрочем, с не меньшей долей вероятности можно предположить, что эти перемены стали результатом прагматического расчета. Спарта, как было сказано, увязла в затянувшейся Третьей Мессенской войне и не могла активно противостоять действиям афинян. Помимо антиспартанской составляющей, в действиях афинян просматривается стремление укрепить союзнические узы, связывавшие членов Афинского морского союза, но ослабевшие после восстания на Фасосе[1020].

Иначе говоря, упомянутые изменения совсем не обязательно должны связываться с демократизацией политической жизни Афин. Активизация военных действий в Греции, надо думать, пришлась по душе как демосу, так и аристократии. Ведение Афинами империалистической, экспансионистской политики, препятствием чему служили Спарта и Пелопоннесский союз, скорее всего, отвечало интересам большинства афинских граждан.

Среди выдвинувшихся в эти годы политиков и стратегов мы встречаем и тех, кто мог бы быть отнесен к аристократическому направлению афинской политики, в частности Миронида, сына Калия, Леократа, сына Стройба, и, возможно, Толмида, сына Толмея. Миронид известен нам еще по посольству в Лакедемон, когда его спутниками были Кимон и Ксантипп (Plut. Arist. 10). Кроме того, Миронид и Леократ упоминаются в качестве стратегов во время Платейской битвы (Plut. Arist. 20). Правда, итогом этой войны станет, с одной стороны, выдвижение Перикла на первый план афинской политики, а с другой – создание предпосылок для дальнейшей демократизации, о чем мы еще скажем ниже.

Итак, афиняне разрывают прежний союз со Спартой и заключают союзный договор с Аргосом – давним врагом лакедемонян (Thuc. I. 102. 4; Paus. I. 29; IV. 24. 7)[1021]. Возможно, тогда же афиняне в союзе с аргивянами наносят поражение лакедемонянам при Эное, вознамерившимся атаковать Аргос. Об этой битве упоминает и Павсаний (Paus. I. 15. 1; X. 10. 4)[1022]. Диодор отмечает, что этим действиям предшествовала победа афинян над объединенными силами Коринфа и Эпидавра (Diod. XI. 78. 1). А в 459 г. до н. э. афинянами в союзе с аргивянами организуется морская экспедиция на Пелопоннес. Афиняне высаживаются в Галлиях – удобной морской гавани в южной части Арголиды (Thuc. I. 105. 1). Первоначально они, возможно, терпят поражение, но позднее одерживают морскую победу у о. Кекрифалеи, расположенного вблизи Эгины (Thuc. I. 105. 1)[1023].

Вскоре после этого вспыхивает конфликт с Эгиной. Не исключено, что причиной его стал выход Эгины из Делосской симмахии (Diod. XI. 70. 3–5)[1024]. Плутарх, по-видимому, склонен считать если не инициатором, то вдохновителем конфликта Перикла, который призвал удалить Эгину как соринку с глаз Пирея (Plut. Per. 8). Впрочем, древние авторы связывают ведение военных действий на Эгине с именем стратега Леократа, сына Стройба. Несмотря на помощь пелопоннесцев – коринфян и эпидаврян, – Леократ сумел довести дело до победы, захватить 70 эгинских кораблей и срыть укрепления (Thuc. I. 105. 2; 108. 4; Diod. XI. 78. 4)[1025]. Диодор говорит, что военные действия против Эгины велись афинянами в течение девяти месяцев.

После этих событий к союзу афинян и аргосцев присоединяется Фессалия (Thuc. I. 102. 4; Diod. XI. 79. 1–3). А некоторое время спустя – возможно, в 459/8 г. до н. э. – к Афинскому морскому союзу присоединяются Мегары, конфликтовавшие с коринфянами. Впервые мы слышим о конфликте Мегар с Коринфом в эпизоде, повествующем о прохождении через Коринф Кимона, возвращавшегося из Лакедемона. Напомним этот пассаж. «В Коринфе, через который Кимон, оказав помощь лакедемонянам, повел свое войско домой, его встретил Лахарт и стал упрекать за то, что он ввел в город вооруженные силы, не испросив предварительно согласия коринфян: всякий, мол, постучавшийся в чужую дверь входит в дом не раньше, чем его пригласит хозяин. “Однако ж вы, Лахарт, – заметил ему Кимон, – не постучались, а ворвались с оружием в руках, изрубив двери в щепки, к клеонянам и мегарянам, считая, что более сильному все открыто”. Так смело и кстати ответил он коринфянину и прошел с войском через город» (Plut. Cim. 17). Если этот эпизод можно датировать временем, предшествующим изгнанию Кимона, то истоки конфликта можно относить к 60-м годам, а возможно, и более раннему времени.

В данном случае обращают на себя внимание два обстоятельства. Хотя отношения между двумя государствами до сих пор были дружественными, очевидно, что Кимон совершил явно недружественный по отношению к коринфянам акт[1026]. Мало того, в его словах уже слышится намек на будущее похолодание во взаимоотношениях двух полисов. Возможно, впрочем, дело здесь не в самом Кимоне, а в Плутархе, несколько опережающем события. На другое обстоятельство обратил внимание Д. Льюис. Он отмечает, что конфликтующие стороны – Мегары и Коринф – были членами Пелопоннесского союза. В этом случае удивляет отсутствие реакции на происшедшее со стороны Спарты – лидера данного союза[1027]. «Терпеливое» отношение к действиям афинян, направленным против союзников Спарты по Пелопоннесскому союзу, у современных исследователей вызывало и продолжает вызывать немало недоуменных вопросов. Так, Э. Холледей полагает, что лакедемоняне не стремились обострять отношения с афинянами и, возможно, не были готовы к полномасштабным военным действиям[1028].

Когда мегаряне отложились от пелопоннесцев, коринфяне и пелопоннесцы, судя по сообщениям Фукидида и Диодора, организуют масштабную экспедицию в Мегары (Thuc. I. 105. 3–4; Diod. XI. 79. 2). «Желая помочь эгинянам, пелопоннесцы, – поясняет Фукидид, – отправили на Эгину триста гоплитов, которые раньше составляли вспомогательный отряд коринфян и эпидаврян, и заняли высоты Геранеи. Коринфяне с союзниками спустились в Мегариду, полагая, что афиняне без того значительного войска, которое находилось при Эгине и в Египте, будут не в состоянии помогать мегарянам; если же и подадут помощь, то должны будут отвлечь войска от Эгины. Однако афиняне не тронули своего войска на Эгине, но из оставшихся в городе граждан самые старые и самые юные, под началом стратега Миронида, явились к Мегарам» (Thuc. I. 105. 3–4; ср. Diod. XI. 79. 2)[1029]. Диодор подчеркивает, что Миронид в ту пору был известен своей доблестью (Diod. XI. 79. 2). Другим стратегом был Леократ, сын Стройба (Diod. XI. 79. 1–3).

В.М. Строгецкий называет это тотальной мобилизацией[1030]. Скорее всего, мобилизация тех, кому было больше 50, либо юнцов, не достигших призывного возраста, была вызвана отчаянным положением афинян. Об этом эпизоде в одной из своих речей подробно рассказывает Лисий (Lys. II. 48–53). Когда коринфяне и их союзники заняли Геранею, афиняне не захотели никого отзывать обратно. «…Надеясь на свое мужество и презирая наступающих врагов, люди пожилые и не достигшие еще военного возраста захотели одни начать борьбу» (Lys. II. 50–51, здесь и далее пер. С. Соболевского).

После упорной битвы, в которой обе стороны, по словам Диодора, «проявили непреодолимое желание добиться успеха» (Diod. XI. 79. 3, здесь и далее пер. В. Строгецкого), победа досталась афинянам. По словам Лисия, «воины, потерявшие силы и еще не достигшие расцвета сил, победили в сражении все неприятельское войско…» (Lys. II. 52). Итак, афиняне одерживают победу и занимают Мегары, где размещают свой гарнизон и начинают строительство Длинных стен (Thuc. I. 103. 4). А через некоторое время афиняне одерживают еще одну победу – близ местечка Кимолия (Diod. XI. 79. 4).

Возможно, все это следовало расценивать как объявление Афинами войны Коринфу и, надо думать, Пелопоннесскому союзу в целом, включая Спарту. Однако лакедемоняне, как и во время разразившегося между Коринфом и Мегарами конфликта, никак не отреагировали на эти события[1031].

А в 457 г. до н. э. афиняне отважились открыто выступить против лакедемонян. Афиняне и их союзники – аргивяне и фессалийцы, собрав 14 тысяч воинов (Thuc. I. 107. 5; Diod. XI. 80. 1), двинули свои контингенты против возвращавшихся из Дориды лакедемонян. Сражение произошло на территории Беотии – у Танагры. Есть смысл сказать несколько слов о предыстории афино-спартанского конфликта. Лакедемоняне, возглавляемые Никомедом, вели военные действия против фокейцев, конфликтовавших с жителями Дориды, которых спартанцы считали близкими себе по родству (Thuc. I. 107. 2–4; Diod. XI. 79. 4–6)[1032]. Несомненно и то, что их целью была помощь фиванцам, а также установление контроля над Дельфами, контролировавшимися в ту пору теми же фокейцами[1033]. Фукидид и Диодор сообщают, что силы лакедемонян насчитывали 1500 спартанских гоплитов и 10 тысяч союзников.

Подробнее о причинах похода в Беотию афинян и лакедемонян мы узнаем от Диодора. Судя по его сообщению, Фивы после отражения нашествия Ксеркса утратили гегемонию в Беотийском союзе и вынуждены были обратиться за помощью к лакедемонянам (Diod. XI. 81. 1–3). Последние, по мнению Р. Сили, готовы были помочь фиванцам восстановить свою гегемонию в Беотийском союзе[1034], скорее всего, в обмен на присоединение к Пелопоннесскому союзу. Кроме того, высказывалось предположение, что Танагра, возможно побуждаемая Афинами, заявила о своих претензиях на лидерство в Беотийском союзе[1035]. Если это так, то мы находим объяснение появлению лакедемонян у Танагры, что было явным отклонением от их маршрута[1036].

Но накануне сражения в войске афинян складывается напряженная ситуация. Фукидид рассказывает, что некоторые из афинян, стремившиеся упразднить демократию в Афинах и приостановить строительство Длинных стен, тайно вели переговоры с лакедемонянами (Thuc. I. 107. 1–5)[1037]. Если считать эту информацию подлинной, то в недовольстве строительством Длинных стен действительно можно видеть обеспокоенность активизацией демоса. Заговорщики понимали, что таким образом Афины прочно привязываются к морю, следствием чего могло быть усиление низов афинского общества – фетов.

Мало того, в Танагру прибывает Кимон, ранее изгнанный из Афин по закону об остракизме. По словам Плутарха, когда «лакедемоняне, возвращаясь из Дельф, освобожденных ими от фокейцев, расположились лагерем у Танагры и афиняне выступили, чтобы дать им решительный бой, Кимон в полном вооружении появился среди своих сограждан по филе Энеиде, готовый вместе с ними сражаться против лакедемонян. Однако совет 500, узнав об этом, запретил военачальникам принимать его, напуганный криками недругов Кимона, утверждавших, будто тот хочет возмутить войско и ввести лакедемонян в город» (Plut. Cim. 17). Можно предположить, что стратеги готовы были разрешить Кимону встать в строй, т. е. фактически санкционировать прекращение изгнания, и лишь вмешательство совета 500 не позволило ему присоединиться к афинянам. Мы знаем, кстати, что одним из стратегов был Миронид, сын Калия[1038].

Кимон не решился на крайние меры и покинул Танагру. «…Кимон удалился, – продолжает Плутарх, – моля Эвтиппа из дема Анафлист и других своих товарищей, над которыми в наибольшей мере тяготело обвинение в приверженности к Спарте, твердо стоять в бою и подвигами своими оправдаться перед согражданами. А те, взяв его доспехи, поместили их посреди своего отряда, тесно сплотились друг с другом, и сто человек их пало в ожесточенном бою, оставив в афинянах чувство глубокой скорби и раскаяния в том, что несправедливо их обвиняли» (Plut. Cim. 17)[1039].

Сказанное выше имеет еще один любопытный аспект. Если верить Плутарху, сторонники Кимона (видимо, его гетерия) построились перед битвой не по правилам, т. е. вопреки традиционному построению по филам. Если Кимон принадлежал к филе Ойнеиде (VI), в расположение которой он, по словам Плутарха, и прибыл, то упомянутый в числе его друзей Евтипп из Анафлиста имел отношение к Антиохиде (X)[1040].

Впрочем, в биографии Перикла упомянутые выше события описываются несколько иначе. «Тем временем спартанцы с большим войском сделали вторжение в Танагрскую область; афиняне тотчас собрались в поход против них. Кимон вернулся из ссылки и выступил в одном отряде с членами своей филы: он хотел делом снять с себя обвинение в приверженности к спартанцам, деля опасности с согражданами. Но друзья Перикла собрались и прогнали его как высланного. Вот почему, по-видимому, Перикл в этой битве сражался особенно храбро, не щадя жизни, и отличился перед всеми. В этом сражении пали и все до единого Кимоновы друзья, которых Перикл обвинял вместе с Кимоном в приверженности к спартанцам» (Plut. Per. 10).

Здесь очевидно выпячивание роли Перикла, не допустившего возвращения Кимона. Если соотнести два приведенных отрывка, то следует предположить, что приверженцы Перикла (а возможно, и он сам) были членами совета 500, которые выступили против возвращения Кимона. Правда, Р. Сили считает эту информацию недостоверной именно потому, что совет 500, по его мнению, не мог вмешиваться в дела стратегов[1041]. Как бы то ни было, Перикл, скорее всего, участвовал в битве, хотя мы не знаем, был ли он тогда стратегом[1042].

Окончательный результат битвы, по мнению Диодора, остался не до конца ясным: «И так как окончание битвы было неясным, лакедемоняне и афиняне стали спорить из-за победы. Наконец, с наступлением ночи и в силу того, что победа оказалась спорной, они отправили друг к другу послов и заключили четырехлетнее примирение» (Diod. XI. 80. 5).

Некоторые древние авторы отмечают, что именно тогда афиняне, опасавшиеся активизации военных действий с лакедемонянами, отзывают из ссылки Кимона, который должен был содействовать заключению мирного договора со Спартой (например: Theopompos – FGrHist 115 F88; Plut. Cim. 17. 6; Per. 10. 3–4; Nep. Cim. 3. 3; Andoc. III. 3). Однако даже если предположить факт досрочного возвращения Кимона из ссылки, его статус (atimos), полагает П. Грин, исключает возможность личного участия в подобных делах[1043].

К тому же спартанцы не выказали желания продолжать военные действия против афинян. Пассивная позиция лакедемонян вызывает немало недоуменных вопросов. Э. Холледей полагает, что лакедемоняне не стремились обострять отношения с афинянами и не стремились к полномасштабным военным действиям[1044]. Д. Кэген считает, что причина тому – влияние спартанского царя Архидама, который был личным другом Перикла[1045]. Мы не беремся судить о том, насколько важно было это обстоятельство. Однако не вызывает сомнения то, что Архидам и в дальнейшем выступал как противник развязывания войны с Афинами[1046]. Этим не преминули воспользоваться афиняне. Спустя 62 дня афинский стратег Миронид берет реванш за недавнее поражение, одержав победу при Энофитах и подчинив практически всю Беотию[1047].

Подробности этой экспедиции мы узнаем от Диодора. «Афиняне, – сообщает он, – стремясь нарушить замысел лакедемонян, собрали значительное войско и избрали стратегом Миронида, сына Каллия. Он, собрав среди граждан воинов, сообщил им день, в который намеревался выступить из города. Когда назначенный день наступил и некоторые воины не прибыли вовремя, он взял тех, которые собрались к намеченному сроку, и выступил в Беотию. Некоторые начальники и друзья советовали ему подождать тех, кто задержался. Миронид же, будучи проницательным и решительным стратегом, отказался ждать, заявив, поскольку они самовольно опоздали к моменту выступления, то и в битве себя будут вести подло и трусливо, поэтому еще большая возникает опасность для родины, а те, которые пришли к назначенному сроку, и в битве строй не оставят, что и случилось в действительности» (Diod. XI. 81. 4–5)[1048]. А затем, «пройдя по всей Беотии, он (Миронид. – В. Г.) разорил и опустошил ее территорию и, разделив всю добычу между воинами, всех обеспечил большими богатствами» (Diod. XI. 81. 5).

Итогом было сокрушительное поражение врагов, к тому же превосходивших афинян численностью. Укрепления Танагры были срыты, Беотийский союз распущен, а в Фивах, возможно, установлен демократический режим[1049]. Аристотель в «Политике» замечает, что «демократия была упразднена в Фивах, когда там после битвы при Энофитах государственные порядки пришли в расстройство» (Arist. Pol. V. 1302 b 29).

Любопытны в связи с этим замечания Диодора, который превозносит Миронида и ставит его в один ряд с Фемистоклом, Мильтиадом и Кимоном. «Кажется, что это сражение превзошло все то, что было ранее совершено афинянами, – замечает он, – ибо битва при Марафоне, победа над персами при Платеях и другие знаменитые деяния афинян уступают той битве, в которой Миронид победил беотийцев» (Diod. XI. 82. 1). Историк сокрушается, что никто не оценил сделанного Миронидом. «Хотя эта битва, – продолжает он, – оказалась столь знаменитой, тем не менее никто из историков не описал ни способа ее проведения, ни расстановку сил» (Diod. XI. 82. 4). Сказанное сицилийским историком позволяет предположить, что Миронид в это время становится наиболее влиятельным и уважаемым человеком в Афинах. Хотя более о Мирониде практически ничего не известно[1050].

Следующий, 456 г. до н. э. стал удачным для другого афинского стратега – Толмида. «В это время Толмид, поставленный во главе флота, – пишет Диодор, – соревнуясь с Миронидом в доблести и славе, стремился совершить нечто значительное. Поскольку никто прежде не совершал нападения на Лаконику, Толмид призвал демос опустошить территорию спартиатов. И обещал с помощью 1000 гоплитов, которыми собирался укомплектовать триеры, разорить Лаконику и лишить спартиатов их славы» (Diod. XI. 84. 2–3). Афиняне дали свое согласие, а Толмид, согласно рассказу Диодора, уговаривал наиболее крепких молодых людей записываться добровольно, а не идти служить согласно набору (Diod. XI. 84. 4). Благодаря этой уловке, ему удалось набрать отряд численностью свыше трех тысяч человек, из которых он уже выбрал требуемую тысячу гоплитов (Diod. XI. 84. 5).

Затем Диодор рассказывает о морской экспедиции Толмида. С пятьюдесятью триерами и четырьмя тысячами гоплитов он поплыл в Мефону, находящуюся в Мессении, затем спалил расположенные в Гитиях лакедемонские корабельные верфи и опустошил окрестную территорию (Diod. XI. 84. 6). После этого он подчинил города в Кефаллении и, переправившись на другой берег, с ходу захватил Навпакт, куда поселил мессенцев, освобожденных лакедемонянами по окончании Третьей Мессенской войны (Diod. XI. 84. 7)[1051].

Возможно, кстати, что именно экспедиция Толмида заставила лакедемонян свернуть военные действия против восставших и даже часть из них отпустить. Это было явным успехом афинян. Впрочем, данные события имели и другие последствия. Завершив войну с мессенцами, спартанцы развязали себе руки и вновь стали представлять серьезную угрозу для афинян. Уже одно это могло кардинально изменить ситуацию в Греции. Но события стали развиваться еще более стремительно и не столь благоприятно для Афин.

Итак, начало 50-х годов отмечено наиболее впечатляющими победами афинян как в Греции, так и в Египте. Последнее особенно встревожило персов, которые даже направили в Лакедемон Мегабаза, который должен был с помощью денег склонить пелопоннесцев к вторжению в Аттику (Thuc. I. 109. 2). Но судя по сообщению Фукидида, эта миссия окончилась неудачей и Мегабаз лишь зря потратил деньги (Thuc. I. 109. 2). О неудаче этой миссии рассказывает и Диодор, который, впрочем, относит эти события к 461/0 гг. до н. э. (Diod. XI. 74), что вряд ли может быть принято. Он добавляет к сказанному Фукидидом некоторые любопытные детали. «…Лакедемоняне, – пишет он, – денег не приняли и вообще отказались разговаривать с послами персов…» (Diod. XI. 74. 6)[1052].

Но затем ситуация кардинально меняется. Вначале в 455/4 г. до н. э. неудачу в Фессалии терпит Миронид (Thuc. I. 111. 1). По сообщению Фукидида, афиняне попытались вернуть на родину изгнанного из Фарсала Ореста – сына фессалийского царя Эхекратида. «Афиняне, – рассказывает Фукидид, – взяли с собою своих союзников, беотян и фокидян, и пошли против фессалийского города Фарсала…Но города афиняне взять не смогли, да и вообще цель похода вовсе не была достигнута; для Ореста они не сделали ничего и вернулись с ним обратно» (Thuc. I. 111. 1)[1053]. После этого в морскую экспедицию отправляется Перикл, взявший с собой тысячу воинов. Вначале ему сопутствует успех, и он разбивает сикионян в сухопутном сражении (Thuc. I. 111. 2), но затем, взяв в качестве подкрепления ахейцев, терпит неудачу в Акарнании, не сумев захватить Эниады (Thuc. I. 111. 2; Diod. XI. 88. 1–2)[1054]. После этого он отправляется к Херсонесу Фракийскому, на территории которого, судя по сообщению Диодора, создается афинская клерухия (Diod. XI. 88. 3). Другая клерухия на Наксосе создается тогда же Толмидом (Diod. XI. 88. 3).

Но самым серьезным испытанием для Афин становится небезызвестная египетская катастрофа 454 г. до н. э. Если верить древним авторам, афиняне потеряли около 250 триер и большую часть воинов (Thuc. I. 110; Isocr. VIII. 86)[1055]. После этого поражения афиняне в течение трех лет воздерживались от военных действий, возможно пытаясь оценить случившееся. Тогда же – в 454 г. до н. э. – казна морского союза будет перенесена в Афины (Plut. Arist. 25; Per. 12; Diod. XII. 38. 2)[1056]. Очевидно, что ведение военных действий на два фронта становится небезопасным, к тому же после египетской катастрофы на первый план вновь выдвигается борьба с персами.

Вот тогда-то афиняне вновь вспоминают о Кимоне, который понадобился им для того, чтобы заключить мир со Спартой, а также для ведения военных действий против персов. Об обстоятельствах возвращения Кимона мы еще будем говорить в следующем разделе. Здесь же отметим, что, вернувшись из изгнания, Кимон избирается стратегом (возможно, в 451 г. до н. э.) и, заключив 5-летний мир со Спартой, отправляется в свою последнюю морскую экспедицию – на Кипр. Туда, по словам Фукидида, было послано 200 кораблей, 60 из которых направились в Египет (Thuc. I. 112. 5). Подробности последней военной кампании Кимона сообщает Диодор. Он рассказывает, что Кимон захватил Китион и Марион, взяв под контроль море (Diod. XII. 3. 2–3). Однако другие авторы говорят, что Кимон умирает во время неудачной осады Китиона (Thuc. I. 112. 4; Plut. Cim. 19. 1)[1057]. Возможно, что военные действия после смерти Кимона будут остановлены, хотя тот же Диодор рассказ о военных действиях на Кипре дополняет сообщением об осаде Саламина (Diod. XII. 4. 1–3). Лишь после этого, если верить Диодору, между афинянами и персами будет заключен так называемый Каллиев мир (Diod. XII. 4. 4–5)[1058].

Исследователи отмечают, что заключение мира с Персией создавало кризисную ситуацию внутри Афинского морского союза. И действительно, теперь отпадала необходимость в организации, созданной для продолжения борьбы с Персией. Однако афиняне не собирались распускать союз, который эволюционировал в Афинскую архэ. Последнее не могло не вызвать недовольства союзников, не желавших выплачивать взносы в союзную казну[1059].

Несмотря на заключенный мир между Афинами и Спартой, произойдет заочный обмен ударами – так называемая Священная война. Согласно Фукидиду, в 449 г. до н. э. спартанцы поведут военные действия против фокидян. Они отнимут у них контроль над Дельфами и передадут его дельфийцам (Thuc. 1. 112. 5). Но после того, как лакедемоняне удалились, сюда приходят афиняне и вновь передают фокидянам контроль над Дельфами[1060].

Именно в эти годы Перикл превращается в одного из самых влиятельных лидеров Афин – демагога в трактовке Аристотеля (Arist. Ath. Pol. 27. 1). Долгое время ему это не удавалось. В годы Малой Пелопоннесской войны его влияние вряд ли было значительным, хотя он мог быть среди тех, кто предлагал важные политические решения. Об этом мы еще скажем в следующем разделе. А здесь заметим, что в политической жизни Афин этих лет наблюдается своего рода плюрализм. Вернее, политические и идеологические проблемы и разногласия отходят на второй план. На первый план выдвигаются сугубо военные проблемы. Это значит, что наибольшее влияние обретают военные деятели – стратеги, осуществлявшие активную внешнюю политику. Наиболее известные из них – Леократ, Миронид и Толмид. Леократ и Миронид, как мы уже говорили, упоминаются как стратеги во время Платейской битвы (Plut. Arist. 20). О Толмиде Плутарх говорит, что тот пользовался необыкновенным почетом среди граждан (Plut. Per. 18).

Приведенные выше слова Диодора о Мирониде позволяют предположить, что в середине 50-х годов именно он мог быть назван едва ли не самым влиятельным в Афинах. Любопытные ностальгические воспоминания о времени Миронида мы находим и у Аристофана:

В ту пору, когда был еще

Храбрец Миронид могуч,

Никто не посмел бы

Родимой стране служить

И денежки класть в карман.

(Aristoph. Eccl. 302–306, пер. А. Пиотровского)

Популярности Мирониду, по-видимому, добавляли раздачи военной добычи, полученной в результате военных походов. Одна из таких раздач имела место после битвы при Энофитах. Диодор говорит, что, разделив добычу, Миронид обеспечил воинов большими богатствами (Diod. XI. 81. 5). Не исключено, кстати, что подобные раздачи становились обычными после каждого успешного сражения, т. е. к ним могли прибегать и Леократ и Толмид.

У анализируемых нами событий была и другая сторона. Активизация военных действий создавала предпосылки для изменений политического строя – для превращения его в демократию. Об этом рассказывает Аристотель. В «Политике» он замечает, что «в Афинах знатные уменьшились в своем числе после неудачных сухопутных битв, потому что ко времени Лаконской войны в поход выступали по списку» (Arist. Pol. V. 1303 a 8 sqq).

Об этом же, в сущности, он говорит и в «Афинской политии». Рассказывая о времени после реформ Эфиальта, он замечает: «В эту пору как раз произошло такое совпадение, что партия благородных не имела даже вождя (первое место у них занимал Кимон, сын Мильтиада, человек слишком молодой и поздно обратившийся к занятию государственными делами) да, кроме того, большинство их погибло на войне. Надо иметь в виду, что в те времена походные армии составлялись по списку и в полководцы назначали людей хотя и неопытных в военном деле, но пользовавшихся почетом только из-за славы их отцов; поэтому постоянно бывало, что из участников похода до двух или трех тысяч оказывалось убито. Таким образом выбывали лучшие люди и из простого народа, и из числа состоятельных» (Arist. Ath. Pol. 26. 1).

Мы полагаем, что данная ситуация складывается скорее не после похода Ксеркса, как следует из контекста приведенного пассажа, в котором упоминается молодой Кимон, а в результате рассматриваемого нами конфликта Афин и Спарты[1061]. Итогом активизации военной деятельности – в ходе Первой Пелопоннесской войны и особенно в результате египетской катастрофы – стало численное сокращение афинской аристократии, что явится благоприятным фоном для демократизации политического строя.

Другими словами, рассматриваемые события имели не только военное, но и социально-политическое значение. Численное сокращение аристократии А.И. Доватур называет одним из значимых условий последующей демократизации Афин[1062]. Д. Стоктон также считает предоставление зевгитам права избираться на должность архонта прямым следствием физического убывания элиты в результате многочисленных военных кампаний[1063].

Можно предположить, что и выдвижение Перикла на первый план было результатом внутренних социальных изменений и ослабления влияния тех, кто наиболее прославился во время конфликта с Пелопоннесским союзом, в частности Миронида и Толмида. Возможно, наибольшее влияние в середине 40-х годов V в. до н. э. имел Толмид, гибель которого, безусловно, усилила позиции Перикла.

Предыстория этих событий такова. В 447 или начале 446 г. до н. э. в Беотии происходят кардинальные перемены, повлекшие за собой ослабление там позиций Афин. «По прошествии некоторого времени после этого беотийские изгнанники заняли Орхомен, Херонею и некоторые другие пункты Беотии. Афиняне выступили в поход против этих враждебных им городов в числе тысячи своих гоплитов с отдельными отрядами союзников; стратегом был Толмид, сын Толмея» (Thuc. I. 113. 1)[1064]. Правда, сама экспедиция вызвала бурные дебаты в Афинах. Против нее, ссылаясь на некие неблагоприятные для Афин обстоятельства, выступил Перикл.

«Как стратег Перикл славился больше всего своею осторожностью: он добровольно не вступал в сражение, если оно было опасно и исход его был сомнителен; тем военачальникам, которые рискованным путем получали блестящий успех и возбуждали общий восторг как великие полководцы, он не подражал и не ставил их себе в образец; он неизменно говорил согражданам, что, насколько от него зависит, они навсегда останутся бессмертны. Так, он увидал, что Толмид, сын Толмея, полагаясь на прежние успехи и ввиду необыкновенного почета за свои военные подвиги (διὰ τὰς πρότερον εὐτυχίας καὶ διὰ τὸ τιμᾶσθαι διαφερόντως ἐκ τῶν πολεμικῶν), в совсем не подходящий момент предпринимает вторжение в Беотию. Он уже успел склонить самых храбрых и честолюбивых юношей (τῶν ἐν ἡλικίᾳ τοὺς ἀρίστους καὶ φιλοτιμοτάτους) принять участие в походе в качестве добровольцев; их было тысяча человек, не считая остального войска. Перикл старался удержать его от этого предприятия и отговорить в народном собрании…» (Plut. Per. 18). Впрочем, ни Плутарх, ни Перикл не уточняют, в чем состояли упоминаемые неблагоприятные обстоятельства.

По-видимому, сказанное выше следует понимать как борьбу, развернувшуюся в народном собрании между Периклом и Толмидом. Несмотря на противодействие Перикла, Толмиду удается провести свое решение, и афиняне отправляют его в Беотию с набранными из молодых людей добровольцами – одной тысячей гоплитов и какими-то отрядами союзников. Правота Перикла подтвердилась спустя несколько дней. Афинянам удалось взять лишь Херонею, обратив ее жителей в рабство и поставив там гарнизон (Thuc. I. 113. 1), а вот в битве при Коронее афиняне были наголову разбиты, Толмид и многие славные граждане погибли (τεθνεῶτες δὲ πολλοὶ κἀγαθοὶ τῶν πολιτῶν) (Plut. Per. 18; ср. Diod. XII. 6. 1–2). Последнее подтверждает высказанную ранее мысль о том, что в ходе военных операций погибали преимущественно знатные афиняне – agathoi, как сообщает Плутарх. В обмен на пленных и тела павших воинов афиняне вынуждены были заключить договор с беотийцами, по которому они отказывались от своих притязаний на Беотию (Thuc. I. 113. 2–3).

Гибель Толмида мы бы назвали тем обстоятельством, которое выдвинуло Перикла на первый план. Заканчивались военные действия, а с ними уходило время доминирования военных, что, впрочем, никак не сказалось на самой должности стратега, которая становится ключевой. В мирное время в полной мере раскрылись политические дарования Перикла.

Правда, на этом военные неудачи афинян не заканчиваются. 446 г. до н. э. будет насыщен событиями. В этот год произойдет восстание на о. Эвбея (Thuc. I. 114; Plut. Per. 22)[1065]. На подавление восстания на остров был направлен Перикл. Но как только он переправился туда, было получено известие о восстании в Мегарах. Восставшие, призвав на помощь коринфян, сикионян и эпидаврян, уничтожили афинский гарнизон, за исключением тех, кто укрылся в Нисее (Thuc. I. 114. 1–2). По сообщению Диодора, мегаряне заключили договор с лакедемонянами (Diod. XII. 5. 2), частью которого, возможно, станет вторжение Плистоанакта в Аттику. Несмотря на это, афиняне отправляют в Мегары войско, которое, по словам сицилийского историка, разграбив территорию, одержало победу над восставшими (Diod. XII. 5. 2). Однако, скорее всего, ситуация для афинян была более сложной[1066].

За этими событиями последовало вторжение в Аттику лакедемонян. «Тотчас после этого, – рассказывает Плутарх, – пришло известие о том, что Мегара стала во враждебные отношения к Афинам и что пелопоннесская армия под командой спартанского царя Плистоанакта стоит у границ Аттики. Перикл поспешно вернулся с Эвбеи, чтобы вести войну в Аттике. Вступить в сражение с большим храбрым войском гоплитов Перикл не осмелился, несмотря на их вызов. Но он заметил, что Плистоанакт, еще совсем молодой человек, пользуется советами главным образом Клеандрида, которого эфоры, ввиду молодости Плистоанакта, назначили наблюдателем и помощником. Перикл вошел с ним в тайные переговоры, в скором времени подкупил его и уговорил увести пелопоннесцев из Аттики. Когда войско отступило и было распущено по городам, раздраженные спартанцы наложили на царя большой денежный штраф, которого он не мог уплатить, а потому добровольно удалился из Спарты; а Клеандрид бежал из отечества и был приговорен к смертной казни» (Plut. Per. 22)[1067].

Плистоанакт, по словам Фукидида, дошел до Элевсина и Фрии, опустошив тамошние поля, но дальше пелопоннесцы не пошли (Thuc. I. 114. 2). Тогда Перикл с войском вновь переправился на Эвбею и покорил весь остров. «Итак, Перикл опять обратился против повстанцев и, прибыв на Эвбею на пятидесяти кораблях с пятью тысячами гоплитов, привел города к покорности. Из Халкиды он изгнал так называемых “гиппоботов”, богачей, пользовавшихся особенной славой, жителей Гестиеи заставил всех выселиться из своей области и на место их поселил афинян: так непреклонен был он только к ним за то, что они, захватив афинский корабль, перебили всех бывших на нем людей» (Plut. Per. 23; Thuc. I. 114. 3).

Возвратившись домой, афиняне принимают решение заключить с Пелопоннесским союзом так называемый Тридцатилетний мир, условием которого был отказ афинян от Мегариды, Трезены и Ахайи (Thuc. I. 115; Andoc. III. 6)[1068]. Так заканчиваются длительные военные действия, оказавшие значительное влияние не только на внешнеполитические позиции Афин, но и на их внутриполитическое развитие. Их результатом становится выдвижение Перикла на первый план афинской политики. А это, в свою очередь, приведет к существенным политическим переменам.

4.3. Перикл

Перикл – знаковая для истории Афин фигура. Исследованию «эпохи Перикла» посвящено огромное количество работ, одно перечисление которых заняло бы немало времени и места[1069]. С Периклом прежде всего связаны расцвет демократии и превращение Афин в могущественную морскую державу. Для многих исследователей не подлежит сомнению тот факт, что Перикл внес значительный вклад в развитие афинской демократии. Однако древние авторы неоднозначно относились к нему. Если у Фукидида Перикл вызывал восхищение (Thuc. II. 65), то Платон склонен был упрекать его в демагогии (Plato, Gorg. 515 E)[1070]. Р. Сили в очерке, посвященном началу политической карьеры Перикла, отмечает, что исследователи нередко выделяют два этапа в его политической деятельности. Начинает Перикл как демократ и даже демагог, превращаясь со временем в национального лидера.

Начнем по порядку. Аристотель прямо называет Перикла демагогом: «После этого (возможно, имеется в виду убийство Эфиальта. – В. Г.) в качестве демагога выступил Перикл» (Arist. Ath. Pol. 27.1)[1071]. Уже на этом этапе обнаруживается лояльность Перикла по отношению к Кимону, о чем мы еще скажем ниже. А затем, возможно после изгнания Фукидида, сына Мелесия, в политическом курсе Перикла возникают и усиливаются аристократические черты[1072]. Позднее это позволит Фукидиду назвать политический строй Афин времени Перикла демократией лишь по названию (Thuc. II 65. 9; ср. Plut. Per. 9). Так или иначе, начиная с 444/3 г. до н. э. Перикл становится едва ли не самым влиятельным афинским политиком. Свидетельством тому – его почти ежегодное избрание (или переизбрание) стратегом.

Однако Перикл не сразу выдвинулся на первый план. По словам В.М. Строгецкого, политическая биография Перикла до начала 40-х годов V в. до н. э. – загадка[1073]. Путь к вершинам власти занял почти 30 лет. Как известно, по материнской линии Перикл был связан с Алкмеонидами, но вряд ли он стал выразителем интересов этого влиятельного семейства[1074]. Первое упоминание о Перикле как о политическом деятеле относится к 472 г. до н. э. (IG II^2 2318. 9–11). Тогда он выступил в качестве хорега при постановке эсхиловских «Персов»[1075]. Впрочем, если верить Плутарху, Перикл долгое время не занимался государственными делами, поскольку боялся народа – опасался изгнания по закону об остракизме (Plut. Per. 7). Поэтому он только участвовал в походах в качестве стратега. Мы знаем, что Перикл вместе с Эфиальтом исполнял обязанности стратега (Plut. Per. 13)[1076]. Возможно, совместная стратегия каким-то образом повлияла и на политические воззрения Перикла, который становится сторонником Эфиальта. Впрочем, несмотря на принадлежность к демократическому крылу афинской политики, в позиции и действиях Перикла можно найти немало того, что отличает его от Эфиальта. Ниже мы еще обсудим этот вопрос.

Вот что говорит об обращении Перикла к политической деятельности и превращении его в политика демократической ориентации Плутарх: «Когда же Аристид умер, Фемистокл был в изгнании, а Кимона походы удерживали по большей части вне Эллады, тогда Перикл с жаром принялся за политическую деятельность. Он стал на сторону демократии и бедных, а не на сторону богатых и аристократов – вопреки своим природным наклонностям, совершенно не демократическим. По-видимому, он боялся, как бы его не заподозрили в стремлении к тирании, а кроме того, видел, что Кимон стоит на стороне аристократов и чрезвычайно любим ими. Поэтому он и заручился расположением народа, чтобы обеспечить себе безопасность и приобрести силу для борьбы с Кимоном» (Plut. Per. 7).

Аристотель в «Афинской политии» рассказывает, что первым значимым политическим шагом Перикла стало судебное преследование Кимона (Arist. Ath. Pol. 27. 1). Мы уже говорили об этом процессе в предыдущем разделе. Повторимся, что Перикл вряд ли был самым суровым гонителем Кимона. Тогда он был гораздо теснее связан с Кимоном, чем это могло бы показаться на первый взгляд[1077]. И тот и другой, как мы говорили ранее, имели связи с семейством Алкмеонидов. Наличие довольно тесных связей между политиками на этом этапе подтверждается и другими фактами. В связи с этим можно упомянуть Метиоха, получившего известность как сторонник Перикла (Plut. Mor. 811 и сл.). Такое же имя, согласно Геродоту, носил сводный брат Кимона (Herod. VI. 41)[1078]. Даже если это не одно и то же лицо, то перед нами явное свидетельство связи двух семейств.

Возможно, поэтому, а не только благодаря ходатайству сестры Кимона Эльпиники, Перикл проявил мягкость по отношению к Кимону[1079]. На этом процессе Перикл, рассказывает Плутарх, «только раз выступил с речью, лишь формально исполнив возложенное на него поручение, и ушел, меньше всех обвинителей повредив Кимону» (Plut. Per. 10). И это в то время, когда его коллега Эфиальт был едва ли не самым ярым противником Кимона.

Приведенный выше отрывок «Афинской политии» создает впечатление, что это Перикл, а не Эфиальт был инициатором демократических реформ. Близкие идеи высказывает и Плутарх, который в биографии Перикла рассказывает о том, что тот «появлялся среди народа лишь по временам, говорил не по всякому делу и не всегда выступал в народном собрании, но приберегал себя, как Саламинскую триеру, по выражению Критолая, для важных дел, а все остальное делал через своих друзей и подосланных им других ораторов. Одним из них, говорят, был Эфиальт, который сокрушил мощь ареопага, наливая, как сказано у Платона, гражданам много несмешанного вина свободы» (Plut. Per. 7; cр. Plut. Per. 9)[1080]. Выше мы уже обсуждали данный вопрос, поэтому ограничимся лишь одним замечанием на этот счет. Возможно, причиной появления изложенной выше точки зрения было то влияние, которое Перикл обрел позднее.

Попробуем выяснить, когда и благодаря чему он стал пользоваться таким влиянием. Можно предположить, что на первый план он начинает выдвигаться после убийства Эфиальта. В предыдущем подразделе 4.2 мы предположили, что на протяжении по крайней мере 15 лет – в период так называемой Малой или Первой Пелопоннесской войны – Перикл был лишь одним из многих более или менее влиятельных политиков – стратегов, возглавлявших афинские контингенты во время военных походов. Можно даже предположить, что он не был и первым среди них, а, наоборот, оказался отодвинутым на второй план более авторитетными военными – Миронидом, Леократом, Толмидом.

Впрочем, Плутарх полагает, что и в эти годы Перикл занимал первенствующее положение в государстве. «Такое положение Перикла не было счастливой случайностью, – замечает он, – не было высшей точкой какой-то мимолетной блестящей государственной деятельности или милостью народа за нее, – нет, он сорок лет первенствовал среди Эфиальтов, Леократов, Миронидов, Кимонов, Толмидов и Фукидидов, а после падения Фукидида и изгнания его остракизмом он не менее пятнадцати лет обладал непрерывной, единоличной властью, хотя должность стратега дается на один год» (Plut. Per. 16).

Безусловно, слова Плутарха нуждаются в уточнении. В 50-е годы Перикл получает известность благодаря своей строительной программе. Успехи Перикла на военном поприще были довольно скромными. Вряд ли поэтому можно согласиться с панегириком Д. Кэгена, считающего Перикла выдающимся во всех отношениях[1081]. Более взвешенной представляется точка зрения Дж. Обера, который, хотя и предполагает наличие у Перикла таланта стратега, считает, что он выдвинулся во многом благодаря ораторскому искусству[1082]. Другими словами, благодаря влиянию, которое он имел в народном собрании. Должность стратега скорее придавала ему официальный статус и создавала больше возможностей для обращения к народу. В то время как коллеги Перикла по стратегии возглавляли афинские военные контингенты, сам он выступал с многочисленными предложениями, немалая часть которых будет принята и реализована.

В 457 г. до н. э. происходит еще одно событие, которое можно считать продолжением демократического курса Эфиальта. По-видимому, после убийства Эфиальта нападки на ареопаг не прекращаются. Ч. Хигнетт высказывает предположение, что реформа Эфиальта была лишь начальным звеном радикальной программы, целью которой было дальнейшее ослабление ареопага и передача его судебных полномочий народным судам[1083]. Следующим шагом, возможно, должно было стать предоставление зевгитам права занимать должность архонтов[1084].

Если верить Плутарху, то к этому в свое время призывал и Аристид, выступивший с предложением «чтобы впредь в управлении государством участвовали все без исключения и чтобы на должность архонта мог быть избран любой гражданин» (Plut. Arist. 22, пер. С. Маркиша). Тогда, вскоре после Платейской битвы, эта программа не была реализована. Наконец, «на шестой год после смерти Эфиальта (т. е. в 457 г. до н. э. – В. Г.), – отмечает Аристотель в «Афинской политии», – решили предварительные выборы кандидатов для дальнейшей жеребьевки в комиссию девяти архонтов производить также и из зевгитов, и впервые из их числа архонтом был Мнесифид» (Arist. Ath. Pol. 26. 2). Эта мера, с одной стороны, означала понижение имущественного ценза для архонтов, а с другой – вела к дальнейшему снижению статуса ареопага, членами которого становились бывшие архонты – в данном случае и зевгиты[1085]. Д. Стоктон, как мы говорили выше, считает эту реформу естественным итогом численного убывания «лучших» в результате бесконечных военных походов[1086].

Возможно, об этом событии (тогда еще подготавливавшемся или обсуждавшемся), а не о реформе Эфиальта 462 г. до н. э. хотел сказать Эсхил в трагедии «Эвмениды»[1087]. В этом отношении любопытны те пассажи, где автор устами богини Афины призывает:

Пусть днем и ночью холм (Ареса. – В. Г.) внушает гражданам

Страх пред виною. Пусть не будет новшеством

Устав мой осквернен…

(Aesch. Eumen. 696–698, пер. С. Апта)

Вряд ли Эсхил может быть назван противником проведенных Эфиальтом преобразований[1088]. Едва ли не с самого начала своей карьеры он был связан с политиками демократической направленности, о чем уже шла речь выше. Возможно, его беспокоят не столько сами преобразования, сколько их последствия. И в частности, гражданская смута, которая могла начаться в Афинах. Об этом предостерегает афинян хор Эриний:

Еще молю о том, чтоб никогда

Здесь не гремели мятежи и смуты

Усобиц ненасытных. Новой крови

Не устает просить земная пыль,

Хлебнув однажды крови.

(Aesch. Eumen. 976–987, пер. С. Апта)

Не исключено, что в обращении Афины содержится отклик на шедшие в обществе дискуссии. Возможно, они раскололи афинян на враждующие группировки и Эсхил вынужден был обратиться к противоборствующим сторонам с предупреждением об опасности междоусобных распрей[1089]. П. Родс полагает, что автор либо высказывает сожаление по поводу того, что было сделано реформаторами, либо опасается, что реформаторы могут пойти еще дальше[1090].

Сложность обстановки в данном случае заключалась в том, что в Афинах вновь могло обостриться политическое противостояние. По одну сторону баррикад оказались сторонники демократических преобразований, возглавляемые Периклом, по другую – сторонники курса, некогда проводимого Кимоном. Источники содержат глухую информацию о существовании как раз в это время – накануне битвы при Танагре, т. е. в 458/7 г. до н. э. – олигархической оппозиции в Афинах. Правда, ее возникновение не увязывается с упомянутой нами реформой. Фукидид сообщает о неких афинянах, которые стремились, опираясь на лакедемонян, упразднить демократию и приостановить строительство Длинных стен (Thuc. I. 107. 4). Не исключено, что это были сторонники изгнанного по закону об остракизме Кимона. Последний же, как мы рассказывали выше, появляется в стане афинян перед самой битвой (Plut. Cim. 17)[1091].

Итак, ситуация в Афинах была осложнена неоднозначной оценкой строительства Длинных стен и – добавим мы – разрешением зевгитам избираться на должность архонтов. За всем этим, возможно, стоял Перикл. Во всяком случае, именно он, по словам Плутарха, подвергался критике за развертывание грандиозной строительной программы, начало реализации которой было положено строительством Длинных стен.

А вскоре Перикл выступил инициатором переноса союзной казны с о. Делос в Афины, что вызовет еще большее недовольство его противников[1092]. «…За это, – по словам Плутарха, – более чем за всю остальную политическую деятельность Перикла, враги осуждали его и чернили в народном собрании» (Plut. Per. 12). Хотя в биографии Аристида тот же Плутарх сообщает, что это было сделано по предложению самосцев (Plut. Arist. 25). Одновременно с этим для союзных полисов вводится aparche – отчисление 1/60 в сокровищницу Афины, культ которой становится теперь общесоюзным[1093]. Со временем все это станет финансовым условием для осуществления грандиозных проектов Перикла: строительной программы, введения оплаты за исполнение ряда должностей. За это он также будет подвергаться жесткой критике (Plut. Per. 12). Но об этом мы скажем отдельно.

Вскоре после заключения Каллиева мира в Афинах начнется интенсивное строительство. Но начало реализации масштабной строительной программы относится уже к рубежу 60–50-х годов V в. до н. э. В 461/0 г. до н. э. Длинные стены, соединявшие город с гаванью, были построены в Мегарах[1094]. Незадолго до поражения афинян при Танагре в 458/7 г. до н. э. строительство Длинных стен, которые должны были соединить город с Пиреем и Фалероном, уже шло, судя по всему, полным ходом[1095]. Особенностью этой программы было то, что она имела не только сугубо военное, но и социальное значение. Во всяком случае, строительство Длинных стен вполне можно назвать продолжением курса, начатого в свое время Фемистоклом[1096]. А если это так, не удивительно, что их строительство вызывало недовольство противников Перикла. Их строительство, по-видимому, воспринималось как исключительно демократическая мера. С одной стороны, оно обеспечивало работой нуждающихся, а с другой – Длинные стены присоединяли к городу новый район – Пирей, населенный так называемой морской чернью (nautikos ochlos)[1097]. Тогда же разворачивается интенсивное строительство в самом Пирее. Расходы на него, по сообщению Исократа, исчислялись 6 тысячами талантов (Isocr. VII. 66)[1098]. А сам проект связан с именем Гипподама Милетского (Arist. Pol. II. 1267 b22–1268 a14)[1099]. С этого времени Пирей становится густонаселенным районом Афин.

С именем Перикла будет связано строительство третьей стены, шедшей параллельно северной. Ее проект был разработан Калликратом – коллегой Иктина, вместе с которым они будут возводить Парфенон[1100]. Платон сообщает, что Сократ слышал речь Перикла, в которой тот убеждал афинян в необходимости строительства этой стены (Platо. Gorg. 455 e). Об этом же рассказывает и Плутарх: «Длинную стену, которую предложил возвести Перикл (Сократ говорит, что сам слышал это), подрядился строить Калликрат» (Plut. Per. 13). Согласно сообщениям Андокида и Эсхина, ее возведение началось после заключения Тридцатилетнего мира (Andoc. III. 7; Aesch. II. 174).

В 50-е годы проводятся значимые политические преобразования. На пятый год после начала избрания зевгитов архонтами, т. е. в 453/2 г. до н. э., «при архонте Лисикрате, были снова учреждены тридцать судей – так называемых судей “по демам”» (Arist. Ath. Pol. 26. 3). Если верить Аристотелю, то приоритет в учреждении судей по демам принадлежит афинскому тирану Писистрату (Arist. Ath. Pol. 16. 5). Сейчас была создана коллегия из 30 человек, что соответствовало количеству тритий. После низвержения тирании Тридцати их количество увеличили до 40 человек[1101]. Что касается рассматриваемого периода – середина V в. до н. э., – о причинах учреждения нового судебного органа нам остается только догадываться[1102]. Возможно, причина кроется в значительном количестве дел, которые должны были рассматриваться в гелиэе. В этом случае создание новой судебной коллегии имело целью разгрузить гелиастов[1103].

Рассказывая о Перикле, Плутарх приводит следующее мнение о нем, по-видимому распространенное в Афинах: «По свидетельству многих других авторов, Перикл приучил народ к клерухиям, получению денег на зрелища, получению вознаграждения; вследствие этой дурной привычки народ из скромного и работящего под влиянием тогдашних политических мероприятий стал расточительным и своевольным» (Plut. Per. 9).

Здесь упоминается несколько мер, связываемых с Периклом:

– выведение клерухий;

– введение оплаты гелиастам (народным судьям);

– теорикон – выдача так называемых театральных денег.

Согласно «Афинской политии», лишь после этих преобразований Перикл заявил о себе как демократический лидер (Arist. Ath. Pol. 27. 1), что можно назвать либо ошибкой, либо оговоркой[1104].

Обсудим каждую из этих мер отдельно. Но прежде всего отметим, что мы не имеем надежных сведений, позволяющих связать раздачи так называемых театральных денег с именем Перикла. П. Родс, например, считает, что теорикон был введен не в V, а в середине IV в. до н. э.[1105]

Наиболее ранней из названных мер было, пожалуй, введение оплаты судьям[1106]. Упоминание о ней мы находим у Платона: «Я по крайней мере только и слышу, что Перикл, установив и введя жалованье, превратил афинян в лодырей, трусов, пустомель и корыстолюбцев» (Plato. Gorg. 515 E, пер. С. Маркиша). Критически отзывался об этой реформе и Аристофан. В уста предводителя старцев в комедии «Осы» он вкладывает следующие слова:

А для нас всего досадней, что, оставшися в тылу,

Нашу долю поглощает дармоед, который сам

Не нажил мозолей даже от весла или копья,

Предложу я, словом, вот что: впредь из граждан никому,

Кто без жала уродился, трех оболов не давать.

(Aristoph.Vesp. 1117–1121, пер. Н. Корнилова)

Аристотель называет эту меру демагогической и приводит рассказ о том, что оплата судьям была введена в ходе соперничества Перикла с Кимоном. «Также и жалованье в судах ввел впервые Перикл, – замечает он, – употребляя демагогический прием в противовес богатству Кимона. Дело в том, что Кимон, имея чисто царское состояние, первое время исполнял блестящим образом только общественные литургии, затем стал давать содержание многим из своих демотов. Так, всякому желающему из Лакиадов можно было каждый день приходить к нему и получать скромное довольствие. Кроме того, его поместья были все неогороженные, чтобы можно было всякому желающему пользоваться плодами. Перикл, не имея такого состояния, чтобы соперничать с ним в щедрости, воспользовался советом Дамонида из Эй (этого Дамонида считали во многих делах советником Перикла, потому и подвергли его впоследствии остракизму). Совет этот состоял в том, что раз Перикл не обладает такими же личными средствами, как Кимон, то надо давать народу его же собственные средства. Из этих соображений Перикл и ввел жалованье для судей. На этом основании некоторые считают его виновником нравственного разложения, так как об избрании всегда хлопочут не столько порядочные люди, сколько случайные» (Arist. Ath. Pol. 27. 3–4).

Об этом же со ссылкой на Аристотеля говорит и Плутарх, считавший введение оплаты демагогической мерой (Plut. Per. 9). Так же эта мера трактуется в «Политике». «Перикл, – пишет Аристотель, – ввел плату за участие в суде, и таким способом каждый из демагогов вел демократию все дальше – вплоть до нынешнего положения» (Arist. Pol. 1274 a 8–9)[1107].

Прежде чем обратиться к анализу данной меры, скажем вот о чем. Упоминание Кимона в данном контексте выглядит анахронизмом, если считать, что он еще находился в ссылке. Подобное сообщение можно принять только в том случае, если его возвращение датировать 457 г. до н. э., т. е. временем битвы при Танагре. Однако мы полагаем, что Кимон будет возвращен много позднее, о чем будет говориться ниже. Это не позволяет считать сказанное в «Афинской политии» достоверным фактом[1108].

Возвращаясь к вышеупомянутым деяниям Перикла, следует поставить вопрос об их целях. Очевидно, что введение оплаты имело демократический характер. Выше мы уже говорили о том, что гелиэя была демократическим институтом. Одной из целей реформы Эфиальта, как говорят древние авторы, была передача судилищ под контроль народа (Put. Per. 15). Однако в это время гелиэя превратилась (или превращалась) в инструмент контроля над союзниками (Thuc. I. 77. 1; [Xen] Ath. Pol. I. 16–18)[1109]. В этом случае данная мера может рассматриваться как звено в империалистической политике Перикла.

Анализируя деятельность афинских судов, некоторые исследователи высказывают предположение, что введение такой незначительной оплаты было не столько компенсацией возможных потерь тем, кто участвовал в работе гелиэи, сколько символическим вспомоществованием – своего рода пенсией[1110]. Однако современные исследования показывают, что введение оплаты позволяло нуждающимся получить необходимый досуг для участия в работе суда[1111]. Бросается в глаза и то, что введение оплаты последовало сразу же за переносом союзной казны в Афины, последовавшим в 454 г. до н. э., т. е. после так называемой египетской катастрофы.

Если же говорить о технической стороне дела, не исключено, что количество дел, разбираемых в народных судах, после реформ Эфиальта существенно возрастает[1112]. Аристофан в «Осах» замечает, что в среднем судьи были заняты около 300 дней в году (Aristoph. Vesp. 661 и сл.). Даже с учетом авторской иронии можно предположить их значительную занятость[1113].

Наибольшую известность получил, пожалуй, закон Перикла о гражданстве (или – «о незаконнорожденных»), принятый в 451/0 г. до н. э. «…А на третий год после него (опять же после разрешения зевгитам избираться архонтами. – В. Г.), при Антидоте, вследствие чрезмерно большого количества граждан по предложению Перикла постановили, что не может иметь гражданских прав тот, кто происходит не от обоих граждан (Arist. Ath. Pol. 26. 3).

Иную версию принятия данного закона излагает Плутарх. Есть смысл привести отрывок из биографии Перикла полностью: «История этого закона такова. Когда Перикл очень задолго до этого был на вершине своего политического могущества и имел, как сказано выше, законных детей, он внес предложение о том, чтобы афинскими гражданами считались только те, у которых и отец и мать были афинскими гражданами. Когда египетский царь прислал в подарок народу сорок тысяч медимнов пшеницы и надо было гражданам делить ее между собою, то на основании этого закона возникло множество судебных процессов против незаконнорожденных, о происхождении которых до тех пор или не знали, или смотрели на это сквозь пальцы; многие делались также жертвой ложных доносов. На этом основании были признаны виновными и проданы в рабство без малого пять тысяч человек; а число сохранивших право гражданства и признанных настоящими афинянами оказалось равным четырнадцати тысячам двумстам сорока» (Plut. Per. 37). Плутарх, кстати, вспоминает об этом законе в связи с тем, что в начале Пелопоннесской войны Перикл – инициатор принятия данного закона – лишился законных наследников и обратился с предложением о его отмене (Plut. Per. 37). Но это предложение было отклонено. Принятый закон будет иметь довольно долгую историю. П. Родс полагает, что закон был в силе и в период Пелопоннесской войны, хотя тогда он вряд ли строго соблюдался[1114]. По-видимому, этот закон оказался необходимой и действенной мерой, о сущности которой, впрочем, до сих пор спорят исследователи.

Но прежде чем обозначить некоторые из существующих точек зрения, обратимся к процитированному выше отрывку из биографии Перикла. Плутарх начинает разговор с события, происшедшего несколько позднее. В 445/4 г. до н. э., по сообщению Филохора, афиняне получили зерно в дар от Псамметиха (FGrHist 328 F119). При его распределении, по-видимому, и произошло то, о чем рассказывает Плутарх. Раздачам зерна, надо полагать, предшествовала проверка гражданских списков, сопровождавшаяся судебными тяжбами, и, как следствие, беспрецедентным сокращением гражданского коллектива – почти на 25 процентов[1115]. Итак, Плутарх в данном случае ошибается, связывая предложенный Периклом закон и зерновые раздачи. Но он, возможно, прав в том, что и в год принятия закона, и в упомянутом им случае имела место проверка (или корректировка) гражданских списков[1116]. Если это так, какую цель преследовали проведенные проверки, да и сам предложенный Периклом закон? В чем смысл данного закона?

По этому поводу высказано немало нередко взаимоисключающих предположений[1117]. В середине V в. до н. э. в кругах греческих философов живо обсуждалась проблема идеального полиса, важнейшей составляющей которой было установление оптимального количества его граждан[1118]. Об этом задумывался и живший тогда в Афинах Гипподам Милетский (Arist. Pol. II. 5. 1, 1267 b 22 sq.). Не исключено, что реформа проводится не без его участия или влияния. Но и в этом случае не может не удивить мотив принятия нового закона, который, очевидно, должен был несколько сократить гражданский коллектив – «вследствие чрезмерно большого количества граждан». Это тем более удивительно, что за несколько лет до него афиняне потерпели сокрушительное поражение в Египте, при этом погибло около восьми тысяч граждан[1119]. П. Родс полагает, что причина кроется в росте численности метеков, а с ними и смешанных браков, что могло представлять определенную опасность для государства[1120].

Нами в свое время было высказано предположение о том, что упоминаемое в источниках «чрезмерное количество граждан» было следствием другого процесса, который мы назвали «физическим синойкизмом». Это – рост самого города, включение в него новых, ранее отдаленных районов (например, Пирея). Этому процессу сопутствовали миграционные потоки, что приводило к увеличению численности населения Афин[1121]. Все это имело своим следствием не столько увеличение численности гражданского коллектива, сколько увеличение количества участвующих в заседаниях народного собрания.

Каковы бы ни были причины принятия данного закона, очевидно, что он сопровождался проверкой гражданских списков. Об этом прямо говорит Плутарх. Мы слышим о пяти тысячах афинян, проданных в рабство, и о существенном сокращении гражданского коллектива – почти на 25 процентов – до 14 240 человек, если верить Плутарху.

А теперь скажем о клерухиях. Их начинают выводить на покоряемые афинянами территории еще при Кимоне. При нем создание колоний на землях союзников и покоренных становится особенностью афинской внешней политики (Thuc. I. 98. 2; Diod. 60. 2; Plut. Cim. 8). В 476 г. до н. э. Кимон завоевывает о. Скирос, населенный долопами, где также будет создано афинское поселение (Thuc. I. 98. 2; Plut. Cim. 8). В 465 г. до н. э. – в год антиафинского восстания на Фасосе – здесь поселят 10 тысяч колонистов, которые, правда, вскоре будут перебиты местными жителями (Plut. Cim. 13)[1122]. Однако пик колонизационной деятельности, по оценке авторов «The Athenian Tribute Lists», приходится на период от смерти Кимона до остракизма Фукидида, сына Мелесия (ATL. III. 284–285). В 450 г. 250 колонистов поселены на о. Андрос (Thuc. VIII. 69. 3; Plut. Per. 11)[1123]. Тогда колонисты направляются в Эрифры и в район Колофона[1124]. В 448 или 447 г. Перикл совершает поход на Херсонес Фракийский и поселяет там тысячу колонистов (Diod. XI. 88. 3)[1125]. Незадолго до своей гибели Толмид – в 447 или 446 г. до н. э. – выводит клерухии на острова Эвбею и Наксос (Diod. XI. 88. 3; Paus. I. 27. 5)[1126]. Приблизительно в эти же годы колонии создаются на островах Лемнос и Имброс[1127]. Между 446 и 438 гг. до н. э. была основана колония в Брее на Халкидике, в 437 г. колонисты посылаются в Амфиполь[1128]. В 40-е годы афиняне по инициативе Перикла принимают участие в основании Фурий (Strabo. VI. I. 13. C. 263; Diod. XII. 9–19; Plut. Per. 11)[1129]. Впрочем, следует сказать о существовании иной версии основания Фурий, согласно которой значительно бόльшую роль в этом сыграл не Перикл, а его политический оппонент – Фукидид, сын Мелесия. Именно он, избранный в 443 г. до н. э. стратегом, был ответственным за организацию колонии в Фуриях[1130]. Как считает Г. Уэйд-Джери, это Перикл допустил преобладание в ней пелопоннесцев, придав колонии общегреческий характер[1131].

Столь активное участие Перикла в колонизационной деятельности не случайно. Плутарх замечает, что это Перикл приучил народ к клерухиям и многому тому, из-за чего народ стал своевольным (Plut. Per. 9). Это означает, что колонизационная деятельность, по крайней мере в трактовке Плутарха, выглядит как демократическая мера. И далее, поясняя свою мысль, Плутарх замечает буквально следующее: «Проводя эти мероприятия, он руководился желанием освободить город от ничего не делающей и вследствие праздности беспокойной толпы и в то же время помочь бедным людям, а также держать союзников под страхом и наблюдением, чтобы предотвратить их попытки к восстанию поселением афинских граждан подле них» (Plut. Per. 11).

Упоминание союзников, которых надлежало держать под наблюдением, указывает на другую важнейшую составляющую деятельности Перикла. Многие из проводимых им мер диктовались проведением империалистической политики. Ее активизацию можно, пожалуй, связывать с ухудшением отношений со Спартой и завершением конфликта с Персией. И то и другое в той или иной степени связано с именем Перикла, который видел свою задачу не только в укреплении Афинского морского союза, но и в усилении диктата Афин. С этой целью в 454 г. до н. э. в Афины с о. Делос переносится союзная казна, превратившая симмахию в Афинскую архэ[1132].

Итак, в 50-е годы V в. до н. э. Перикл выглядит как политик демократической ориентации. Мало того, мы даже видим, что он стремится угодить массе – демосу. Перикл, по словам Плутарха, «постоянно устраивал в городе какие-нибудь торжественные зрелища, или пиршества, или шествия, занимал жителей благородными развлечениями, каждый год посылал по шестидесяти триер, на которых плавало много граждан по восьми месяцев и получало жалованье, вместе с тем приобретая навык и познания в морском деле» (Plut. Per. 11)[1133].

Другим подтверждением тому служит история с возвращением Кимона. Если в 457 г. до н. э. – перед битвой при Танагре – Перикл или кто-то из его приверженцев воспротивился возвращению Кимона, то теперь именно он становится инициатором его досрочного возвращения. «Афинянами, – рассказывает Плутарх, – овладело страшное раскаяние и тоска по Кимону: они были разбиты на границах Аттики и ожидали на следующую весну тяжелой войны. Как только заметил это Перикл, он без промедления решил исполнить желание народа (курсив наш. – В. Г.): сам внес предложение в народное собрание и вызвал Кимона из ссылки. Последний по возвращении на родину водворил мир между обоими государствами…По словам некоторых авторов, Перикл сделал предложение о возвращении Кимона лишь тогда, когда между ними было заключено тайное соглашение при посредстве Кимоновой сестры Эльпиники на том условии, чтобы Кимон с эскадрой в двести кораблей уехал из Афин и командовал войском за пределами Аттики, завоевывая земли царя, а Периклу была бы предоставлена власть в городе» (Plut. Per. 10)[1134]. После Танагры, т. е. после гибели гетерии Кимона, последний, считает У. Коннор, был для Перикла не опасен[1135]. Однако бросается в глаза то, что желание возвратить Кимона, судя по словам Плутарха, возникло не у Перикла, а у афинян. Перикл в этом случае выглядит как человек, не только исполняющий волю большинства, но и умеющий улавливать желания массы. Проще сказать, перед нами типичный демагог.

Впрочем, в биографии Кимона Плутарх несколько противоречит себе, связывая его возвращение из ссылки с битвой у Танагры: «После этого афиняне уже недолго гневались на Кимона, отчасти потому, вероятно, что хорошо помнили обо всем, что он для них сделал, отчасти же соображаясь с обстоятельствами. Побежденные в большом сражении при Танагре и ожидая на лето похода против них пелопоннесцев, они вызвали из изгнания Кимона, и тот был возвращен постановлением народного собрания по предложению Перикла» (Plut. Cim. 17).

Если приведенные выше сообщения Плутарха верны, то Кимон действительно мог быть возвращен из ссылки досрочно. Впрочем, вопрос о времени его возвращения остается дискуссионным из-за противоречий в самих источниках. Феопомп сообщает, что Кимон был возвращен через пять лет после своего изгнания, т. е. сразу после сражения при Танагре (FGrHist 115 F88)[1136]. Некоторые авторы высказывают предположение, что Кимон был возвращен в 454 г. до н. э., т. е. вскоре после катастрофы в Египте[1137]. Но это не вполне стыкуется с тем, что Кимон, по словам Плутарха, вскоре после возвращения из ссылки заключает мир со Спартой. Заключение 5-летнего мира со Спартой может быть датировано 451 г. до н. э.[1138] По словам Фукидида, афиняне возобновляют военные действия против персов лишь после заключения мирного договора со Спартой (Thuc. I. 112. 5)[1139]. Мы не видим оснований для существенного пересмотра даты возвращения Кимона[1140].

Плутарх сообщает, что возвращению Кимона предшествовал тайный сговор между Периклом и Эльпиникой. Судя по свидетельству Плутарха, условием возвращения Кимона становится его удаление из Афин[1141]. В 451 г. до н. э. Кимон избирается стратегом[1142] – что, кстати, говорит о его влиянии в Афинах. А затем (а может быть, еще до своего избрания стратегом) Кимон отправляется в Спарту и заключает с ней мир. А это говорит уже о его влиянии за пределами Афин. Быть может, не случайно, что именно в этот год Перикл предлагает свой знаменитый закон о гражданстве. Не было ли это своеобразным способом политического соперничества?

К этому времени, если верить Плутарху, следует отнести внесение существенных изменений в форму сбора союзного взноса – фороса. Не углубляясь в детали, отметим, что форос представлял собой не только денежный взнос. Некоторые союзники – особенно жители крупных островов – направляли корабли в союзную эскадру. Возможно, первоначально значительно больше полисов поставляли корабли, что могло быть для них весьма обременительно. У Плутарха мы находим одно любопытное замечание. Он называет Кимона инициатором перемен в сфере обложения. «С течением времени, – отмечает он в биографии Кимона, – союзники, продолжая вносить деньги в союзную казну, стали, вопреки принятым обязательствам, воздерживаться от поставки кораблей и людей и отказывались от участия в походах. Теперь, после того как персы удалились и больше их не тревожили, они не видели никакой нужды в войне и желали жить мирно, занимаясь земледелием, а потому и кораблей не снаряжали, и людей не посылали; афинские же стратеги, все, кроме Кимона, принуждали их к этому, непокорных привлекали к суду, подвергали карам и в результате сделали афинское господство ненавистным и тягостным. Но Кимон, занимая должность стратега, шел по пути совершенно противоположному: силой никого из греков ни к чему не принуждал, а от не желающих отбывать военную службу принимал деньги или порожние суда, предоставляя тем, кого прельщала спокойная жизнь, проводить время за хозяйственными делами и, безрассудно изнеживаясь, превращаться из людей воинственных в мирных земледельцев и торговцев» (Plut. Cim. 11)[1143]. Если слова Плутарха не вымысел, то Кимон оставался весьма влиятельным политиком вплоть до своей смерти.

Итак, возвращенный в Афины Кимон обретает прежнее влияние и возобновляет военные действия против Персии, отправившись на Кипр[1144]. Помимо того, им планировалось возобновление военных действий в Египте, но этому не суждено было осуществиться. Военные действия были прерваны со смертью Кимона (Plut. Cim. 18–19; Nep. Cim. 4). Любопытна небольшая ремарка Плутарха о том, что после смерти Кимона афиняне оказались во власти демагогов (Plut. Cim. 19). По-видимому, это относилось и к Периклу. Во всяком случае, мы можем говорить, что после смерти Кимона политика Перикла становится более социально ориентированной. Прежде всего, именно после смерти Кимона активизируется колонизационная деятельность, хотя ее инициаторами можно считать и других афинских стратегов помимо Перикла (Plut. Per. 11).

В 449 г., после завершения греко-персидских войн, Перикл выступил инициатором проведения общеэллинского конгресса. «Перикл, желая еще более пробудить народную гордость и внушить гражданам стремление к великим делам, внес в народное собрание предложение о том, чтобы все эллины, где бы они ни жили, в Европе или в Азии, в малых городах и больших, послали на общий съезд в Афины уполномоченных для совещания об эллинских храмах, сожженных варварами, о жертвах, которые они должны принести за спасение Эллады по обету, данному богам, когда они сражались с варварами, о безопасном для всех плавании по морю и о мире» (Plut. Per. 17)[1145].

Бросается в глаза то, что Перикл действует через народное собрание, которое поддержало инициативу Перикла. В различные части Греции было направлено 20 послов, которые должны были пригласить представителей различных греческих городов на этот конгресс. «Послы, – продолжает Плутарх, – уговаривали эллинов прийти в Афины и принять участие в совещаниях о мире и общих действиях Эллады. Однако ничто из этого не осуществилось на деле; представители городов не собрались, как говорят, ввиду противодействия спартанцев, и неудачи этой попытки прежде всего в Пелопоннесе» (Plut. Per. 17)[1146]. Можно предположить, что Перикла (а равно и недавних союзников Афин) волновал и другой вопрос – судьба морского союза. Нужен ли он, если война с Персией была завершена? Во всяком случае, возможно, что некоторые из его членов посчитали себя свободными от обязательств по уплате фороса[1147]. Это могло привести к кризису во взаимоотношениях между членами Афинского морского союза, который мог продолжаться с 449 по 447 г. до н. э.[1148]

После этой неудачи с организацией конгресса вспыхивает очередная «cвященная война» – скоротечный конфликт между афинянами и спартанцами из-за Дельф (Thuc. I. 112. 5; Plut. Per. 21)[1149]. Лакедемоняне, по сообщению Фукидида, возвращают Дельфы – общегреческую святыню – в распоряжение дельфийцев. Но после их ухода прибывшие сюда афиняне вновь передают святилище фокидянам, которые и прежде контролировали его.

А вскоре в Афинах будет продолжена реализация масштабной строительной программы, инициатором которой был Перикл[1150]. Ввиду окончания войны с Персией было решено использовать резервный фонд морского союза – 5 тысяч талантов – для восстановления храмов в Афинах и Аттике (ATL III. 277–281)[1151]. Именно тогда начинается строительство храмов Гефеста и Афины, а в 447/6 г. – незадолго до заключения Тридцатилетнего мира – Парфенона[1152].

Именно эта программа вызовет жесточайшую критику противников Перикла и обострит политическое противостояние. Вот что говорит об этом Плутарх: «Но, что доставило жителям всего больше удовольствия и послужило городу украшением, что приводило весь свет в изумление, что, наконец, является единственным доказательством того, что прославленное могущество Эллады и ее прежнее богатство не ложный слух, – это постройка величественных зданий. Но за это, более чем за всю остальную политическую деятельность Перикла, враги осуждали его и чернили в народном собрании. “Народ позорит себя, – кричали они, – о нем идет дурная слава за то, что Перикл перенес общую эллинскую казну к себе из Делоса; самый благовидный предлог, которым может оправдываться народ от этого упрека, тот, что страх перед варварами заставил его взять оттуда общую казну и хранить ее в безопасном месте; но и это оправдание отнял у народа Перикл. Эллины понимают, что они терпят страшное насилие и подвергаются открытой тирании, видя, что на вносимые ими по принуждению деньги, предназначенные для войны, мы золотим и наряжаем город, точно женщину-щеголиху, обвешивая его дорогим мрамором, статуями богов и храмами, стоящими тысячи талантов”» (Plut. Per. 12).

Тот же Плутарх оценивает строительную программу Перикла (возможно, впрочем, что он излагает мысли самого Перикла), с одной стороны, как средство обретения городом славы, а с другой – как способ обеспечения занятости, а, значит, и заработка для граждан. Так что, несмотря на критику, строительная программа скорее усилит авторитет Перикла в народе, поскольку она будет иметь не только политический, но и очевидный социальный контекст. «Перикл, – продолжает Плутарх, – представил народу множество грандиозных проектов сооружений и планов работ, требовавших применения разных ремесел и рассчитанных на долгое время, чтобы остающееся в городе население имело право пользоваться общественными суммами нисколько не меньше граждан, находящихся во флоте, в гарнизонах, в походах» (Plut. Per. 12).

А далее Плутарх цитирует любопытные стихи из «Финикиянок» Кратина:

…Вон Зевс идет. А голова!.. – как лук!

И на макушке он свой Одеон несет;

Небось теперь он рад – изгнанья страх прошел.

(Plut. Per. 13, пер. С. Соболевского)

Напомним, что в молодости, по словам Плутарха, Перикл очень боялся изгнания по закону об остракизме. Теперь его влияние и авторитет, благодаря строительной программе (и не только ей), были настолько высоки, что он мог не бояться остракизма.

Перенос казны союза в Афины, а затем реализация строительной программы вызовут негативную реакцию оппонентов Перикла и, возможно, заставят их объединиться. Наиболее влиятельным оппонентом Перикла станет Фукидид, сын Мелесия, который был свойственником (kedestes) Кимона, поскольку был женат на его сестре[1153]. Его отец, по-видимому, был довольно известным атлетом и, судя по свидетельствам Пиндара, тренировал эгинских атлетов (Pind. Ol. VIII. 54; Nem. IV. 93, VI. 65)[1154].

Сведения о cамом Фукидиде крайне скудны и противоречивы. Удивляет то, что большую часть информации о нем мы находим лишь у Плутарха. Это заставляет некоторых исследователей с недоверием относиться к данному факту[1155]. Некоторые авторы не склонны видеть в противостоянии Перикла и Фукидида, сына Мелесия, конфликт между сторонниками и противниками демократии. Х.-И. Хёлькескамп полагает, что тот и другой выступали за укрепление позиций Афин в морском союзе, т. е. были сторонниками проведения империалистического курса. Разница между ними была в понимании методов его проведения[1156]. У. Коннор полагает, что одним из поводов для столкновения послужило дело некоего Пирилампа. Этот Пириламп, сын Антифонта, упоминается в нескольких диалогах Платона, который говорит о нем как о весьма известном человеке[1157]. Он многократно исполнял важные государственные поручения и, в частности, направлялся послом к Великому царю и другим правителям (Plato. Lach. 158 a). Р. Мейггз полагает, что Пириламп мог быть среди тех, кто заключал так называемый Калиев мир[1158]. И вот этот Пириламп предстал перед судом за убийство друга и возлюбленного, если верить анонимному автору биографии историка Фукидида (Anon. Vit. Thuc. 6). Защитником на этом процессе выступил Фукидид, а обвинителем – Перикл. «Фукидид, – сообщает неизвестный автор, – обнаружил большую силу ума в защите Пирилампа и вышел победителем, хотя обвинял Перикл. За это афиняне избрали его стратегом, и он встал во главе народа» (Anon. Vit. Thuc. 6, пер. Ф. Мищенко). Несмотря на очевидную путаницу, данное сообщение, по мнению У. Коннора, может рассматриваться как исторический факт, относящийся, впрочем, не к биографии историка Фукидида, а к биографии соперника Перикла[1159]. Впрочем, Плутарх называет Пирилампа другом Перикла (Plut. Per. 13), что, по мнению некоторых исследователей, лишь служит примером неустойчивости политических коалиций[1160].

В любом случае можно полагать, что Фукидид, сын Мелесия, был одним из влиятельнейших политиков, соперничавших с Периклом. Неудивительно, что со временем он превратился в лидера аристократической группировки, которая выступила против развернутой в Афинах строительной программы. Вот что рассказывает об этом Плутарх: «Между тем аристократическая партия, уже раньше видевшая, что Перикл стал самым влиятельным человеком в Афинах, все-таки хотела противопоставить ему какого-нибудь противника, который бы ослабил его влияние, чтобы в Афинах не образовалась полная монархия. В противовес ему они выставили Фукидида из Алопеки, человека умеренного, бывшего в свойстве с Кимоном. Фукидид не был таким любителем войны, как Кимон; но он был больше склонен к общественной жизни и к занятию политикой (ἀγοραῖος δὲ καὶ πολιτικὸς). Оставаясь в городе и ведя борьбу с Периклом на трибуне, он скоро восстановил равновесие между приверженцами различных взглядов. Он не дозволил так называемым “прекрасным и хорошим” рассеиваться и смешиваться с народом, как прежде, когда блеск их значения затмевался толпою; он отделил их, собрал в одно место; их общая сила приобрела значительный вес и склонила чашу весов» (Plut. Per. 11).

В приведенном выше отрывке Плутарх говорит о том, что в условиях отсутствия лидера знатные стали «рассеиваться и смешиваться с народом». Обратим внимание на действия лидера: чтобы не допустить этого, Фукидид «собрал (знатных. – В. Г.) в одно место; их общая сила приобрела значительный вес и склонила чашу весов». Э. Эндрюс, критически относящийся к сообщению Плутарха, возражает тем, кто расценивает сказанное как указание на то, что во время заседаний народного собрания представители данной группировки располагались в одном месте[1161]. Вряд ли представители одной группировки собирались вместе во время заседаний народного собрания. Впрочем, во время битвы при Танагре гетерия Кимона, вопреки традиционному построению по филам, все же собралась в одном месте (Plut. Cim. 17). Мы не знаем, было ли так и в случае со сторонниками Фукидида, но определенно, что они могли объединить голоса своих сторонников и действовать (голосовать) как одно политическое целое[1162]. Возможно, итогом этого станет избрание Фукидида стратегом в 444/3 г. до н. э. [1163]

Чем же было вызвано такое бедственное положение аристократии до появления Фукидида? Возможно, данная ситуация стала результатом размывания аристократических группировок, что могло быть следствием реформ Клисфена и сложившейся после них политической практики. Разбросанная по разным филам аристократия оказалась разъединенной настолько, что лидерам приходилось прилагать какие-то усилия для ее объединения. Так было при молодом Кимоне, о чем уже шла речь выше. Так было во времена противоборства с Периклом Фукидида, сына Мелесия.

По словам Плутарха, Фукидид был человеком мирным, более склонным к занятию политикой. Между тем из других источников мы узнаем, что Фукидид мало чем отличался от людей его круга, т. е. и он занимал значимые военные должности. В начале платоновского диалога «Лахет», в котором участвуют дети знаменитых ранее отцов, в том числе и дети Фукидида, устами сына Аристида Лисимаха говорится: «Каждый из нас может рассказать юношам о множестве прекрасных дел наших отцов – и об их ратных трудах, и о мирных, когда они ведали делами и союзников, и своего государства» (Plato. Lach. 179 C, пер. С. Шейман-Топштейна)[1164]. Во всяком случае, мы можем предположить, что Фукидид действительно был избран стратегом на 444/3 г. до н. э. и, как уже было сказано выше, мог противостоять Периклу в вопросе об основании Фурий[1165].

Как бы то ни было, группировка Фукидида, в отличие от гетерии Кимона, по-видимому, состояла не только из военных, но и из гражданских лиц. Не случайным нам представляется и то, что Плутарх называет сторонников Фукидида ораторами (τῶν δὲ περὶ τὸν Θουκυδίδην ῥητόρων) (Plut. Per. 14). Возможно, дело здесь не в том, что среди сторонников Фукидида было мало военных. Проблема, возможно, была в том, что стратегия как политический институт и процесс избрания стратегов могли контролироваться Периклом и его сторонниками. Поэтому в новых демократических условиях представители аристократии имели меньше шансов быть избранными стратегами. Не исключено, впрочем, что аристократия начинает осваивать новую для себя политическую площадку – народное собрание – то место, где позиции представителей демократического крыла были традиционно сильнее.

Итак, противники Перикла прежде всего выступили против строительной программы. Предложенная Периклом программа была достаточно дорогостоящей. Так, одни только Пропилеи, по оценкам древних авторов, стоили свыше двух тысяч талантов (Diod. XII. 70. 2)[1166].

«Фукидид и ораторы его партии, – рассказывает Плутарх, – подняли крик, что Перикл растрачивает деньги и лишает государство доходов. Тогда Перикл в собрании предложил народу вопрос, находит ли он, что издержано много. Ответ был, что очень много. “В таком случае, – сказал Перикл, – пусть эти издержки будут не на ваш счет, а на мой, и на зданиях я напишу свое имя”. После этих слов Перикла народ, восхищенный ли величием его духа, или не желая уступить ему славу таких построек, закричал, чтобы он все издержки относил на общественный счет и тратил, ничего не жалея. Наконец, он вступил в борьбу с Фукидидом, рискуя сам подвергнуться остракизму. Он добился изгнания Фукидида и разбил противную партию (κατέλυσε δὲ τὴν ἀντιτεταγμένην ἑταιρείαν)» (Plut. Per. 14)[1167]. Сказанное Плутархом означает, что аристократия лишилась лидера и вновь оказалась в том положении, в каком была ранее.

Данный отрывок свидетельствует в пользу того, что Перикл довольно быстро одолел своего противника, отправив его в изгнание. Однако в другом месте Плутарх говорит иное: «Этот Фукидид принадлежал к аристократической партии и очень долгое время был политическим противником Перикла» (Plut. Per. 8).

После изгнания Фукидида авторитет и влияние Перикла возрастают. Как известно, он будет ежегодно избираться стратегом. Мало того, в процедуре избрания стратегов появляются новые черты. После 444/3 г. до н. э., т. е. после изгнания Фукидида, при избрании стратегов отдельные филы получают возможность выдвигать на должность стратега по два претендента:

– 441–440 гг. до н. э. – Перикл и Главкон от филы Акамантида (V),

– 440–439 гг. – Гагнон и Формион от филы Пандионида (III),

– 439–438 гг. – Перикл и Главкон (V),

– 435–434 гг. – Перикл и Главкон (V),

– 433–432 гг. – Перикл и Главкон (V),

– 432–431 гг. – Перикл и Каркин (V),

– 431–430 гг. – Перикл и Каркин (V), Формион и Гагнон (III),

– 430–429 гг. – Гагнон и Формион (III)[1168].

В свое время В. Эренберг расценил это как свидетельство контроля за процедурой избрания стратегов со стороны влиятельных политиков и, в частности, Перикла. Он затруднился дать ответ на вопрос о том, в чем же мог выражаться этот контроль, но его наличие было для него несомненно[1169]. П. Родс отрицает факт контроля за процедурой выборов, считая, что избрание двух стратегов от одной филы было результатом отсутствия сильных претендентов в других филах[1170]. Последнее предположение можно было бы принять, удивляет, однако, что недостаток сильных кандидатов имел место преимущественно в период доминирования Перикла[1171]. Очевидно, что после изгнания Фукидида Перикл превращается в самого влиятельного политика Афин. Он может быть назван безусловным лидером по количеству избраний на пост стратега. С некоторым отрывом от него идут Гагнон и Формион.

Ежегодное избрание Перикла, возможно, означало преимущество демократического направления афинской политики, хотя упомянутые Гагнон (отец небезызвестного Ферамена[1172]) и Формион вряд ли могут быть отнесены к числу союзников Перикла. Несмотря на это, Фукидид дает политическому строю Афин времени Перикла следующую характеристику: «По имени это была демократия, на деле власть принадлежала первому гражданину (ὑπὸ τοῦ πρώτου ἀνδρὸς ἀρχή)» (Thuc. II. 65. 9). Правда, по мнению Фукидида, Перикл добился первенствующего положения, опираясь на свой авторитет и разум (Thuc. II. 65. 8). Влияние Перикла в 30-е годы V в. до н. э., по-видимому, было настолько велико, что уже древние авторы расценивали это как отклонение от демократии. Вот почему афинские комические поэты открыто сравнивали правление Перикла с тиранией. «Один из комиков, Кратин, – рассказывает Плутарх, – в “Хиронах” говорит так: “Распря и древлерожденный Кронос, сочетавшись браком, произвели на свет величайшего тиранна”» (Plut. Per. 3). А далее Плутарх рассказывает о «злобных выходках комиков, которые называют его друзей новыми писистратидами, а от него самого требуют клятвы, что он не будет тиранном, так как его выдающееся положение не сообразно с демократией и слишком отяготительно» (Plut. Per. 16)[1173].

Неудивительно поэтому, что незадолго до Пелопоннесской войны Перикл и близкие ему люди начинают подвергаться нападкам. К этому времени Перикла окружали известные люди, которых принято называть «кружком Перикла»[1174]. Среди них – Фидий, Гипподам Милетский, Анакскагор и многие другие. Древние авторы полагали, что начавшиеся преследования их ускорили начало Пелопоннесской войны. «Когда же из-за Фидиева дела его популярность пошатнулась, – замечает Плутарх, – то он, опасаясь суда, раздул медленно тлевшее пламя войны в надежде, что обвинения рассеются и зависть смирится, когда граждане во время великих событий и опасностей вверят отечество ему одному как человеку уважаемому и авторитетному» (Plut. Per. 32)[1175].

Одним из первых преследованиям подвергся Фидий. Вначале он был обвинен в хищениях, а затем в святотатстве (asebeia) – за то, что на щите Афины запечатлел самого себя, а также Перикла в образе Тезея[1176]. На Фидия донес его помощник – некий Менон (возможно, метек). Причем народное собрание по предложению некоего Гликона даровало Менону ателию – освобождение от повинностей и поручило стратегам позаботиться о его безопасности (Diod. XII. 39. 1–2; Plut. Per. 31. 2–5)[1177]. Согласно версии Плутарха, схваченный афинянами Фидий умирает в тюрьме (Plut. Per. 31), по другой версии скульптору удалось бежать в Элиду, где он изваял очередной шедевр – статую Зевса (FGrHist 328 F121)[1178].

«Около этого же времени, – рассказывает Плутарх, – против Аспасии был возбужден судебный процесс по обвинению в нечестии. Обвинителем ее выступил комический поэт Гермипп, который обвинял ее еще и в том, что к ней ходят свободные женщины, которых она принимает для Перикла» (Plut. Per. 32)[1179]. Это тот самый Гермипп, который будет чернить Перикла во время Пелопоннесской войны (Plut. Per. 33).

Затем по предложению известного толкователя оракулов Диопифа народное собрание приняло постановление о том, «чтобы люди, не верующие в богов или распространяющие учения о небесных явлениях, были привлекаемы к суду как государственные преступники. Он хотел набросить подозрение на Перикла косвенным путем, через Анаксагора» (Plut. Per. 32. 2–3)[1180]. Постановление, по-видимому, было направлено против философа Анаксагора, который был заочно привлечен к суду по обвинению в религиозном нечестии. По одной версии, обвинителем Анаксагора выступал Клеон, а защитником – Перикл. В итоге Анаксагор был присужден к уплате штрафа в пять талантов и изгнанию из Афин. По другой версии, Анаксагора привлек к суду вернувшийся из ссылки Фукидид, сын Мелесия. А судьи заочно приговорили Анаксагора к смертной казни (Diog. II. 3. 12–14; ср. также: Diod. XII. 39. 2; Plut. Per. 32. 5)[1181].

Возможно, тогда же Перикл по предложению Драконтида был привлечен к суду. Если верить Плутарху, обвинения в адрес Перикла стали продолжением дела Анаксагора. Рассказав о предложении Диопифа, он продолжает: «Так как народ охотно принимал эти наветы, то по предложению Драконтида было, наконец, сделано постановление о том, чтобы Перикл представил пританам отчеты в деньгах, а судьи судили бы на акрополе и брали бы камешки с алтаря. Последнюю часть этого постановления Гагнон предложил отменить, а сам предложил, чтобы дело разбиралось судьями в числе тысячи пятисот человек, как бы ни захотели формулировать обвинение: в краже ли, или в лихоимстве, или вообще в преступлении по должности» (Plut. Per. 32)[1182]. По-видимому, Перикл должен был дать отчет (euthyna) о суммах, которыми он распоряжался будучи стратегом.

Вскоре после начала Пелопоннесской войны Перикл вновь подвергнется гонениям. Об этом мы будем говорить ниже. Но здесь следует заметить, что сообщение о двух процессах нередко вызывает сомнения у исследователей[1183]. Однако мы склонны доверять источникам. На наш взгляд, мы имеем информацию о двух процессах, начатых по разному поводу и имеющих разные результаты. Если первый процесс вполне мог быть продолжением преследований, которым подвергались друзья Перикла, то второй стал следствием ситуации, сложившейся в самом начале Пелопоннесской войны. Мы не знаем, каков был результат первого процесса, а вот по итогам второго Перикл был оштрафован и отстранен от должности стратега (Plut. Per. 35; ср. Thuc. II. 65. 3; Diod. XII. 45. 4).

Высказывалось предположение, что новый этап противостояния совпадает со временем, когда из ссылки мог вернуться Фукидид, сын Мелесия[1184]. Очевидно, что преследование Фидия было реакцией на развернувшуюся строительную программу. Однако не исключено, что инициаторами преследования были не только давние враги Перикла и афинской демократии, но и люди из окружения будущего демагога Клеона, также оппонента Перикла[1185]. Высказывалось мнение и о возможном альянсе, который объединил всех его противников – как сторонников Фукидида (или его самого), так и Клеона[1186].

Несмотря на политическое давление, Перикл не утрачивает своего лидирующего положения в обществе. Накануне войны со Спартой, инициатором которой был Перикл, именно он дает афинянам советы относительно ее ведения. Если верить Фукидиду, афиняне начали войну со Спартой по совету Перикла (Thuc. II. 60. 7). «Перикл, – передает он, – утверждал, что афиняне выйдут из войны победителями, если будут держаться спокойно, заботиться о флоте, не стремиться в войне к расширению своего владычества, не подвергать город опасности» (Thuc. II. 65. 7; ср. I. 144. 1)[1187].

Другими словами, его позиции и в это время выглядят непререкаемыми, о чем красноречиво свидетельствуют следующие факты. В самом начале Пелопоннесской войны, когда Перикл подвергался суровой критике со стороны афинян, он «не созывал народного собрания и не устраивал вообще никаких совещаний (ἐκκλησίαν τε οὐκ ἐποίει αὐτῶν οὐδὲ ξύλλογον οὐδένα) из опасения, как бы граждане в собрании не впали в ошибку, действуя скорее под влиянием раздражения, а не по внушению рассудка» (Thuc. II. 22. 1). Этот пассаж вызвал жаркие споры. Не вполне ясно, что Фукидид имеет в виду – регулярные или чрезвычайные народные собрания. Если Перикл имел возможность воспрепятствовать созыву очередного собрания, это – одна ситуация, если же речь идет о чрезвычайных (т. е. дополнительных) собраниях, как полагал, в частности А. Гомм – другая[1188]. Последнее, очевидно, предполагало всего лишь обладание солидным политическим весом. Впрочем, и в этом случае нерешенными остаются некоторые правовые вопросы. А вот в первом случае Перикл должен иметь либо непререкаемое политическое влияние, либо некие юридические рычаги, позволявшие ему не созывать народное собрание. Вот почему некоторые исследователи усмотрели в свидетельстве историка указание на то, что Перикл как стратег должен был обладать полномочиями, которые позволяли ему (единолично) решать вопрос о созыве (или несозыве) народного собрания[1189].

Однако оппоненты обращают внимание на то, что стратегия не предоставляла ни одному из тех, кто исполнял эту должность, никаких преимуществ. Наоборот, это была коллегиальная должность[1190]. К. Довер полагает, что приведенный отрывок Фукидида не следует понимать буквально. Он предлагает понимать сказанное историком таким образом, что Перикл был против созыва каких-либо собраний, на которых могли бы быть приняты скоропалительные решения[1191].

Несмотря на обилие точек зрения, многое в данной ситуации остается неясным. С одной стороны, мы действительно не имеем фактов, свидетельствующих о правовой укорененности принципа старшинства при исполнении коллегиальных магистратур. Во всяком случае, мы ничего не знаем о том, что Перикл при исполнении должности стратега был наделен такими полномочиями, которые превращали бы его в демократически избираемого, но единоличного правителя. Но, с другой стороны, несомненно, что многое в политике Афин этого времени определялось именно Периклом. Не это ли желал подчеркнуть Фукидид, когда говорил, что «по имени это была демократия, на деле власть принадлежала первому гражданину»?

Сказанное Фукидидом, на наш взгляд, прямо свидетельствует о том, что в данный момент Перикл действительно был лидером государства. Причем исполнение им лидирующей роли объяснялось отнюдь не занимаемой им должностью. Но тогда чем? На наш взгляд, дело было в том, что Перикл был простатом демоса, т. е. неформальным политическим лидером, наделенным некими дополнительными полномочиями. О простатах уже шла речь выше. Мы говорили, что этот тип лидеров – как правило, представителей аристократии – противостоит лидерам аристократических группировок. О Перикле как о простате демоса говорит, в частности, Аристотель, перечисляющий пары противоборствующих между собой политиков (Arist. Ath. Pol. 28. 2).

Однако начало Пелопоннесской войны оказалось для Перикла неудачным. Надо сказать, что в неудачах начального этапа войны отчасти был виновен и он. Его вина, если это можно так назвать, состояла в скоропалительности начатой кампании, а также в самоуверенности и военной неопытности Перикла[1192]. Но сейчас дело было не только в его просчетах. Особенное негодование у афинян вызывало разорение Аттики лакедемонянами. «Эти несчастья вызывали сильное раздражение афинян против Перикла; он пробовал их успокоить и ободрить, но не мог утишить их гнев и переубедить их: их раздражение кончилось лишь тогда, когда они с камешками в руках стали голосовать против него и, получив всю полноту власти, лишили его должности стратега и наложили денежный штраф. Минимальный размер штрафа наши источники определяют в пятнадцать талантов, а максимальный – в пятьдесят. Обвинителем в жалобе был назван по Идоменею – Клеон, по Феофрасту – Симмий; а Гераклид Понтийский называет Лакратида» (Plut. Per. 35; ср. Thuc. II. 65. 3; Diod. XII. 45. 4).

Однако и после этого афиняне «снова выбрали его (Перикла. – В. Г.) в стратеги, доверили ему все государственные дела (στρατηγὸν εἵλοντο καὶ πάντα τὰ πράγματα ἐπέτρεψαν)…» (Thuc. II. 65. 4). «Ища популярности у народа, все еще роптавшего на войну, он старался задобрить его раздачею денег и предлагал выводить колонии: так, изгнав жителей Эгины всех поголовно, он разделил остров по жребию между афинянами» (Plut. Per. 34). Однако развязка приближалась. К краху Перикла привела начавшаяся в городе чума. Отрешенный в очередной раз от должности, он, по сообщению Плутарха, всеми покинутый умирал от чумы в окружении ближайших друзей (Plut. Per. 38).

4.4. Афинская демократия: от Эфиальта до начала Пелопоннесской войны

Итак, подведем итоги сказанному в предыдущих разделах. Для тех, кто считает основателем демократии в Афинах Клисфена, рассматриваемое время – период формирования радикальных черт демократии и даже превращения ее в охлократию[1193]. Но как бы ни трактовать возникшее к середине V в. до н. э. политическое устройство, определенно, что к этому времени Афинский полис приобретает демократический характер. Да и сам термин демократия, по-видимому, появляется именно в это время. Полагают, что первое, беглое упоминание о ней, приблизительно датируемое 468 г. до н. э., можно обнаружить у Пиндара. Приведенный ниже отрывок нередко понимают как указание на существующее уже тогда различение форм конституционного устройства – монархии, олигархии и демократии:

Кто словом прям,

Тот всякому надобен порядку —

Под царем, перед бурной толпой и меж правящих мудрецов…

(Pind. II Pyth. 86–88, пер. М. Гаспарова)[1194]

«Демократия», если речь идет о ней, связывается здесь с «бурной толпой» (в оригинале – «войском». – В. Г.). Ранее уже говорилось, что демократия упоминается Геродотом, который сообщает, что Клисфен «ввел филы и установил демократию в Афинах (ὁ τὰς φυλὰς καὶ τὴν δημοκρατίην Ἀθηναίοισι καταστήσας)» (Herod. VI. 131, здесь и далее пер. Г. Стратановского)[1195]. Правда, в данном случае как demokratia назван строй, возникший после свержения тирании и ей противопоставляемый.

Демократия у Геродота может быть отождествлена с исономией – политическим режимом, созданным Клисфеном. Эта форма правления упоминается во время так называемых персидских дебатов о преимуществах различных видов конституционного устройства (Herod. III. 80–82). Критикуя монархическую форму правления, один из участников дискуссии – Отан – говорит буквально следующее: «Что до народного правления, то оно прежде всего обладает преимуществом перед всеми [другими] уже в силу своего прекрасного имени – “исономия” (πλῆθος δὲ ἄρχον πρῶτα μὲν οὔνομα πάντων κάλλιστον ἔχει, ἰσονομίην)» (Herod. III. 80)[1196]. Другой участник обсуждения – Дарий, характеризуя демократическое устройство, обращает внимание на его пороки: «При демократии пороки опять-таки неизбежны, а лишь только низость и подлость проникают в общественные дела, то это не приводит к вражде среди подлых людей, а, напротив, [между ними] возникают крепкие дружеские связи. Ведь эти вредители общества обычно действуют заодно [устраивая заговоры]. Так идет дело, пока какой-нибудь народный вождь не покончит с ними. За это такого человека народ уважает, и затем этот прославленный [вождь] быстро становится единодержавным властителем» (Herod. III. 82). И тем не менее можно утверждать, что демократии (названной исономией) дается положительная оценка. Говорится, что она имеет преимущество в сравнении с другими формами политического устройства хотя бы «в силу своего прекрасного имени – “исономия”», т. е. равенства.

Созвучные идеи высказывает Фукидид. Перикл, которым очевидно восхищался историк, в так называемой Надгробной речи говорит: «Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим (δημοκρατία κέκληται), потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве…» (Thuc. II. 37. 1)[1197].

А позднее, возможно в конце V или начале IV в. до н. э., Демократия будет почитаться как божество и даже обретет антропоморфные черты. На одном из рельефов она будет изображаться в виде человека, стоящего за сидящим на троне Демосом[1198]. В этом случае можно говорить о том, что демократия понималась не только как политический строй, но и как идея, находящая воплощение в политических институтах.

Замечено, что многие древние авторы отзывались о демократии неодобрительно. Предполагают, что и сам термин «демократия» родился скорее в кругах ее противников, нежели сторонников[1199]. Вот, например, что говорит о демократии Ксенофонт (или Псевдо-Ксенофонт) – так называемый Старый Олигарх, автор трактата о государственном устройстве Афин: «…Если некоторые удивляются, что афиняне во всех отношениях отдают предпочтение простым и бедным и вообще демократам перед благородными, то этим самым… они и сохраняют демократию» (Ps.Xen. Ath. Pol. 1. 4, здесь и далее пер. С. Радцига).

Что же изменилось? В чем причина столь критических выпадов? Вот как это объясняет Платон. Все было хорошо, считал философ, покуда властвовал закон. «Во времена персидского нашествия… у нас еще существовал древний государственный строй, где правительственные должности основывались на имущественном цензе четырех классов. Владычицей у нас была некая совестливость, благодаря которой мы охотно жили в подчинении тогдашним законам» (Plato. Leg. 698 b, здесь и далее пер. А. Егунова). Однако чем больше становилось свободы, тем меньше народ был склонен повиноваться законам: «…за этой свободой последовало нежелание подчиняться правителям, затем стали избегать подчинения отцу с матерью, всем старшим и их вразумлениям, а в конце концов появилось стремление не слушаться и законов» (Plato. Leg. 701 b – c)[1200].

Что же случилось? Мы полагаем, что своего рода водоразделом стала реформа Эфиальта. По-видимому, она стала этапом развития демократии (или исономии), сместив социальный баланс в сторону демоса и нарушив ранее существовавшее социальное равновесие. Можно сказать, что политический строй вышел за рамки, пусть и не четко обозначенные, исономии, т. е. произошел переход от demokratia к демократии.

При всей запутанности вопроса о возможных причинах реформы Эфиальта ее следует рассматривать в контексте развернувшейся в то время политической борьбы. Мы предположили, что толчком к ней послужила ситуация, которая сложилась в Афинах, а именно период длительного и непререкаемого господства Кимона, представлявшего аристократические круги. Итогом реформы, как мы предположили, стало то, что демос, говоря словами Плутарха, стал «хозяином судилищ». Еще раз приведем его высказывание, которое, на наш взгляд, наиболее точно отражает сделанное Эфиальтом. «Народ… во главе с Эфиальтом, – говорит он, – отнял у ареопага все, за малыми исключениями, судебные дела, сделал себя хозяином судилищ и отдал город в руки сторонников крайней демократии…» (Plut. Cim. 15).

Безусловно, в результате реформы Эфиальта усилилось влияние и политический вес демоса, но конституционное устройство в Афинах в сущности оставалось прежним. Произошло лишь некоторое перераспределение прерогатив. При этом ареопаг не лишился тех из них, которые составляли основу его власти и влияния. Равно как и народное собрание не обрело никаких дополнительных полномочий. Зато можно с уверенностью говорить о возможном расширении прерогатив и активизации народного суда – тех самых судилищ, хозяином которых, по словам Плутарха, теперь становится демос.

В связи с этим можно предположить, что негативный оттенок понятие демократия обрело после реформы Эфиальта и связано это в немалой степени с деятельностью афинских судов – гелиэи. Объяснение этому мы находим в словах Аристотеля: «Когда народный суд усилился, то перед простым народом стали заискивать, как перед тираном, и государственный строй обратился в нынешнюю демократию» (Arist. Pol. 1274 а 5–7). Мало того, превратившись в хозяина судилищ, демос, по оценкам некоторых древних и современных авторов, проявил себя не с самой лучшей стороны.

Результатом этого стало еще одно явление. Если верить Плутарху, в середине V в. до н. э. обнаруживаются новые черты в социальной и политической жизни Афин. «Уже с самого начала, – пишет он, – была в государстве, как в железе, незаметная трещина, едва-едва указывавшая на различие между демократической и аристократической партией; но теперь борьба между Периклом и Кимоном и их честолюбие сделали очень глубокий разрез в государстве: одна часть граждан стала называться “народом”, другая – “немногими”. Вот почему Перикл тогда особенно ослабил узду народу и стал руководствоваться в своей политике желанием угодить ему…» (Plut. Per. 11).

У Э. Эндрюса этот отрывок вызывает недоверие[1201]. Х.-И. Хёлькескамп считает подобное разделение своего рода литературным штампом[1202]. А вот У. Коннор относится к сказанному Плутархом с доверием[1203]. И действительно, в середине V в. до н. э. происходит смещение социального баланса в сторону демоса, что приводит к политическому размежеванию. Следствием названных перемен станет появление на политической арене демагогов, ставших воплощением происшедших в обществе перемен[1204]. Если верить Фукидиду, происходит это уже после смерти Перикла (Thuc. II. 65). Возможно, подобное заключение стало результатом необъективности историка по отношению к своему герою. Аристотель, например, и Перикла считает демагогом, пользовавшимся уважением среди «порядочных людей». «Пока Перикл стоял во главе народа, – полагает он, – государственные дела шли сравнительно хорошо; когда же он умер, они пошли значительно хуже. Тогда впервые народ взял себе в качестве простата человека, не пользовавшегося уважением среди порядочных людей, между тем как в прежнее время демагогами всегда бывали люди достойные (πρῶτον γὰρ τότε προστάτην ἔλαβεν ὁ δῆμος οὐκ εὐδοκιμοῦντα παρὰ τοῖς ἐπιεικέσιν: ἐν δὲ τοῖς πρότερον χρόνοις ἀεὶ διετέλουν οἱ ἐπιεικεῖς δημαγωγοῦντες)» (Arist. Ath. Pol. 28. 1).

Еще одной особенностью афинской политики – и не только рассматриваемого нами периода – является ее ярко выраженный персональный характер. Политика, в сущности, была уделом немногих. В период господства аристократии политика была в руках глав (или наиболее влиятельных представителей) аристократических семей и кланов. Только такой человек мог объединить и возглавить некую политическую группу. Так было в случае с Кимоном, который, будучи еще достаточно молодым человеком, возглавил афинскую аристократию. Cреди аристократов в ту пору, несомненно, были люди и более старшего возраста, но они в силу неких неписаных правил не имели права стать политическими лидерами.

Так, по-видимому, было и в период соперничества Перикла и Фукидида, сына Мелесия, когда аристократия оказалась, как бывало и раньше, дезорганизованной. Последний же «не дозволил так называемым “прекрасным и хорошим” рассеиваться и смешиваться с народом, как прежде, когда блеск их значения затмевался толпою; он отделил их, собрал в одно место; их общая сила приобрела значительный вес и склонила чашу весов» (Plut. Per. 11). Впрочем, изгнание Фукидида по закону об остракизме обрекло его гетерию на распад (Plut. Per. 14), о чем уже шла речь в предыдущем разделе[1205].

Если сказанное об особенностях политической жизни Афин верно, можно предположить, что, с одной стороны, не всякий аристократ становился политиком, но с другой – для некоторых афинян обращение к политике было своего рода обязанностью, т. е. определялось не столько личным желанием, сколько положением, которое занимала его семья (клан). При этом им оставалось только сделать выбор политического направления, к которому они примкнут, – демократическому или аристократическому, условно говоря. Что вероятнее всего определялось семейными традициями, ситуацией или личными пристрастиями.

Подобная ситуация, на наш взгляд, сложилась в Афинах и в середине V в. до н. э. Если Кимон, возможно, не колеблясь избрал свое политическое кредо, то Перикл, судя по тому, что рассказывает в его биографии Плутарх, не хотел заниматься политикой, боясь народной массы. «В молодости Перикл очень боялся народа: собою он казался похожим на тиранна Писистрата; его приятный голос, легкость и быстрота языка в разговоре этим сходством наводили страх на очень старых людей. А так как он владел богатством, происходил из знатного рода, имел влиятельных друзей, то он боялся остракизма и потому не занимался общественными делами, но в походах был храбр и искал опасностей» (Plut. Per. 7).

Семейная традиция, кстати, не облегчала, а скорее затрудняла выбор Перикла. По линии матери он имел связь с Алкмеонидами, демократические пристрастия которых вызывают порой обоснованные сомнения[1206]. Вызывает сомнения, как мы говорили выше, и связь с Алкмеонидами отца Перикла – Ксантиппа. Определенно, пожалуй, лишь то, что его можно отнести к демократическому крылу афинской политики. Думается, что Перикл не без колебаний становится демократом. И в этом качестве в его позиции, как мы говорили выше, обнаруживаются отличия от позиции Эфиальта. Прав, на наш взгляд, Р. Сили, который обращает внимание на достаточно тесную связь Перикла с Кимоном[1207].

Первоначально многое связывало его с Кимоном и другими аристократическими семействами. Но выбор все же был сделан им именно в пользу народа. По-видимому, с учетом сказанного нами следует оценивать сообщение Плутарха. «Когда же Аристид умер, Фемистокл был в изгнании, а Кимона походы удерживали по большей части вне Эллады, – рассказывает он, – тогда Перикл с жаром принялся за политическую деятельность. Он стал на сторону демократии и бедных, а не на сторону богатых и аристократов – вопреки своим природным наклонностям, совершенно не демократическим. По-видимому, он боялся, как бы его не заподозрили в стремлении к тирании, а кроме того, видел, что Кимон стоит на стороне аристократов и чрезвычайно любим ими. Поэтому он и заручился расположением народа, чтобы обеспечить себе безопасность и приобрести силу для борьбы с Кимоном» (Plut. Per. 7).

Поэтому Перикл становится простатом демоса (Arist. Ath. Pol. 28. 3). Превращение в простата сопровождалось, надо думать, принятием на себя определенных обязательств. Как когда-то Клисфен привлек «на свою сторону народ, обещая предоставить народной массе политические права» (Arist. Ath. Pol. 20. 1), так и Перикл должен был выступить с некой программой или заявить о ее существовании. Так поступали до него, так будут поступать и его преемники. Об этом мы узнаем от Фукидида. «…Каждый из них, – говорит историк о преемниках Перикла, – стремясь стать первым, угождал народу и предоставлял ему управление государством (ἐτράποντο καθ' ἡδονὰς τῷ δήμῳ καὶ τὰ πράγματα ἐνδιδόναι)» (Thuc. II. 65. 11)[1208].

Простасия Перикла имела свои особенности. Именно она давала Периклу те во многом неформальные полномочия, которые превращали его в первого гражданина, что было демократией лишь по названию. Общим с предшествующим столетием было то, что Перикл становится простатом в момент жесткого противостояния с политическими соперниками. Установить дату превращения Перикла в простата сложно, но скорее всего это произошло в середине или конце 50-х годов V в. до н. э. – когда он, в противовес Кимону, заявлял о себе как политик демократической ориентации. Плутарх также обнаруживает новые черты в политике Перикла в период его борьбы с Кимоном. Еще раз обратим внимание на цитировавшийся выше отрывок. Плутарх подчеркивает, что различия между «народом» и «немногими» обнаруживаются именно в это время. «Вот почему, – продолжает он, – Перикл тогда особенно ослабил узду народу и стал руководствоваться в своей политике желанием угодить ему…» (Plut. Per. 11). Так было, в частности, в случае с возвращением Кимона. По словам Плутарха, именно Перикл, идя навстречу пожеланиям народа, внес на рассмотрение народного собрания предложение о его возвращении (Plut. Per. 10). В этом, впрочем, Плутарх расходится с Фукидидом, который замечает, что Перикл «приобрел влияние не какими-либо неблаговидными средствами, он никогда не говорил в угоду массе, но мог, опираясь на свой престиж, даже кое в чем с гневом возражать ей» (Thuc. II. 8, пер. Ф. Мищенко).

Как бы то ни было, именно в это время Перикл выступает с развернутой социальной программой, о которой мы говорили выше в подразделе 4.3. Она включала выведение клерухий, введение оплаты судьям, закон о гражданстве, а главное – грандиозную строительную программу.

Помимо сказанного, следует отметить, что превращение Афин в лидера морского союза и даже в империю делало Перикла общенациональным лидером. Хотя вопрос об империалистической политике Перикла остается предметом спора, об эволюции афинского полиса в направлении империи можно говорить с уверенностью[1209]. Больше оснований говорить о проведении Афинами империалистической политики накануне и во время Пелопоннесской войны. Сам Перикл в одной из своих речей, произнесенных им в начальный период войны, разъясняет афинянам, что их власть уже имеет вид тирании, обладание которой, возможно, несправедливо, но отказаться от нее было бы опасно (Thuc. II. 63. 2).

Здесь уместно вновь вернуться к поставленному в предыдущем разделе вопросу об империи и демократии. Если до реформы Эфиальта говорить об их взаимовлиянии вряд ли возможно, то что же теперь? К середине V в. до н. э. Афинский морской союз превращается в Афинскую архэ, т. е. империю, которая становится материальной основой для существующей афинской демократии[1210]. Вспомним, что Перикла упрекали, говоря современным языком, в нецелевой трате средств из союзной казны, которые использовались для реализации строительной программы, а также, возможно, для введения оплаты гелиастам. Тогда же обнаруживается стремление афинян устанавливать демократические режимы в союзных полисах, а также поддерживать их там, где они уже существовали[1211].

Вот, пожалуй, и все, что мы можем утверждать. Относительно того, что империя и морской союз, безусловно, способствовали росту влияния фетов, составлявших костяк так называемой корабельной черни, мы высказывались и представляли различные мнения в предыдущем разделе. Одни исследователи полагают, что империя стимулировала демократические процессы (В. Шуллер), другие – что связь была обратной: не внешние факторы влияли на внутриполитическую ситуацию, а процессы демократизации воздействовали на внешнюю политику (Л. Сэмонс)[1212]. Последнее нам представляется более верным, хотя нельзя не заметить и того, что империя в какой-то мере оправдывала существовавший в Афинах политический режим. Об этом в «Афинской политии» говорит и «Старый Олигарх»: «…Справедливо в Афинах бедным и простому народу пользоваться преимуществом перед благородными и богатыми по той причине, что народ-то как раз приводит в движение корабли и дает силу государству – именно кормчие, начальники гребцов, пятидесятники, командиры носа, корабельные мастера – вот эти-то люди и сообщают государству силу в гораздо большей степени, чем гоплиты и знатные и благородные» (Ps.Xen. Ath. Pol. 1. 2). Впрочем, следует учитывать и то, что существование империи устраивало как простых афинян, так и аристократию, которая не выступала с призывами демонтировать ее.

Вернемся к Периклу. В середине V в. до н. э. он больше заботился об укреплении позиций Афин в Греции, свидетельством чего является его активное участие в Первой, или Малой, Пелопоннесской войне. Он, подобно своим предшественникам, заботится о сохранении единства в рядах членов Афинского морского союза, что было особенно актуально после упоминавшегося выше кризиса 449–447 гг. до н. э. Так было, например, во время так называемой Афино-Самосской войны[1213]. По окончании войны Перикл выступил с одной из первых Надгробных речей. «По словам Стесимброта, – рассказывает Плутарх, – Перикл, произнося с трибуны Надгробную речь в память граждан, павших на Самосе, назвал их бессмертными подобно богам: “Ведь и богов мы не видим, – сказал он, – но по тем почестям, которые им оказывают, и по тем благам, которые они нам даруют, мы заключаем, что они бессмертны; эти черты свойственны и тем, которые погибли в бою за отечество”» (Plut. Per. 8).

Несколько слов об особенностях политического лидерства Перикла. Для него был характерен особый политический стиль, своя, если так можно сказать, политическая технология. Она включала несколько компонентов. Прежде всего он демонстративно отказался от своих друзей, стремясь, по-видимому, избежать всяких обвинений в связи с аристократическими гетериями. «Он отказался от приглашений на обеды и от всех такого рода дружеских, коротких отношений, так что во время своей долгой политической деятельности он не ходил ни к кому из друзей на обед; только когда женился его родственник Эвриптолем, он пробыл на пире до возлияния и тотчас потом встал из-за стола» (Plut. Per. 7).

Отличным было и его поведение. «Перикл так же вел себя и по отношению к народу: чтобы не пресытить его постоянным своим присутствием, он появлялся среди народа лишь по временам, говорил не по всякому делу и не всегда выступал в народном собрании, но приберегал себя, как Саламинскую триеру, по выражению Критолая, для важных дел, а все остальное делал через своих друзей и подосланных им других ораторов» (Plut. Per. 7).

А теперь попробуем оценить сделанное Периклом. Размышляя над этим, нельзя не вспомнить его так называемую Надгробную речь. В ней оратор дает, пожалуй, исчерпывающую характеристику Афинского полиса. Напомним некоторые ее пассажи. Выше мы уже цитировали те ее положения, где существующий в Афинах строй именуется демократическим (Thuc. II. 37. 1). Продолжим эту цитату: «По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом, скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только он может оказать какую-либо услугу государству» (Thuc. II. 37. 1). А далее Перикл говорит о политической свободе и свободе от всяческого принуждения (Thuc. II. 37. 2–3)[1214].

Такую оценку дает политическому строю Афин сам Перикл (в изложении Фукидида). Но сейчас нам следует поставить другие вопросы. Во-первых, попробуем разобраться: что же двигало Периклом? Иначе говоря, каковы были его мотивы? А во-вторых, каким образом проведенные Периклом преобразования содействовали прогрессу демократии?

На первый вопрос мы не можем дать исчерпывающий ответ. Некоторые из упомянутых мероприятий могут быть реализацией его демократической, если не сказать демагогической, программы. Выше мы говорили, что в некоторых действиях Перикла отчетливо просматриваются элементы демагогии.

Демагогией, в частности, было введение оплаты судьям. Аристотель прямо характеризует эту меру как демагогическую. Он приводит рассказ о том, что оплата судьям была введена в ходе соперничества Перикла с Кимоном. «Также и жалованье в судах ввел впервые Перикл, – замечает он, – употребляя демагогический прием в противовес богатству Кимона» (Arist. Ath. Pol. 27. 3–4). Так же эта мера трактуется в «Политике» (Arist. Pol. 1274 a 8–9)[1215]. О том же со ссылкой на Аристотеля говорит и Плутарх, считавший введение оплаты способом добиться расположения толпы, т. е. демагогией (Plut. Per. 9).

В этот же контекст вписываются и другие меры Перикла, в частности выведение клерухий и развертывание строительной программы (Plut. Per. 11). Любопытно, что последняя была направлена помимо прочего и на обеспечение занятости населения – одной из забот Перикла (Plut. Per. 12). По этому поводу высказывается немало сомнений[1216]. Однако несомненно то, что развертывание строительной программы имело социально-политическое и идеологическое значение[1217].

Менее ясны мотивы принятия закона о гражданстве. По этому поводу высказываются различные точки зрения. Мы не будем здесь повторять сказанное в предыдущем разделе. Отметим лишь то, что этот закон ни в коей мере не менял конституционного устройства Афин. Этим законом изменялись социальные контуры гражданского коллектива, что, по-видимому, в большей мере следует оценивать в контексте империалистической позиции Афин в целом и Перикла в частности.

Если сказанное верно, то мы можем дать ответ и на второй сформулированный выше вопрос. Даже если проведенные Периклом преобразования не вносили ничего нового в конституционное устройство Афин, они, безусловно, укрепляли позиции демоса. Этими мерами Перикл-простат на деле выполнял взятые им обязательства, наличие которых мы предположили выше. Их исполнение, в свою очередь, укрепляло его авторитет и обеспечивало политическое доминирование. Естественно, единоличная власть, которой фактически располагал Перикл, не могла не вызвать критику. В предыдущем разделе мы уже говорили, что начало реализации строительной программы станет для аристократии поводом для борьбы с Периклом.

Некоторые исследователи не склонны видеть в противостоянии Перикла и Фукидида конфликт между сторонниками и противниками демократии. Так полагает, например, Х.-И. Хёлькескамп. Оба политика выступали за укрепление позиций Афин в морском союзе, т. е. были сторонниками проведения империалистического курса, и расходились лишь в понимании методов его проведения[1218]. Сказанное выше позволяет предполагать, что различия между соперниками были более значительными. Перикл не только долгое время был непререкаемым и самым влиятельным политиком в Афинах. Но, будучи простатом демоса, он олицетворял именно демократическую линию политического развития. Поэтому мы склонны принять версию Плутарха, видевшего в этом противостоянии борьбу демократического и аристократического (антидемократического) направления в политике.

В этой борьбе, как было показано, Перикл оказался победителем. Напомним цитировавшиеся выше слова Плутарха: Перикл «добился изгнания Фукидида и разбил противную партию» (Plut. Per. 14). В этом, кстати, вновь обнаруживается персональный характер связей между лидером и группой. После того как Фукидид был изгнан, созданная им группировка распалась. У. Коннор замечает по этому поводу, что «новому человеку было нелегко принять на себя лидерство в группе после того, как был изгнан Фукидид»[1219].

После этого Перикл становится единоличным лидером. Впрочем, дело было не только в этом. Мы полагаем, что неограниченная власть Перикла объяснялась его простасией, дававшей ему неформальные в большей мере полномочия. Вот почему его преемники, стремясь стать простатами, разворачивают беспрецедентную борьбу за влияние на демос. «Преемники Перикла были скорее равны между собой; в то же время каждый из них, стремясь стать первым, угождал народу и предоставлял ему управление государством» (Thuc. II. 65. 11). А военные неудачи Фукидид объясняет тем, что «в стремлении своем к руководительству народом (περὶ τῆς τοῦ δήμου προστασίας) вожди этого войска (афинского. – В. Г.) заняты были личными нареканиями и тем ослабляли войско и взаимными распрями внесли смуту в государственные дела» (Thuc. II. 65. 11). Именно тогда, как нам представляется, в афинской демократии появятся черты охлократии.

Заключение

В настоящей книге была предпринята попытка исследовать процесс становления афинского демократического полиса. Прежде всего нас интересовали механизмы политической эволюции, которые привели к демократии. Проведенное исследование позволяет говорить о двух социальных силах (акторах) – аристократии и демосе, сыгравших значительную роль в данном процессе. Анализируемый процесс относится к периоду архаики, когда в обществе доминировала аристократия. Развернувшаяся внутри аристократии борьба привела к нарушению социально-политического устройства полиса. Все попытки стабилизировать положение были так или иначе связаны с привлечением к управлению обществом демоса и тем самым запустили процесс коренного изменения политического режима в сторону его демократизации.

Особенностью периода архаики, как мы говорили, была тенденция к олигархизации, проявлявшаяся в том, что победившая группировка стремилась прочно удерживать власть в своих руках. Дело в том, что правление аристократии не означало автоматического политического равенства для всех аристократов. Об этом же говорил и Аристотель, обративший внимание на отсутствие четких границ между аристократическим и олигархическим режимами. «В аристократиях распри происходят отчасти вследствие того, что в них лишь немногие пользуются почетными правами; это обстоятельство… вызывает политические движения и в олигархиях, так как в сущности аристократия в известном отношении является олигархией: в обеих правят немногие, хотя основание отбора немногих не одно и то же. Вследствие этого можно и аристократию считать олигархией» (Arist. Pol. 1306 b 21–27, здесь и далее пер. С. Жебелева). По этой причине одним из стимулов, приведших к демократизации общества, можно считать своего рода аристократический эгалитаризм – стремление аристократии к равенству внутри собственного слоя.

Сказанное, на наш взгляд, не означает, что только аристократия запустила механизмы политических перемен, неожиданным следствием которых стало создание предпосылок для демократии, как полагает В. Эдер[1220]. Роль демоса могла проявляться уже при первых случаях таких перемен. Вначале это спорадические вспышки активности, как, например, при подавлении заговора Килона, а затем более ощутимое участие в политических событиях. Со временем демос становится той силой, опора на которую может дать одной из борющихся сторон перевес над соперниками. Поэтому аристократы охотно пользовались поддержкой демоса, превращаясь в простатов демоса. Заметим также, что помимо желания тех или иных аристократов опираться на демос (или выражать его интересы) требовалось признание, легитимация его как лидера самим демосом. Есть основания полагать, что простаты избирались демосом, как было в случае с Солоном, Писистратом и Клисфеном[1221].

Поддержка народа становится необходимой не только при поисках выхода из кризисных ситуаций и при создании механизма политического уравнения (или ранжирования) аристократов, но одновременно требует и проведения преобразований в пользу большинства, т. е. демоса. Именно простаты станут инициаторами большинства рассмотренных выше преобразований. Первым из таких реформаторов стал Солон, сумевший справиться с социально-политическим и экономическим кризисом. В то же время он создал специфическую систему имущественных классов, ставшую, быть может, идеальным механизмом политического управления «лучших». Основу этоса созданного Солоном общества составляет равенство одинаково влиятельных людей[1222]. Быть может, здесь уместно применить термин тимократия – наделение политическими правами сообразно time (честь). Впрочем, солоновскую тимократию следует отличать от того, что вкладывал в это понятие, скажем, Платон, связывавший появление тимократии с соперничеством честолюбивых (Plato, Res. 545 a – b). А вот Аристотель определял тимократию как разделение на имущественные разряды, при котором относящиеся к одному разряду равны (Arist. Eudem. Eth. 1160 a 33, b 19). Такого рода устройство следует отличать от плутократии – правления, базирующегося на обладании богатством (ploutos). Солон, скорее всего, хотел этого избежать, когда связал цензовые разряды с размером урожая, а не богатством. Помимо того, Солон проводит важные реформы и создает ту систему органов управления, которая будет существовать (с некоторыми изменениями) весь интересующий нас период. Это касается не только совета (буле) или народного собрания, заседания которого становятся систематическими, но и народного суда – гелиэи. Именно возросшая роль гелиэи будет позднее рассматриваться как первичный результат и условие дальнейшей демократизации.

И тем не менее реформы Солона были демократическими преимущественно для аристократии. Это не значит, что реформатор проигнорировал требования народа. Напомним сказанное им:

Да, я народу почет предоставил, какой ему нужен —

Не сократил его прав, не дал и лишних зато

(τιμῆς οὔτ᾽ ἀφελὼν οὔτ᾽ ἐπορεξάμενος)

Также подумал о тех я, кто силу имел и богатством

Славился, – чтоб никаких им не чинилось обид.

Встал я могучим щитом своим тех и других прикрывая,

И никому побеждать не дал неправо других.

(Sol. fr. 5. 1–6 Diehl, пер. С. Радцига)

Образ щита, который использует Солон в этом отрывке, иллюстрирует стремление самого реформатора: быть посредником, не дать перевеса ни одной из сторон. В сущности, это и было то, что сам Солон называл eunomia.

Условием успешной реализации этого намерения могла быть, пожалуй, не годичная магистратура, а тирания. И тирания предлагалась Солону, но была с гневом отвергнута им. Если это так, то установившаяся вскоре после реформ Солона тирания Писистрата была своего рода продолжением взятого курса. Писистрат приходит к власти как простат демоса, но содержанием его политического курса (а отчасти и его наследников) было сохранение status quo. Такую характеристику дает Писистрату и Аристотель: «Вообще простой народ он старался ничем не раздражать во время своего правления, но всегда обеспечивал мир и поддерживал спокойствие. Вот почему и говаривали часто, что “тирания Писистрата – это жизнь при Кроне”» (Arist. Ath. Pol. 16. 7, здесь и далее пер. С. Радцига).

Конечно, так не могло продолжаться долго. Аристократия была недовольна лишением власти и контролем со стороны тирана, а затем и его сыновей. Свержение тирании и развернувшаяся затем борьба вновь вывели народ на политическую арену. В момент этой борьбы мы видим будущего реформатора Клисфена заискивающим перед простыми афинянами. Геродот, рассказывающий об этом, правда, не поясняет, в чем состояло его заискивание перед простым народом. А вот Аристотель сообщает об обещании Клисфена предоставить народной массе (у Аристотеля – большинству) политические права (ἀποδιδοὺς τῷ πλήθει τὴν πολιτείαν) (Arist. Ath. Pol. 20. 1)[1223].

Значит ли это, что Клисфен обещал установить демократическое устройство? На наш взгляд, сказанное Аристотелем можно понимать двояко. С одной стороны, это могло означать обещание восстановить то значение демоса, которое тот имел до установления тирании. Но ведь именно демос привел Писистрата, ставшего простатом, к власти. К тому же строй, который существовал до тирании, Солон называет eunomia. В данном случае это означало бы обещание Клисфена восстановить eunomia, что вызывает сомнения. Мы полагаем, что речь могла идти о другом – о таком устройстве, которое должно было отличаться от предложенного его оппонентом – Исагором. Как бы то ни было, демос принял предложение Клисфена и оказал ему всемерную поддержку. Некоторые исследователи, как мы говорили, склонны называть действия народа «Афинской революцией»[1224].

Установленный Клисфеном строй принято называть исономией. В свое время вокруг этого понятия развернулась оживленная полемика. Одни авторы связывали ее с аристократией – равенство не всего народа, а только аристократов[1225]. Другие считают, что исономия обозначала, в сущности, то же, что и понятие demokratia, которое появляется (или распространяется) позднее[1226].

Итак, что такое исономия? Геродот не дает ответа на этот вопрос. Но его можно найти у Фукидида. Для него это – обеспечение гражданам равенства в политических правах (πλήθους τε ἰσονομίας πολιτικῆς), т. е. то, чего определенно не было при тирании (Thuc. III. 82. 8, здесь и далее пер. Ф. Мищенко). При тирании, надо думать, не могло быть и равенства в праве выступать в народном собрании (isegoria). Безусловно, названные понятия могут быть связаны с демократией и ее основными проявлениями, но ими, мы полагаем, последняя не исчерпывается. Определенно можно говорить, что исономия – политическое устройство, противоположное тирании и единовластию. Ее уместно определить как «среднюю» форму правления, для которой характерно равновесие составляющих его политических компонентов (сил)[1227]. Власть при этом не принадлежит какому-либо социальному слою или группе, какому-либо должностному лицу или отдельному человеку. Пожалуй, именно так расширительно следует понимать термин isonomia. Клисфен в большей мере, чем Солон, стремился создать гражданский коллектив, пропитав его духом корпоративизма и гоплитской солидарности. В этом смысле isonomia – политический строй, который Ч. Форнара справедливо именует гоплитской политией (hoplite politeia)[1228].

Мы уже неоднократно приводили высказывание Геродота о том, что Клисфен «ввел филы и установил демократию в Афинах (ὁ τὰς φυλὰς καὶ τὴν δημοκρατίην Ἀθηναίοισι καταστήσας)» (Herod. VI. 131. 1, пер. Г. Стратановского). Порой это высказывание понимают буквально, называя реформатора отцом афинской демократии. Выше уже шла речь о 2500-летии рождения демократии, что напрямую связывается с Клисфеном. Однако сказанное Геродотом вряд ли следует расценивать как свидетельство установления демократии афинским реформатором. И дело не в том, что афиняне, как полагает Г. Андерсон, ее создателем считали Тезея[1229]. Demokratia (как и isonomia), скорее всего, используется Геродотом для обозначения устройства, противоположного тирании[1230]. Очевидно, что Геродот использует его не для характеристики взаимоотношений между большинством и меньшинством – верхушкой афинского общества и низами, но как противопоставление свободы и несвободы (тирании)[1231]. Р. Осборн отмечает, что демократией было названо конституционное устройство «по отеческим законам» или просто свобода (eleutheria), восстановленные после свержения тирании[1232]. Только так, пожалуй, можно понять сообщение Аристотеля о том, что один из афинских олигархов конца V в. до н. э., Клитофонт, предлагал рассмотреть «отеческие законы, которые издал Клисфен, когда устанавливал демократию (demokratian)… потому, говорил он, что государственный строй Клисфена был не демократический (ou demotikèn), а близкий к Солонову» (Arist. Ath. Pol. 29. 3)[1233].

Очевидно, что смысл понятия demokratia со временем изменяется. Перикл в «Истории» Фукидида характеризует ее иначе: «Называется этот строй демократическим (δημοκρατία κέκληται), потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве…» (Thuc. II. 37. 1). Это значит, что для Перикла демократия – власть, утверждающая приоритет (хотя бы арифметический) демоса, составляющего большинство. Другими словами, это уже не исономия с ее принципом равенства.

Во времена Перикла понятие demokratia сохраняет свой первоначальный смысл – как противопоставление тем или иным формам несвободы. Алкивиад у Фукидида говорит, что «всякий же порядок, противный династическому строю, именуется демократией (πᾶν δὲ τὸ ἐναντιούμενον τῷ δυναστεύοντι δῆμος ὠνόμασται)» (Thuc. VI. 89. 4).

Итак, обсуждаемый вопрос можно рассматривать с двух сторон. Мы можем говорить об афинской демократии и demokratia. С одной стороны, речь о том, в какой мере можно называть демократией тот тип политического устройства, который возник в середине V в. до н. э., а с другой – что сами древние вкладывали в понятие demokratia.

Начнем с последнего. Все изложенное в настоящем издании позволяет предположить, что понятие demokratia появляется в середине V в. до н. э. И появление его не столь очевидно связано с ростом влияния представительных органов и, в частности, народного собрания. По-видимому, прав Р. Сили, слова которого мы неоднократно приводили: «Если кто-либо склонен считать, что конституционное развитие Афин имело специфические в сравнении с другими полисами особенности именно благодаря достижению демократии, он должен вкладывать в это понятие нечто иное, нежели приоритет собрания граждан»[1234].

Тогда что же лежит в основе демократии, если не народное собрание? Стоит обратить внимание на рост значения афинских судов, особенно в результате реформы Эфиальта. «Когда народный суд усилился, – замечает Аристотель, – то перед простым народом стали заискивать, как перед тираном, и государственный строй обратился в нынешнюю демократию» (Arist. Pol. 1274 a 5–8)[1235]. В «Афинской политии» находим следующую сентенцию: «…Народ сам сделал себя владыкой всего, и все управляется его постановлениями и судами, в которых он является властелином…» (Arist. Ath. Pol. 41. 2). Вспомним здесь и то, что создание гелиэи (народных судов) Солоном Аристотель назвал одним из самых демократических преобразований (Arist. Ath. Pol. 9. 1; ср. Pol. 1274 a 2–5). М. Хансен делает отсюда вывод, что суверенитетом обладало не народное собрание, а гелиэя, т. е. суд[1236]. Однако мы полагаем, что речь в данном случае идет не столько о возникновении демократического устройства, сколько о том, что повлияло на появление термина demokratia. По-видимому, повление этого понятия каким-то образом было связано с ростом влияния судов и судопроизводства. Если это так, то греческую demokratia следует отличать от понятия «демократия» в ее современном смысле. В. Эдер полагает, что demokratia не имеет прямого отношения к механизму принятия политических решений. Она, по его мнению, обозначает не конкретную форму политического устройства – в этом случае более уместно было бы понятие, имеющее в корне arche (например, «демархия»), – а усиление, преобладание демоса[1237].

Если высказанные нами предположения верны, то demokratia – это понятие-оценка, подобное таким понятиям, как eunomia или isonomia. Однако в отличие от них она содержит скорее негативный контекст, ибо означает не соответствующее социальному статусу участие демоса в общественной жизни. В этом смысле значение реформы Эфиальта, на наш взгляд, было не столько в наделении демоса дополнительными правами, сколько в том, что за счет пусть незначительного сужения сферы участия в общественной жизни аристократии (ареопагитов) увеличивалось участие в ней демоса. А это, в свою очередь, вело к расшатыванию, нарушению социального равновесия.

Это один аспект рассматриваемой проблемы. У нее, как было сказано, есть и другой. Мы можем поставить следующий вопрос: в какой мере государственное устройство Афин было демократическим? Очевидно, что перед нами не власть народа или народоправство, поскольку ключевые политические позиции занимали состоятельные афиняне или просто «лучшие»[1238]. Главной чертой этого политического устройства было политическое равенство (равноправие), дополненное, как было сказано, приоритетом большинства, при том что с социальной и имущественной точки зрения общество было глубоко дифференцировано. Если воспользоваться современной терминологией, то это была причудливая смесь прямой и представительной демократии.

Афинскую демократию можно рассматривать и с институциональной точки зрения, что чаще всего и делается. В этом случае отмечается усиление значения органов, принимающих наиболее важные политические решения, – например, народного собрания и гелиэи, т. е. тех органов, где преобладал демос. Кроме того, к середине V в. до н. э. растет число участвующих в государственном управлении. После реформы Эфиальта народными судами осуществлялся определенный контроль за должностными лицами (dokimasia, euthynai). В 457 г. до н. э. зевгиты получили право избираться на должность архонтов. «А до этого времени, – замечает Аристотель, – все были из всадников и пентакосиомедимнов, зевгиты же обычно исполняли рядовые должности, если только не допускалось какого-нибудь отступления от предписаний законов» (Arist. Ath. Pol. 26. 2).

Быть может, с этого времени начинает возрастать количество выборных или назначаемых магистратур (archai), открытых для представителей демоса. «Было шесть тысяч судей, – вновь обратимся к Аристотелю, – тысяча шестьсот стрелков, кроме того, тысяча двести всадников, членов совета пятьсот, пятьсот стражников на верфях, да кроме них на акрополе пятьдесят, местных властей до семисот человек, зарубежных до семисот» (Arist. Ath. Pol. 24. 3). Вряд ли дело обстояло именно так, как описывает Аристотель. Исследователи расходятся в оценках того, сколько же должностных лиц избирали афиняне ежегодно[1239]. Несмотря на это, их количество было значительным.

Для Аристотеля, например, процесс становления демократии и усиления демоса имел еще и количественную составляющую. Преобладанию демоса способствовало несколько факторов. С одной стороны, численный рост демоса определялся не демографическими, а политическими переменами в обществе. В одной из наших работ мы уже высказывали подобное предположение. Мы сравнили эффект от строительной программы, начатой еще Фемистоклом, с синойкизмом. Речь идет об укреплении Пирея и соединении его с городом. Итогом строительной программы, помимо всего прочего, стало расширение территории города и, соответственно, увеличение активной части гражданского коллектива – причем за счет так называемой морской черни[1240].

С другой стороны, в результате многочисленных войн происходит количественное сокращение аристократии. «В Афинах знатные уменьшились в своем числе, – пишет Аристотель в «Политике», – после неудачных сухопутных битв, потому что ко времени Лаконской войны в поход выступали по списку» (Arist. Pol. V. 1303 a 8 sqq). О том же речь идет и в «Афинской политии». «В эту пору (речь о времени Первой, или Малой, Пелопоннесской войны. – В. Г.) как раз произошло такое совпадение, что партия благородных не имела даже вождя (первое место у них занимал Кимон, сын Мильтиада, человек слишком молодой и поздно обратившийся к занятию государственными делами) да, кроме того, большинство их погибло на войне. Надо иметь в виду, что в те времена походные армии составлялись по списку и в полководцы назначали людей хотя и неопытных в военном деле, но пользовавшихся почетом только из-за славы их отцов; поэтому постоянно бывало, что из участников похода до двух или трех тысяч оказывалось убито. Таким образом выбывали лучшие люди и из простого народа, и из числа состоятельных» (Arist. Ath. Pol. 26. 1)[1241]. Если упоминание здесь Кимона, как мы говорили ранее, едва ли оправданно, то общее описание сложившейся в Афинах ситуации выглядит, пожалуй, вполне убедительно. Действительно, в середине V в. до н. э. аристократия сокращалась численно, что не могло не содействовать прогрессу демократии.

Таким образом, к середине V в. до н. э. складывается то, что афиняне (кто с восторгом, а кто с негодованием) будут называть demokratia. Давая ей характеристику, можно согласиться с теми, кто не считает ее формой государственного устройства. Demokratia, на наш взгляд, не связана с политическими институтами – ни с народным собранием, ни с гелиэей. Не было это и уравнением афинских граждан в правах, поскольку имущественные разряды продолжали существовать и влияли на политические возможности граждан. Точнее говоря, равноправие (или исономию) можно назвать ранней формой демократии. Собственно демократия – система общественных отношений, при которой демос, чаще именовавшийся безымянным «большинством», именно в силу своего большинства стал играть значимую роль. Перикл (или Фукидид) дали демократии, на наш взгляд, точную оценку: строй, который зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (Thuc. II. 37. 1).

Источники

Андокид. Речи / пер. Э.Д. Фролова. СПб.: Алетейя, 1996.

Антифонт. Речи / пер. И.Е. Сурикова // ВДИ. 2015. № 1–3.

Античные риторики. М.: Наука, 1978.

Аристотель. Афинская полития / пер. С. Радцига. М.; Л.: Соцэкгиз, 1936.

Аристотель. Риторика / пер. Н. Платоновой // Античные риторики. М.: МГУ, 1978.

Аристотель. Политика / пер. С. Жебелева // Аристотель. Соч.: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984.

Аристотель. Афинская полития / пер. С. Радцига // Античная демократия в свидетельствах современников / под ред. Л.П. Маринович, Г.А. Кошеленко. М.: Ладомир, 1996.

Аристофан. Комедии. Т. 1–2. М.: Искусство, 1983.

Аристофан. Комедии. Фрагменты / пер. А. Пиотровского. М.: Ладомир, 2000.

Афиней. Пир мудрецов / пер. Н. Голинкевича. Т. 1–2. М.: Наука, 2004.

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения / пер. С. Трохачева. СПб.: СПбГУ, 2007.

Геродот. История / пер. Г. Стратановского. М.: Ладомир, 1993.

Гесиод. Труды и дни // Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегия, ямб, мелика. М.: Ладомир, 1999.

Гомер. Илиада / пер. Н. Гнедича. Л.: Наука, 1990.

Демосфен. Речи. Т. 1–3. М.: Памятники исторической мысли, 1994–1996.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / пер. М. Гаспарова. М.: Наука, 1979.

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека / пер. В. Строгецкого // Строгецкий В. Полис и империя в классической Греции. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991.

Еврипид. Трагедии. Т. 1–2. М.: Ладомир, 1998–1999.

Жизнеописание Фукидида // Фукидид. История: в 2 т. / пер. Ф. Мищенко. Т. 1. СПб.; М.: Пролог, 1994.

Исократ. Речи // Вестник древней истории. 1965. № 3, 4; 1966. № 1, 2, 3, 4; 1967. № 1, 3, 4; 1968. № 1, 2, 3, 4; 1969. № 1, 2.

Исократ. Речи. Письма. Малые аттические ораторы / под ред. Э.Д. Фролова. М.: Ладомир, 2013.

Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах / пер. Н. Трухиной. М.: МГУ, 1992.

Ксенофонт. Афинская полития / пер. С. Радцига // Античная демократия в свидетельствах современников. М.: Ладомир, 1996.

Ксенофонт. Греческая история / пер. С. Лурье. СПб.: Алетейя, 1996.

Ликург. Речь против Леократа / пер. Т. Прушакевич // ВДИ. 1962. № 2.

Лисий. Речи / пер. С.И. Соболевского. М.: Ладомир, 1994.

Павсаний. Описание Эллады. Т. 1–2 / пер. С. Кондратьева. М.: Ладомир, 1994.

Паросский Мрамор (или Паросская хроника) // Die Fragmente der griechischen Historiker / Hrsg. von F. Jacoby. Bd. I–III. Berlin; Leiden: Brill, 1923–1958.

Пиндар Вакхилид. Оды. Фрагменты / пер. М. Гаспарова. М.: Наука, 1980.

Платон. Менон / пер. С. Ошерова // Платон. Собр. соч.: в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1968.

Платон. Тимей / пер. С. Аверинцева // Платон. Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. Ч. 1. М.: Мысль, 1971.

Плутарх. Аристид / пер. С. Лурье // Плутарх. Избранные биографии. М.; Л.: Соцэкгиз, 1941.

Плутарх. Перикл / пер. С. Лурье // Плутарх. Избранные биографии. М.; Л.: Соцэкгиз, 1941.

Плутарх. Аристид / пер. С. Маркиш // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 1. М.: Правда, 1990.

Плутарх. Застольные беседы / пер. Я. Боровского. Л.: Наука, 1990.

Плутарх. Кимон / пер. В. Петуховой // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1990.

Плутарх. Перикл / пер. С. Соболевского // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 1. М.: Правда, 1990.

Плутарх. Солон / пер. С. Соболевского // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 1. М.: Правда, 1990.

Плутарх. Тесей / пер. В. Алексеева // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 1. М.: Правда, 1990.

Плутарх. Фемистокл / пер. С. Соболевского // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 1. М.: Правда, 1990.

Полиэн. Стратегемы / под общ. ред. А. Нефедкина. СПб.: Евразия, 2002.

Псевдо-Ксенофонт (Ps.Xen.). Афинская полития // Ксенофонт. Афинская полития / пер. С. Радцига. М.: Ладомир, 1996.

Солон. Стихотворения / пер. С. Радцига // Аристотель. Афинская полития. М.; Л.: Соцэкгиз, 1936.

Солон. Стихотворения // Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегия, ямб, мелика. М.: Ладомир, 1999.

Софокл. Драмы. М.: Наука, 1990.

Страбон. География / пер. Г.А. Стратановского. М.: Ладомир, 1994.

Тиртей. Благозаконие / пер. В. Латышева, Г. Церетели, В. Ярхо // Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегия, ямб, мелика. М.: Ладомир, 1999.

Фрагменты ранних греческих философов / сост. А.В. Лебедев. Ч. 1. М.: Наука, 1989.

Фукидид. История / пер. Ф. Мищенко. Кн. 1–2. М.: Пролог, 1993.

Элиан Клавдий. Пестрые рассказы / пер. С. Поляковой. М.; Л.: Академия Наук, 1963.

Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегия, ямб, мелика. М.: Ладомир, 1999.

Эсхил. Трагедии / пер. С. Апта. М.: Художественная литература, 1971.

Эсхин. Против Ктесифонта о венке / пер. С. Ошерова, М. Гаспарова // Ораторы Греции. М.: Художественная литература, 1985.

Aristotelis fragmenta. Collegit V. Rose. Leipzig: Teubner, 1886.

MS Vaticanus Graecus 1144 // Keaney J.J., Raubitschek A. A Late Byzantine Account on Ostracism // AJP. 1972. Vol. 93. No. 1. P. 87–91.

Plutarch’s Moralia: in 15 vols / transl. by H.N. Fowler. Vol. 10. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960.

Pollux. Onomasticon / ed. by G. Dindorf. Leipzig: Kuehn, 1824.

Scholia in Aristophanem / ed. by D. Holwerda. Groningen: Bouma, 1977.

Suidae Lexicon / ed. by I. Bekker. Berlin: Reimer, 1854.

Литература

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб.: Алетейя, 1998.

Андреев Ю.В. От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III – начало I тыс. до н. э.). СПб.: Дмитрий Буланин, 2002.

Бауэр В. Эпоха древней тирании в Греции. СПб.: Императорская Академия Наук, 1863.

Берве Г. Тираны Греции. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.

Бергер А.К. Политическая мысль древнегреческой демократии. М.: Наука, 1966.

Берн Э. Лидер и группа. О структуре и динамике организаций и групп. Екатеринбург: ЛИТУР, 2004.

Бондарь Л.Д. Афинская триерархия V–IV вв. до н. э. // Para bellum. Вып. 15. СПб.: Д.Т. Гуйтор, 2002. C. 57–68.

Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб.: Гуманитарная академия, 2003.

Вейсман А.Д. Греческо-русский словарь. М.: Греко-латинский кабинет Ю.А. Шичалина, 1991.

Видаль-Накэ П. Черный охотник. М.: Ладомир, 2001.

Владимирская О.Ю. Алкмеониды и медизм в Афинах // Античное государство. Политические отношения и государственные формы в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002. С. 43–48.

Владимирская О.Ю. Мильтиад Старший – ойкист: к вопросу о взаимоотношении аристократов и тиранов // Мнемон. СПб.: СПбГУ, 2002. С. 33–42.

Владимирская О.Ю. Территориальная реформа Клисфена и афинская аристократия // Проблемы античной истории. Сб. науч. ст. к 70-летию со дня рождения проф. Э.Д. Фролова. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 97–105.

Гинзбург С.И. Малоизвестный византийский источник об остракизме // Античное общество и государство: Межвузовский сборник. Л.: ЛГУ, 1988. С. 41–51.

Гинзбург С.И. О дате издания закона об остракизме в Афинах // Город и государство в античном мире. Проблемы исторического развития: Межвузовский сборник. Л.: ЛГУ, 1988. С. 44–55.

Гинзбург С.И. Остракизм как орудие политической борьбы в Афинах V в. до н. э. // Государство, политика и идеология в античном мире: Межвузовский сборник. Л.: ЛГУ, 1990. С. 32–42.

Гущин В.Р. Архаическая Аттика. Динамика социальных отношений: дис…. канд. истор. наук. СПб., 1992 (на правах рукописи).

Гущин В.Р. «Афинская полития» о «народных вождях» в VI в. до н. э. // Вестник СПбГУ. 1992. Сер. 2. Вып. 2. С. 100–103.

Гущин В.Р. Политический театр Писистрата // Античность и средневековье Европы. Пермь: ПГУ, 1994. С. 31–38.

Гущин В.Р. Простаты и демагоги в «Политике» Аристотеля // Политическая история и историография. От античности до современности. Петрозаводск: Петрозаводский университет, 1994. С. 13–17.

Гущин В.Р. Джордж Грот: на пути к «Греческой истории» // Политическая история и историография. Петрозаводск: Петрозаводский университет, 1996. С. 151–158.

Гущин В.Р. Кимон и кости Тезея // Политическая история и историография. Петрозаводск: Петрозаводский университет, 2000. С. 34–46.

Гущин В.Р. Архидам и начало Пелопоннесской войны // Исседон. Т. 1. Екатеринбург: Гуманитарный университет, 2002. С. 53–62.

Гущин В.Р. Перикл и начало Пелопоннесской войны // Para bellum. Вып. 15. СПб.: Д.Т. Гуйтор, 2002. С. 5–18.

Гущин В.Р. Тезей и Афины // Вестник ПГПУ. Сер. «История». Вып. 1. Пермь: ПГПУ, 2002. С. 7–14.

Гущин В.Р. Афины после Клисфена (до Марафонской битвы) // Сathedra. Вып. 1. Пермь: ПГПУ, 2006. С. 28–43.

Гущин В.Р. Закон об остракизме и первые остракофории в Афинах // Античная история и классическая археология. Вып. 2. М.: ИВИ РАН, 2006. С. 95–110.

Гущин В.Р. Аристид и афинские суды // Политическая история и историография (от античности до современности). Вып. IV. Петрозаводск: ПИН, 2007. С. 25–32.

Гущин В.Р. Остракизм Кимона // Cathedra. Вып. 2–3. Пермь: ПГПУ, 2008. С. 15–29.

Гущин В.Р. Афинский Ареопаг: от Саламинской битвы до реформы Эфиальта (478–462 гг. до н. э.) // Научные ведомости Белгородского государственного университета. 15 (70). Сер. «История. Политология. Экономика. Информатика». Вып. 12. Белгород: Белгородский университет, 2009. С. 16–21.

Гущин В.Р. Фемистокл и Аристид: соперники или союзники? // ПИФК. № 3. М.; Магнитогорск: МГТУ, 2010. С. 3–20.

Гущин В.Р. Загадка Эфиальта // Cathedra. Вып. 4. Пермь: ПГПУ, 2011. С. 6–23.

Гущин В.Р. Цензовая реформа Солона и кризис в Аттике на рубеже VII–VI вв. до н. э. // ВДИ. 2011. № 3. С. 107–122.

Гущин В.Р. Эфиальт против ареопага // Античная цивилизация: политические структуры и правовое регулирование. Ярославль: ЯрГУ, 2012. С. 21–45.

Гущин В.Р. Талассократия, империя и демократия в Афинах // Мнемон. Вып. 13. СПб.: СПбГУ, 2013. С. 13–32.

Гущин В.Р. Eunomia, isonomia и demokratia в Афинах // Lanterna Nostra. К юбилею профессора И.Л. Маяк. СПб.: Алетейя, 2014. С. 66–81.

Гущин В.Р. Закон Солона о стасисе и установление тирании в Афинах в 561/0 гг. до н. э. // Восток, Европа, Америка в древности. Вып. 3. М.: МГУ, 2014. С. 158–176.

Гущин В.Р. Репетиция «большой войны»? Афины и Спарта в середине V в. до н. э. // Вестник Гуманитарного университета. Вып. 4 (11). Екатеринбург: УрФУ, 2015. С. 98–109.

Гущин В.Р. Тезей и установление демократии в Афинах // Pentekontaetia. Исследования по античной истории и культуре. СПб.: Нестор-История, 2016. С. 62–70.

Гущин В.Р. Клисфен и demokratia // Мнемон. Вып. 18. № 1. СПб.: СПбГУ, 2018. С. 71–86.

Гущин В.Р., Колобов А.В. Античная традиция: миф, история и политики // Традиционное политическое сознание: эволюция мифологем. Екатеринбург: УРО РАН, 2005. С. 88–173.

Дандамаев М.А. Политическая история Ахеменидской державы. М.: Наука, 1985.

Дворецкая И.А., Залюбовина Г.Т., Шервуд Е.А. Кровная месть у древних греков и германцев. М.: Прометей, 1993.

Доватур А.И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л.: ЛГУ, 1957.

Доватур А.И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л.: Наука, 1965.

Доватур А.И. Аристотель о социальных причинах изменения афинского государственного строя в 60–30 годах V в. до н. э. // Древний Восток и античный мир. М.: МГУ, 1980. С. 152–158.

Зайков А.В. Спартанские ксеналасии // АДСВ. Вып. 30. Екатеринбург: УРФУ, 1999. С. 6–25.

Зайцев А.И. Перикл и его преемники (к вопросу о приемах политического руководства в древности) // Политические деятели античности, средневековья и Нового времени. Л.: ЛГУ, 1983. С. 23–27.

Зайцев А.И. Заговор Килона // Античный мир. Проблемы истории культуры. СПб.: СПбГУ, 1998. С. 57–68.

Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н. э. М.: Наука, 1964.

Канфора Л. Демократия. История одной идеологии. СПб.: Alexandria, 2012.

Карпюк С.Г. Клисфеновские реформы и их роль в социально-политической борьбе в позднеархаических Афинах // ВДИ. 1986. № 1. С. 17–35.

Карпюк С. Прямая демократия: поучительный пример или исторический артефакт? // Отечественные записки. № 29 (2). М.: Фонд содействия формированию современной экспертной среды, 2006. С. 289–299.

Касаткина Н.А. Ранние военно-земледельческие поселения афинян (VI в. до н. э.) // Страны Средиземноморья в античную и средневековую эпохи. Горький: ГГУ им. Н.И. Лобачевского, 1985. С. 4–25.

Колобова К.М. Древний город Афины и его памятники. Л.: ЛГУ, 1961.

Кондратюк М.А. Архэ и Афинская демократия // Античная Греция. Т. 1. М.: Наука, 1983. С. 327–365.

Корзун М.С. Политическая цель процессов против друзей Перикла и причины Пелопоннесской войны // Вестник БГУ. Сер. III. № 2. Минск: БГУ, 1971. С. 8–14.

Коробкова Е.А. Законодательство Солона: реформы или реставрация? // Античная история и классическая археология. Вып. 2. М.: ИВИ РАН, 2006. С. 90–94.

Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988. С. 66–84.

Коршунков В.А. Религиозные, судебные и политические полномочия Афинского ареопага // Античность и раннее средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991. С. 37–42.

Кудрявцева Т.В. Гелиэя в контексте афинских державных отношений // Мнемон. Вып. 6. СПб.: СПбГУ, 2007. C. 23–40.

Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.: Алетейя, 2008.

Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб.: Гуманитарная академия, 2001.

Кулишова О.В. Дельфийская амфиктиония в политической жизни архаической и классической Греции // Университетский историк. Вып. 2. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 5–22.

Кыйв М. Три «партии» в Аттике в VI в. до н. э. в контексте социально-политической истории Архаических Афин // Античный полис. Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. СПб.: СПбГУ, 1995. С. 57–74.

Ленская В.С. Эвпатриды: начало истории // Проблемы истории, филологии, культуры. Вып. 8. М.; Магнитогорск: МГТУ, 1999. С. 88–99.

Ленская В.С. Два афинских рода: люди и судьбы (опыт социально-психологической характеристики) // Мнемон. Вып. 5. СПб.: СПбГУ, 2006. С. 183–204.

Лурье С.Я. История Греции. СПб.: СПбГУ, 1993.

Макаров И.А. Идеологические аспекты ранней греческой тирании // ВДИ. 1997. № 2. С. 25–42.

Маринович Л.П. Античная и современная демократия: новые подходы к сопоставлению. М.: КДУ, 2007.

Никитюк Е.В. К вопросу о гетериях в Греции в V–IV вв. до н. э. // Древние и средневековые цивилизации и варварский мир. Ставрополь: СГУ, 1999. С. 32–55.

Никитюк Е.В. «Афинская полития» Псевдо-Ксенофонта // Вестник СПбГУ. Сер. 2. Вып. 4. 2009. С. 23–33.

Пальцева Л.А. Из истории архаической Греции: Мегары и Мегарские колонии. СПб.: СПбГУ, 1999.

Пальцева Л.А. Питтак Митиленский (к вопросу об эсимнетии в архаической Греции) // Античное государство. Политические отношения и государственные формы в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002. С. 21–34.

Пальцева Л.А. К вопросу о составе законодательства Драктонта // Мнемон. Вып. 6. СПб.: СПбГУ, 2007. С. 195–210.

Проблемы античной демократии / под ред. Э.Д. Фролова. СПб.: Издательство СПбГУ, 2010.

Рунг Э.В. Кимон или Перикл: кто стоял за экспедицией в Египет? // Мнемон. Вып. 11. СПб.: СПбГУ, 2012. С. 25–40.

Строгецкий В.М. Клисфен и Алкмеониды // ВДИ. 1972. № 2. С. 99–106.

Строгецкий В.М. Диодор Сицилийский о процессах против Фемистокла и Павсания (XI. 39–47, 54–59): Перевод и историко-критический комментарий // Из истории античного общества. Горький: Горьковский университет, 1979. С. 3–29.

Строгецкий В.М. Истоки афино-спартанского соперничества в V в. до н. э. Совещание Эллинского союза против персов на Самосе в 479/478 г. до н. э. // Проблемы политической истории античного общества. Л.: ЛГУ, 1985. С. 28–43.

Строгецкий В.М. Греческая историческая мысль классического и эллинистического периода об этапах развития афинской демократии. Горький: Горьковский государственный университет, 1987.

Строгецкий В.М. Политика Афин в Западном Средиземноморье в середине V в. до н. э. и проблема основания колонии Фурий // Город и государство в античном мире. Л.: ЛГУ, 1987. С. 55–79.

Строгецкий В.М. К вопросу о возникновении и целях Делосской симмахии // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988. С. 51–65.

Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991.

Строгецкий В.М. Морская программа Фемистокла и возникновение триерархии // Античный мир. Проблемы истории и культуры. СПб.: СПбГУ, 1998. С. 69–83.

Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ. 1995. № 1. С. 23–40.

Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. № 4. С. 14–35.

Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла. Штрихи к политической биографии // ПИФК. Вып. 8. М.; Магнитогорск: МГТУ им. Г.И. Носова, 1999. С. 100–109.

Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М.: Издательство Института всеобщей истории РАН, 2000.

Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н. э. и первые остракофории // ВДИ. 2001. № 2. С. 118–130.

Суриков И.Е. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 8. М.: ИВИ РАН, 2002. С. 342–364.

Суриков И.Е. Проблемы раннего афинского законодательства. М.: Языки славянских культур, 2004.

Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М.: Наука, 2005.

Суриков И.Е. Boulai в Афинах (эпоха архаики) // Studia Historica. Вып. 5. М.: МГПУ, 2005. С. 3–22.

Суриков И.Е. Сумерки «олимпийца» // Studia Historica. Вып. 5. М.: МГПУ, 2005. С. 171–179.

Суриков И.Е. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок // ВДИ. 2006. № 1. С. 18–47.

Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М.: Языки славянских культур, 2006.

Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Время расцвета демократии. М.: Наука, 2008.

Суриков И.Е. Аристократия и демос. Политическая элита архаических и классических Афин. М.: Русский Фонд содействия образованию и науке, 2009.

Туманс Х. Военная организация греков в архаическую эпоху (Афины VIII–VI вв. до н. э.) // Античное общество. Проблемы политической истории. СПб.: СПбГУ, 1997. С. 6–19.

Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла. СПб.: Гуманитарная академия, 2002.

Туманс Х. Перикл на все времена // Вестник РГГУ. Сер. «Исторические науки». Вып. 10. № 6. М.: РГГУ, 2010. С. 117–154.

Фролов Э.Д. Сицилийская держава Дионисия. Л.: ЛГУ, 1979.

Фролов Э.Д. Младшая тирания // Античная Греция. Проблемы развития полиса. М.: Наука, 1983. Т. 2. С. 121–156.

Фролов Э.Д. Политические лидеры афинской демократии (опыт типологической характеристики) // Политические деятели античности, средневековья и Нового времени. Л.: ЛГУ, 1983. С. 6–22.

Фролов Э.Д. Эсимнетия – выборная тирания (к вопросу об институте социального посредничества в архаической Греции) // Проблемы античного источниковедения. М.; Л.: Институт истории СССР, 1986. С. 141–152.

Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса. Л.: ЛГУ, 1988.

Фролов Э.Д. Сообщества друзей // Альтернативные сообщества в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002. С. 11–48.

Фролов Э.Д. Парадоксы истории – парадоксы античности. СПб.: Издательский дом СПбГУ, 2004.

Хаммонд Н. История древней Греции. М.: Центрполиграф, 2003.

Цуканова М.А. Ареопаг до Солона // Вестник ЛГУ. Сер. «История, язык, литература». Вып. 2. № 8. Л.: ЛГУ, 1972. С. 59–65.

Цуканова М.А. Аристотель о периоде главенства Ареопага после 480 г. до н. э. (к истолкованию ta epitheta в «Афинской политии» 25. 2) // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов: СГУ, 1972. С. 143–153.

Шувалов В.В. Морская программа Фемистокла // ВДИ. 2006. № 2. С. 24–42.

Шуллер В. Афинская демократия и Афинский морской союз // ВДИ. 1984. № 3. С. 49–59.

Яйленко В.П. Греческая колонизация VII–III вв. до н. э. М.: Наука, 1982.

Ярхо В.Н. Происхождение трагедии и организация театральных представлений // История всемирной литературы. Т. 1. М.: Наука, 1983. С. 345–350.

A Companion to Greek Democracy and Roman Republic / ed. by D. Hammer. L.: Wiley-Blackwell, 2015.

Adkins A.W.H. “Friendship” and “Self-Sufficiency” in Homer and Aristotle // CQ. New Ser. 1963. Vol. 12. No. 1. Р. 30–45.

Anderson G. The Athenian Experiment. Building an Imagined Political Community in Ancient Attica, 508–490 B.C. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2003.

Anderson G. Why the Athenians Forgot Cleisthenes: Literary and Politics of Remembrance in Ancient Athens // Politics of Orality. Mnemosyne Supplements / ed. by C. Cooper. Leiden; Boston: Brill, 2007. Р. 103–128.

Andrewes A. The Opposition to Pericles // JHS. 1978. Vol. 78. P. 1–8.

Andrewes A. The Tyranny of Pisistratus // CAH. Vol. 3. Part 3. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 392–416.

Aristophanes. Lysistrata / ed. by J. Henderson. Oxford: Clarendon Press, 1987.

Badian E. Archons and strategoi // Antichthon. 1971. Vol. 5. Р. 1–34.

Badian E. The Peace of Callias // JHS. 1987. Vol. 107. P. 1–39.

Badian E. From Plataea to Potidaea. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1993.

Badian E. Back to Kleisthenic Chronology // Polis and Politics. Studies in Ancient Greek History / ed. by P. Flensted-Jensen, T.H. Nielsen, L. Rubinstein. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2000. P. 447–464.

Barron J. New Light on Old Walls // JHS. 1972. Vol. 92. P. 20–45.

Barron J.P. Bakchylides, Theseus and Woolly Cloak // BICS. 1980. Vol. 27. P. 1–8.

Bauman R. Political Trials in Ancient Greece. L.; N.Y.: Routledge, 1990.

Beloch K.J. Griechesche Geschichte. Bd. 1. Berlin; Leipzig: De Gruyter, 1924.

Bengtson H. Einzelnpersönlichkeit und athenische Staat zur Zeit des Peisistratos und des Miltiades. München: Verlag der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, 1939.

Bentley A.F. The Process of Government. Chicago: The University of Chicago Press, 1908.

Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden: Steiner, 1972.

Bicknell P. Themistocles’ Father and Mother // Historia. 1982. Bd. 31. H. 2. Р. 161–173.

Bicknell P.J. The Archon’s Year of Alkmeon and Isagoras’ Council of 300 // AC. 1985. T. 54. P. 76–90.

Blamire A. Plutarch. Life of Kimon // BICS. Suppl. 56. L.: Institute of Classical Studies, 1989.

Bleiken J. Zur Entstehung der Verfassungstypologie im 5 Jahrhundert v. Chr. // Historia. 1978. Bd. 28. H. 2. S. 148–172.

Bloedow E.F. Pericles’ Powers in the Counter-Strategy of 431 // Historia. 1987. Bd. 36. H. 1. P. 9–27.

Bloedow E.F. Pericles and Ephialtes // Scholia. 1992. Vol. 1. P. 85–101.

Boardman J. Herakles, Peisistratos and Sons // RA. 1972. Fasc. 1. P. 57–72.

Boardman J. Herakles, Peisitratos and Eleusis // JHS. 1975. Vol. 95. P. 1–12.

Boardman J. Herakles, Peisistratos and the Unconvinced // JHS. 1989. Vol. 109. P. 158–159.

Boedeker D. Hero Cult and Politics in Herodotus: the Bones of Orestes // Cultural Poetics in Archaic Greece / ed. by C. Dougherty, L. Kurke. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 164–177.

Boersma J.S. Athenian Building Policy from 561/0 to 405/4. Groningen: Wolters-Noordhoff, 1970.

Bosworth A.B. The Historical Context of Thucydides’ Funeral Oration // JHS. 2000. Vol. 120. P. 1–16.

Brenne S. Ostrakismos und Prominenz. Attische Bürger des 5. Jhs. v. Chr. auf den Ostraka. Wien: Holzhausen, 2001.

Bruin O. de. La compétence de l’Aréopage en matière de procès publics. Stuttgart: Steiner, 1995.

Buck R.J. The Reforms of 487 B.C. in the Selection of Archons // CP. 1965. Vol. 60. No. 1. P. 96–101.

Buckley T. Aspects of Greek History. 750–323 B.C. A Sources-based Approach. L.: Routledge, 1996.

Bugh G.R. The Horsemen of Athens. Princeton: Princeton University Press, 1988.

Cairns F. A Note on eponymous archon of 490/89 // RhM. 1971. Bd. 114. H. 2. P. 131–134.

Calabi Limentani L. Plutarchi Vita Aristidis. Firenze: La Nuova Italia, 1964.

Camp J.M. The Archaeology of Athens. New Haven; L.: Thames and Hudson, 2001.

Carawan E. Eisangelia and euthyna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS. 1987. Vol. 28. No. 2. P. 167–208.

Carey C. Trials from Classical Athens. L.: Routledge, 1997.

Cartledge P. Fowl Play: A Curious Lawsuit in Classical Athens // NOMOS. Essays in Athenian Law, Politics and Society / ed. by P. Cartledge, P. Millett, S. Todd. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 41–63.

Cavanagh W.G. Surveys, Cities and Synoecism // City and Country in the Ancient World / ed. by J. Rich, A. Wallace-Hadrill. L.: Routledge, 1991. P. 97–118.

Cawkwell G. NOMOPHYLAKIA and the Areopagus // JHS. 1988. Vol. 108. P. 1–12.

Cawkwell G.L. Early Greek Tyranny and the People // CQ. 1995. Vol. 45. No. 1. P. 1–12.

Chambers M.H. Thucydides and Pericles // HSCPh. 1957. Vol. 62. P. 79–92.

Christ M. Conscription of hoplites in Classical Athens // CQ. 2001. Vol. 51. No. 2. P. 398–422.

Christensen J., Hansen M.H. What is Syllogos at Thucydides 2.22.1 // Classica et Mediaevalia. 1983. Vol. 34. P. 17–31.

Cloché P. Démocratie Athеnienne. Paris: Presses Universitaires de France, 1951.

Cohen D. Law, Violence and Community in Classical Athens. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Cohen D. Crime, Punishment and the Rule of Law in Classical Athens // The Cambridge Companion to Ancient Greek Law / ed. by M. Gagarin, D. Cohen. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 211–235.

Coldstream J.N. Hero Cults in the Age of Homer // JHS. 1976. Vol. 96. P. 8–17.

Coldstream J.N. Geometric Greece. L.: Benn, 1977.

Coldstream J.N. Warriors, Chariots, Dogs and Lions: A New Attic Geometric Amphora // BICS. 1994. Vol. 39. P. 85–94.

Cole J.R. Cimon’s Dismissal, Ephialtes’ Revolution and the Peloponnesian Wars // GRBS. 1974. Vol. 15. No. 3. P. 369–385.

Cole J.R. The Oresteia and Cimon // HSCPh. 1977. Vol. 81. P. 99–111.

Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton: Princeton University Press, 1971.

Connor W.R. Lycomedes against Themistocles. A Note on Intragenos Rivalry // Historia. 1972. Bd. 21. H. 4. P. 569–574.

Cook R.M. Pots and Pisitratan Propagands // JHS. 1987. Vol. 107. P. 167–169.

Cromey R. Kleisthenes’ Fate // Historia. 1979. Bd. 28. H. 2. P. 129–147.

Davies J.K. Athenian Propertied Families. 600–300 B.C. Oxford: Clarendon Press, 1971.

Davies J. Democracy without Theory // Herodotus and his World / ed. by P. Derow, R. Parker. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 319–335.

Day J., Chambers M. Aristotle’s History of Athenian Democracy. Los Angeles; Berkeley: University of California Press, 1961.

Demand N. Herodotus and Metoikesis in the Persian Wars // AJP. 1988. Vol. 109. No. 3. P. 416–423.

Democracy 2500? Questions and Challenge / ed. by I. Morris, K. Raaflaub. Dubuque, Iowa: Archaeological Institute of America, 1998.

Demokratia: A Conversation on Democracies, Ancient and Modern / ed. by J. Ober, C. Hedrick. Princeton: Princeton University Press, 1996.

Den Boer W. Theseus: The Growth a Myth in History // G&R. 1969. Vol. 16. No. 1. P. 1–13.

Develin R. Athenian Officials. 684–321 B.C. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Dirlmeier F. Filos und filia im vorhellenistischen Griechentum. München: Druck der Salesianischen Offizin, 1931.

Doenges N.A. Ostracism and the Boulai of Kleisthenes // Historia. 1996. Bd. 45. H. 4. P. 387–404.

Donlan W. Changes and Shifts in the Meaning of Demos in the Literature of the Archaic Period // PP. 1970. Fasc. 135. P. 381–395.

Donlan W. The Aristocratic Ideal of Ancient Greece. Lawrence: Coronado Press, 1980.

Donlan W. Chief and Followers in Pre-State Greece // From Political Economy to Anthropology: Situating Economic Life in Past Societies / ed. by C.F. MacKinley Duncan, D.W. Tandy. Montreal; N.Y.: Black Rose Book, 1994. P. 34–51.

Dover K.J. The Political Aspects of Aeschylus’ Eumenides // JHS. 1957. Vol. 77. P. 230–237.

Dover K.J. DEKATOS AUTOS // JHS. 1960. Vol. 80. P. 61–77.

Earp F.R. The Way of the Greeks. L.: Milford, 1929.

Eder W. Aristocrats and the Coming of Athenian Democracy // Democracy 2500? Questions and Challenge / ed. by I. Morris, K. Raaflaub. Dubuque, Iowa: Archaeological Institute of America, 1998. P. 105–137.

Ehrenberg V. Eunomia // Aspects of the Ancient World. Oxford: Blackwell, 1946. P. 70–93.

Ehrenberg V. Origins of Democracy // Historia. 1950. Bd. 1. H. 4. P. 515–548.

Ehrenberg V. From Solon to Socrates. Greek History and Civilization during the 6th and 5th Centuries B.C. L.: Methuen, 1968.

Eliot C.W.J. Kleisthenes and the Creation of the Ten phylai // Phoenix. 1968. Vol. 22. No. 1. P. 3–17.

Ellis W.M. Alcibiades. L.; N.Y.: Cornell University Press, 1989.

Evans J.E.S. The “recent” prominence of Themistocles // AJP. 1987. Vol. 108. No. 2. P. 382–384.

Ferguson W.S. Greek Imperialism. Boston: Houghton Mifflin, 1913.

Ferrara G. Solone ed i capi del popolo // PP. 1954. Vol. 37. P. 334–344.

Figueira T.J. Xanthippos, Father of Perikles, and Prutaneis of the Naukraroi // Historia. 1986. Bd. 35. H. 3. P. 257–279.

Figueira T.J. The Chronology of the Conflict between Athens and Aegina in Herodotus Book VI // QUCC. N.S. 1988. Vol. 28. No. 1. P. 49–89.

Fine J.V. The Ancient Greeks. A Critical History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

Finley M.I. Democracy Ancient and Modern. L.: Chatto and Windus, 1973.

Finley M.I. Athenian Demagogues // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Oxford University Press, 2004. P. 163–184.

Fornara Ch.W. The “tradition” about the murder of Hipparchus // Historia. 1968. Bd. 17. H. 4. P. 400–424.

Fornara Ch.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404 B.C. Wiesbaden: Steiner, 1971.

Fornara Ch., Samons L.J. Athens from Cleisthenes to Pericles. Berkeley: University of California Press, 1991.

Forrest W.G. Themistocles and Argos // CQ. 1960. Vol. 10. No. 2. P. 221–241.

Forrest W.G. The Emergence of Greek Democracy. L.: Weidenfield and Nicolson, 1966.

Forrest W.G. The “tradition” of Hippias Expulsion from Athens // GRBS. 1969. Vol. 10. No. 4. P. 277–288.

Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus’ “Histories” // AJP. 2001. Vol. 122. No. 3. Р. 329–358.

Forsdyke S. Exile, Ostracism and Democracy. The Politics of Expulsion in Ancient Greece. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Foxhall L. A View from the Top: Evaluating the Solonian Property Classes // The Development of the polis in Archaic Greece / ed. by L. Mitchell, P.J. Rhodes. L.: Routledge, 1997. P. 113–136.

French A. The Spartan Earthquake // G&R. 1955. Vol. 2. No. 3. P. 108–118.

French A. The Athenian Half-Century. Sydney: Sydney University Press, 1971.

Frost F. Pericles, Thucydides, son of Melesia, and Athenian Politics before the War // Historia. 1964. Bd. 13. H. 4. P. 385–399 (= Perikles und seine Zeit. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1979. S. 271–289).

Frost F.J. Themistocles’ Place in Athenian Politics // CSCA. 1968. Vol. 1. P. 105–124.

Frost F.J. Plutarchs’ Themistocles. A Historical Commentary. Princeton: Princeton University Press, 1980.

Frost F.J. The Athenian Military before Cleisthenes // Historia. 1984. Bd. 3. H. 3. P. 283–294.

Gagarin M. Drakon and Early Athenian Homicide Law. New Haven: Yale University Press, 1981.

Gagarin M. The Thesmothetai and the Earliest Athenian Tyranny Law // TAPhA. 1981. Vol. 111. P. 71–77.

Garland R. The Piraeus. From the Fifth to the First Century B.C. Ithaca: Cornell University Press, 1987.

Georges P.B. Saving Herodotus’ Phenomena: The Oracles and the Events of 480 B.C. // CSCA. 1986. Vol. 5. Р. 14–59.

Gomme A.W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. II. Oxford: Oxford University Press, 1956.

Goušchin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century B.C., or Two Stories of Theseus // G&R. 1999. Vol. 46. No. 2. P. 168–187.

Goušchin V. Pisistratus’ Leadership in A.P.13.4 and the Establishment of the Tyranny of 561/60 B.C. // CQ. 1999. Vol. 49. No. 1. Р. 14–23.

Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka: Some Historical and Statistical Considerations // Greek History and Epigraphy. Essays in Honor of P.J. Rhodes / ed. by L. Mitchell, L. Rubinstein. Swansea: The Classical Press of Wales, 2009. P. 225–250.

Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens. Deformation and/or Adaptation // Deformations and Crises of Ancient Civil Communities / ed. by V. Goušchin, P.J. Rhodes. Stuttgart: Steiner, 2015. P. 47–61.

Goušchin V. Plutarch on Cimon, Athenian Expeditions, and Ephialtes’Reform (Plut. Cim. 14–17) // GRBS. 2019. Vol. 59. No. 1. P. 38–56.

Graham A.J. Colony and Mother City in Ancient Greece. Manchester: Manchester University Press, 1964.

Greek Polis and the Invention of Democracy. A Politico-Cultural Transformation and Its Interpretation / ed. by J.P. Arnason, K.A. Raaflaub, P. Wagner. L.: Wiley-Blackwell, 2013.

Green P. Diodorus Siculus. Book 11–12.37.1. Greek History 480–431 B.C. The Alternative Version / transl. with introd. and comment. Austin: University of Texas Press, 2006.

Guarducci M. L’istituzione della fratria nella Grecia antica e nelle colonie greche d’Italia. Roma: Bardi, 1937.

Habicht С. Falsche Urkunden zur Geschichte Athens im Zeitalter der Perserkriege // Hermes. 1961. Bd. 59. S. 1–35.

Hall J.M. A History of the Archaic Greek World. Ca 1200–479 BCE. 2nd ed. L.: Wiley-Blackwell, 2014.

Hamel D. Athenian Generals. Military Authority in Classical Period. Leiden: Brill, 1998.

Hammond N.G.L. The Seisachtheia and the Nomothesia of Solon // JHS. 1940. Vol. 60. P. 71–83.

Hammond N.G.L. Studies in Greek Chronology of the Sixth and Fifth Centuries B.C. // Historia. 1955. Bd. 4. H. 4. P. 371–411.

Hammond N.G.L. The Origins and the Nature of the Athenian Alliance of 478/7 B.C. // JHS. 1967. Vol. 87. P. 41–61.

Hammond N.G.L. Strategia and hegemonia in Fifth-Century Athens // CQ. 1969. Vol. 19. No. 1. P. 111–144.

Hammond N.G.L. Studies in Greek History. Oxford: Clarendon Press, 1973.

Hammond N.G.L. The Narrative of Herodotus VII and the Decree of Themstocles of Troezen // JHS. 1982. Vol. 102. P. 75–93.

Hammond N.G.L. The expedition of Xerxes // CAH. Vol. 4. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 518–590.

Hands A.R. Ostraka and the Law of Ostracism – Some Possibilities and Assumptions // JHS. 1959. Vol. 79. P. 69–79.

Hansen M.H. Eisangelia. The Sovereignty of the People Court in Athens in the Fourth Century B.C. and the Impeachment of Generals and Politicians. Odense Classical Studies. Vol. 5. Odense: Odense University Press, 1975.

Hansen M.H. Seven Hundred Archai in Classical Athens // GRBS. 1981. Vol. 21. P. 151–173.

Hansen M.H. The 2500th Anniversary of Cleisthenes’ Reforms and the Tradition of Athenian Democracy // Ritual, Finance, Politics. Athenian Democratic Accounts presented to D. Lewis / ed. by R. Osborne, S. Hornblower. Oxford: Clarendon Press, 1994. P. 25–38.

Hansen M.H. The Concept of Demos, Ekklesia, and Dikasterion in Classical Athens // GRBS. 2010. Vol. 50. No. 4. P. 499–536.

Harris E.M. How often did the Athenian Assembly Meet // CQ. 1986. Vol. 3. No. 2. P. 363–377.

Harris E.M. A New Solution to the Riddle of the seisachtheia // The Development of the polis in Archaic Greece / ed. by L. Mitchell, P.J. Rhodes. L.: Routledge, 1997. P. 103–112.

Harvey F.D. The Conspiracy of Agasias and Aeschines (Plutarch, Aristeides 13) // Klio. 1984. Bd. 66. H. 1. P. 58–73.

Hignett C. A History of the Athenian Constitution to the End of the 5th Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1952.

Holladay A.J. Sparta’s Role in the First Peloponnesian War // JHS. 1977. Vol. 97. P. 54–63.

Holladay A.J. The Forethought of Themistocles // JHS. 1987. Vol. 107. P. 182–187.

Hölkeskamp K.-J. Parteiungen und politische Willensbildung im demokratischen Athen: Pericles und Thukydides, Sohn des Melesias // HZ. 1998. Bd. 267. S. 1–27.

Homo L. Périclès: Une expérience du démocratie dirigée. Paris: R. Laffont, 1954.

Hopper R.J. The Basis of the Athenian Democracy. Sheffield: Sheffield University Press, 1957.

Hopper R.J. “Plain”, “Shore”, and “Hill” in Early Athens // ABSA. 1961. No. 56. P. 189–219.

Hornblower S. A Commentary on Thucydides. Vol. 1. Oxford: Clarendon Press, 1991.

Hornblower S. Creation and Development of Democratic Institutions in Ancient Greece // Democracy, the Unfinished Journey. 508 B.C. to A.D. / ed. by J. Dunn. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Hornblower S. The Greek World. 479–323 B.C. L.: Routledge, 2002.

How W.W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Vol. 1–2. Oxford: Clarendon Press, 1912.

Humphreys S.C. Kinship in Ancient Athens. An Anthropological Analysis. Vol. 1–2. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Hunt P. Slaves, Warfare, and Ideology in the Greek Historians. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Huxley G.L. Early Sparta. L.: Faber, 1962.

Huxley G. The Date of Pherekydes of Athens // GRBS. 1972. Vol. 14. P. 137–142.

Huxley G. Bones of Orestes // GRBS. 1979. Vol. 20. P. 145–148.

Jacoby F. Patrios Nomos: State Burials in Athens and the Public Cemetery in the Kerameikos // JHS. 1944. Vol. 64. Р. 37–66.

Jacoby F. Some Athenian Epigrams from the Persian Wars // Hesperia. 1945. Vol. 14. No. 3. P. 157–211.

Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Teil IIIb. A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Vol. 1–2. Leiden: Brill, 1954.

Jameson M.H. Seniority in strategia // TAPhA. 1955. Vol. 86. P. 63–87.

Jeffery L.H. The Campaign between Athens and Aegina in the Year before Salamis (Hdt, VI. 87–93) // AJP. 1962. Vol. 83. No. 1. P. 44–54.

Jeffery L.H. The Inscribed Gravestones of Archaic Athens // ABSA. 1962. Vol. 57. P. 115–153.

Jordan B. Honors for Themistocles after Salamis // AJP. 1988. Vol. 109. No. 4. P. 547–571.

Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism // Hesperia. 1961. Vol. 30. No. 4. P. 393–401.

Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. Ithaka; N.Y.: Cornell University Press, 1989.

Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy. N.Y.: Free Press, 1991.

Kapparis K. The Law on the Age of the Speakers in the Athenian Assembly // RhM. 1998. Bd. 141. H. 3–4. P. 255–259.

Keaney J.J., Raubitschek A. A Late Byzantine Account on Ostracism // AJP. 1972. Vol. 93. No. 1. P. 87–91.

Кеаrns E. The Heroes of Attica. L.: Institute of Classical Studies, 1989.

Keaveney A. The Life and Journey of Athenian Statesmen Themistokles (524–460 B.C.?) as a Refugee in Persia. Lewiston; Queenston; Lampeter: The Edwin Mellen Press, 2003.

Kienast D. Der innenpolitische Kampf in Athen von den Rückkehr des Thukydides bis zu Perikles’ Tod // Gymnasium. 1953. Bd. 60. S. 210–229.

Kinzl K. Miltiades Parosexpedition in der Geschichtschreibung // Hermes. 1976. Bd. 104. S. 280–307.

Kinzl K. Athens: Between Tyranny and Democracy // Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History and Prehistory. Studies Presented to F. Schachermayr on the Occasion of his Eightieth Birthday / ed. by P. Kneissl, V. Loseman. Berlin; N.Y.: De Gruyter, 1977. P. 199–223.

Lambert S.D. The Phratries of Attica. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1993.

Lang M. Cleon as the Anti-Pericles // CP. 1972. Vol. 67. No. 1. P. 159–169.

Lavelle B.M. The Nature of Hipparchos’ Insult to Harmodios // AJP. 1986. Vol. 107. No. 3. P. 318–331.

Lavelle B.M. The Compleat Angler: Observations on the Rise of Peisistratos in Herodotos (I. 59–64) // CQ. 1991. Vol. 41. No. 2. P. 317–324.

Lavelle B.M. Herodotos, Scythian Archers, and the doryphoroi of the Peisistratids // Klio. 1992. Bd. 74. H. 1. P. 78–97.

Lèvêque P. L’Aventure grecque. Paris: Colin, 1964.

Lèvêque P. Formes des contradictions et voies de dèveloppement à Athènes de Solon à Clisthène // Historia. 1978. Bd. 27. H. 4. P. 522–549.

Lewis D.M. Cleisthenes and Attica // Historia. 1963. Bd. 12. H. 1. P. 22–40.

Lewis D.M. Mainland Greece, 479–451 B.C. // CAH. Vol. 5. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 96–120.

Lewis D.M. Selected Papers in Greek and Near Eastern History. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Lewis J.D. Isegoria at Athens. When did it Begin? // Historia. 1971. Bd. 20. H. 2–3. P. 129–140.

Lewis R.G. Themistokles and Ephialtes // CQ. 1997. Vol. 47. No. 2. P. 358–362.

Lintott A. Violence, Civile Strife and Revolution in Classical City. 750–330 B.C. L.: Croom Helm, 1982.

MacKendrick P. An Aristocratic Reformer: Kleisthenes and after. Studies Presented to S. Dow on his 80th Birthday / ed. by A.L. Boeghold // GRBS Monographs. Vol. 10. Durham, N.C.: Duke University, 1984. P. 193–202.

Manville B. Solon’s Law of Stasis and atimia in Archaic Athens // TAPhA. 1980. Vol. 110.

Marincola J. The Fairest Victor: Plutarch, Aristides and the Persian Wars // Histos. 2012. Vol. 6. Р. 91–113.

Markle M.M. Jury Pay and Assembly Pay in Athens // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. P. 95–131.

Marr J.L. Ephialtes the Moderate? // G&R. 1993. Vol. 40. No. 1. P. 11–19.

Martin J. Von Kleisthenes zu Ephialtes: Zur Entstehung der Athenischen Demokratie // Chiron. 1974. Bd. 4. S. 5–42.

Mattingly H.B. Periclean Imperialism // Ancient Society and Institutions. Studies Presented to V. Ehrenberg to his 75th Birthday / ed. by E. Badian. N.Y.: Barnes and Noble, 1966. P. 193–223.

Mattingly H.B. The Practice of Ostracism at Athens // Antichthon. 1991. Vol. 25. P. 1–16.

McCargar D.J. Isagoras, Son of Teisander, and Isagoras, Eponymous Archon of 508/7: A Case of Mistaken Identity // Phoenix. 1974. Vol. 28. No. 2. P. 275–281.

McCargar D.J. The Archonship of Hermokreon and Alkmeon: A Further Consideration of Ath. Pol. 22:1–3 // RhM. 1976. Bd. 119. S. 315–322.

McGregor M.F. The Propersian Party at Athens from 510 to 480 B.C. // HSCPh. 1940. Vol. 1. P. 71–95.

Meier Chr. The Greek Discovery of Politics. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

Meiggs R. The Crisis of Athenian Imperialism // HSCPh. 1963. Vol. 67.

Meiggs R. The Athenian Empire. Oxford: Oxford University Press, 1972.

Meiggs R. The Growth of Athenian Imperialism // The Athenian Empire / ed. by P. Low. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2008. P. 58–80.

Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1989.

Meritt B.D., Wade-Gery H.T., McGregor M.F. The Athenian Tribute Lists. Vol. 3. Cambridge: Cambridge University Press, 1950.

Mitchell L.G. New Wine in Old Wineskins: Solon, arête and agathos // The Development of the Polis in Archaic Greece. L.: Routledge, 1997. P. 137–147.

Mitchell T.N. Democracy’s Beginning. The Athenian Story. New Haven; L.: Yale University Press, 2015.

Morris I. Burial and Ancient Society. The Rise of the Greek City-State. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Morris I. The Strong Principle of Equality and the Archaic Origins of Greek Democracy // Dēmokratia: A Conversation on Democracies, Ancient and Modern / ed. by J. Ober, Ch. Hedrick. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 19–48.

Morris I. Equality and the Origins of Democracy // Ancient Greek Democracy: Readings and Sources / ed. by E.W. Robinson. L.: Blackwell, 2004. P. 45–75.

Mossé C. Classes sociales et règionalism à Athènes au dèbut du VI siècle // AC. 1964. Vol. 33. Fasc. 2. P. 401–413.

Mossé C. La Tyrannie dans la Grece antique. Paris: PUF, 1969.

Mossé C. How a Political Myth Takes Shape: Solon, “Founding Father” of Athenian Democracy // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. P. 242–259.

Murray O. The Cities of Reason // The Greek City from Homer to Alexander / ed. by O. Murray, S. Price. Oxford: Clarendon Press, 1990. P. 1–25.

Murray O. Early Greece. 2nd ed. L.; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993.

Nails D. The People of Plato: A Prosopography of Plato and Others. Indianapolis: Hackett, 2002.

Nakategawa Y. Isegoria in Herodotus // Historia. 1988. Bd. 37. H. 3. P. 257–275.

Nilsson M.P. Geschichte der griechische Religion. Bd. 1. Munchen: Beck, 1955.

Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton: Princeton University Press, 1989.

Ober J. Aristotle’s Political Sociology: Class, Status, and Order in the Politics // Essays on the Foundations of Aristotelian Political Science / ed. by C. Lord, D.K. O’Connor. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1991. P. 112–135.

Ober J. Political Dissent in Democratic Athens: Intellectual Critics of Popular Rule. Princeton: Princeton University Press, 1998.

Ober J. Athenian Revolution of 508/7 B.C.: Violence, Authority and the Origins of Democracy // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. Р. 260–286 (= Cultural Poetics in Archaic Greece / ed. by C. Dougherty, L. Kurke. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 215–232).

Osborne R. Demos: The Discovery of Classical Attika. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Osborne R. Law in Action in Classical Athens // JHS. 1985. Vol. 105. P. 40–58.

Osborne R. Greece in the Making, 1200–479 B.C. L.; N.Y.: Routledge, 1996.

Osborne R. When Was the Athenian Democratic Revolution? // Rethinking Revolutions through Ancient Greece / ed. by S. Goldhill, R. Osborne. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 10–28.

Ostrakismos-Testimonien-I / Hrsg. von P. Siewert. Stuttgart: Steiner, 2002.

Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxford: Clarendon Press, 1969.

Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1986.

Ostwald M. The Reforms of the Athenian State by Cleisthenes // CAH. Vol. 4. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Ostwald M. La Démocratie athénienne. Réalité ou illusion? // Metis. 1992. Vol. 7. No. 1. P. 7–24.

Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia // Aristote et Athènes / ed. by M. Piérart. Paris: de Boccard, 1993. P. 139–153.

Papantoniou G.A. Once or Twice // AJP. 1951. Vol. 72. No. 2. P. 176–181.

Parker R. Athenian Religion. A History. Oxford: Clarendon Press, 1996.

Patterson C. Pericles’ Citizenship Law of 451–450 B.C. N.Y.: Ayer, 1981.

Patterson C. Pericles’ Citizenship Law // Cambridge Companion to Greek Law / ed. by M. Gagarin, D. Cohen. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 267–289.

Pébarthe C. Clisthène a-t-il été archonte en 525/4? Mémoire, oubli et histoire des Athéniens à l’époque classique // Revue belge de philologie et d’histoire. 2005. T. 83. Fasc. 1. P. 25–53.

Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika. Essays on Greek Politics and History / ed. by G.H.R. Horsley. North Ryde: N.S.W., 1982. P. 21–43.

Piccirilli L. Arisitide di Egina? Per l’interpretazione degli Ostraka Agora Inv. P. 9945 e P 5978 // ZPE. 1981. Bd. 51. P. 169–176.

Pleket H.W. Isonomia and Cleisthenes: A Note // Talanta. 1972. Vol. 4. P. 63–81.

Plutarch. Life of Kimon / transl. and comment. by A. Blamire. L.: Institute of Classical Studies, 1989.

Podlecki A.J. The Political Background of Aeschylean Tragedy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1966.

Podlecki A.J. Cimon, Skyros and “Theseus’ Bones” // JHS. 1971. Vol. 91. P. 141–143.

Podlecki A.J. The Life of Themistocles. Montreal; L.: McGill-Queen’s University Press, 1975.

Podlecki A.J. Pericles and his Circle. L.: Routledge, 1998.

Polignac de F. Cults, Territory and the Origins of the Greek City-State. Chicago: Chicago University Press, 1995.

Pope M. Thucydides and Democracy // Historia. 1988. Bd. 37. H. 3. P. 276–296.

Raaflaub K.A Why Greek Democracy? Its Emergence and Nature in Context // A Companion to Greek Democracy and Roman Republic / ed. by D. Hammer. L.: Wiley-Blackwell, 2015. P. 23–43.

Raaflaub K.A., Wallace R.W. “People’s Power” and Egalitarian Trends in Archaic Greece // Origins of Democracy in Ancient Greece / ed. by K.A. Raaflaub, J. Ober, R.W. Wallace. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2007. P. 22–48.

Rapke T.T. Cleisthenes the Tyrtant Manque // AHB. 1989. Vol. 3. No. 3–4. P. 47–51.

Raubitschek A.E. Ostracism of Xanthippos // AJA. 1947. Vol. 51. No. 3. P. 257–262.

Raubitschek A.E. The Origin of Ostracism // AJA. 1951. Vol. 55. No. 3. P. 221–229.

Raubitschek A.E. Demokratia // Hesperia. 1962. Vol. 31. No. 3. P. 238–243.

Raubitschek A.E. The Peace Policy of Pericles // AJA. 1966. Vol. 70. No. 1. P. 37–41.

Rhodes P.J. The Athenian Boule. Oxford: Clarendon Press, 1972.

Rhodes P.J. Eisangelia in Athens // JHS. 1979. Vol. 99. Р. 103–114.

Rhodes P.J. The Athenian Revolution // CAH. 1992. Vol. 5.

Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford: Clarendon Press, 1993.

Rhodes P.J. The “acephalous” Polis? // Historia. 1995. Bd. 44. H. 2. P. 153–167.

Rhodes P.J. Oligarchs in Athens // Alternatives to Athens / ed. by R. Brock. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 119–136.

Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology. L.: Duckworth, 2003.

Rhodes P.J. General Introduction // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. P. 1–12.

Rhodes P.J. A History of Classical Greek World. 478–323 B.C. L.: Wiley-Blackwell, 2005.

Rhodes P.J. The Reforms and Laws of Solon: An Optimistic View // Solon of Athens. New Historical and Philological Approaches / ed. by J.H. Blok, A.P.M.H. Lardinois. Leiden: Brill, 2006. P. 248–260.

Rhodes P.J. Democracy and Empire // The Cambridge Companion of the Age of Pericles / ed. by L.J. Samons. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 24–45.

Rihll T.E. Lawgivers and Tyrants (Solon frr. 9–11 West) // CQ. 1989. Vol. 39. No. 2. P. 277–286.

Rihll T.E. Democracy Denied: Why Ephialtes Attacked the Areiopagus // JHS. 1995. Vol. 95. P. 87–98.

Robertson N. The True Meaning of the “Wooden Walls” // CP. 1987. Vol. 82. No. 1. P. 1–20.

Robinson C.A. Athenian Politics, 510–486 B.C. // AJP. 1945. Vol. 66. No. 3. P. 243–254.

Robinson C. Cleisthenes and Ostracism // AJA. 1952. Vol. 56. No. 1. P. 23–26.

Robinson C.A. Athens in the Age of Perikles. Oklahoma: University of Oklahoma Press, 1959.

Robinson E.W. The First Democracies. Early Popular Government outside Athens. Stuttgart: Steiner, 1997.

Robinson E.W. Democracy beyond Athens. Popular Government in the Greek Classical Age. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Rosivach V.J. The Requirements for Solonic Classes in Aristotle, A.P. 7.4 // Hermes. 2002. Bd. 130. P. 36–47.

Roussel D. Tribu et Citè. Paris: Les Belles Lettres, 1976.

Ruschenbusch E. ΣOLONOΣ NOMOI: Die Fragmente des solonischen Gesetzwerkes mit einer Text– und Ȕberlieferungsgeschichte. Wiesbaden: Steiner, 1966.

Ruschenbusch E. Ephialtes // Historia. 1966. Bd. 15. H. 3. S. 369–376.

Ryan F.X. The Original Date of the demos plethuon Provisions of IG I^3 105 // JHS. 1994. Vol. 114. P. 120–134.

Ryan F.X. Die areopagitische Herrschaft und die Areopagiten // RIDA. 1999. No. 46. P. 43–51.

Ryan F.X. Die Zeugiten und das Archontat // REA. 2002. T. 104.

Ryan F.X. Areopagite Domination and the Forgotten Reform of Ephialtes // Osnabrücker Online-Beiträge zu den Altertumswissenschaften. 2003. Bd. 7.

Salmon J. Cleisthenes (of Athens) and Corinth // Herodotus and his World / ed. by P. Derow, R. Parker. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 219–234.

Samons L. Empire of the Owl: Athenian Imperial Finance. Stuttgart: Steiner, 2000.

Samons L. What Wrong with Democracy? From Athenian Practice to American Worship. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2004.

Sartori F. Le etetie nella vita politica Ateniese del VI e V secolo A.C. Roma: Bretschneider, 1957.

Schaefer H. S.v. Prostates // RE. Bd. 9. Suppl. Stuttgart: Metzier, 1962.

Schmitt-Pantel P. Sacrificial Meal and Symposion: Two Models of Civic Institutions in the Archaic City? // Sympotica. A Symposium on the Symposion / ed. by O. Murray. Oxford: Clarendon Press, 1990. P. 14–33.

Schreiner J.H. The Origins of Ostracism Again // Classica et Mediaevalia. 1975. Vol. 31. Fasc. 1–2.

Schreiner J.H. Hellanikos, Thucydides and the Era of Kimon. Aarhus: Aarhus University Press, 1997.

Scott L. Historical Commentary on Herodotus Book 6. Leiden: Brill, 2005.

Seager R. Elitism and Democracy in Classical Athens // The Rich, the Well Born, and the Powerful. Elites and Upper Classes in History / ed. by F.C. Jaher. Urbana: University of Illinois Press, 1973. P. 7–27.

Sealey R. The Entry Pericles into History // Hermes. 1956. Bd. 84. H. 2. P. 234–247.

Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia. 1960. Bd. 9. H. 2. P. 155–180.

Sealey R. Ephialtes // CP. 1964. Vol. 59. No. 1. P. 11–22.

Sealey R. Essays in Greek Politics. N.Y.: Maryland Books, 1967.

Sealey R. The Origins of demokratia // Classical Antiquity. 1973. Vol. 6. P. 253–295.

Sealey R. A History of the Greek City States. 700–338 B.C. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1976.

Sealey R. The Athenian Republic. Democracy or the Rule of Law? University Park; L.: The Pennsylvania State University Press, 1987.

Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edindurgh: Edinburgh University Press, 2004. P. 310–324.

Severyns A. Bacchylide. Liege: Droz, 1933.

Siewert P. Accuse contro i “candidati” all’ ostracismo per la loro condotta politica e morale // L’imagine dell’uomo politico: pubblica e morale nell’ antichità / ed. by M. Sordi. Milano: Gemelli, 1991. P. 3–14.

Smart J.D. Kimon’s capture of Eion // JHS. 1967. Vol. 87. P. 136–138.

Smith G. The Jurisdiction of the Areopagus // CP. 1927. Vol. 22. No. 1. P. 61–78.

Snodgrass A.M. Archaic Greece. The Age of Experiment. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1980.

Snodgrass A.M. Archaeology and the Study of the Greek City // City and Country in the Ancient World / ed. by J. Rich, A. Wallace-Hadrill. L.: Taylor and Francis, 1991. P. 1–24.

Sourvinou-Inwood C. Theseus Lifting the Rock and a Cup Near the Pithos Painter // JHS. 1971. Vol. 91. P. 94–109.

Starr Ch.G. A History of the Ancient World. Oxford: Oxford University Press, 1991.

Stears K. The Time They Are a Changing: Developments in Fifth-Century Funerary Sculpture // Epigraphy of Death / ed. by G. Oliver. Liverpool: Liverpool University Press, 2001. P. 25–58.

Ste Croix de G.E.M. The Origins of the Peloponnesian War. L.: Duckworth, 1972.

Ste Croix de G.E.M. Athenian Democratic Origins and other Essays. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Stockton D. The Death of Ephialtes // CQ. 1982. Vol. 32. No. 2. P. 227–228.

Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Strauss B.S. Fathers and Sons in Athens. Ideology and Society in the Era of the Peloponnesian War. L.: Routledge, 1993.

Strauss B.S. The Athenian Trireme, School of Democracy // Dēmokratia: A Conversation on Democracies, Ancient and Modern / ed. by J. Ober, Ch. Hedrick. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 313–326.

Strauss B.S. Democracy, Kimon, and the Evolution of Athenian Naval Tactics // Polis and Politics. Studies in Ancient Greek History Presented to M. Hansen / ed. by P. Flensted-Jensen, T.H. Nielsen, L. Rubinstein. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2000. P. 315–326.

Stroud R.S. Drakon’s Law of Homicide. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1968.

The Athenian Empire / ed. by P. Low. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2008.

Thomsen R. The Origin of Ostracism: A Synthesis. Copenhagen: Gyldendal, 1972.

Traill J.S. The Political Organization of Attica. Hesperia Suppl. XIV. Princeton: Princeton University Press, 1975.

Trail J.S. Demos and Trittyes. Epigraphical and Topographical Studies in the Organization of Attica. Toronto: Athenians, 1986.

Unz R.K. The Chronology of the Pentekontaetia // CQ. 1986. Vol. 36. No. 1. P. 68–85.

van Wees H. Politics and Battlefield: Ideology in Greek Warfare // The Greek World / ed. by A. Powell. L.: Routledge, 1995. P. 153–178.

van Wees H. Mass and Elite in Solon’s Athens: The Property Classes Revisited // Solon of Athens. New Historical and Philological Approaches / ed. by J.H. Blok, A.P.M.H. Lardinois. Leiden: Brill, 2006.

van Wees H. Citizens and Soldiers in Archaic Athens // Defining Citizenship in Archaic Greece / ed. by A. Duploy, R. Brock. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 103–143.

Vlastos G. Solonian Justice // CP. 1946. Vol. 41. No. 2. P. 65–83.

Vlastos G. Isonomia // AJP. 1953. No. 4. P. 337–366.

Wade-Gery H.T. Thucydides the Son of Melesias // JHS. 1952. Vol. 32. P. 205–227.

Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxford: Blackwell, 1958.

Walker E. Athens. The Reforms of Cleisthenes // CAH. Vol. 4. Cambridge: Cambridge University Press, 1926. P. 137–173.

Walker H.J. Theseus and Athens. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1995.

Wallace R.W. The Areopagos Council, to 307 B.C. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1989.

Wallace R.W. Revolutions and a New Order in Solonian Athens // Origins of Democracy in Ancient Greece / ed. by K.A. Raaflaub, J. Ober, R.W. Wallace. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2007. P. 49–82.

Wells J. Studies in Herodotus. Oxford: Blackwell, 1923.

Welwei K.-W. Die griechische Polis. Stuttgart: Steiner, 1983.

Wheeler E.L. The General as hoplite // Hoplites: The Classical Greek Battle Experience / ed. by V.D. Hanson. L.: Routledge, 1993. P. 121–172.

White M. Greek Tyranny // Phoenix. 1955. Vol. 9. No. 1. P. 1–18.

Whitehead D. The Demes of Attica. Princeton: Princeton University Press, 1986.

Whitley J. Early States and Hero Cults: A Re-Appraisal // JHS. 1988. Vol. 108. P. 173–182.

Whitley J. Style and Society in Dark Age Greece. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Wilkins J. The Young of Athens: Religion and Society in Herakleidai of Euripides // CQ. 1990. Vol. 40. No. 2. P. 329–339.

Will W. Perikles. Hamburg: Rowohlt, 1995.

Woodford S. Cults Heracles in Attica. Studies presented to G.M.A. Hanfman / ed. by D. Mitten. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1971. P. 211–225.

Woodhead A.G. ISEGORIA and the Council of 500 // Historia. 1967. Bd. 16. H. 2. P. 129–140.

Wycherley R. The Stones of Athens. Princeton: Princeton University Press, 1978.

Примечания

1

Правда, далее Фукидид, оценивая роль и влияние Перикла, замечает, что demokratia была лишь на словах, а на деле власть принадлежала первому гражданину (ἐγίγνετό τε λόγῳ μὲν δημοκρατία, ἔργῳ δὲ ὑπὸ τοῦ πρώτου ἀνδρὸς ἀρχή) (Thuc. II. 65. 9, комментарии: Hornblower S. A Commentary on Thucydides. Vol. 1. Oxford: Clarendon Press, 1991. Р. 346).

2

Маринович Л.П. Античная и современная демократия: новые подходы к сопоставлению. М.: КДУ, 2007. С. 4.

3

Robinson E.W. The First Democracies. Early Popular Government outside Athens. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 1997. P. 26; Карпюк С. Прямая демократия: поучительный пример или исторический артефакт? // Отечественные записки. 2006. № 29; Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.: Алетейя, 2008. С. 425 и сл.

4

Finley M.I. Democracy Ancient and Modern. L.: Chatto and Windus, 1973. Р. 17–18.

5

Osborne R. Demos: the Discovery of Classical Attika. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 64 f., 88 f. Возражения высказывает и Дж. Обер: Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton: Princeton University Press, 1989. P. 31 f.

6

См., например: Hansen M.H. The Concept of Demos, Ekklesia, and Dikasterion in Classical Athens // GRBS. 2010. Vol. 50. No. 4.

7

Например: Democracy 2500? Questions and Challenge / ed. by I. Morris, K. Raaflaub. Dubuque, Iowa: Archaeological Institute of America, 1998; Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology. L.: Duckworth, 2003. Р. 61 f.; см. также: Маринович Л.П. Указ. соч. С. 21 и сл.

8

Ober J. Athenian Revolution of 508/7 B.C.: Violence, Authority and the Origins of Democracy // Athenian Democracy. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004 (см. также эту работу в: Cultural Poetics in Archaic Greece / ed. by C. Dougherty, L. Kurke. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 215–232). Ранее им была высказана мысль об общемировом значении реформ Клисфена (Ober J. Mass and Elite… Р. 9).

9

В качестве примера можно сослаться на Л. Канфора – автора критического исследования феномена демократии (в том числе и античной) (Канфора Л. Демократия. История одной идеологии. СПб.: Alexandria, 2012).

10

Eder W. Aristocrats and the Coming of Athenian Democracy // Democracy 2500? Questions and Challenge / ed. by I. Morris, K. Raaflaub. Dubuque, Iowa: Archaeological Institute of America, 1998.

11

Ibid.; см. также: Фролов Э.Д. Парадоксы истории – парадоксы античности. СПб.: Издательский дом СПбГУ, 2004. С. 157 и сл.

12

Подробнее см.: Osborne R. When Was the Athenian Democratic Revolution? // Rethinking Revolutions through Ancient Greece / ed. by S. Goldhill, R. Osborne. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 21 f.

13

Robinson E.W. The First Democracies… P. 13–14. В то же время демократия может рассматриваться и как совокупность политических институтов, обеспечивающих правление (контроль) большинства над государством, а также как комплекс идеалов и принципов, которые лежат в основании демократических институтов и процедур, – например, принцип равенства (Ober J. Mass and Elite… P. 3 f.; Robinson E.W. The First Democracies… P. 65 f.; см. также: Morris I. The Strong Principle of Equality and the Archaic Origins of Greek Democracy // Dēmokratia: A Conversation on Democracies, Ancient and Modern / ed. by J. Ober, Ch. Hedrick. Princeton: Princeton University Press, 1996).

14

Robinson E.W. The First Democracies… P. 14, n. 2. При этом, правда, возможны различные трактовки понятия «народ» (демос): либо это простое большинство граждан, о котором в одной из своих речей говорил Перикл (Thuc. II. 37. 1), либо беднейшая их часть, составляющая большинство внутри демоса (Xen. Ath. Pol. I. 2–5) (Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology… P. 20).

15

Sealey R. The Athenian Republic. Democracy or the Rule of Law? University Park; L.: The Pennsylvania State University Press, 1987. P. 96.

16

В этом случае можно говорить о возникновении демократии и в Спарте, причем уже в VII в. до н. э., когда появляется Большая Ретра, наделившая собрание граждан широкими полномочиями (Hornblower S. Creation and Development of Democratic Institutions in Ancient Greece // Democracy, the Unfinished Journey. 508 B.C. to A.D. / ed. by J. Dunn. Oxford: Oxford University Press, 1992. P. 1–2; Hansen M.H. The Concept of Demos… P. 33).

17

О. Мюррей именно Солона называет основателем демократии в Афинах (Murray O. Early Greece. 2nd ed. L.; Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993. P. 184; возражения см.: Mossé C. How a Political Myth Takes Shape: Solon, “Founding Father” of Athenian Democracy // Athenian Democracy. Edinburgh, 2004).

18

Например, Исократ (Isocr. VII. 16, XII. 148, XV. 232, 313). См. также: Anderson G. The Athenian Experiment. Building on Imagined Political Community in Ancient Attica, 508–490 B.C. Ann Arbor: The University of Michigan University Press, 2003. P. 47–48.

19

Robinson E.W. Democracy beyond Athens. Popular Government in the Greek Classical Age. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

20

Morris I. The Strong Principle of Equality… P. 21 ff., 28 ff.; Raaflaub K.A., Wallace R.W. “People’s Power” and Egalitarian Trends in Archaic Greece // Origins of Democracy in Ancient Greece / ed. by K.A. Raaflaub, J. Ober, R.W. Wallace. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2007. P. 22–48. Афиняне, по мнению Г. Андерсона, склонны были считать, что демократия родилась у них задолго до Солона и Клисфена (Anderson G. Why the Athenians Forgot Cleisthenes: Literary and Politics of Remembrance in Ancient Athens // Politics of Orality. Mnemosyne Supplements / ed. by C. Cooper. Leiden; Boston: Brill, 2007. Р. 105 f.).

21

См.: Ostwald M. La Démocratie athénienne. Réalité ou illusion? // Metis. 1992. Vol. 7. No. 1.

22

Из общих работ можно назвать: Бергер А.К. Политическая мысль древнегреческой демократии. М.: Наука, 1966.

23

О политических взглядах Геродота см., например: Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' “Histories” // AJP. 2001.Vol. 122. Nо. 3.

24

Chambers M.H. Thucydides and Pericles // HSCPh. 1957. Vol. 62; см. также: Pope M. Thucydides and Democracy // Historia. 1988. Bd. 37. H. 3.

25

Никитюк Е.В. «Афинская полития» Псевдо-Ксенофонта // Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2009. Вып. 4.

26

См., например: Доватур А.И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л.: Наука, 1965; Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford: Clarendon Press, 1993.

27

Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 153 и сл.; Маринович Л.П. Указ. соч. С. 4 и сл.

28

Гущин В.Р. Джордж Грот: на пути к «Греческой истории» // Политическая история и историография. Петрозаводск, 1996. С. 157.

29

Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 154; Маринович Л.П. Указ. соч. С. 9 и сл. См. также: Гущин В.Р. Джордж Грот… С. 151 и сл.

30

Гущин В.Р. Джордж Грот… С. 154.

31

Bentley A.F. The Process of Government. Chicago: University of Chicago Press, 1908; см. также: Rhodes P.J. General introduction // Athenian emocracy and Modern Ideology. L.: Duckworth, 2003. Р. 6–7.

32

Rhodes P.J. General introduction… P. 7.

33

Упомянем лишь наиболее значимые работы: Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton: Princeton University Press, 1971; Davies J.K. Athenian Propertied Families. 600–300 B.C. Oxford: Clarendon Press, 1971; Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden: Steiner, 1972.

34

Robinson E.W. The First Democracies…; Idem. Democracy beyond Athens…

35

Forrest W.G. The Emergence of Greek Democracy. L.: Weidenfield and Nicolson, 1966; Finley M.I. Op. cit.; Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxford: Oxford University Press, 1990; Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology…; Samons L. What Wrong with Democracy? From Athenian Practice to American Worship. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2004; Greek Polis and the Invention of Democracy. A Politico-cultural Transformation and Its Interpretation / ed. by J.P. Arnason, K.A. Raaflaub, P. Wagner. L.: Wiley-Blackwell, 2013; Mitchell T.N. Democracy’s Beginning.The Athenian Story. New Haven; L.: Yale University Press, 2015; A Companion to Greek Democracy and Roman Republic / ed. by D. Hammer. L.: Wiley-Blackwell, 2015.

36

Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxford: Clarendon Press, 1969; Idem. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1986; Sealey R. Op. cit.

37

Sealey R. Op. cit. P. 146.

38

Общий обзор конституционного устройства Афин см., например: Hignett C. A History of the Athenian Constitution to the End of the 5th Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1952.

39

Rhodes P.J. The Athenian Boule. Oxford: Clarendon Press, 1972; Wallace R.W. The Areopagos Council, to 307 B.C. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1989; Fornara Ch.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404 B.C. Wiesbaden: Steiner, 1971; Hamel D. Athenian Generals. Military Authority in Classical Period. Leiden: Brill, 1998.

40

Osborne R. Demos: the Discovery…; Ober J. Mass and Elite…; Eder W. Op. cit.

41

Davies J.K. Op. cit.; Connor W.R. Op. cit.; Bicknell P.J. Op. cit.

42

Frost F.J. Plutarchs’ Themistocles. A Historical Commentary. Princeton: Princeton University Press, 1980; Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy. N.Y.: Free Press, 1991; Will W. Perikles. Hamburg: Rowohlt, 1995; Podlecki A.J. Perikles and his Circle. L.: Routledge, 1998. Правда, если Д. Кэген изображает Перикла как героя, «рыцаря без страха и упрека», то В. Вилль, наоборот, стремится лишить его героического ореола, не жалея при этом черных красок.

43

Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб.: Гуманитарная академия, 2003 [1909].

44

Маринович Л.П. Указ. соч.

45

Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла. СПб.: Гуманитарная академия, 2002.

46

Проблемы античной демократии / под ред. Э.Д. Фролова. СПб.: Издательство СПбГУ, 2010 (рецензия: Суриков И.Е. // Аристей. 2011. Вып. IV).

47

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб.: Алетейя, 1998.

48

Фролов Э.Д. Указ. соч. Гл. 12.

49

Ленская В.С. Эвпатриды: начало истории // Проблемы истории, филологии, культуры. М.; Магнитогорск, 1999. Вып. 8; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М.: Издательство Института всеобщей истории РАН, 2000; Он же. Аристократия и демос. Политическая элита архаических и классических Афин. М.: Русский Фонд содействия образованию и науке, 2009; Владимирская О.Ю. Алкмеониды и медизм в Афинах // Античное государство. Политические отношения и государственные формы в античном мире. СПб.: ЛГУ, 2002; Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens. Deformation and/or Adaptation // Deformations and Crises of Ancient Civil Communities / ed. by V. Goušchin, P.J. Rhodes. Stuttgart: Steiner, 2015.

50

Цуканова М.А. Ареопаг до Солона // Вестник ЛГУ. Сер. «История, язык, литература». 1972. Вып. 2; Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988; Он же. Религиозные, судебные и политические полномочия Афинского ареопага // Античность и раннее средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991; Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ. 1995. № 1; Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.: Алетейя, 2008; Гущин В.Р. Афинский Ареопаг: от Саламинской битвы до реформы Эфиальта (478–462 гг. до н. э.) // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Сер. «История. Политология. Экономика. Информатика». 15 (70). 2009. Вып. 12; Он же. Эфиальт против ареопага // Античная цивилизация: политические структуры и правовое регулирование. Ярославль: ЯрГУ, 2012.

51

Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н. э. М.: Наука, 1964; Фролов Э.Д. Политические лидеры афинской демократии (опыт типологической характеристики) // Политические деятели античности, средневековья и Нового времени. Л.: ЛГУ, 1983; Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н. э. и первые остракофории // ВДИ. 2001. № 2; Гущин В.Р. Закон об остракизме и первые остракофории в Афинах // Античная история и классическая археология. 2006. Вып. 2.

52

Зайцев А.И. Перикл и его преемники (к вопросу о приемах политического руководства в древности) // Политические деятели античности, средневековья и Нового времени. Л.: ЛГУ, 1983; Строгецкий В.М. Морская программа Фемистокла и возникновение триерархии // Античный мир. Проблемы истории и культуры. СПб.: СПбГУ, 1998; Владимирская О.Ю. Мильтиад Старший – ойкист: к вопросу о взаимоотношении аристократов и тиранов // Мнемон. 2002; Гущин В.Р. Фемистокл и Аристид: соперники или союзники? // ПИФК. 2010. № 3; Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. № 4; Он же. Ксантипп, отец Перикла. Штрихи к политической биографии // ПИФК. 1999. Вып. 8; Он же. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 8. М.: РОИИ, 2002; Он же. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М.: Наука, 2005; Он же. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок // ВДИ. 2006. № 1; Он же. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Время расцвета демократии. М.: Наука, 2008.

53

См., например, отрывок из Солоновского закона об амнистии (Plut. Sol. 19). На это обращает внимание И.Е. Суриков (Суриков И.Е. Аристократия и демос. Политическая элита архаических и классических Афин. М.: Русский Фонд содействия образованию и науке, 2009. С. 20–21).

54

Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford: Clarendon Press, 1993. Р. 106 ff. Мифологическая традиция называет создателем ареопага легендарного афинского царя Тезея (см., например: Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxford: Blackwell, 1958. P. 92–93). А во времена Плутарха шел спор о том, был ли ареопаг создан Солоном или существовал до него (Plut. Sol. 19). См. также: Цуканова М.А. Ареопаг до Солона // Вестник ЛГУ. 1972. № 8. Сер. «История, язык, литература». Вып. 2. С. 59–65; Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ. 1995. № 1.

55

См., например: Rhodes P.J. A Commentary… Р. 107.

56

Wallace R.W. The Areopagos Council, to 307 B.C. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1989. P. 39–46.

57

О полномочиях и функциях ареопага см.: Smith G. The jurisdiction of the Areopagus // CP. 1927. Vol. 22. No. 1; Цуканова М.А. Указ. соч.; Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988. С. 68; Суриков И.Е. Афинский ареопаг… С. 29, 37–38.

58

Rhodes P.J. A Commentary… P. 150.

59

Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб.: Гуманитарная академия, 2003. C. 122; Ostwald M. From popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1986. Р. 14.

60

Develin R. Athenian Officials. 684–321 B.C. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 2.

61

См., например: Туманс Х. Военная организация греков в архаическую эпоху (Афины VIII–VI вв. до н. э.) // Античное общество. Проблемы политической истории. СПб.: СПбГУ, 1997. О слиянии понятий всадничества и аристократии: Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса. Л.: ЛГУ, 1988. С. 109.

62

Подробнее см.: Bugh G.R. The Horsemen of Athens. Princeton: Princeton University Press, 1988. Ch. 1. О кавалерии в Афинах см. также: Rhodes P.J. A Commentary… P. 303–304.

63

van Wees H. Politics and Battlefield: Ideology in Greek Warfare // The Greek World / ed. by A. Powell. L.: Routledge, 1995. P. 169.

64

Туманс Х. Рождение Афины. СПб.: Гуманитарная академия, 2002. С. 164 и сл.

65

Там же. С. 164.

66

См.: Morris I. Burial and Ancient Society. The Rise of the Greek City-State. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 197; Суриков И.Е. Аристократия и демос… С. 64–65.

67

Дополнительным подтверждением тому может служить надпись с могилы некоего Креза, павшего в бою, принадлежащего, возможно, к роду Алкмеонидов. В ней погибший также назван promachos (Jeffery L.H. The Inscribed Gravestones of Archaic Athens // ABSA. 1962. No. 57. Р. 144; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М.: Издательство Института всеобщей истории РАН, 2000. С. 67).

68

См.: Гущин В.Р. Архаическая Аттика. Динамика социальных отношений: дис… канд. истор. наук (на правах рукописи). СПб., 1992. С. 49 и сл., 52–53. См. также: Гущин В.Р., Колобов А.В. Античная традиция: миф, история и политики // Традиционное политическое сознание: эволюция мифологем. Екатеринбург: УРО РАН, 2005. С. 91 и сл.

69

Humphreys S.C. Kinship in Ancient Athens. An Anthropological Analysis. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 566, n. 107.

70

Fine J.V.A. Ancient Greeks. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983. P. 183.

71

Snodgrass A.M. Archaic Greece. The Age of Experiment. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1980. P. 23, 35–36; Coldstream J.N. Geometric Greece. L.: Benn, 1977. P. 133–135.

72

Coldstream J.N. Hero Cults in the Age of Homer // JHS. 1976. Vol. 96; возражения см.: Morris I. Burial and Ancient Society… P. 193; Whitley J. Early States and Hero Cults: A Re-Appraisal // JHS. 1988. Vol. 108. P. 174.

73

Polignac de F. Cults, Territory and the Origins of the Greek City-State. Chicago: Chicago University Press, 1995. P. 129.

74

Snodgrass A.M. Archaeology and the Study of the Greek City // City and Country in the Ancient World / ed. by J. Rich, A. Wallace-Hadrill. L.: Routledge, 1991. P. 18.

75

Whitley J. Early States… P. 178; Idem. Style and Society in Dark Age Greece. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 60–61.

76

Idem. Early States… P. 181.

77

Idem. Style and Society… P. 182.

78

Ibid. P. 56–57.

79

Morris I. Burial and Ancient Society… P. 195.

80

Coldstream J.N. Geometric Greece… P. 133–134. Любопытно, что так называемые дипилонские вазы были найдены не только в Афинах, но и в Аттике (Idem. Warriors, Chariots, Dogs and Lions: A New Attic Geometric Amphora // BICS. 1994. Vol. 39. P. 86).

81

Андреев Ю.В. От Евразии к Европе. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002. С. 780 и сл.; Hall J.M. A History of the Archaic Greek World. Ca 1200–479 BCE. 2nd ed. L.: Wiley-Blackwell, 2014. P. 245.

82

Ленская В.С. Эвпатриды: начало истории // ПИФК. 1999. Вып. 8. С. 88.

83

О евпатридах см.: Hignett C. A History of the Athenian Constitution to the End of the 5th Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1952. P. 78; Sealey R. A History of the Greek City-States. 700–338 B.C. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1976. P. 116–119; Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton: Princeton University Press, 1989. P. 56–57; Ленская В.С. Эвпатриды: начало истории… И.Е. Суриков полагает, что евпатридами называлась не вся аристократия, а только те, кто проживали в Афинах (Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 11).

84

Develin R. Op. cit. P. 2, 27.

85

Ibid.

86

Hignett C. Op. cit. P. 74, см. также: Rhodes P.J. A Commentary… Р. 99 ff.

87

Hignett C. Op. cit. P. 74, 75.

88

По словам Ч. Хигнетта, они выполняли сугубо юридические функции (Ibid. P. 76; см. также: Gagarin M. The Thesmothetai and the Earliest Athenian Tyranny Law // TAPhA. 1981. Vol. 111; Rhodes P.J. A Commentary… P. 102).

89

Hignett C. Op. cit. P. 74.

90

См. также: Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia. 1960. Bd. 9. H. 2. P. 167; Idem. A History of the Greek City-States… P. 96; Badian E. Archons and strategoi // Antichthon. 1971. Vol. 5; Rhodes P.J. A Commentary… P. 106–107, 769.

91

Hignett C. Op. cit. P. 92.

92

См.: Develin R. Op. cit. P. 27–34. Говоря точнее, нам известны имена 18 архонтов, поскольку имя архонта 598/7 г. не поддается восстановлению (Ibid. P. 33). О других должностных лицах источники ничего не сообщают.

93

Develin R. Op. cit. Р. 28.

94

Ibid. Р. 29. Если в это время еще не существовало правило, согласно которому архонтом можно было избираться лишь один раз, можно предположить, что это один и тот же человек.

95

Ibid. P. 34.

96

См. о нем: Владимирская О.Ю. Мильтиад Старший – ойкист: к вопросу о взаимоотношении аристократов и тиранов // Мнемон. СПб.: СПбГУ, 2002.

97

Davies J.K. Athenian Propertied Families. 600–300 B.C. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 322 ff.; Develin R. Op. cit. P. 29.

98

Davies J.K. Op. cit. P. 322–324; Develin R. Op. cit. P. 38. Возможно, он был родным братом реформатора Солона (Diog. Laert. III. 1, см. также: Ленская В.С. Афинский род Кодридов // ВДИ. 2003. № 3. С. 124).

99

Develin R. Op. cit. P. 33.

100

Rhodes P.J. A Commentary… P. 84.

101

Develin R. Op. cit. P. 40.

102

Паросская хроника (Паросский Мрамор) называет его «второй Дамасий» (Marm. Par. 239 a 38), что П. Родс понимает как «молодой Дамасий» и считает это указанием на родственную связь с первым Дамасием – архонтом 639/8 г. до н. э. (Rhodes P.J. A Commentary… P. 182).

103

Комментарии и библиографию см.: Develin R. Op. cit. P. 30. Из последних работ на русском языке см.: Зайцев А.И. Заговор Килона // Античный мир. Проблемы истории культуры. СПб.: СПбГУ, 1998; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 78–124.

104

Об Алкмеонидах см.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии…; Владимирская О.Ю. Алкмеониды и медизм в Афинах // Античное государство. Политические отношения и государственные формы в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002.

105

Едва ли можно согласиться с Дж. Обером, который высказывает предположение, что Килон и его сторонники могут быть определены как kakoi, т. е. как богатые неаристократы (Ober J. Mass and Elite… P. 58–59). Фукидид прямо говорит, что Килон принадлежал к древнему и благородному роду (τῶν πάλαι εὐγενής τε καὶ δυνατός) (Thuc. I. 126. 3).

106

Develin R. Op. cit. P. 31. О Драконте см. также: Stroud R.S. Drakon’s Law of Homicide. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1968; Gagarin M. Drakon and Early Athenian Homicide Law. New Haven: Yale University Press, 1981; Rhodes P.J. A Commentary… P. 112.

107

Hammond N.G.L. The Seisachtheia and the Nomothesia of Solon // JHS. 1940. Vol. 60. P. 82.

108

См.: Rihll T.E. Lawgivers and Tyrants (Solon frr. 9–11 West) // CQ. 1989. Vol. 39. No. 2. P. 282.

109

Develin R. Op. cit. P. 32, 33 (Р. Девелин называет Фринона и Солона стратегами).

110

Hignett C. Op. cit. P. 75.

111

Sealey R. Regionalism… P. 167; Badian E. Archons and strategoi… P. 1–34. С. Хэмфриз высказывает предположение, что архонты в 20-х годах VI в. до н. э., т. е. при Писистратидах, были еще достаточно молодыми людьми (Humphreys S.C. Op. cit. P. 521, n. 2). Однако она не исключает, что это было особенностью только данного периода.

112

И.Е. Суриков полагает, что народное собрание не играло значительной роли вплоть до реформ Солона. Кроме того, оно, по его мнению, охватывало не весь гражданский коллектив (Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. М.: Наука, 2005. С. 108).

113

Напомним, что здесь комиссия из десяти членов фратрии, избранных из числа благородных, должна была решать вопрос о доступе в страну человека, совершившего преступление (IG I^3 103).

114

Так же будет и в момент назначения Солона лидером похода на о. Саламин. См. об этом: Goušchin V. Pisistratus’ Leadership in A.P.13.4 and the Establishment of the Tyranny of 561/60 B.C. // CQ. 1999. Vol. 49. Nо. 1. P. 16, n. 18. Р. Сили, говоря о времени правления Тридцати тиранов, замечает, что сходка вооруженных людей легко могла преобразоваться в политическое собрание (Sealey R. The Athenian Republic. Democracy or the Rule of Law? University Park; L.: Pennsylvania State University Press, 1987. P. 96).

115

Некоторые исследователи считают, что основными функциями ареопага были не политические, а религиозные и судебные (см., например: Hignett C. Op. cit. P. 89 ff.). В последнее время высказывается мнение о том, что полномочия ареопага до реформ Солона едва ли были значительными (Wallace R.W. The Areopagos Council… Р. 14). Д. Стоктон, наоборот, полагает, что ареопаг как единственный постоянно действующий орган был наиболее значимым (Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxford: Oxford University Press, 1990. Р. 29).

116

См., например: Donlan W. Chief and Followers in Pre-State Greece // From Political Economy to Anthropology: Situating Economic Life in Past Societies. Montreal; N.Y.: Black Rose Book, 1994. P. 34–51. Во времена Гомера гетерия была одной из основных политических ячеек общества, а также важнейшим инструментом влияния и престижа (Ibid. P. 39). См. также: Фролов Э.Д. Сообщества друзей // Альтернативные сообщества в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002. С. 16 и сл.

117

Guarducci M. L’istituzione della fratria nella Grecia antica e nelle colonie greche d’Italia. Roma: Bardi, 1937. P. 10; Nilsson M.P. Geschichte der griechische Religion. Bd. 1. München: Beck, 1955. S. 672.

118

Hignett C. Op. cit. P. 38; Roussel D. Tribu et Citè. Paris: Les Belles Lettres, 1976. P. 124 ff.

119

Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton: Princeton University Press, 1971. P. 26; Welwei K.-W. Die griechische Polis. Stuttgart: Steiner, 1983. S. 49; Фролов Э.Д. Сообщества друзей… С. 19.

120

Ferrara G. Solone ed i capi del popolo // PP. 1954. Vol. 37. P. 334–344; Donlan W. Changes and Shifts in the meaning of Demos in the literature of the Archaic period // PP. 1970. Fasc. 135. P. 338.

121

Рабством Солон, по-видимому, называет установление власти одного человека, тирании.

122

Дискуссию об этом см.: Schmitt-Pantel P. Sacrificial Meal and Symposion: Two Models of Civic Institutions in the Archaic City? // Sympotica. A Symposium on the Symposion / ed. by O. Murray. Oxford: Clarendon Press, 1990. P. 21.

123

Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 15, n. 9; 17–18, n. 27. Мы не думаем, что demou hegemones следует отождествлять с аристократией вообще, как это делает Дж. Феррара (см.: Ferrara G. Op. cit. P. 339 ff.).

124

Относительно термина гегемон см. также: Badian E. Archons and strategoi… Appendix A. P. 31. Приведенные здесь примеры определенно указывают на связь гегемонии с военным руководством.

125

Dirlmeier F. Filos und filia im vorhellenistischen Griechentum. München: Druck der Salesianischen Offizin, 1931; Adkins A.W.H. “Friendship” and “Self-Sufficiency” in Homer and Aristotle // CQ. 1963. Vol. 12. Nо. 1. P. 30–45; Connor W.R. Op. cit. P. 25 ff., 35 ff.

126

Earp F.R. The Way of the Greeks. L.: Milford, 1929. P. 31 ff. Отсюда небезызвестное правило действовать во благо друзей и вредить врагам (Plato. Menon, 71 E).

127

Connor W.R. Op. cit. P. 25.

128

См также: Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н. э. М.: Наука, 1964. С. 71.

129

Lintott A. Violence, Civile Strife and Revolution in Classical City. 750–330 B.C. L.: Croom Helm, 1982. P. 34.

130

Из последних работ см.: Зайцев А.И. Указ. соч.; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… Гл. 2.

131

Обсуждение и историографию см.: Зайцев А.И. Указ. соч. С. 62–66.

132

См.: Бондарь Л.Д. Афинская триерархия V–IV вв. до н. э. // Para bellum. Вып. 15. 2002. С. 59.

133

Таким же образом в «Афинской политии» описываются группировки Мегакла и Ликурга (οἱ περὶ τὸν Μεγακλέα καὶ τὸν Λυκοῦργον) (Arist. Ath. Pol. 14. 3).

134

См.: Sartori F. Le etetie nella vita politica Ateniese del VI e V secolo A.C. Roma: Bretschneider, 1957. P. 159–190; см. также: Никитюк Е.В. К вопросу о гетериях в Греции в V–IV вв. до н. э. // Древние и средневековые цивилизации и варварский мир. Ставрополь: СГУ, 1999. С. 32–55. Вряд ли стоит удивляться тому, что Плутарх использует бывшее у него на слуху понятие.

135

См.: Frost F.J. The Athenian Military before Cleisthenes // Historia. 1984. Bd. 3. H. 3. P. 286–287.

136

См. также: Кыйв М. Три «партии» в Аттике в VI в. до н. э. в контексте социально-политической истории Архаических Афин // Античный полис. Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. СПб.: СПбГУ, 1995. С. 66.

137

См., например: Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса… С. 131; Суриков И.Е. Проблемы раннего афинского законодательства. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 39 и сл.

138

Мы следуем реконструкции П. Родса, датирующего изгнание Алкмеонидов и последовавшее затем очищение Аттики Эпименидом приблизительно 600 г. до н. э. (Rhodes P.J. A Commentary… P. 84). И.Е. Суриков не склонен доверять сообщению Плутарха, считая участие Солона анахронизмом (Суриков И.Е. Из истории… С. 37).

139

См. об этом: Кыйв М. Три «партии» в Аттике… С. 64; Суриков И.Е. Из истории… С. 133–140.

140

Rhodes P.J. A Commentary… P. 187.

141

Ibid. P. 84.

142

Суриков И.Е. Античная Греция… С. 109.

143

См.: Wallace R.W. Revolutions and a New Order in Solonian Athens // Origins of Democracy in Ancient Greece / ed. by K.A. Raaflaub, J. Ober, R.W. Wallace. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2007. P. 49 ff.

144

О простатах см.: Гущин В.Р. «Афинская полития» о «народных вождях» в VI в. до н. э. // Вестник СПбГУ. 1992. Сер. 2. Вып. 2. С. 100–113; Он же. Простаты и демагоги в «Политике» Аристотеля // Политическая история и историография. От античности до современности. Петрозаводск: ПУ, 1994. С. 13–17; Goušchin V. Pisistratus’ leadership in A.P.13.4… P. 14–19.

145

Л. Фоксхолл полагает, что этос полисного общества состоял в стремлении к равенству одинаково влиятельных людей (Foxhall L. A View from the Top: Evaluating the Solonian Property Classes // The Development of the polis in Archaic Greece. L.: Routledge, 1997. P. 120). Х. Туманс в качестве предпосылок реформ Солона называет господствовавшие в среде аристократии идеи иерархического равенства «по достоинству». «Причем равенство “по достоинству”, – замечает он, – всегда означало равенство не по богатству, а по качествам, по благородству» (Туманс Х. Рождение Афины… С. 244–245).

146

Некоторые исследователи расценивают данные «Афинской политии» как позднюю реконструкцию. См.: Day J., Chambers M. Aristotle’s History of Athenian Democracy. Los Angeles; Berkeley: University of California Press, 1961. P. 172; Schaefer H. S.v. Prostates // RE. Bd. 9. Suppl. Stuttgart: Metzier, 1962. Spt. 1289; Connor W.R. Op. cit. P. 112–113, n. 45; Rhodes P.J. A Commentary… P. 345–347. К.К. Зельин датирует появление простатов и простасии VI в. до н. э. (Зельин К.К. Указ. соч. С. 128).

147

Rhodes P.J. A Commentary… P. 97. У.Р. Коннор полагает, что термин вошел в политический обиход во времена Перикла, поскольку именно тогда политики начинают представлять себя защитниками полиса и демоса (Connor W.R. Op. cit. P. 112–113). Х. Шефер и М. Лэнг датируют появление простатов VI в. до н. э. (Schafer H. S.v. Prostates… Spt. 1289–1293; Lang M. Cleon as the Anti-Pericles // CP. 1972. Vol. 67. P. 161, n. 3).

148

Rhodes P.J. A Commentary… P. 88, 345.

149

См.: Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 16, n. 14, 15. О социологических идеях Аристотеля см.: Day J., Chambers M. Op. cit. Ch. 3; Ober J. Aristotle’s Political Sociology: Class, Status, and Order in the Politics // Essays on the Foundations of Aristotelian Political Science. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1991. Одновременное упоминание в «Афинской политии» prostatai tou demou и ton gnorimon (Arist. Ath. Pol. 28. 2; ср. Arist. Ath. Pol. 26. 1) выглядит скорее как случайное словоупотребление. Таким же образом можно объяснить употребление ряда других терминов, например термина «архон» (см.: Badian E. Archons and strategoi… Appendix A. P. 31–32).

150

См.: Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 15, n. 10. Возможно, демос в это время состоял из тех, кого можно было бы назвать гоплитским классом (см.: Fine J.V. Op. cit. P. 209).

151

Beloch K.J. Griechische Geschichte. Bd. 1. Berlin; Leipzig: De Gruyter, 1924. S. 355.

152

Ibid.

153

Schaefer H. Op. cit. Spt. 1293. Эту точку зрения принял и К.К. Зельин (Зельин К.К. Указ. соч. С. 129).

154

О возможности превращения собрания вооруженных людей в народное собрание см.: Sealey R. The Athenian Republic… P. 96. Подобное могло, на наш взгляд, произойти и в данном случае.

155

См. об этом: Гущин В.Р., Колобов А.В. Античная традиция: миф, история и политики // Традиционное политическое сознание: эволюция мифологем. Екатеринбург: УРО РАН, 2005. С. 105 и сл.

156

О Солоне как простате демоса говорит и Исократ (Isocr. XV. 232, 313 – προστάτην τῆς πόλεως).

157

См. об этом: Goušchin V. Pisistratus’ Leadership… Р. 16.

158

Суриков И.Е. Античная Греция… С. 126–127.

159

Там же. С. 127. Дж. Дэйвис, правда, высказывает определенные сомнения в том, что столь молодой человек, каким на ту пору был Солон, мог быть наделен столь широкими полномочиями (Davies J.K. Op. cit. P. 322). Поэтому он склонен сдвинуть время реформ Солона к 80-м годам VI в. до н. э. Действительно, возрастной ценз для избрания на должность архонта был равен 30 годам. Это значило, что Солон родился между 630 и 625 гг. до н. э. (Davies J.K. Op. cit. P. 323), т. е. по тогдашним меркам был достаточно молодым человеком. Однако этот действительно молодой человек уже был известным в Афинах поэтом, к тому же за его плечами уже было взятие Саламина, т. е. военный успех.

160

См.: Develin R. Op. cit. P. 37–38.

161

Develin R. Op. cit. P. 38. В диалоге Платона «Хармид» упоминается Критий, сын Дропида, дядей которого был сторонник Перикла Пириламп (Plato. Charm. 157 e).

162

Develin R. Op. cit. P. 38–39. Р. Девелин отдает предпочтение 592/1 г. до н. э.

163

О датировке реформ Солона см.: Hignett C. Op. cit. P. 316–321. Р. Сили считает, что Солон проводил свои реформы вплоть до 570 г. до н. э. (Sealey R. Regionalism in Archaic Athens… P. 167; Idem. A History of the Greek City-States… P. 121–122).

164

Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 121–122.

165

О Клисфене, который во время проведения им реформ мог и не занимать официальной государственной должности, см. подразд. 1.4 наст. изд.

166

Данный отрывок рождает определенные сомнения, поскольку известно, что Питтак был избран эсимнетом позднее – в 590 г. до н. э., т. е. после избрания Солона архонтом (Берве Г. Тираны Греции. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997. С. 120; Пальцева Л.А. Питтак Митиленский (к вопросу об эсимнетии в архаической Греции) // Античное государство. Политические отношения и государственные формы в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002. С. 30).

167

Берве Г. Указ. соч. С. 9.

168

Лурье С.Я. История Греции. СПб.: СПбГУ, 1993. С. 188.

169

Пальцева Л.А. К вопросу о составе законодательства Драконта // Мнемон. 2007. Вып. 6. С. 205–206.

170

Хаммонд Н. История Древней Греции. М.: Центрполиграф, 2003. С. 176.

171

Cм.: Суриков И.Е. Античная Греция… С. 128.

172

Обсуждение и библиографию cм.: Rhodes P.J. The Reforms and Laws of Solon: an Optimistic View // Solon of Athens. New Historical and Philological Approaches/ ed. by J.H. Blok, A.P.M.H. Lardinois. Leiden: Brill, 2006. P. 252–253; см. также: Harris E.M. A New Solution to the Riddle of the seisachtheia // The Development of the polis in Archaic Greece. L.: Routledge, 1997. P. 103–112.

173

К. Моссе считает это модернизацией (Mossé C. How a Political Myth Takes Shape: Solon, “Founding Father” of Athenian Democracy // Athenian Democracy. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. Р. 245).

174

Ibid. Для К. Моссе это очередной повод усомниться в аутентичности информации о реформах Солона.

175

См.: Гущин В.Р. Цензовая реформа Солона и кризис в Аттике на рубеже VII–VI вв. до н. э. // ВДИ. 2011. № 3. Дж. Сен-Круа сомневается в том, что цензовая реформа может быть отнесена к числу законов. Введение разрядов он считает частью солоновской конституции (politeia). Это означает, что сведения о них не содержались на так называемых аксонах и кирбах (Ste Croix de G.E.M. Athenian Democratic Origins and Other Essays. Oxford: Oxford University Press, 2004. Р. 32).

176

Cм. также: Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 28 ff.

177

Гущин В.Р. Цензовая реформа Солона… С. 109.

178

Анализ и литература: Rhodes P.J. A Commentary… Р. 140–141; Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 34 ff.

179

Rhodes P.J. The Reforms and Laws of Solon… Р. 253.

180

При этом мы бы не настаивали на слове «урожай», поскольку всаднический статус мог быть связан не только с высоким урожаем зерновых, но и с наличием пастбищ и т. п.

181

Правда, Дж. Сен-Круа, поддерживаемый П. Родсом, полагает, что связь с размером урожая устанавливалась только для пентакосиомедимнов, тогда как для других разрядов она была не обязательна (Ste Croix de G.E.M. Op. cit. P. 51; см. также: Rhodes P.J. The Reforms and Laws of Solon… P. 253). Однако это всего лишь гипотеза, пока не находящая подтверждения в источниках.

182

Гущин В.Р. Цензовая реформа Солона… С. 108.

183

Там же. C. 109.

184

О существовании классов до реформ Солона см.: Sealey R. Regionalism… P. 161–162; Rhodes P.J. A Commentary… P. 137–138. О классах см. также: Foxhall L. Op. cit. P. 113–136; Rosivach V.J. The Requirements for Solonic Classes in Aristotle. AP 7. 4 // Hermes. 2002. Bd. 130. P. 36–47; Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 48; Суриков И.Е. Проблемы раннего афинского законодательства. М.: Языки славянских культур, 2004. С. 76.

185

См.: Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса… С. 109.

186

Туманс Х. Военная организация греков в архаическую эпоху… С. 14.

187

Подробнее см.: Bugh G.R. Op. cit. Ch.1.

188

См. также: Суриков И.Е. Античная Греция… С. 97.

189

О том, что пентакосиомедимны были искусственно созданным дополнением к ранее существовавшим группам, см.: Sealey R. Regionalism… P. 161–162; Rhodes P.J. A Commentary… P. 137–138; van Wees H. Citizens and Soldiers in Archaic Athens // Defining Citizenship in Archaic Greece / ed. by A. Duploy, R. Brock. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 138–139. Об экономической подоплеке образования классов см.: Foxhall L. Op. cit. P. 129 ff.

190

Туманс Х. Рождение Афины… С. 242.

191

См. об этом: Lèvêque P. L’Aventure grecque. Paris: Colin, 1964. Р. 188. X. Туманс полагает, что происходит это только при Клисфене (Туманс Х. Рождение Афины… С. 246, 378–379). К. Моссе сомневается в надежности этой информации (Mossé C. Op. cit. Р. 252).

192

Кстати, это один из немногих законов, в аутентичность которого верит К. Моссе (Mossé C. Op. cit. Р. 249).

193

См. об этом: Гущин В.Р. Цензовая реформа Солона… С. 110 и сл.

194

См., например: Ober J. Mass and Elite… P. 58–59; Mitchell L.G. New Wine in Old Wineskins: Solon, arête and agathos // The Development of the polis in Archaic Greece. L.: Routledge, 1997. P. 138, n. 22, 140–144.

195

Badian E. Archons and strategoi… P. 9, n. 23; van Wees H. Mass and Elite in Solon’s Athens: The Property Classes Revisited // Solon of Athens. New Historical and Philological Approaches / ed. by J.H. Blok, A.P.M.H. Lardinois. Leiden: Brill, 2006. P. 367–368. Позднее это право получат и всадники (Arist. Аth. Рol. 26. 2). См. также: Гущин В.Р. Цензовая реформа Солона… С. 112 и сл.

196

П. Родс и Р. Девелин принимают сообщение «Афинской политии» (Rhodes P.J. A Commentary… Р. 147–148; Develin R. Op. cit. P. 2); Ч. Хигнетт и Р. Сили считают его недостоверным (Hignett C. Op. cit. P. 78–79; Sealey R. A History… P. 96).

197

Суриков И.Е. Античная Греция… С. 108.

198

Именно Солону, полагает Э.Д. Фролов, принадлежит заслуга в возрождении народного собрания (Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса… С. 134).

199

См. ниже: подразд. 4.1 наст. изд.

200

Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia // Aristote et Athènes. Paris: de Boccard, 1993. Р. 148.

201

Как полагает Ч. Хигнетт (Hignett C. Op. cit. P. 74).

202

Ч. Хигнетт отрицает факт создания Солоном совета 400. Учитывая нерегулярный характер работы народного собрания, созданному совету, считает он, нечем было бы заниматься (Hignett C. Op. cit. P. 92–96).

203

В новый совет избирались только представители высшего имущественного разряда – пентакосиомедимны, представлявшие узкий слой крупных собственников – элиту (van Wees H. Mass and Elite in Solon’s Athens… P. 367–368).

204

Rhodes P.J. A Commentary… P. 151–152.

205

См. также: Rhodes P.J. A Commentary… P. 153.

206

Э. Караван не верит, что Солон поручил охрану установленных им законов аристократическому ареопагу (Carawan E. Eisangelia and euthyna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS. 1987. Vol. 28. No. 2. P. 191). Более вероятно, по его мнению, то, что ареопаг инициировал расследование и выносил предварительное суждение.

207

Rhodes P.J. Athenian Boule. Oxford: Clarendon Press, 1972. P. 19.

208

См., например: Idem. A Commentary… P. 117.

209

Исследователи, впрочем, высказывают сомнения на сей счет, считая появление «исегории» следствием реформ Клисфена: Woodhead A.G. ISEGORIA and the Council of 500 // Historia. 1967. Bd. 16. H. 2; Lewis J.D. Isegoria at Athens. When did it Begin // Historia. 1971. Bd. 20. H. 2–3.

210

О преимущественном праве граждан, достигших пятидесятилетнего возраста, выступать в народном собрании упоминает также Плутарх (Plut. Mor. 784-c). О возрастном цензе см.: Kapparis K. The Law on the Age of the Speakers in the Athenian Assembly // RhM. 1998. Bd. 141. H. 3–4. P. 255–259.

211

См., например: Mossé C. Op. cit. Р. 254–256.

212

Sealey R. The Athenian Republic… P. 68–69; Rhodes P.J. A Commentary… P. 160, 730; см. также: Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.: Алетейя, 2008. С. 34 и сл.

213

Rhodes P.J. A Commtntary… P. 106; Carey C. Trials from Classical Athens. L.: Routledge, 1997. P. 3; Кудрявцева Т.В. Указ. соч. C. 18 и сл.

214

Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса… С. 134.

215

Vlastos G. Solonian Justice // CP. 1946. Vol. 41. Nо. 2. P. 74, n. 2.

216

Эмансипацию сервов С. Хорнблауэр называет предпосылкой для последующей демократизации (Hornblower S. Creation and Development of Democratic Institutions in Ancient Greece // Democracy, the Unfinished Journey. 508 B.C. to A.D. 1993. Oxford: Oxford University Press, 1992. Р. 3).

217

Rhodes P.J. Eisangelia in Athens // JHS. 1979. Vol. 99. P. 103.

218

Donlan W. The Aristocratic ideal of ancient Greece. Lawrence: Coronado Press, 1980. P. 65, 100.

219

См. также: Суриков И.Е. Античная Греция… С. 115.

220

Геродот в отличие от Аристотеля называет диакриев гиперакриями (Herod. I. 59).

221

Из отечественных авторов достаточно назвать работу: Зельин К.К. Указ. соч., см. также: Кыйв М. Указ. соч.; Туманс Х. Рождение Афины… Гл. 6; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… Гл. 3.

222

Sealey R. Regionalism in Archaic Athens… P. 163 ff.

223

См., например: Cavanagh W.G. Surveys, Cities and Synoecism // City and Country in the Ancient World / ed. by J. Rich, A. Wallace-Hadrill. L.: Routledge, 1991. P. 107–108.

224

Исследователи сомневаются в том, что партии были жестко привязаны к тем районам, с которыми их связывает традиция (Hopper R.J. “Plain”, “Shore”, and “Hill” in Early Athens // ABSA. 1961. No. 56; Lewis D.M. Cleisthenes and Attica // Historia. 1963. Bd. XII. H. 1).

225

См. об этом: Rhodes P.J. A Commentary… P. 88–89, 292, 345 ff.; Ober J. Aristotle’s Political Sociology…

226

Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 14, n. 2.

227

Алкмеониды, как признается в настоящее время, едва ли могут быть названы родом. Скорее всего, они могут быть названы семейством, не только включавшим близких родственников, но и связанным с ними узами дружбы или зависимым от них (см., например: Connor W.R. Op. cit. P. 12–14; Rhodes P.J. A Commentary… P. 70).

228

Rhodes P.J. A Commentary… P. 186–187.

229

См.: Davies J.K. Op. cit. P. 370. Выше уже говорилось о том, что Алкмеониды не могут быть названы родом в техническом смысле этого слова (см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 69–70, 245–246).

230

См. также: Lewis D.M. Op. cit. P. 27; Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy // Historia Einzelschriften. H. 19. Wiesbaden: Steiner, 1972. P. 45; Rhodes P.J. A Commentary… P. 186. По мнению П. Бикнелла, этот район Афин нельзя назвать аристократическим. О родственных связях Алкмеона и Клисфена см.: Develin R. Op. cit. P. 53.

231

Bicknell P.J. Studies… P. 40.

232

Sealey R. Regionalism in Archaic Athens… P. 163, n. 41.

233

Ellis W.M. Alcibiades. L.; N.Y.: Cornell University Press, 1989. P. 8, 105, n. 43.

234

По отцовской линии известный политик Алкивиад принадлежал к роду Саламиниев, который нельзя отнести к старой афинской аристократии (Davies J.K. Op. cit. P. 10, 12). Правда, Исократ в упомянутой речи, написанной для сына Алкивиада, говорит, что по отцу его подзащитный принадлежал к евпатридам (Isocr. XVI. 25, см. об этом: Davies J.K. Op. cit. P. 11–12).

235

Bicknell P.J. Studies… P. 40, n. 150.

236

Ibid. P. 45.

237

Здесь обнаружено захоронение аристократа по имени Крез (Kroisos), предположительно датируемое серединой VI в. до н. э. Это имя, считает П. Бикнелл, может указывать, скорее всего, на связь с Алкмеонидами (Bicknell P.J. Studies… P. 42).

238

См. об этом: Ibid. P. 44. Из Ахарн, в частности, происходит Мегакл, имя которого читается на острака, относящихся к 80-м годам V в. до н. э.

239

Ч. Хигнетт считает, что это произошло в 556 г. до н. э. – вскоре после второго, кратковременного прихода Писистрата к власти (Hignett C. Op. cit. P. 114). Г. Стратановский – переводчик и комментатор Геродота – отрицает реальность этого Каллия на том основании, что архонтство Фениппа, который мог бы быть отцом Каллия, относится лишь к году Марафонской битвы (Геродот. История / пер. Г. Стратановского. М.: Ладомир, 1993. С. 532, примеч. 109). Однако некий Фенипп вполне мог быть архонтом 550/49 г. (Develin R. Op. cit. P. 44). Он уже вполне мог быть отцом упомянутого выше Каллия.

240

Lewis D.M. Op. cit. P. 23, 39; Rhodes P.J. A Commentary… P. 186.

241

Davies J.K. Op. cit. P. 48–49, 256–257; Bicknell P.J. Studies… P. 37; Rhodes P.J. A Commentary… P. 280. Имя Лисимах могло также принадлежать и представителю семейства Бутадов (Lewis D.M. Op. cit. P. 23, n. 16).

242

Davies J.K. Op. cit. P. 48–49, 256–257; Rhodes P.J. A Commentary… P. 280.

243

Bicknell P.J. Studies… P. 34, 37.

244

Lewis D.M. Op. cit. P. 23; Bicknell P.J. Studies… P. 39; Rhodes P.J. A Commentary… P. 186.

245

Bicknell P.J. Studies… P. 39–40.

246

Rhodes P.J. A Commentary… P. 186; Bicknell P.J. Studies… P. 40.

247

Bicknell P.J. Studies… P. 40.

248

Bicknell P.J. Studies… P. 23, table 1.

249

Ibid. Р. 25, tables 13–14; p. 26, table 16; p. 28, table 19.

250

Ibid. P. 24–25, tables 12–14; p. 28, tables 19–20.

251

Hignett C. Op. cit. P. 114; Lewis D. Op. cit. P. 23; Rhodes P.J. A Commentary… P. 187.

252

Ч. Хигнетт считает Мирона Ликомидом, поскольку именно во Флии находилось их родовое святилище (Hignett C. Op. cit. P. 114). Подтверждением этому служит тот факт, что сразу же после изгнания персов Фемистокл, принадлежавший к Ликомидам, восстанавливает родовое святилище Ликомидов во Флии (Plut. Them. 1). Д. Льюис относит семейство, к которому принадлежал Мирон из Флии, к числу педиэев (Lewis D.M. Op. cit. P. 23).

253

Lewis D.M. Op. cit. P. 26; Rhodes P.J. A Commentary… P. 255.

254

Hignett C. Op. cit. P. 112; Sealey R. Regionalism… P. 166, 168–169. О Гиппоклиде известно, что он был одним из женихов, сватавшихся к Агаристе – дочери сикионского тирана Клисфена. Его Геродот характеризует как «самого богатого и красивого человека в Афинах» (Herod. VI. 127).

255

См. также: Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 23, n. 58.

256

Подробнее см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 188.

257

Lewis D.M. Op. cit. P. 33; Bicknell P.J. Studies… P. 33. Дж. Дэвис называет его мужем дочери афинского тирана Гиппия (Davies J.K. Op. cit. P. 451).

258

Lewis D.M. Op. cit. P. 26–27.

259

В этом районе, в местечке Беланидеза, найдено захоронение некоего Аристиона, приблизительно датируемое 510 г. до н. э. Не исключено, что это было захоронение того самого Аристиона, которого упоминают источники. Если это так, то можно предположить, что Аристион был похоронен по месту своего жительства (Rhodes P.J. A Commentary… P. 200; Traill J.S. The Political Organisation of Attica. Hesperia Suppl. XIV. Princeton: Princeton University Press, 1975. P. 40). Мы выражаем искреннюю признательность П.Дж. Родсу за эту информацию.

260

Сошлемся здесь на Б. Лавелля, который доверяет словам Аристофана (Lavelle B.M. Herodotos, Scythian Archers, and the doryphoroi of the Peisistratids // Klio. 1992. Bd. 74. H. 1. P. 78). О месте жительства Клеона см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 352.

261

Некоторые, по словам Аристотеля, считали Фию жительницей Коллита (Arist. Ath. Pol. 14. 4). В источниках говорится, что Фия стала женой Гиппарха (FGrHist 323 F15).

262

В отношении этих демов многое остается неясным, поэтому вместе с П. Бикнеллом мы можем оставить этот факт без комментариев (Bicknell P.J. Studies… P. 37, 38).

263

Ibid. P. 26, table 15.

264

П. Бикнелл называет потомков Кимона, сына Стесагора (Коалема) Кимонидами, считая их одной из ветвей рода Филаидов (Ibid. P. 38). О Филаидах см. также: Davies J.K. Op. cit. P. 295 ff.

265

Lewis D.M. Op. cit. P. 30–31; Bicknell P.J. Studies… P. 32–34.

266

Хронологию см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 198.

267

Впрочем, сам Антифонт отрицал эту связь. См.: Bicknell P.J. Studies… P. 33.

268

Lewis D.M. Op. cit. P. 24; Meiggs R., Lewis D. Selection of Greek Historical Inscriptions. Oxford: Clarendon Press, 1969. P. 45–46 [No. 21].

269

Впрочем, в отношении Габрона многое остается неясным (см.: Lewis D.M. Op. cit. P. 24; Develin R. Op. cit. P. 48).

270

Lewis D.M. Op. cit. P. 33; Bicknell P.J. Studies… P. 34.

271

Bicknell P.J. Studies… P. 37–38.

272

Речь идет о Кефисии (I) и Сфетте (V).

273

Hopper R.J. Op. cit. P. 205.

274

См. также: Владимирская О.Ю. Мильтиад Старший…

275

Это, по-видимому, произошло между 536 и 528 гг. до н. э. (Sealey R. A History… P. 137).

276

Develin R. Op. cit. P. 47.

277

См. также: Sealey R. A History… P. 135–136, 140.

278

Обзор точек зрения см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 242. Основанием для охлаждения отношений и даже вражды между Писистратидами и Филаидами, правившими в Херсонесе, могла быть, например, смена приоритетов во внешней политике (Davies J.K. Op. cit. P. 302; Bicknell P.J. Studies… P. 39, n. 136).

279

Сколько же их было в 561/0 г. до н. э., если во время реформ Клисфена их насчитывалось не менее 700? Даже если Алкмеонидов было вполовину меньше, неужели они испугались бы 50 дубинщиков?

280

О любви Писистрата к инсценировкам и стилизации см.: Гущин В.Р. Политический театр Писистрата // Античность и средневековье Европы. Пермь: ПГУ, 1994. С. 31 и сл.

281

Комментарии и литература: Rhodes P.J. A Commentary… P. 200. См. также: Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 19 ff.

282

Вполне возможно, что это реальное лицо. Э.Д. Фролов называет его членом гетерии Писистрата (Фролов Э.Д. Сообщества друзей… С. 21). Сомнения вызывает лишь то, что данное предложение имело письменную форму (Rhodes P.J. A Commentary… P. 200).

283

Develin R. Op. cit. P. 42.

284

Welwei K.-W. Op. cit. S. 165.

285

См.: подразд. 2.1 наст. изд.

286

Почему Геродот настаивает на том, что это были именно дубинщики, а не копьеносцы? Возможно, это было результатом его собственного исследования. Однако мы полагаем, что дело здесь в другом. Скорее всего, мы имеем дело с враждебностью историка по отношению к Писистрату, следы которой легко отыскать в его очерке о нем (см., например: Beloch K.J. Griechische Geschichte. Bd. 1. Berlin; Leipzig: De Gruyter, 1924. S. 355; Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 18 ff.). Говоря о дубинщиках, Геродот связывает Писистрата не с демосом, т. е. с гоплитами, а с какими-то маргиналами. Тем самым он стремится вывести Писистрата из рядов раннегреческих тиранов, многие из которых пришли к власти, опираясь на охрану из числа копьеносцев (см.: Lavelle B.M. Herodotus, Skythian archers… P. 78, n. 1).

287

Mossè C. La Tyrannie dans la Grece antique. Paris, 1969. P. 62–64.

288

Boardman J. Herakles, Peisistratos and sons // RA. 1972. Fasc. 1. P. 57–72; Idem. Herakles, Peisistratos and Eleusis // JHS. 1975. Vol. 95. P. 1–12. См. также критику этой точки зрения и ответ автора на нее: Cook R.M. Pots and Pisitratan Propagands // JHS. 1987. Vol. 107. P. 167–169; Boardman J. Herakles, Peisistratos and the unconvinced // JHS. 1989. Vol. 109. P. 158–159. Также см.: Гущин В.Р. Политический театр Писистрата… С. 31–35.

289

Здесь можно сослаться хотя бы на мнение Б. Лавелля, который справедливо замечает, что дубинщики не могли противостоять даже нескольким тяжеловооруженным воинам (Lavelle B.M. The Compleat Angler: Observations on the Rise of Peisistratos in Herodotos (I. 59–64) // CQ. 1991. Vol. 41. Nо. 2. P. 318, n. 9).

290

В данном случае мы принимаем сообщения источников о том, что Солон мог быть жив в момент установления тирании Писистрата. Сомнения в этом см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 121 f., 169 f., 194–197; Rihll T.E. Op. cit.

291

См.: Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 21, n. 49. А.Д. Вейсман, например, дает два толкования: «натягивание (лука)» и «защита, оплот» (Вейсман А.Д. Греческо-русский словарь. М.: ГЛК, 1991. Ст. 1117).

292

Lavelle B.M. Herodotus, Skythian archers… P. 78, n. 1.

293

Ibid.

294

Об эсимнетах и эсимнетии см.: Бауэр В. Эпоха древней тирании в Греции. СПб.: Имперская Академия наук, 1863. С. 27–29; Фролов Э.Д. Эсимнетия – выборная тирания (к вопросу об институте социального посредничества в архаической Греции) // Проблемы античного источниковедения. М.; Л.: ЛГУ, 1986. С. 141–152; Он же. Рождение греческого полиса… С. 122 и сл.

295

О Дионисии и его тирании см.: Фролов Э.Д. Сицилийская держава Дионисия. Л.: ЛГУ, 1979. С. 60 и сл.; Он же. Младшая тирания // Античная Греция. Проблемы развития полиса. М.: Наука, 1983. Т. 2. С. 140. О Питтаке: Бауэр В. Указ. соч. С. 47; Пальцева Л.А. Питтак Митиленский… С. 21–34.

296

О Питтаке см. также: Diog. Laert. I. 75; Val. Max. 6. 5 ext. 1; Nic. Dam. F Gr H 90 F 53; White M. Greek Tyranny // Phoenix. 1955. Vol. 9. Nо. 1. P. 2.

297

О связи раннегреческой тирании и эсимнетии см.: White M. Op. cit. P. 1–18.

298

Rihll T.E. Op. cit. P. 282 ff.

299

Дж. Коуквелл оспаривает демократический характер тирании Писистрата (Cawkwell G.L. Early Greek Tyranny and the people // CQ. 1995. Vol. 45. No. 1).

300

Неизвестно, сколько времени Писистрат находился у власти. Продолжительность его первой тирании могла быть от нескольких месяцев (Rhodes P.J. A Commentary… P. 191–199) до нескольких лет (Andrewes A. The Tyranny of Pisistratus // CAH. Vol. 3. Part 3. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 399–400).

301

Hignett C. Op. cit. P. 114. См. также: Cawkwell G.L. Op. cit. P. 74.

302

Rhodes P.J. A Commentary… P. 204.

303

Ibid.

304

Mossè C. Classes sociales et règionalism à Athènes au dèbut du VI siècle // AC. 1964. Vol. 33. Fasc. 2. P. 404; Lèvêque P. Formes des contradictions et voies de dèveloppement à Athènes de Solon à Clisthène // Historia. 1978. Bd. 27. H. 4. P. 528.

305

Подробнее см.: Гущин В.Р. Политический театр Писистрата… С. 32–35.

306

Хронологию событий см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 198.

307

Андокид заявляет, что его прадед Леогор возглавлял противостоящих Писистрату афинян (Andoc. I. 106). В другой речи он называет его уже прапрадедом. Анализ см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 209.

308

Rhodes P.J. A Commentary… P. 208 f., 235.

309

Вариант С. Радцига: «…Писистрат таким образом в третий раз подчинил себе Афины и тут уже прочно утвердил свою тиранию благодаря помощи многих союзников и большим средствам…» (Аристотель. Афинская полития. М.; Л.: Соцэкгиз, 1936. С. 142–143; см. также: Lavelle B.M. Herodotos, Skythian Archers… P. 79–80).

310

Впрочем, остается не до конца ясным, когда же афиняне были разоружены. Фукидид сообщает, что разоружение афинян произошло позже – лишь после убийства Гиппарха. До этого афиняне участвовали в Панафинейских процессиях с оружием в руках (см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 210).

311

Судя по сообщению Фукидида, Писистратиды вдвое уменьшили налоги – двадцатая часть урожая вместо прежней десятины.

312

Develin R. Op. cit. P. 47. П. Родс полагает, что примирение с Алкмеонидами состоялось незадолго до смерти Писистрата (Rhodes P.J. A Commentary… P. 235).

313

См., например: Fornara C.W. The “Tradition” about the Murder of Hipparchus // Historia. 1968. Bd. 17; Forrest W.G. The “Tradition” of Hippias Expulsion from Athens // GRBS. 1969. Vol. 10. No. 4; Lavelle B.M. The Nature of Hipparchos' Insult to Harmodios // AJP. 1986. Vol. 107. No. 3.

314

Анализ позиции Спарты см.: Osborne R. Greece in the making, 1200–479 B.C. L.; N.Y.: Routledge, 1996. P. 292 ff.

315

Подробнее см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 188.

316

Некоторые авторы склонны отрицать связь Исагора с Филаидами. Сомнения на сей счет высказывали, например, Д. Льюис, Д. Маккаргар и Дж. Дэвис (Lewis D. Op. cit. P. 25–26; McCargar D.J. Isagoras, Son of Teisander, and Isagoras, Eponymous Archon of 508/7: A Case of Mistaken Identity // Phoenix. 1974. Vol. 28. No. 2; Davies J.K. Op. cit. P. 296).

317

Кимониды, согласно П. Бикнеллу, находились в родственных связях с Филаидами (Bicknell P.J. Studies… P. 38–39).

318

Комментируя сказанное Аристотелем, П. Родс замечает, что об архонстве Клисфена в период правления Писистратидов Аристотель либо не знает, либо умышленно умалчивает (Rhodes P.J. A Commentary… P. 247–248).

319

Develin R. Op. cit. P. 51.

320

Bicknell P.J. Studies… P. 41, n. 158, 45.

321

П. Бикнелл полагает, что программа реформ была ратифицирована буле еще в архонтство Лисагора, но Исагор, ставший вскоре архонтом, выступил против нее (Ibid. P. 41, n. 158). Р. Девелин считает, что это противоречит сообщению «Афинской политии» (см.: Arist. Ath. Pol. 21. 1) (Develin R. Op. cit. P. 51).

322

П. Бикнелл датирует архонтство Алкмеона 507/6 г. (Bicknell P.J. The Archon Year of Alkmeon and Isagoras’Council of 300 // AC. 1985. T. 54. P. 76 ff.); Р. Девелин датирует его 505/4 г. (Develin R. Op. cit. P. 53).

323

Анализ см.: Goušchin V. Pisistratus’leadership… P. 17, n. 25. У.Р. Коннор, комментируя данный пассаж, говорит о том, что в данном случае Клисфен предполагал рассматривать демос как часть своей гетерии и в таковом качестве готов был отстаивать его интересы (Connor W.R. Op. cit. P. 90–91, n. 5).

324

Комментарии: Rhodes P.J. A Commentary… P. 244–245.

325

Bicknell P.J. The Archon’s Year… Р. 77.

326

Hignett C. Op. cit. Р. 126.

327

Ч. Хигнетт видит этому лишь одно объяснение: Клисфен был столь горячо поддержан народным собранием (и демосом), что Исагор просто вынужден был уступить (Ibid. P. 127).

328

На наш взгляд, видеть в этом совете ареопаг вряд ли обоснованно.

329

Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса… С. 164–165.

330

П. Родс полагает, что наиболее веской причиной приглашения Исагором Клеомена могла стать угроза установления Клисфеном тирании (Rhodes P.J. Oligarchs in Athens // Alternatives to Athens / ed. by R. Brock. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 122).

331

Алкмеониды не могут быть названы родом в техническом смысле этого слова (см.: Idem. A Commentary… P. 69–70, 245–246).

332

Р. Сили считает, что Исагор попытался таким образом реформировать ареопаг (Sealey R. Regionalism… P. 35–36, n. 35; Idem. A History of the Greek City-States… P. 149–150). П. Родс, мнение которого разделяется автором этих строк, говорит о совете 400 (Rhodes P.J. A Commentary… P. 247). См. также: Bicknell PJ. The Archon’s Year… P. 81–87.

333

См.: Ober J. The Athenian Revolution of 508/7: Violence, Authority and the Origins of Democracy // Athenian Democracy. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004 (а также в: Cultural Poetics in Archaic Greece / ed. by C. Dougherty, L. Kurke. Cambridge: Cambridge University Press, 1993).

334

Из последних работ, посвященных хронологии реформ Клисфена, см.: Badian E. Back to Kleisthenic Chronology // Polis and Politics. Studies in Ancient Greek History / ed. by P. Flensted-Jensen, T.H. Nielsen, L. Rubinstein. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2000. P. 447 ff.

335

См.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 241, 242 ff.; Kinzl K. Athens: Between Tyranny and Democracy // Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History and Prehistory. Berlin; N.Y.: De Gruyter, 1977. P. 202; Develin R. Op. cit. P. 51–52. К. Кинцл считает, что власть Клисфена имела неофициальный характер. Р. Девелин называет Клисфена номофетом (хотя и со знаком вопроса) (Develin R. Op. cit. P. 51). Известно, что в IV в. до н. э. комиссия номофетов самостоятельно принимала решения об утверждении или отклонении принятого к рассмотрению закона (см., например: Sealey R. The Athenian Republic… P. 41 ff.).

336

Wade-Gery H.T. Essays in Greek History… P. 139 ff.; Hignett C. Op. cit. P. 124–128; Rhodes P.J. A Commentary… P. 241; Карпюк С.Г. Клисфеновские реформы и их роль в социально-политической борьбе в позднеархаических Афинах // ВДИ. 1986. № 1. С. 23.

337

О Клисфене как неформальном лидере говорит и Х. Туманс (Туманс Х. Рождение Афины… С. 378). И.Е. Суриков замечает, что Клисфен не встретил бы сопротивления афинян, если бы попытался установить свою тиранию (Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 158).

338

Т. Рапке полагает, что Клисфен пытался установить в Афинах тиранию (Rapke T.T. Cleisthenes the Tyrtant Manque // AHB. 1989. Vol. 3. No. 3–4. P. 47–51).

339

См., например: Карпюк С.Г. Указ. соч. С. 19; Osborne R. Op. cit. P. 301–302.

340

Develin R. Op. cit. Р. 53; Bicknell P.J. The Archon’s Year… Р. 76 ff.; Rhodes P.J. A Commentary… P. 263. См. также: McCargar D.J. The Archonship of Hermokreon and Alkmeon: A Further Consideration of Ath. Pol. 22: 1–3 // RhM. 1976. Bd. 119.

341

Sealey R. A History of the Greek City-States… Р. 151.

342

Возможно, они избирались по одному от каждой триттии и выполняли, кроме того, функции руководителей триттий (Trail J.S. Demos and Trittyes. Epigraphical and Topographical Studies in the Organization of Attica. Toronto: Athenians, 1986. P. 79–92; см. также: Rhodes P.J. A Commentary… Р. 624, 627).

343

Rhodes P.J. A Commentary… P. 684; Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 152.

344

Develin R. Op. cit. P. 4.

345

О героях-эпонимах афинских фил см.: Видаль-Накэ П. Черный охотник. М.: Ладомир, 2001. C. 317–336.

346

Rhodes P.J. A Commentary… P. 258; см. также: Humphreys S. Op. cit. P. 577.

347

О создании Клисфеном новых фратрий говорят, например, Н. Хэммонд и О. Мюррей (Hammond N.G.L. Studies in Greek History. Oxford: Clarendon Press, 1973. P. 142–144; Murray O. The Cities of Reason // The Greek City from Homer to Alexander / ed. by O. Murray, S. Price. Oxford: Clarendon Press, 1990. P. 14–15).

348

См., например: Humphreys S. Op. cit. P. 547.

349

Ibid. P. 577.

350

Lambert S.D. The Phratries of Attica. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1993. P. 31 ff.

351

Ibid. Р. 26, n. 6.

352

Ibid. Р. 31 ff.

353

Rhodes P.J. A Commentary… P. 253.

354

Eliot C.W.J. Kleisthenes and the Creation of the Ten phylai // Phoenix. 1968. Vol. 22. No. 1. P. 3–17; Osborne R. Op. cit. P. 302–303.

355

MacKendric P. An Aristocratic Reformer: Kleisthenes and After // Studies Presented to S. Dow on his Eighthieth Birthday / GRBS Monographs 10. Durham, NC: Duke University, 1984. Р. 194. П. МакКендрик полагает, что целью Клисфена было ввести городские триттии во все филы (Ibid.).

356

Б. Мэнвиль предполагает, что принадлежность к дему заменяла принадлежность к фратрии, поскольку к моменту реформ Клисфена немалая часть жителей Аттики уже не принадлежала ни к одной фратрии или в силу тех или иных причин не была включена в них (Manville B. Solon’s Law of Stasis and atimia in Archaic Athens // TAPhA. 1980. Vol. 110. P. 219, n. 24).

357

Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 139.

358

Ibid.

359

Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 152.

360

С доверием к словам Аристотеля относится, например, Х. Туманс (Туманс Х. Рождение Афины… С. 375).

361

С этим обычно связывают сообщение Геродота о том, что во время войны с Эгиной афиняне располагали 50 кораблями (Herod. VI. 89). Правда, далее мы узнаем, что для морской экспедиции Мильтиад затребовал у афинян 70 кораблей (Herod. VI. 132).

362

Whitehead D. The Demes of Attica. Princeton: Princeton University Press, 1986. P. 10 ff.

363

Rhodes P.J. A Commentary… P. 252; Карпюк С.Г. Указ. соч. С. 19, 26–27.

364

Это – Пробалинф, Гекала и Галимус (см.: Lewis D. Op. cit. P. 30–32).

365

См. также: Карпюк С.Г. Указ. соч. С. 29.

366

И при разработке реформы фил Клисфен, возможно, не был новатором. Он, в частности, мог воспользоваться примером Коринфа. См.: Salmon J. Cleisthenes (of Athens) and Corinth // Herodotus and his World. Oxford: Oxford University Press, 2003.

367

Rhodes P.J. Athenian Boule… P. 1.

368

Idem. A Commentary… P. 251. Позднее процедура была усложнена: фила избирала претендентов, которые затем избирались жребием.

369

Lewis D.M. Op. cit. P. 35.

370

Rhodes P.J. A Commentary… P. 533.

371

Fornara C.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404 B.C. Wiesbaden: Steiner, 1971. Р. 3; Rhodes P.J. A Commentary… P. 264–265.

372

Rhodes P.J. A Commentary… P. 265.

373

Fornara C.W. The Athenian Board of Generals… P. 1.

374

Ibid. Р. 7; Rhodes P.J. A Commentary… P. 265.

375

Комментарии см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 267 ff.

376

См.: Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxford: Clarendon Press, 1969. P. 122 ff.

377

М. Хансен, впрочем, высказывает сомнения на сей счет, обращая внимание на то, что у Геродота отсутствует понятие «Афинская исономия». Он полагает, что речь в этих дебатах идет о проблемах, актуальных во время написания Геродотовой «Истории» (Hansen M.H. The 2500th Anniversary of Cleisthenes’ Reforms and the Tradition of Athenian Democracy // Ritual, Finance, Politics. Athenian Democratic Accounts presented to D. Lewis. Oxford: Clarendon Press, 1994. Р. 27–28).

378

См. также: Туманс Х. Рождение Афины… С. 386–387.

379

Ostwald M. Nomos and the Beginnings… P. 97 ff.; Гущин В.Р. Клисфен и demokratia // Мнемон. 2018. Вып. 18. № 1.

380

См., например: Ehrenberg V. Eunomia // Aspects of the Ancient World. Oxford: Blackwell, 1946. P. 89; Pleket H. Isonomia and Cleisthenes // Talanta. 1972. Vol. 4.

381

Ostwald M. Nomos and the Beginnings… Р. 97.

382

Sealey R. The Athenian Republic… P. 99.

383

Гущин В.Р. Клисфен и demokratia… С. 75–80. В связи с этим любопытно привести мнение греческого философа Алкмеона, говорившего, что причиной здоровья является «демократическое равноправие (isonomia) сил влажного, сухого, холодного, горячего, горького, сладкого и прочих, а “монархия” среди них вызывает болезнь, поскольку монархия одной из двух [противоположностей] пагубна для другой» (Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 272–273).

384

Комментарии см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 244–245.

385

Hornblower S. Op. cit. P. 8.

386

См. также: Туманс Х. Рождение Афины… С. 378.

387

Bicknell P.J. Studies…; Карпюк С.Г. Указ. соч. С. 29.

388

См., например: Берн Э. Лидер и группа. О структуре и динамике организаций и групп. Екатеринбург: ЛИТУР, 2004. С. 6 и сл.

389

О процессе формирования аристократии в целом мы говорили в нашей кандидатской диссертации: Гущин В.Р. Архаическая Аттика. Динамика социальных отношений… Гл. 2 (на правах рукописи).

390

См. об этом: Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens. Deformation and/or Adaptation // Deformations and Crises of Ancient Civil Communities. Stuttgart: Steiner, 2015. P. 47 ff.

391

Писистратиды и Алкмеониды называются традицией выходцами из Пилоса (Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 10).

392

Геродот сообщает, что Мегакл действовал совместно с некими «пританами навкраров» (Herod. V. 71). О навкрарах и навкрариях см.: Зайцев А.И. Указ. соч. С. 62 и сл.

393

Sealey R. Regionalism… P. 167. О том же пишет Э. Бэдиан (Badian E. Archons and strategoi… P. 1–34).

394

См., например: Hignett C. Op. cit. P. 89 ff. О полномочиях ареопага до реформ Солона см.: Wallace R.W. The Areopagos Council…

395

См. об этом: Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса… С. 131.

396

О реформах как реакции на кризис см.: Raaflaub K.A. Why Greek Democracy? Its Emergence and Nature in Context // A Companion to Greek Democracy and Roman Republic / ed. by D. Hammer. L.: Wiley-Blackwell, 2015. P. 29–30.

397

Eder W. Aristocrats and the Coming of Athenian Democracy // Democracy 2500? Questions and Challenge. Dubuque, Iova, 1998. P. 131.

398

Обращает на себя внимание то, что все упомянутые сходки имели стихийный, спонтанный характер. Создается впечатление, что именно так функционировало народное собрание. Вплоть до реформы Солона мы ничего не слышим о регулярных (официальных) собраниях граждан.

399

Develin R. Op. cit. P. 3.

400

Напомним, что члены фратрии получали право решать важные вопросы (IG I^3 103).

401

Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса… С. 134.

402

Выше мы отмечали связь фратрии с героическими культами и процессом становления аристократии (Гущин В.Р. Архаическая Аттика. Динамика социальных отношений… С. 49 и сл., 52–53).

403

О. Мюррей cчитает Солона основателем демократии в Афинах: Murray O. Early Greece. 2nd ed. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993. Р. 184. В этом сомневается К. Моссе (Mossé C. Op. cit.).

404

Seager R. Elitism and Democracy in Classical Athens // The Rich, the Well Born, and the Powerful. Elites and Upper Classes in History. Urbana: University of Illinois Press, 1973. P. 8, 10.

405

Подробнее об этом: Гущин В.Р. Цензовая реформа Солона…

406

Eder W. Op. cit. Р. 133.

407

Мы не исключаем, что активная роль демоса отчасти может объясняться эгалитарными тенденциями (Raaflaub K.A., Wallace R.W. “People’s Power” and Egalitarian Trends in Archaic Greece // Origins of Democracy in Ancient Greece / ed. by K.A. Raaflaub, J. Ober, R.W. Wallace. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2007). Однако говорить об их возникновении в VIII в. до н. э., т. е. в период возникновения аристократии, вряд ли возможно (см. об этом: Morris I. The Strong Principle of Equality and the Archaic Origins of Greek Democracy // Dēmokratia: A Conversation on Democracies, Ancient and Modern / ed. by J. Ober, Ch. Hedrick. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 36).

408

Макаров И.А. Идеологические аспекты ранней греческой тирании // ВДИ. 1997. № 2.

409

Туманс Х. Рождение Афины… Гл. 6.

410

Дж. Обер трактует эти события как бунт, народное восстание и даже революцию (Ober J. The Athenian Revolution…).

411

Osborne R. Op. cit. P. 294 ff.

412

Здесь мы не касаемся вопроса о том, стремился ли Клисфен создать благоприятные условия для доминирования Алкмеонидов (cм. об этом: Bicknell P.J. Studies… Ch. 1). Тем не менее нам представляется справедливым замечание Р. Сили о том, что анализ реформ Клисфена без учета их политического контекста – того, что они родились в ходе борьбы с политическими соперниками, едва ли может быть полным (Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 154).

413

Woodhead A.G. ISEGORIA and the Council of 500 // Historia. 1967. Bd. 16. H. 2. P. 135.

414

Ibid. Р. 139. П. Бикнелл считает, что во времена Клисфена совет имел большее значение, чем в конце V в. до н. э. (Bicknell P.J. Studies… P. 36), ему возражает П. Родс (Rhodes P.J. Athenian Boule… P. 206).

415

Sealey R. A History of the Greek-City States… Р. 156.

416

Foxhall L. Op. cit. P. 120.

417

Fornara C.W. The Athenian Board of Generals… Р. 7.

418

Ober J. Athenian revolution… P. 262 ff.

419

См., например: Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology. L.: Duckworth, 2003. P. 61 ff.; Маринович Л.П. Античная и современная демократия: новые подходы к сопоставлению. М.: КДУ, 2007. С. 14 и сл.

420

См.: Гущин В.Р. Клисфен и demokratia….

421

Hansen M.H. Op. cit. Р. 27 ff.

422

Гущин В.Р. Клисфен и demokratia… С. 79 и сл.

423

См., например: Kinzl K. Athens: Between Tyranny and Democracy… P. 218, 228.

424

Туманс Х. Рождение Афины… С. 383 и сл.

425

Meier Chr. The Greek Discovery of Politics. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990. Р. 50 f., 66 f. Р. Сигер полагает, что клисфеновская исономия знаменовала переход от elite of property к равноправию, т. е. к отрицанию элитизма (Seager R. Op. cit. P. 8 ff.).

426

Pope M. Thucydides and Democracy // Historia. 1988. Bd. 37. H. 3. P. 276–296; возражения П. Родса см.: Rhodes P.J. The “acephalous” Polis? // Historia. 1995. Bd. 44. H. 2. P. 153–167.

427

Huxley G.L. Early Sparta. L.: Faber, 1962. P. 81–82.

428

Walker E. Athens. The Reforms of Cleisthenes // CAH. Vol. IV. Cambridge: Cambridge University Press, 1926. P. 157; Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н. э. и первые остракофории // ВДИ. 2001. № 2. С. 125.

429

См. также: Дандамаев М.А. Политическая история Ахеменидской державы. М.: Наука, 1985. С. 117.

430

М.А. Дандамаев считает, что в данном случае договор все же был заключен. Осуждение послов, а с ними и Клисфена, считает он, имело место в 505 г. до н. э. – после второго посольства в Сарды, когда Артаферн затребовал возвращения Гиппия в Афины (Herod. VI. 96) (Дандамаев М.А. Указ. соч. С. 117, 118).

431

См. об этом: Строгецкий В.М. Клисфен и Алкмеониды // ВДИ. 1972. № 2. С. 102; Cromey R. Kleisthenes’ Fate // Historia. 1979. Bd. 28. H. 2. Античная традиция говорит даже об изгнании Клисфена по закону об остракизме, что, впрочем, не принимается современной наукой (см., например: Cromey R. Op. cit. Р. 133–136). Дж. Дэвис полагает, что Клисфен мог просто скончаться в эти годы (Davies J.K. Athenian Propertied Families. 600–300 B.C. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 375). Р. Кроуми высказывает предположение, что реформатор вместе с афинскими клерухами перебрался на о. Эвбея (Cromey R. Op. cit. P. 146–147).

432

О Клисфене как простате см.: Goušchin V. Pisistratus’ Leadership in AP.13.4 and the Establishment of the Tyranny of 561/0 B.C. // CQ. 1999. Vol. 49. No. 1. P. 17–19.

433

См. также: Касаткина Н.А. Ранние военно-земледельческие поселения афинян (VI в. до н. э.) // Страны Средиземноморья в античную и средневековую эпохи. Горький: ГГУ им. Н.И. Лобачевского, 1985.

434

Develin R. Athenian Officials. 684–321 B.C. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 51. Р.Дж. Бак считает Скамандрия и архонта 509/8 г. Лисагора связанными с тиранами (Buck R.J. The Reforms of 487 B.C. in the Selection of Archons // CP. 1965. Vol. 60. Nо.1. P. 99).

435

Не случайно Дж. Обер назвал одну из своих принципиальных работ «Афинская революция 508/7» (см.: Ober J. Athenian Revolution of 508/7 B.C.: Violence, Authority and the Origins of Democracy // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004).

436

Carawan E. Eisangelia and euthyna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS. 1987. Vol. 28. No. 2. P. 184; Scott L. Historical Commentary on Herodotus Book 6. Leiden: Brill, 2005. Р. 363.

437

См., например: Карпюк С.Г. Клисфеновские реформы и их роль в социально-политической борьбе в позднеархаических Афинах // ВДИ. 1986. № 1. С. 23, примеч. 39. Можно согласиться с Э. Бэдианом и предположить, что для реформирования должно было быть созвано не одно заседание народного собрания (Badian E. Back to Kleisthenic Chronology // Polis and Politics. Studies in Ancient Greek History / ed. by P. Flensted-Jensen, T.H. Nielsen, L. Rubinstein. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2000. P. 460).

438

McGregor M.F. The Propersian Party at Athens from 510 to 480 B.C. // HSCPh. 1940. Vol. 1. P. 77–78.

439

Возможно, это было установлено еще при Солоне (см.: Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxford: Clarendon Press, 1969. P. 33).

440

См. также: Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka: Some Historical and Statistical Considerations // Greek History and Epigraphy / ed. by L. Mitchell, L. Rubinstein. Swansea: The Classical Press of Wales, 2009. Р. 225.

441

И.Е. Суриков высказывает предположение, что до создания нового совета продолжал существовать прежний совет 400 (Суриков И.Е. Boulai в Афинах (эпоха архаики) // Studia Historica. М.: МГПУ, 2005. Вып. 5. С. 21). В это верится с трудом, поскольку создание десяти новых фил должно было сломать прежний механизм выборов. Никакого совета, по-видимому, просто не существовало. Не потому ли небезызвестный Саламинский декрет, который Р. Осборн датирует 507/6 г. до н. э. (Osborne R. Greece in the Making. 1200–479 B.C. L.; N.Y.: Routledge, 1996. P. 295), не содержит упоминаний об участии булевтов в его составлении (Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 25–27 [No. 14])?

442

Анализ и обзор точек зрения см.: Rhodes P.J. Athenian Boule. Oxford: Clarendon Press, 1972. P. 191–193; Idem. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. 2nd ed. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 263–264.

443

Woodhead A.G. ISEGORIA and the Council of 500 // Historia. 1967. Bd. 16. H. 2. P. 135, 139.

444

Sealey R. A History of the Greek City-States. 700–338 B.C. Berkeley; Los Angeles: University of Californian Press, 1976. Р. 156.

445

Н. Денджес не верит в реальность солоновского совета 400. Он считает, что лишь во время реформ Клисфена перед советом стояла задача сдерживать демос от необузданных решений, чего не могло быть при Солоне (Doenges N. Ostracism and the Boulai of Kleisthenes // Historia. 1996. Bd. 45. H. 4. Р. 394). Мы не разделяем скепсис автора в отношении совета 400. На наш взгляд, очевидно, что в это время – как и во время реформ Солона – наблюдался рост активности демоса. Подробнее об этом см.: Goušchin V. Pisistratus’ leadership… P. 14 f.

446

Sealey R. A History of the Greek City-States… Р. 156.

447

Первым, насколько нам известно, на это обращает внимание Дж. Салмон: Salmon J. Cleisthenes (of Athens) and Corinth // Herodotus and His World / ed. by P. Derow, R. Parker. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 230. О предполагаемых квотах каждой филы см.: Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden: Steiner, 1972. Р. 7–12.

448

О владениях Алкмеонидов см.: Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 186; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М.: Издательство Института всеобщей истории РАН, 2000. С. 52 и сл.

449

Это предположение со ссылкой на Геродота (Herod. V. 69) высказывает, в частности, Ч. Форнара (Fornara Ch.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404 B.C. Wiesbaden: Steiner, 1971. Р. 8).

450

Fornara Ch.W. Op. cit. P. 1–10.

451

В частности, Меланфий, отправленный на помощь восставшим ионийцам, по-видимому, был избран народным собранием (Herod. V. 97). То же можно сказать и о Мильтиаде (Herod. VI. 104) (How W.W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Oxford: Clarendon Press, 1912. Vol. 2. P. 107; Fornara Ch.W. Op. cit. Р. 3; Rhodes P.J. A Commentary… P. 264–265).

452

Владимирская О.Ю. Алкмеониды и медизм в Афинах // Античное государство. Политические отношения и государственные формы в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002.

453

Исономией, как говорилось выше, называют режим, созданный реформами Клисфена, принадлежавшего к роду Алкмеонидов. Статуи Гармодия и Аристогитона, автором которых был Антенор (Paus. I. 8. 5; Val. Max. 2. 10), появляются в Афинах вскоре после изгнания тиранов (Ostwald M. Nomos and the beginnings… Р. 132–134). Если сказанное выше верно, не кажется случайным и упоминание Мильтиадом Гармодия и Аристогитона в его известной речи – обращении к полемарху Каллимаху накануне Марафонской битвы: «В твоих руках, Каллимах, сделать афинян рабами или же, освободив их, воздвигнуть себе памятник навеки, какого не воздвигали себе даже Гармодий и Аристогитон» (Herod. VI. 109). Любопытно и то, что в иносказании Мильтиада говорится именно о памятнике тираноборцам.

454

Не случайно в таком случае Калликсен – представитель семейства Алкмеонидов, изгнанный вскоре после Марафонской битвы, – на одном из остраконов назван предателем (Forrest W.G. Themistocles and Argos // CQ. 1960. Vol. 10. Nо. 2. Р. 233, n. 6; Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М.: Языки славянских культур, 2006. С. 75).

455

И.Е. Суриков называет его лидером Алкмеонидов (Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 180; Он же. Ксантипп, отец Перикла. Штрихи к политической биографии // ПИФК. М.; Магнитогорск: МГТУ им. Г.И. Носова, 1999. Вып. 8.

456

Carawan E. Op. cit. P. 193–194; Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла… С. 103.

457

Forrest W.G. Op. cit. Р. 234; Rhodes P.J. A Commentary… P. 276. Несмотря на родственные связи Ксантиппа с Алкмеонидами, следует отметить некоторые различия в позициях сторон. Если для Алкмеонидов в определенной мере характерны персофильские тенденции (мидизм), то в отношении Ксантиппа, который в 484 г. до н. э. будет подвергнут остракизму, подобные обвинения не будут звучать. Его будут упрекать за связь с Алкмеонидами (Rhodes P.J. A Commentary… P. 277).

458

См. также: Rhodes P.J. A Commentary… P. 274–275.

459

Forrest W.G. Op. cit. P. 234; см. также: Develin R. Op. cit. P. 53.

460

В 410 г. до н. э. в качестве grammateus избирается некий Филипп, сын Филея, что, думается, позволяет связать носителей этого имени с родом Филаидов (Develin R. Op. cit. P. 168).

461

Комментарии см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 242. Сомнения о связи Исагора с Филаидами высказывали Д. Льюис и Дж. Дэвис (Lewis D. Cleisthenes and Attica // Historia. 1963. Bd. 12. H. 1. P. 25 ff.; Davies J.K. Op. cit. P. 296).

462

Филаиды могут быть названы «друзьями тиранов». Что касается Мильтиада, то он был архонтом при Писистратидах и первым браком, возможно, был женат на дочери афинского тирана Гиппия. Во всяком случае, такую возможность допускает Дж. Дэвис: Davies J.K. Op. cit. Р. 302.

463

Здесь уместно вспомнить сватовство Мегакла и Гиппоклида к дочери сикионского тирана Клисфена Агаристе, с которого могло начаться соперничество двух родов (Herod. VI. 126–130).

464

Develin R. Op. cit. P. 54.

465

Р.Дж. Бак считает Скамандрия и архонта 509/8 г. Лисагора связанными с тиранами (Buck R.J. Op. cit. P. 99).

466

Develin R. Op. cit. P. 54.

467

Develin R. Op. cit. P. 55.

468

Не исключено, что Фемистокл начнет строительство гавани в Пирее в 493 г. до н. э. для борьбы с эгинетами (Thuc. I. 93. 3; ср. Plut. Them. 4). См. также: Goušchin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century B.C., or Two Stories of Theseus // G&R. 1999. Vol. 46. No. 2. P. 171, n. 29; Шувалов В.В. Морская программа Фемистокла // ВДИ. 2006. № 2. С. 28–30.

469

Обзор существующих точек зрения см.: Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.: Алетейя, 2008. С. 50 и сл. Т. Фигейра полагает, что поводом для преследования было стремление расставить политические точки над «и», указав одному из лидеров «княжеского типа» на приоритет народного собрания (Figueira T.J. Xanthippos, Father of Perikles, and Prutaneis of the Naukraroi // Historia. 1986. Bd. 35. H. 3. P. 278).

470

Rhodes P.J. Eisangelia in Athens // JHS. 1979. Vol. 99. Р. 103 ff. Т.В. Кудрявцева полагает, что в данном случае могла иметь место исангелия, правда, рассматривавшаяся в народном собрании (Кудрявцева Т.В. Указ. соч. С. 52).

471

Gagarin M. The thesmothetai and the Earliest Athenian Tyranny Law // TAPhA. 1981. Vol. 111. P. 74; Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М.: Наука, 2005. С. 308.

472

Э. Рушенбуш считает нормы, приведенные Аристотелем (Arist. Ath. Pol. 8. 4 и 16. 10), частями одного закона, касавшегося тирании (Ruschenbusch E. ΣOLONOΣ NOMOI: Die Fragmente des solonischen Gesetzwerkes mit einer Text– und Überlieferungsgeschichte. Wiesbaden: Steiner, 1966. F37 a – b).

473

«Мягкость» законов следует, возможно, понимать как сравнение с предшествующим законодательством Драконта. Анализ афинских законов о тирании см.: Гущин В.Р. Закон Солона о стасисе и установление тирании в Афинах в 561/0 гг. до н. э. // Восток, Европа, Америка в древности. Вып. 3. М.: МГУ, 2014.

474

Ostwald M. La Démocratie athénienne. Réalité ou illusion? // Metis. 1992. Vol. 7. Nо. 1. P. 14 ff. Ф. Райан связывает это установление с реформами Солона (Ryan F.X. The Original Date of the demos plethuon Provisions of IG I^3 105 // JHS. 1994. Vol. 114).

475

Wells J. Studies in Herodotus. Oxford: Blackwell, 1923. Р. 113. См. также: Rhodes P.J. A Commentary… P. 348; Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла… С. 103.

476

Bengtson H. Einzelnpersönlichkeit und athenische Staat zur Zeit des Peisistratos und des Miltiades. München: Verlag der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, 1939. S. 51 f.

477

Kinzl K. Athens: Between Tyranny and Democracy // Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History and Prehistory. Studies Presented to F. Schachermayr on the Occasion of his Eightieth Birthday / ed. by P. Kneissl, V. Loseman. Berlin; N.Y.: De Gruyter, 1977. P. 212; Суриков И.Е. Политическая борьба… С. 127. А если вслед за П. Бикнеллом предположить существование семейных связей Фемистокла и Мильтиада, то их союз мог быть более тесным (Bicknell P.J. Themistocles’ Father and Mother // Historia. 1982. Bd. 31. H. 2). Впрочем, это не означало полного отсутствия между ними разногласий.

478

Дж. Уэллс, с недоверием относящийся к Стесимброту, считает сам факт разногласий заслуживающим доверия (Wells J. Studies in Herodotus… Р. 122).

479

См.: Шувалов В.В. Указ. соч. С. 30. Быть может, поэтому начатые в Пирее работы, как считает Р. Гарланд, остались незавершенными (Garland R. The Piraeus. From the Fifth to the First Century B.C. Ithaca: Cornell University Press, 1987. P. 19).

480

Дж. Уэллс видит в этом соперничество представителей демократической и аристократической группировок (Wells J. Studies in Herodotus… Р. 122).

481

Carawan E. Op. cit. P. 194–195; Кудрявцева Т.В. Указ. соч. С. 49–50.

482

Forrest W.G. Op. cit. Р. 235. Исследователи говорят и о возможных религиозных мотивах наказания Фриниха (см.: Кудрявцева Т.В. Указ. соч. С. 50).

483

М. Оствальд считает, что Фемистокл мог встретить серьезное сопротивление со стороны тех, кого источники называют «друзьями тиранов» (Ostwald M. Nomos and the Beginnings… P. 132). И.Е. Суриков называет молодого Фемистокла участником группировки Алкмеонидов (Суриков И.Е. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 8. М.: ИВИ РАН, 2002. С. 350). Правда, такой вывод делается им на том лишь основании, что Фемистокл был родом из паралийского дема Фреарры, где, как считает автор, были сильны позиции Алкмеонидов.

484

Возможно, это было одной из псефизм Мильтиада, которые упоминает Демосфен (Dem. XIX. 308; см. о них ниже: примеч. 60). Согласно Плутарху, Фемистокл позднее добьется принятия народным собранием решения о казни некоего переводчика, прибывшего вместе с персидскими вестниками, фактически повторив то, что было сделано Мильтиадом (Plut. Them. 6; Frost F.J. Plutarchs’ Themistocles. A Historical Commentary. Princeton: Princeton University Press, 1980. P. 95).

485

См. о нем: Hammond N.G.L. Studies in Greek Chronology of the Sixth and Fifth Centuries B.C. // Historia. 1955. Bd. 4. H. 4; Jeffery L.H. The Campaign between Athens and Aegina in the Year before Salamis (Hdt, VI. 87–93) // AJP. 1962. Vol. 83. Nо. 1; Figueira T.J. The Chronology of the Conflict between Athens and Aegina in Herodotus Book VI // QUCC. N.S. 1988. Vol. 28. Nо. 1.

486

Cм. также: Hamel D. Athenian Generals. Military Authority in Classical Period. Leiden: Brill, 1998. P. 164 ff. Плутарх добавляет к этому важную деталь. Оказывается, это решение было принято в пританию Эантидской филы, составной частью которой был Марафон (Plut. Mor. 628 E). Впрочем, не все доверяют данному сообщению, считая декрет сфабрикованным в IV в. до н. э. (см., например: Habicht C. Falsche Urkunden zur Geschichte Athens im Zeitalter der Perserkriege // Hermes. 1961. Bd. 59. S. 1–35). Действительно, притании отдельных фил начинают упоминаться в документах много позднее (Rhodes P.J. The Athenian Boule… P. 17). Однако ряд авторов все же не отрицают возможности принятия такого решения (Rhodes P.J. The Athenian Boule… P. 17; Видаль-Накэ П. Черный охотник. М.: Ладомир, 2001. С. 123–124). Если подобная псефизма все же была принята народным собранием, возможно, именно граждане данной филы, среди которых был, кстати, и будущий герой Марафона – полемарх Каллимах, стали вместе с Мильтиадом инициаторами выступления на врага. Аналогичная ситуация, кстати сказать, сложилась в начале Пелопоннесской войны, когда в 431 г. до н. э. спартанский царь Архидам, побуждая афинян к битве, расположился вблизи Ахарн. «Ахарняне, – пишет Фукидид, – понимали, что они составляют весьма значительную часть афинян, и, так как опустошалась их земля, больше всего настаивали на выступлении из города» (Thuc. II. 21. 3, здесь и далее пер. Ф. Мищенко; см. также: Гущин В.Р. Перикл и начало Пелопоннесской войны // Para bellum. Вып. 15. СПб.: Д.Т. Гуйтор, 2002. С. 12).

487

Не исключено, что в Афины прибыл не платейский контингент, а вестник, сообщивший о его высылке.

488

Не ясно, впрочем, надо ли было уговаривать Каллимаха, если именно его фила приняла решение выступить в поход.

489

Более поздние авторы ничего не сообщают о промедлении афинян. Исократ сообщает, что битва была дана сразу по прибытии афинян на Марафон (Isocr. IV. 87), Cуда говорит о следующем дне (Suida. s.v. Hippias). Современные авторы полагают, что промедление могло быть вызвано ожиданием спартанцев (см., например: Hamel D. Op. cit. Р. 165).

490

Из недавних работ см.: Владимирская О.Ю. Указ. соч. С. 44, примеч. 2.

491

В переводе С.Я. Лурье используется имя Сохар, также встречающееся в рукописях (Плутарх. Избранные биографии / пер. С. Лурье. М.; Л.: Соцэкгиз, 1941. С. 71).

492

Т. Фигейра с недоверием относится к этой истории (Figueira T.J. The Chronology of the Conflict… Р. 59–60). Однако о декелейце Софане, сыне Евтихида, мы слышим и от Геродота. Еще до Марафона он отличился в борьбе с эгинетами и, в частности, одолел в единоборстве предводителя аргосцев, победителя в пятиборье Еврибата (Herod. VI. 92). Хотя датировка афино-эгинского конфликта не ясна, мы можем предполагать, что данный подвиг Софана следует отнести ко времени, предшествующему Марафонской битве (см.: Hammond N.G.L. Studies in Greek Chronology…; Jeffery L.H. Op. cit.; Figueira T.J. The Chronology of the Conflict…). Софан прославился и во время Платейской битвы (Herod. IX. 73–74). Согласно одной из приводимых Геродотом версий, известность он получил благодаря тому, что на поясе носил прикрепленный цепью железный якорь. По другой версии, он имел на щите изображение якоря (Herod. IX. 74). Если это так, то Софана можно, пожалуй, отнести к числу тех, кто ратовал за усиление морского могущества Афин, т. е. к числу потенциальных сторонников Фемистокла. Погиб Софан во время войны с Фасосом, в 466 г. до н. э., будучи вместе с Леагром, сыном Главкона, военачальником афинян (Herod. IX. 75).

493

Kinzl K. Miltiades Parosexpedition in der Geschichtschreibung // Hermes. 1976. Bd. 104.

494

Develin R. Op. cit. P. 57.

495

Carawan E. Op. cit. P. 193–194; Кудрявцева Т.В. Указ. соч. С. 53 и сл.

496

Carawan E. Op. cit. P. 193–194; Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла… С. 103.

497

Кудрявцева Т.В. Указ. соч. С. 54; о Стесагоре см.: Davies J.K. Op. cit. P. 301.

498

На этом основании высказывается предположение, что Мильтиад был осужден на основании так называемой псефизмы Канона об осуждении лиц, виновных в оскорблении афинского народа, которая, таким образом, датируется 90-ми годами V в. до н. э. (Кудрявцева Т.В. Указ. соч. С. 56–57).

499

Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 179–180.

500

Forrest W.G. Op. cit. P. 233; Rhodes P.J. A Comentary… P. 276.

501

Любопытно, что именно после смерти Мильтиада начинаются первые остракофории. М. Оствальд напрямую связывает падение Мильтиада и первые остракофории (Ostwald M. The Reforms of the Athenian State by Cleisthenes // CAH. Vol. IV. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 345–346).

502

Develin R. Op. cit. P. 57.

503

Р. Сили, не обнаруживая во взглядах Аристида и Фемистокла существенных политических различий, видит истоки их соперничества в том, что один представлял сельский, а другой – городской дем (Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 204). См. также: Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции. Н.Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991. С. 37 и сл.

504

Правда, в другом месте Плутарх замечает, что Аристид «был одинок в своей государственной деятельности, как бы идя по своему особому пути: прежде всего он не желал, будучи членом гетерии, участвовать в несправедливостях, учиняемых товарищами по гетерии…» (Plut. Arist. 2, пер. С. Лурье).

505

На одном из черепков он даже будет назван «братом Датиса» (Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 330). Впрочем, подобные обвинения могли быть в то время расхожим идеологическим клише. Другим свидетельством этого можно считать то, что Ксеркс, по-видимому, попытался подкупить и переманить на свою сторону уже изгнанного Аристида (Суриков И.Е. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок // ВДИ. 2006. № 1. С. 39). Если верить Плутарху, закон о возвращении изгнанных судом остракизма был принят именно из-за Аристида. «…Когда Ксеркс через Фессалию и Беотию вел свое войско на Аттику, – пишет Плутарх, – закон об изгнании был отменен, и изгнанники получили право вернуться. При этом более всего опасались, как бы Аристид, сам перейдя к врагам, не совратил своим примером многих сограждан и не переманил их на сторону персов, но неверно судили о нем афиняне: еще до упомянутого выше постановления он неустанно призывал греков защищать свободу…» (Plut. Arist. 8). Впрочем, и в этом случае возможно, что опасения афинян были вызваны не давним персофильством Аристида, а его обидой на афинян.

506

Гущин В.Р. Аристид и афинские суды // Политическая история и историография (от античности до современности). Вып. IV. Петрозаводск: ПИН, 2007.

507

Мы можем, пожалуй, упомянуть лишь не конкретизируемые в источниках сообщения об исполнении им тех или иных должностей – эпистата и эпимелета (Develin R. Op. cit. P. 58).

508

Develin R. Op. cit. P. 55.

509

См., например: Evans J.E.S. The “Recent” Prominence of Themistocles // AJP. 1987. Vol. 108. No. 2.

510

Carawan E. Op. cit. P. 193–194; Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла… С. 103.

511

См. выше в наст. гл.

512

Исследователи сомневаются в реальности упоминаемого Аристотелем количества претендентов (Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб.: Гуманитарная академия, 2003. С. 100; Ste Croix de G.E.M. Athenian Democratic Origins and other Essays. Oxford: Oxford University Press, 2004. Р. 218). В.П. Бузескул, например, снижает эту цифру до 100 (Бузескул В.П. Указ. соч. С. 100).

513

Kinzl K. Athens: Between Tyranny and Democracy… Р. 216.

514

Cм. также: Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 216–217. Дж. Сен-Круа, однако, не считает введение жеребьевки исключительно демократической мерой, поскольку ее применение ограничивалось лишь представителями высших классов солоновской классификации.

515

П. Родс и Р. Девелин принимают сообщение «Афинской политии» (Rhodes P.J. A Commentary… Р. 147–148; Develin R. Op. cit. P. 2); Ч. Хигнетт и Р. Сили считают его недостоверным (Hignett C. A History of the Athenian Constitution to the End of the 5th Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1952. P. 78–79; Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 96).

516

Так полагал, в частности, В.П. Бузескул (Бузескул В.П. Указ. соч. С. 99).

517

Обзор точек зрения и комментарии см.: Badian E. Archons and strategoi // Antichton. 1971. Vol. 5; Rhodes P.J. A Commentary… P. 272–274; Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 216 ff.

518

Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Teil IIIb // A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Vol. 1. Leiden: Brill, 1954. P. 122–123.

519

См., например: Hignett C. Op. cit. Р. 231.

520

Martin J. Von Kleisthenes zu Ephialtes: Zur Entstehung der Athenischen Demokratie // Chiron. 1974. Bd. 4. S. 26.

521

Д. Стоктон, например, цель реформы видит в стремлении деполитизировать ареопаг (Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxford: Oxford University Press, 1990. Р. 32–33). При этом, правда, не ясно, когда ареопаг успел настолько политизироваться, чтобы вызвать необходимость реформирования. Скорее всего, автор проецирует на более ранний период ситуацию, которая, по мнению некоторых античных авторов, сложится после Саламинской битвы. Аристотель говорит об этом времени как о периоде доминирования ареопага (Arist. Ath. Pol. 23. 1–2, 25. 1; Pol. V 4. 1304 a 20–24).

522

Cм., например: Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxford: Blackwell, 1958. P. 105; Sealey R. Ephialtes // CP. 1964. Vol. 59. No. 1. Р. 13–14.

523

Hignett C. Op. cit. P. 195. Дж. Кокуэлл считает, что список архонтов еще ничего не доказывает (Сawkwell G. NOMOPHYLAKIA and the Areopagus // JHS. 1988. Vol. 108. P. 3).

524

Develin R. Op. cit. P. 57–72.

525

Sealey R. The Athenian Republic. Democracy or the Rule of Law? University Park; L.: The Pennsylvania State University Press, 1987. Р. 128–129.

526

Raubitschek A.E. Ostracism of Xanthippos // AJA. 1947. Vol. 51. No. 3. P. 257–262.

527

См.: Шувалов В.В. Указ. соч. С. 33, примеч. 23.

528

Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 219.

529

Ibid. P. 220.

530

Ibid.

531

Ibid. P. 220–221.

532

Jacoby F. Op. cit. P. 122–123.

533

Ste Croix de G.E.M. Op. cit. Р. 217.

534

См., например: Fine J.V.A. Ancient Greeks. A Critical History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983. P. 384.

535

Мы уже высказывали мысль о том, что позднее остракизм будет применяться к политически активной части гражданского коллектива (Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka… Р. 241).

536

Обращает на себя внимание то, что о Фемистокле говорится как о молодом тогда еще человеке, поэтому вряд ли можно согласиться с П. Родсом, который датирует данный эпизод 476 г. до н. э., т. е. временем, когда Фемистокл уже сходил с политической арены (Rhodes P.J. A History of Classical Greek World. 478–323 B.C. L.: Wiley-Blackwell, 2005. Р. 33).

537

См. также: Гущин В.Р. Фемистокл и Аристид: соперники или союзники? // ПИФК. 2010. № 3.

538

Frost F.J. Themistocles’ Place in Athenian Politics // CSCA. 1968. Vol. 1; Forrest W.G. Op. cit. См. также: Бузескул В.П. Указ. соч. С. 105; Шувалов В.В. Указ. соч. С. 25.

539

Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 204.

540

Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах… С. 123–124.

541

См. об этом: Суриков И.Е. Аристид «Справедливый»…

542

О союзниках Фемистокла, т. е. о возможных участниках его гетерии, см.: Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. Р. 63 ff. У.Р. Коннор, с недоверием относящийся к рассказу Плутарха, отмечает, что гетерии не должны однозначно связываться только с олигархическим движением (Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton: Princeton University Press, 1971. P. 26, n. 40, 55). Поводом для недоверия служит небезызвестная находка 190 острака с именем Фемистокла, написанных, по-видимому, руками 14 человек. Это нередко расценивается как свидетельство деятельности группировки (или гетерии), возглавлявшейся Аристидом (Connor W.R. The New Politicians… Р. 25–26. Иную трактовку этой находке дает И.Е. Суриков: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 281 и сл.).

543

Гущин В.Р. Аристид и афинские суды…

544

Cohen D. Law, Violence and Community in Classical Athens. Cambridge: Cambridge University Press, 1995; Osborne R. Law in Action in Classical Athens // JHS. 1985. Vol. 105.

545

Коршунков В.А. Религиозные, судебные и политические полномочия афинского ареопага // Античность и раннее средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991.

546

См. также нашу статью: Гущин В.Р. Аристид и афинские суды… С. 25 и сл.

547

Osborne R. Law in Action in Classical Athens… P. 40; Cohen D. Crime, Punishment and the Rule of Law in Classical Athens // The Cambridge Companion to Ancient Greek Law / ed. by M. Gagarin, D. Cohen. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 212.

548

Р. Девелин допускает, что Аристид занимал должность эпимелета и относит это ко времени, предшествующему Саламинской битве (Develin R. Op. cit. P. 60). Некоторые авторы, правда, склонны отвергать данный факт на том основании, что должности эпимелета еще не существовало (см.: Carawan E. Op. cit. P. 201–202). Э. Караван высказывает предположение, что речь может идти о надзоре за взиманием фороса. Правда, в этом случае данный эпизод следует отнести к более позднему времени.

549

Osborne R. Law in action… Р. 40; Cohen D. Crime, Punishment and the Rule of Law… Р. 212.

550

Carawan E. Op. cit. P. 177, 191. Впрочем, инициировать подобный процесс мог и ареопаг.

551

Ibid. P. 201, 202.

552

Кудрявцева Т.В. Указ. соч. С. 38 и сл. По мнению М. Оствальда, это произойдет лишь после реформы Эфиальта, когда в гелиэе станут рассматриваться отчеты должностных лиц – euthynai (Ostwald M. La Démocratie athénienne… P. 23).

553

Возможно, Аристид имел проксенические связи с Эгиной (Piccirilli L. Arisitide di Egina? Per l’interpretazione degli Ostraka Agora Inv. P. 9945 e P 5978 // ZPE. 1981. Bd. 51. S. 169–176; Frost F. Themistocles’ Place in Athenian Politics… P. 118; Holladay A.J. The Forethought of Themistocles // JHS. 1987. Vol. 107. Р. 185. Именно там он будет находиться, когда его изгонят из Афин по закону об остракизме (Herod. VIII. 79; Plut. Arist. 8).

554

Develin R. Op. cit. P. 58.

555

Намек на это, считает Р. Девелин, можно найти у Корнелия Непота, спутавшего Эгину с Керкирой (Nep. Them. 2. 1; Develin R. Op. cit. P. 58).

556

Аристотель, правда, сообщает, что рудники были открыты в Мароне. Обсуждение вопроса см.: Шувалов В.В. Указ. соч. С. 35, примеч. 29.

557

Строгецкий В.М. Морская программа Фемистокла и возникновение триерархии // Античный мир. Проблемы истории и культуры. СПб.: СПбГУ, 1998. С. 80; Бондарь Л.Д. Афинская триерархия V–IV вв. до н. э. // Para bellum. Вып. 15. СПб.: Д.Т. Гуйтор, 2002. С. 58 и сл.; Шувалов В.В. Указ. соч. С. 36.

558

Бондарь Л.Д. Указ. соч. С. 59.

559

Там же.

560

Обсуждение проблемы и историографию см.: Зайцев А.И. Заговор Килона // Античный мир. Проблемы истории и культуры. СПб.: СПбГУ, 1998. С. 62–66.

561

Stockton D. Op. cit. Р. 32.

562

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 39.

563

И.Е. Суриков, впрочем, высказывает сомнения в том, что Аристид был в этом замешан (Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 54 и сл., 281 и сл.).

564

Siewert P. Accuso conto i “candidate” all’ ostracismo per la loro condotta politica e morale // L’imagine dell’uomo politico: pubblica e morale nell’ antichità / ed. by M. Sordi. Milano: Gemelli, 1991. P. 4.

565

Sealey R. A History of the Greek City-State… P. 205; см. также: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 331. Позднее Гиппарх, сын Харма, будет заочно осужден на смерть за предательство, каковым было его сотрудничество с персами (Lyc. Leocr. 117; Ostwald M. From popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Berkeley: University of California Press, 1986. P. 29).

566

Develin R. Op. cit. P. 63, 65.

567

Первым, насколько нам известно, на это обращает внимание Э. Раубичек (Raubitschek A.E. Ostracism of Xanthippos… Р. 259).

568

Forrest W.G. Op. cit. P. 234; Cole J.R. The Oresteia and Cimon // HSCPh. 1977. Vol. 81. P. 102.

569

Forrest W.G. Op. cit. P. 234.

570

Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб.: Гуманитарная академия, 2001. С. 266–267.

571

Возможно, одним из них был начальник священной триеры Архител, который позднее будет возражать против того, чтобы сражаться с персами у Саламина (Plut. Them. 7).

572

См., например: Evans J.E.S. Op. cit.

573

Hammond N.G.L. The Narrative of Herodotus VII and the Decree of Themstocles of Troezen // JHS. 1982. Vol. 102. Р. 82–83.

574

См. также: Demand N. Herodotus and Metoikesis in the Persian Wars // AJP. 1988. Vol. 109. P. 420–421.

575

Подробнее см.: Кулишова О.В. Указ. соч. С. 266 и сл.

576

Отметим лишь одни из последних публикаций. С доверием к упомянутому оракулу относятся: Robertson N. The True Meaning of the “Wooden Walls” // CP. 1987. Vol. 82. No. 1; Кулишова О.В. Указ. соч. С. 268. П. Джордж отрицает его подлинность: Georges P.B. Saving Herodotus’ Phenomena: the Oracles and the Events of 480 B.C. // CA. 1986. Vol. 5.

577

См.: Hammond N.G.L. The Narrative of Herodotus VII… Р. 82–83; Develin R. Op. cit. P. 59; Шувалов В.В. Указ. соч. С. 39–40.

578

Судя по сообщению Плутарха, «декрет Фемистокла» был принят накануне самой эвакуации, т. е. после битвы у Артемисия (Plut. Them. 9–10; комментарии см.: Frost F.J. Plutarch’s Themstocles… P. 102–103; Hammond N.G.L. The Narrative of Herodotus VII… P. 82–83).

579

Hammond N.G.L. The Narrative of Herodotus VII… P. 80–81.

580

«Союзники отказались подчиняться афинянину, – пишет Геродот, – и объявили, что если начальник лаконского отряда не будет главнокомандующим, то они не примут участия в походе» (Herod. VIII. 2, пер. Г. Стратановского).

581

Геродот сообщает, что 127 кораблей афиняне снарядили совместно с платейцами, которые, по-видимому, служили на них гребцами. При этом на 20 афинских кораблях были халкидские экипажи (Herod. VIII. 1). Правда, после битвы у мыса Артемисий половина афинских кораблей получили повреждения (Herod. VIII. 18).

582

Плутарх пишет о том, что Фемистокл уже тогда уговаривал афинян сесть на корабли, но афиняне отказались от этого (Plut. Them. 7). Но, например, Ф. Фрост расценивает это сообщение как ошибку Плутарха. Данная ситуация, скорее всего, имеет отношение к событиям, предшествовавшим Саламинской битве, когда Фемистоклу с трудом удастся убедить афинян покинуть город и сесть на корабли (Frost F.J. Plutarch’s Themistocles… P. 99–101).

583

Очевидно, что сообщение Геродота противоречит тексту «Фемистоклова декрета», согласно которому афиняне уже должны были эвакуировать на Саламин и Трезен стариков, жен и детей (Holladay A.J. Op. cit. P. 184 ff.; Buckley T. Aspects of Greek History. 750–323 B.C. A Sources-Based Approach. L.: Routledge, 1996. P. 174). Для Н. Хаммонда этот факт не является основанием для неверия в историчность декрета, который мог быть принят во время споров о «деревянных стенах» (Hammond N.G.L. The Narrative of Herodotus VII… Р. 82–83).

584

Hammond N.G.L. The Expedition of Xerxes // CAH. Vol. IV. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 561.

585

Далее Плутарх сообщает о принятом под влиянием Фемистокла декрете, о чем уже шла речь выше. Скорее всего, в данном случае имеет место смешение двух событий – принятие декрета и сама эвакуация.

586

По словам современного исследователя эвакуация стала чрезвычайной мерой, импровизацией (Buckley T. Op. cit. P. 174).

587

Комментарии см.: Green P. Diodorus Siculus, Book 11–12.37.1. Greek History 480–431 B.C. The Alternative Version. Austin: University of Texas Press, 2006. Р. 69.

588

Из источников остается не ясно, кто получал денежное пособие – все, кто эвакуировался (Herod. VII. 41), или сражавшиеся на кораблях (Plut. Them. 10) (анализ см.: Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia // Aristote et Athènes / ed. by M. Piérart. Paris: de Boccard, 1993. P. 142). П. Родс не склонен доверять этому сообщению. Он полагает, что Аристотель излагает версию оппонентов Фемистокла, которые в противовес ему стремились подчеркнуть роль ареопага во время Саламинской битвы (Rhodes P.J. The Athenian Revolution // CAH. Vol. V. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. Р. 64–65). Этот рассказ, считает он, служит обоснованием (aitiai) проведенных Эфиальтом реформ.

589

Диодор рассказывает, что Фемистокл посвятил в свои планы лакедемонянина Еврибиада (Diod. XI. 17. 1).

590

Строгецкий В.М. К вопросу о возникновении и целях Делосской симмахии // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988. С. 62–63.

591

Некоторые исследователи видят в этом проявление давних разногласий, имевшихся между Фемистоклом и Аристидом (Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 40).

592

См. также: Он же. К вопросу о возникновении и целях Делосской симмахии… С. 62–63.

593

Этот же Сикинн передавал Ксерксу сообщение от Фемистокла и накануне Саламинского сражения. «Сикинн был родом перс, – рассказывает Плутарх, – пленный, но преданный Фемистоклу; он был дядькою его детей. Его-то и послал Фемистокл тайно к Ксерксу с таким сообщением: “Афинский военачальник Фемистокл переходит на сторону царя, первый извещает его о том, что эллины хотят бежать, и советует ему не дать им убежать, а напасть на них, пока они находятся в тревоге по случаю отсутствия сухопутного войска, и уничтожить их морские силы”» (Plut. Them. 12).

594

В биографии Аристида Плутарх говорит, что в Европе было оставлено отборное персидское войско, насчитывавшее около трехсот тысяч воинов, во главе с Мардонием (Plut. Arist. 10). Однако в биографии Фемистокла это войско называется ничтожной частью армии Ксеркса (Plut. Them. 16). Если полагаться на Геродота, то армия Ксеркса должна была насчитывать более миллиона человек. В этом случае оставшаяся в Европе часть действительно может быть названа незначительной, но вряд ли ничтожной.

595

Строгецкий В.М. К вопросу о возникновении и целях Делосской симмахии… С. 62–63.

596

М. Оствальд напрямую связывает падение Мильтиада с первыми остракофориями (Ostwald M. The Reforms of the Athenian State… P. 345–346).

597

Комментарии см.: Rhodes P.J. A Commentary… P. 267 f.

598

Поскольку работ, посвященных остракизму, слишком много, упомянем лишь некоторые: Ibid. P. 267–271; Thomsen R. The Origin of Ostracism: A Synthesis. Copenhagen: Gyldendal, 1972; Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika. Essays on Greek Politics and History / ed. by G.H.R. Horsley. North Ryde: N.S.W., 1982; Mattingly H.B. The Practice of Ostracism at Athens // Antichthon. 1991. Vol. 25; Brenne S. Ostrakismos und Prominenz. Attische Bürger des 5. Jhs. v. Chr. auf den Ostraka. Wien: Holzhausens, 2001.

Из последних публикаций об остракизме см.: Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах…; Он же. Функции института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 2004. № 1; Он же. Остракизм в Афинах…; Гущин В.Р. Закон об остракизме и первые остракофории в Афинах // Античная история и классическая археология. Вып. 2. М.: ИВИ РАН, 2006; Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka… P. 225 ff.

599

См., например: Гущин В.Р., Колобов А.В. Античная традиция: миф, история и политика // Традиционное политическое сознание: эволюция мифологем. Екатеринбург: УРО РАН, 2005. С. 121 и сл.; Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 201 и сл.

600

Анализ источника и существующих точек зрения см.: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 168 и сл. См. также: Raubitschek A.E. The Origin of Ostracism // AJA. 1951. Vol. 55. Nо. 3; Schreiner J.H. The Origins of Ostracism Again // Classica et Mediaevalia. 1975. Vol. 31. Fasc. 1–2.

601

Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 167 и сл.

602

Гущин В.Р. Закон об остракизме… С. 95 и сл.

603

Вряд ли оправданны попытки И.Е. Сурикова лишить остракизм его демократического содержания (Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 199).

604

Rhodes P.J. A Commentary… P. 269.

605

Ibid. Р. 270.

606

Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 173. Не исключено, правда, что Мегакл дважды изгонялся из Афин – в 486 г. и в 70-е годы. Если это так, то какая-то часть острака может относиться не к первому, а ко второму его изгнанию (Lewis D. Megakles and Eretria // Idem. Selected Paper in Greek and Near Eastern History. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 114). Но и в этом случае он остается безусловным лидером.

607

Brenne S. Op. cit. Taf. 50; Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… Приложение V.

608

Бузескул В.П. Указ. соч. С. 96.

609

Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 173.

610

Уже одно это, по мнению У. Форреста, не позволяет связывать его с Алкмеонидами, больше всех пострадавшими во время первых остракофорий (Forrest W.G. Op. cit. P. 233).

611

Raubitschek A.E. The Origin of Ostracism… P. 221 ff.; см. также: Gagarin M. Op. cit. При Солоне внесены лишь некоторые дополнения к уже существовавшему закону: было предоставлено право внесения чрезвычайных заявлений (исангелий) в ареопаг (Arist. Ath. Pol. 8. 4).

612

Carawan E. Op. cit. P. 192–193.

613

О процедуре см.: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 230 и сл.

614

Анализ точек зрения см.: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 175 и сл.

615

Там же. С. 180–181.

616

См., например: Doenges N.A. Op. cit. Автор полагает, что остракизм не применялся до 488/7 г. до н. э. именно потому, что находился в ведении буле, где после Клисфена могли преобладать представители аристократии (Ibid. P. 401). Анализ точек зрения: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 176–177.

617

Keaney J.J., Raubitschek A. A Late Byzantine Account on Ostracism // AJP. 1972. Vol. 93. Nо.1. P. 87.

618

Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 192–198.

619

Rhodes P.J. A Commentary… P. 268, 774.

620

Р. Томсен не обнаруживает ни одного остракона, который мог бы указывать на ранее проводившиеся остракофории (Thomsen R. Op. cit. P. 108). Если до 488/7 г. до н. э. остракофории не проводились, это ставит под сомнение реальность протоостракизма. Принятие закона об остракизме, на наш взгляд, должно было бы активизировать процедуру, а не прекращать ее.

621

Этап «меча в ножнах» (см.: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 322).Cм. также: Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka… Р. 225–233.

622

См. выше: подразд. 2.1 наст. изд.

623

Не все ясно с тем, когда были учреждены притании. Некоторые исследователи связывают их появление с реформами Клисфена (Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics… P. 36), другие говорят об их позднейшем возникновении (Rhodes P.J. The Athenian Boule… P. 17).

624

Едва ли оправданно считать, что вплоть до 488/7 г. демос давал отрицательный ответ на вопрос о проведении остракофорий.

625

Robinson C. Cleisthenes and Ostracism // AJA. 1952. Vol. 56. Nо. 1. P. 23 ff.; Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism // Hesperia. 1961. Vol. 30. Nо. 4. P. 399. К этому мнению присоединяется и И.Е. Суриков (Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 325).

626

Возможно, и Мегакл, который одним из первых будет изгнан по закону об остракизме.

627

И.Е. Суриков называет его лидером Алкмеонидов (Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 18; Он же. Ксантипп, отец Перикла…

628

Carawan E. Op. cit. P. 193–194; Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла… С. 103.

629

Rhodes P.J. A Comentary… P. 276. Ранее это предположение высказал У. Форрест (Forrest W.G. Op. cit. P. 233). Несмотря на родственные связи Ксантиппа с Алкмеонидами, следует отметить некоторые различия в позициях сторон. Если для Алкмеонидов в определенной мере характерны персофильские тенденции (мидизм), то в отношении Ксантиппа, который в 484 г. до н. э. будет подвергнут остракизму, подобные обвинения не будут звучать.

630

О простатах демоса см. нашу статью: Goušchin V. Pisistratus’ Leadership…

631

Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 173; Siewert P. Op. cit. P. 6–7.

632

Именно он, напомним, настаивал на передаче руководства афинским войском Мильтиаду во время Марафонской битвы.

633

Develin R. Op. cit. P. 60. А если вслед за П. Бикнеллом предположить существование семейных связей Фемистокла и Мильтиада, то не покажется странным уход в тень первого (Bicknell P.J. Themistocles’ Father and Mother…).

634

Frost F. Plutarch’s Themistocles… P. 194.

635

Connor W.R. Lycomedes against Themistocles. A Note on Intragenos Rivalry // Historia. 1972. Bd. 21. H. 4. P. 569–574.

636

Carawan E. Op. cit. Р. 196.

637

Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics… Р. 65.

638

См. об этом: Hands A.R. Ostraka and the Law of Ostracism – Some Possibilities and Assumptions // JHS. 1959. Vol. 79. P. 69–79.

639

О связи падения Мильтиада и первого применения закона об остракизме см.: Ostwald M. The reforms of the Athenian State… P. 345–346.

640

Комментарии: Rhodes P.J. A Commentary… P. 267 f.

641

Brenne S. Op. cit. Taf. 50; Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… Приложение V.

642

Возможно, он был племянником реформатора Клисфена (Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics… Р. 64). Не исключено и то, что он дважды изгонялся из Афин (Lewis D.M. Selected Papers in Greek and Near Eastern History. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 114).

643

П. Бикнелл полагает, что Фемистокл был кандидатом на изгнание еще в 487/6 гг. до н. э. В это время, считает исследователь, он мог быть оппонентом Мегакла (Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics… Р. 65). Не исключено, что Фемистокл был дублем в паре с кем-то из изгнанных в эти годы.

644

Калликсен, сын Аристонима – возможно, брат Клисфена (Ibid. Р. 54).

645

Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 173. Как было сказано выше, не исключено, что Мегакл дважды изгонялся из Афин, т. е. часть острака может относиться ко второму его изгнанию (Lewis D. Selected Paper in Greek and Near Eastern History. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 114).

646

Известны острака, на которых Мегакл назван «оскверненным» (Siewert P. Op. cit. P. 8; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 184).

647

Rhodes P.J. A Commentary… P. 274; Siewert P. Op. cit. P. 4. Возможно, он тоже принадлежал к Алкмеонидам (Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 184).

648

Develin R. Op. cit. P. 53. См. также: Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics… Р. 64 ff.

649

Rhodes P.J. A Commentary… P. 276–277. П. Родс, напомним, считает, что Ксантипп в это время уже не был связан с Алкмеонидами.

650

Raubitschek A.E. Ostracism of Xanthippos… P. 257–262; Idem. The Origin of Ostracism… Р. 260.

651

Цитируется по: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 173; см. также: Siewert P. Op. cit. P. 6–7.

652

Carawan E. Op. cit. P. 193–194; Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла… С. 103.

653

По словам Дж. Дэвиса, семья Фемистокла имела «левые» политические убеждения (Davies J.K. Op. cit. P. 212). Причиной тому, возможно, было то, что Фемистокл представлял не городскую, а сельскую знать (Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 36; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 178).

654

В «Афинской политии» простатами демоса названы и Аристид, и Фемистокл (Arist. Ath. Pol. 23. 3).

655

Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 328–329, примеч. 93.

656

См..: Гущин В.Р. Афины после Клисфена (до Марафонской битвы) // Сathedra. Вып. 1. Пермь: ПГПУ, 2006. C. 28 и сл.

657

Kinzl K. Athens: Between Tyranny and Democracy… P. 214.

658

В исследовательской литературе, можно сказать, утвердилось мнение, что реформы Клисфена усилили позиции Алкмеонидов, которые и в 90-е годы V в. до н. э. оказывали значительное влияние на политику Афин (Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 182; Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах… С. 126).

659

См. также: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии… С. 180; Он же. Ксантипп, отец Перикла…

660

Не исключено, что уже в это время могли появиться первые подозрения в персофильстве, которые проявятся много позднее – в момент изгнания Аристида судом остракизма в 483/2 г. до н. э.

661

Ober J. Op. cit.

662

Develin R. Op. cit. P. 54. Позднее он первым будет изгнан по закону об остракизме (Arist. Ath. Pol. 22. 4).

663

Raubitschek A.E. Ostracism of Xanthippos… P. 257–262.

664

Develin R. Op. cit. P. 55.

665

Не исключено, что такая характеристика Фемистокла объясняется еще и его происхождением – homo novus (выскочка). См. об этом: Суриков И.Е. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати…

666

Frost F.J. Themistocles’ place in Athenian politics…

667

Forrest W.G. Op. cit. См. также: Шувалов В.В. Указ. соч. С. 25.

668

Бузескул В.П. Указ. соч. С. 105.

669

Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах… С. 123–124.

670

О роли судов см.: Cohen D. Law, Violence and Community…; Osborne R. Law in Action in Classical Athens…; cм. также: Гущин В.Р. Аристид и афинские суды…

671

Green P. Op. cit. Р. 168, n. 360. В одной из наших работ мы предположили, что подобные следствия, такие как уклонение от участия в общественной жизни (apragmosyne), могли появиться и в связи с применением закона об остракизме в Афинах (Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka… P. 241).

672

Подробнее см.: Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka… Р. 225–232.

673

Bicknell P.J. Studies… Р. 65.

674

См., например: Straus B.S. The Athenian Trireme, School of Democracy // Demokratia: A Conversation on Democracies, Ancient and Modern. Princeton: Princeton University Press, 1996.

675

Тезис о взаимосвязи морского могущества и империи с демократией, по словам Ф. Фроста, будет выдвинут олигархической пропагандой в конце V в. до н. э. (Frost F.J. Plutarchs’ Themistocles… Р. 177).

676

Jordan B. Honors for Themistocles after Salamis // AJP. 1988. Vol. 109. P. 547. Напомним, что Мильтиад после Марафона так и не получил масличный венок.

677

Впрочем, ни один из древних авторов, отмечают современные комментаторы, не упоминает подобных мотивов (Green P. Diodorus Siculus, Book 11–12.37.1. Greek History 480–431 B.C. The Alternative Version. Austin: University of Texas Press, 2006. P. 84, n. 115).

678

Этот Софан отличится во время Платейской битвы (Herod. IX. 73–75).

679

Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991. С. 41 и сл.

680

См. также: MacKendric P. An Aristocratic Reformer: Kleisthenes and After // Еightieth Birthday / ed. by A.L. Boeghold. Durham, N.C.: Duke University, 1984. Р. 200.

681

Строгецкий В.М. К вопросу о возникновении и целях Делосской симмахии // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988. С. 62–63.

682

См. также: Ober J. Political Dissent in Democratic Athens: Intellectual Critics of Popular Rule. Princeton: Princeton University Press, 1998. Р. 80.

683

У Диодора подобное послание направляет Мардоний. Сицилийский историк намекает, что поводом для него стали наметившиеся между афинянами и лакедемонянами разногласия (комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 84).

684

Goušchin V. Athenian Synoikism of the Fifth century B.C., or Two Stories of Theseus // G&R. 1999. Vol. 46. Nо. 2. P. 170.

685

См.: Строгецкий В.М. К вопросу о возникновении и целях Делосской симмахии… С. 63.

686

Н. Хаммонд усматривает в этом сравнении позицию самого Геродота: Hammond N.G.L. The Origins and the Nature of the Athenian Alliance of 478/7 B.C. // JHS. 1967. Vol. 87. Р. 43.

687

В этом посольстве участвовали также Кимон, Ксантипп и Миронид, сын Калия (Plut. Arist. 11; см. также: Develin R. Athenian Officials. 684–321 B.C. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 64). И.Е. Суриков расценивает это посольство как коалицию Филаидов, Алкмеонидов и Кериков, направленную против Фемистокла (Суриков И.Е. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 8. М.: ИВИ РАН, 2002. С. 104).

688

Плутарх в биографии Аристида пишет о 8 тысячах афинян (Plut. Arist. 11).

689

Перед битвой произошел известный спор афинян и тегейцев о том, кому сражаться на почетном правом фланге. Возможно, от лица афинян выступал именно Аристид, который напомнил тегейцам об одержанной афинянами победе на Марафоне (Herod. IX. 26–27; Plut. Arist. 11). Во время Платейской битвы наиболее прославится уже известный нам оппонент Мильтиада – Софан из Декелеи (Herod. IX. 73–75).

690

Судя по сообщению Плутарха, они будут активными участниками споров, разгоревшихся перед битвой (Plut. Arist. 20).

691

Develin R. Op. cit. P. 65.

692

Плутарх со ссылкой на Клидема сообщает, что из афинян в битве погибли 52 человека – большей частью представители филы Эантида (Plut. Arist. 19).

693

Для Аристида, по словам Л. Калаби Лиментани, общая польза была выше права (Calabi Limentani L. Plutarchi Vita Aristidis. Firenze: La Nuova Italia, 1964. P. 58).

694

Из последних публикаций см.: Harvey F.D. The Conspiracy of Agasias and Aeschines (Plutarch, Aristeides 13) // Klio. 1984. Bd. 66. H. 1; Marincola J. The Fairest Victor: Plutarch, Aristides and the Persian Wars // Histos. 2012. Vol. 6. P. 104–105, n. 32 (библиография). Дж. Маринкола отмечает, что при изложении событий греко-персидских войн Плутарх в точности следует Геродоту, хотя и дополняет свой рассказ некоторыми подробностями.

695

Harvey F.D. Op. cit. P. 58–59. Возможно, Агасий был изгнан во время первых остракофорий как сторонник мира с Персией. Правда, на острака он называется ламптрийцем, что все же не дает оснований отрицать именно его причастность к этому заговору (Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1986. P. 177). Датировка найденных острака может означать, что Агасий был возвращен в Афины амнистией 481 г. до н. э. Кроме того, имена Агасия и Эсхина встречаются на аттических вазах, что позволяет видеть в них представителей аристократии.

696

Ostwald M. From Popular Sovereignty… P. 177.

697

Диодор рассказывает, что это предложение было внесено накануне Платейской битвы (Diod. XI. 29. 1; комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 84). Р. Мейггс, высказывая сомнения в подлинности некоторых деталей этого сообщения, допускает, что военные действия союзников на Кипре в 478 г. (Thuc. I. 94. 1) вполне могли быть результатом заключенного после Платей соглашения (Meiggs R. The Athenian Empire. Oxford: Oxford University Press, 1972. Р. 38, 507–508).

698

См. об этом следующий подраздел.

699

Develin R. Op. cit. Р. 65.

700

И.Е. Суриков полагает, что Ксантипп во время битвы при Микале заключает союз гостеприимства с Леотихидом (Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла. Штрихи к политической биографии // ПИФК. Вып. 8. М.; Магнитогорск: МГТУ им. Г.И. Носова, 1999. С. 105). Правда, далее он замечает, что Ксантипп, вопреки Леотихиду, выступил инициатором принятия ионийцев в Эллинский союз. Между тем Диодор говорит, что это были совместные действия Ксантиппа и Леотихида.

701

Анализ и сопоставление сведений Геродота и Диодора см.: Строгецкий В.М. Истоки афино-спартанского соперничества в V в. до н. э. Совещание Эллинского союза против персов на Самосе в 479/478 г. до н. э. // Проблемы политической истории античного общества. Л.: ЛГУ, 1985. Автор с доверием относится к сведениям, содержащимся в труде Диодора. А вот П. Грин – новейший издатель и комментатор Диодора – к сожалению, никак не прокомментировал изменение позиции афинян (Green P. Op. cit. Р. 95, n. 151).

702

Установить подлинное количество пелопоннесских кораблей вряд ли возможно. Комментарии см.: French A. The Athenian Half-Century. Sydney: Sydney University Press, 1971. P. 23–24.

703

См. также: Green P. Op. cit. Р. 103, n. 172.

704

Meiggs R. Op. cit. Р. 42; Кондратюк М.А. Архэ и Афинская демократия // Античная Греция. Т. 1. М.: Наука, 1983. С. 354–355.

705

См. также: Green P. Op. cit. Р. 107, n. 180.

706

Диодор в данном случае является единственным автором, сообщающим об этом эпизоде. Современные исследователи с доверием относятся к сказанному сицилийским историком, высказывая сомнения лишь относительно предложенной им датировки событий. Если эти события имели место в действительности, считает Р. Мейггз, их следует датировать 478 или 477 г. до н. э. (Meiggs R. Op. cit. P. 40; см. также: Green P. Op. cit. P. 110, n. 189). О «хромой гегемонии» будет говорить и Кимон, доказывая необходимость помочь лакедемонянам во время восстания илотов. «Ион, – рассказывает Плутарх, – припоминает и слова, которыми Кимон больше всего подействовал на афинян: он предостерегал, как бы Эллада не стала хромой и афинское государство не осталось в упряжке одно, без своего напарника» (Plut. Cim. 16, здесь и далее пер. В. Петуховой).

707

Некоторые комментаторы считают масштабы разрушений преувеличением (How W.W., Wells J. A Сommentary on Herodotus. Oxford: Clarendon Press, 1912. Vol. 2. P. 291).

708

См. также: Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 170–171.

709

Ibid. P. 171, n. 26.

710

Forrest W.G. Themistocles and Argos // CQ. 1960. Vol. 10. No. 2. P. 235. Правда, у Диодора указано, что после Саламина и Платей Фемистокл и Аристид оставались соперниками (Diod. XI. 42. 2).

711

Garland R. The Piraeus. From the Fifth to the First Century B.C. Ithaca: Cornell University Press, 1987. Р. 19; Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 171.

712

Возможно, это предложение (как и ряд других) он внес как частное лицо (Garland R. Op. cit. P. 21; Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 171–172).

713

Это решение было направлено прежде всего против Фессалии, с идеей наказания которой позднее выступит Леотихид (Herod. VI. 72; Paus. III. 7. 9). См. также: Кулишова О.В. Дельфийская амфиктиония в политической жизни архаической и классической Греции // Университетский историк. Вып. 2. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 17.

714

Ф. Фрост замечает, что данная история не рассказывается ни одним из античных авторов, но она вполне вписывается в исторический контекст, поскольку адекватно отражает как политику Спарты, так и позицию Фемистокла (Frost F.J. Plutarch’s Themistocles. A Historical Commentary. Princeton: Princeton University Press, 1980. P. 179; Кулишова О.В. Указ. соч. С. 17).

715

Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton: Princeton University Press, 1971. Р. 134 ff.

716

Frost F. Plutarch’s Themistocles… P. 199.

717

Ярхо В.Н. Происхождение трагедии и организация театральных представлений // История всемирной литературы. Т. 1. М.: Наука, 1983. С. 348.

718

Анализ см.: Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 172–173.

719

У. Форрест вообще считает их политиками одной – демократической – направленности (Forrest W.G. Op. cit. Р. 235).

720

Ibid. Р. 236.

721

Кроме того, мог получить огласку, как полагает П. Грин, план Фемистокла по уничтожению союзного флота, что превратило бы Афины в безусловного лидера (Green P. Op. cit. P. 114, n. 203).

722

Green P. Op. cit. Р. 114, n. 203.

723

С недоверием к этому сообщению относится, в частности, В.М. Строгецкий (Строгецкий В.М. Диодор Сицилийский о процессах против Фемистокла и Павсания [XI. 39–47, 54–59]: Перевод и историко-критический комментарий // Из истории античного общества. Горький: Горьковский университет, 1979. С. 26–27). См. также: Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.: Алетейя, 2008. С. 61–62.

724

М. Оствальд говорит о народном собрании (Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia // Aristote et Athènes / ed. by M. Piérart. Paris: de Boccard, 1993. Р. 147–148, 151).

725

Green P. Op. cit. Р. 115–116, n. 205; см. также: Carawan E. Eisangelia and euthyna: the trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS. 1987. Vol. 28. No. 2. Р. 199–200.

726

Green P. Op. cit. P. 116.

727

Rhodes P.J. The Athenian Revolution // CAH. 1992. Vol. 5. P. 64. См. также: Гущин В.Р. Фемистокл и Аристид: соперники или союзники? // ПИФК. 2010. Вып. 3. С. 13.

728

Lewis D.M. Mainland Greece, 479–451 B.C. // CAH. Vol. 5. Cambridge, 1992. P. 97.

729

Подробнее см. подразд. 4.1 наст. изд.

730

См., например: Green P. Op. cit. P. 115–116, n. 205.

731

Э. Кивни доверяет сообщению Диодора (Keaveney A. The Life and Journey of Athenian Statesman Themistokles (524–460 B.C.?) as a Refugee in Persia. Lewiston; Queenston; Lampeter: The Edwin Mellen Press, 2003. Р. 104–112). П. Грин называет весну 470 г. до н. э. (Green P. Op. cit. P. 116, n. 205). О дате остракизма см. также: Rhodes P.J. A History of Classical Greek World. 478–323 B.C. L.: Wiley-Blackwell, 2005. P. 34–35; Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М.: Языки славянских культур, 2006. С. 137–138, 333 и сл. К рассказу об изгнании Фемистокла Диодор добавляет несколько общих замечаний об остракизме в Афинах. При этом он ошибочно утверждает, что изгнанные по этому закону удалялись из Афин на пять лет (Diod. XI. 55. 2). На этом основании некоторые исследователи, опираясь на приведенное выше сообщение Аристотеля о сотрудничестве Фемистокла и Эфиальта (Arist. Ath. Pol. 25. 2–3), высказывают предположение, что Фемистокл возвращается в Афины в 465 г. до н. э. и вместе с Эфиальтом участвует в нападках на ареопаг (Green P. Op. cit. P. 116, n. 206).

732

У.Р. Коннор, поддерживаемый Ф. Фростом, считает обвинения в адрес Фемистокла следствием внутриродового соперничества (Connor W.R. Lycomides against Themistocles? A Note on Intragenos Rivalry // Historia. 1972. Bd. 21. H. 4; cp.: Frost F.J. Plutarch’s Themistocles… P. 193–194).

733

Forsdyke S. Exile, Ostracism and Democracy. The Politics of Expulsion in Ancient Greece. Princeton: Princeton University Press, 2005. P. 177.

734

Carawan E. Op. cit. P. 198–199.

735

См. также: Forsdyke S. Op. cit. P. 177.

736

Фундамент этого сравнительно небольшого храма обнаружен археологами. См.: Camp J.M. The Archaeology of Athens. New Haven; L.: Thames and Hudson, 2001. Р. 62.

737

Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 279; Goušchin V. Athenian Ostracism and Ostraka: Some Historical and Statistical Considerations // Greek History and Epigraphy. Swansea: Classical Press of Wales, 2009. Р. 235, n. 72.

738

Подробнее см. подразд. 2.2 наст. изд.

739

Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 333 и сл.; Green P. Op. cit. P. 116, n. 206.

740

См. также: Forrest W.G. Op. cit. Р. 238.

741

Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 59.

742

Rhodes P.J. The Athenian Boule. Oxford: Clarendon Press, 1972. P. 201.

743

Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 60–61.

744

Forrest W.G. Op. cit. Р. 237 ff.

745

Ibid. Р. 237; Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 58 и сл.

746

См. также: Суриков И.Е. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок // ВДИ. 2006. № 1. С. 45.

747

См. об этом: Forrest W.G. Op. cit. Р. 236.

748

Э. Караван присоединяется к Плутарху, считая данный эпизод недостоверным (Carawan E. Op. cit. P. 201).

749

В одной из работ мы предположили иной вариант перевода данного отрывка. Слова νεώτερον ὄντα могут указывать на то, что Кимон был новичком в политике, так как поздно обратился к занятию ею (Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens. Deformation and/or Adaptation // Deformations and Crises of Ancient Civil Communities. Stuttgart: Steiner, 2015. P. 54).

750

Thomsen R. The Origin of Ostracism. Copenhagen: Gyldendal, 1972. P. 93, 100.

751

Rhodes P.J. A Commentary… P. 275.

752

Более поздние авторы говорят, что штраф был уплачен Каллием – мужем сестры Кимона Эльпиники (e.g.: Plut. Cim. 4; Athen. XIII. 589 d).

753

Wells J. Studies in Herodotus. Oxford: Blackwell, 1923. Р. 129. По мнению автора, Кимон вряд ли мог служить под началом Ксантиппа – давнего преследователя его отца.

754

Rhodes P.J. A History of Classical Greek World… P. 33; Idem. The Athenian Revolution… Р. 64; Гущин В.Р. Фемистокл и Аристид…

755

Forrest W.G. Op. cit. P. 23; Cole J.R. The Oresteia and Cimon // HSCPh. 1977. Vol. 81. P. 102.

756

Forrest W.G. Op. cit. P. 234.

757

Первым, насколько известно, на это обращает внимание Э. Раубичек (Raubitschek A.E. Ostracism of Xanthippos // AJA. 1947. Vol. 51. No. 3. Р. 259).

758

Develin R. Op. cit. P. 66–67.

759

См.: Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 328.

760

Meiggs R. Op. cit. Р. 68 ff. Р. Девелин датирует взятие Эйона 477 или 476 г. до н. э. (Develin R. Op. cit. P. 67–68).

761

См. также: Jacoby F. Some Athenian Epigrams from the Persian Wars // Hesperia. 1945. Vol. 14. Nо. 3. P. 185 ff.

762

Диодор, впрочем, датирует эти события 470/69 г. до н. э.

763

Дж. Смарт предпочитает другую дату – 469/8 г. (Smart J.D. Kimon’s Capture of Eion // JHS. 1967. Vol. 87. P. 136–138). У. Ден Бур считает его аргументы заслуживающими внимания (Den Boer W. Theseus: The Growth a Myth in History // G&R. 1969. Vol. 6. P. 3). Однако эту точку зрения нельзя считать общепринятой. См.: Sourvinou-Inwood C. Theseus Lifting the Rock and a Cup Near the Pithos Painter // JHS. 1971. Vol. 91. P. 100; Develin R. Op. cit. P. 68; Hornblower S. A Commentary on Thucydides. Vol. 1. Oxford: Clarendon Press, 1991. P. 149. В действиях Кимона можно увидеть свойственный ему филолаконизм. Не исключено, в частности, что примером для него послужили спартанцы, вывезшие из Тегеи кости Ореста (Herod. I. 67–68; см. также: Huxley G. Bones of Orestes // GRBS. 1979. Vol. 20. P. 145–148; Boedeker D. Hero Cult and Politics in Herodotus: The Bones of Orestes // Cultural Poetics in Archaic Greece / ed. by C. Dougherty, L. Kurke. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 164–177.

764

Комментарии см.: French A. The Athenian Half-Century… P. 30–31.

765

См.: Barron J.P. Bakchylides, Theseus and Woolly Cloak // BICS. 1980. Vol. 27. P. 6, n. 21; Graham A.J. Colony and Mother City in Ancient Greece. Manchester: Manchester University Press, 1964. P. 29; Plutarch. Life of Kimon / transl. and comment. by A. Blamire. L.: Institute of Classical Studies, 1989. P. 121.

766

Wycherley R. The Stones of Athens. Princeton: Princeton University Press, 1978. P. 64; Parker R. Athenian Religion. A History. Oxford: Clarendon Press, 1996. P. 169. Росписи Тезейона включали Амозономахию, Кентавромахию и прочие подвиги Тезея (Paus. I. 17. 2; см. также: Barron J. New Light on Old Walls // JHS. 1972. Vol. 92. P. 20–45). Помимо этого храма, с именем Тезея были связаны еще три афинских храма, построенных Кимоном (Кеаrns E. The Heroes of Attica. L.: Insitute of Classical Studies, 1989. P. 168–169).

767

См. также: Гущин В.Р. Кимон и кости Тезея // Политическая история и историография. Петрозаводск: Петрозаводский университет, 2000; Он же. Тезей и Афины // Вестник ПГПУ. Сер. «История». Вып. 1. Пермь: Пермский педагогический университет, 2002.

768

Podlecki A.J. Cimon, Skyros and “Theseus’ Bones” // JHS. 1971. Vol. 91. P. 141–143; см. также: Sourvinou-Inwood C. Op. cit. P. 109. Павсаний упоминает среди росписей Пестрого Портика картину Марафонской битвы Полигнота, на которой изображались герой Марафона, Тезей, появляющийся из-под земли, а также Геракл и Афина (Paus. I. 15. 3; о связи Тезея с Марафоном см.: Paus. I. 27. 8–10). Помимо Тезея, с Марафоном был тесно связан культ Геракла. Здесь, как считали жители Марафона, Геракл ранее всего стал почитаться (Paus. I. 15. 3, 32. 4). Здесь же проводились Марафонские игры (Heracleia), посвященные Гераклу (упоминания о них: Pynd. Ol. IX. 90; см. также: Woodford S. Cults Heracles in Attica // Studies Presented to G.M.A. Hanfman / ed. by G.D. Mitten. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1971. P. 211–225). Геракл, по всей видимости, также имел отношение и к Марафонской битве. Помимо названной выше росписи Пестрого Портика, упомянем то, что накануне Марафонской битвы афинские войска располагались лагерем в марафонском Гераклейоне, а после нее в Гераклейоне в Киносаргах (Herod. VI. 108. 1, 116. 1; см. также: Wilkins J. The Young of Athens: Religion and Society in Herakleidai of Euripides // CQ. 1990. Vol. 40. No. 2. P. 330).

769

См., например: Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens… P. 17, 61 ff.; Sourvinou-Inwood C. Op. cit. P. 109; den Boer W. Op. cit. P. 3.

770

Severyns A. Bacchylide. Liege: Droz, 1933. P. 36–39; Barron J.P. Bacchylide, Theseus and Woolly Cloak… P. 1–8; Walker H.J. Theseus and Athens. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 83–111; Straus B.S. Fathers and Sons in Athens. Ideology and Society in the Era of the Peloponnesian War. L.: Routledge, 1993. P. 107, 237, n. 18.

771

Huxley G. The Date of Pherekydes of Athens // GRBS. 1972. Vol. 14. P. 137–142; Strauss B. Fathers and Sons… P. 107, 237, n. 18.

772

Davies J.K. Athenian Propertied Families. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 293.

773

О падении популярности Фемистокла см.: Forrest W.G. Op. cit. P. 221–241; Ste Croix de G.E.M. The Origins of the Peloponnesian War. L.: Oxford University Press, 1972. P. 173–178; комментарии см.: Podlecki A.J. The Life of Themistocles. Montreal; L.: McGill-Queen’s University Press. 1975. P. 34; Frost F.J. Plutarch’s Themistocles… P. 184. Х. Уокер, наоборот, считает действия Кимона ответом на возраставшую популярность Фемистокла (Walker H.J. Theseus and Athens… P. 55–56).

774

См. также: Rhodes P.J. A Commentary… P. 289.

775

Р. Мейггз полагает, что каристяне не желали становиться членами Афинского морского союза (Meiggs R. Op. cit. Р. 69–70). Отголоском этих событий можно, пожалуй, считать рассказ о гибели в битве с каристянами афинянина Гермолика, сына Евфена (Herod. IX. 105).

776

Эта экспедиция, скорее всего, состоялась позднее. Она предшествовала битве при Евримедонте (Green P. Op. cit. Р. 125, n. 224).

777

Cм. об этом: Wells J. Studies in Herodotus… Р. 138 ff.

778

Hignett C. A History of the Athenian Constitution to the End of the 5th Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1952. Р. 219.

779

Э. Подлецки обращает внимание на следующий пассаж из биографии Кимона: «Каждый бедняк, если хотел, приходил на обед и получал пищу и, не будучи вынужден зарабатывать себе на пропитание, мог заниматься только общественными делами» (Plut. Cim. 10. Курсив наш. – В. Г.) (Podlecki A.J. Pericles and his Circle… P. 39). Он видит в нем намек на развернувшиеся при Кимоне общественные работы. Однако строительные работы нередко организовывались для того, чтобы обеспечить беднякам пропитание. В этом случае сказанное Плутархом выглядит либо как домысел, либо в действиях аристократа Кимона следует усматривать демократическую подоплеку.

780

Более подробно об этом рассказывает Плутарх (Plut. Arist. 25).

781

Р. Девелин датирует ее 466/5 г. (Develin R. Op. cit. P. 68). Cогласно Диодору, гермы были установлены в честь этой победы Кимона (Diod. XI. 62. 3; комментарии см.: French A. The Athenian Half-Century… P. 37–38; Green P. Op. cit. Р. 126–127).

782

Boersma J.S. Athenian Building policy from 561/0 to 405/4. Groningen: Wolters-Noordhoff, 1970. P. 52; Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 175.

783

Высказываются предположения, что в этой надписи оказались соединенными два посвящения – одно в связи с победой Кимона при Евримедонте, а другое в связи с его последними победами на Кипре (комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 128, n. 233).

784

Develin R. Op. cit. P. 70–71; Schreiner J.H. Hellanikos, Thucydides and the Era of Kimon. Aarhus: Aarhus University Press, 1997. Р. 70 ff. Впрочем, в этом вопросе до сих пор остается немало неясностей и противоречий. См.: Badian E. The Peace of Callias // JHS. 1987. Vol. 107. P. 1–39.

785

Подробнее см.: Meiggs R. Op. cit. Р. 83 ff.; Develin R. Op. cit. P. 71; Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 328–329.

786

М.А. Кондратюк считает, что гибель колонистов существенно подорвет позиции Кимона (Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 330).

787

Rhodes P.J. A History of the Classical Greek World… P. 28.

788

Develin R. Op. cit. P. 71.

789

Р. Девелин датирует их стратегию 465/4 г. до н. э. (Ibid.).

790

См., например: Buckley T. Aspects of Greek history. 750–323 B.C. A Sources-based Approach. L.: Routledge, 1996. P. 221.

791

Jacoby F. Patrios Nomos: State Burials in Athens and the Public Cemetery in the Kerameikos // JHS. 1944. Vol. 64. P. 51 ff.

792

Stears K. The Time They Are a Changing: Developments in Fifth-Century Funerary Sculpture // Epigraphy of Death. Liverpool: Liverpool University Press, 2001. P. 44–45.

793

Stears K. Op. cit. P. 45; Wheeler E.L. The General as Hoplite // Hoplites: The Classical Greek Battle Experience / ed. by V.D. Hansen. L.: Routledge, 1993. P. 136.

794

Р. Девелин датирует взятие Наксоса 466/5 г. до н. э. (Develin R. Op. cit. P. 71), М.А. Кондратюк – 467 г. до н. э. (Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 344).

795

Подробнее об этом см.: Гущин В.Р. Остракизм Кимона // Cathedra. Вып. 2–3. Пермь: ПГПУ, 2008; Goušchin V. Plutarch on Cimon, Athenian Expeditions, and Ephialtes’Reform (Plut. Cim. 14–17) // GRBS. 2019. Vol. 59. No. 1.

796

Rhodes P.J. A Commentary… P. 335; Bauman R. Political Trials in Ancient Greece. L.; N.Y.: Routledge, 1990. Р. 28. То, что говорит Демосфен, с недоумением отмечает Р. Бауман, никак не связано с македонским делом Кимона.

797

Bauman R. Op. cit. P. 28.

798

Ibid.

799

Carawan E. Op. cit. P. 202–205. М. Хансен полагает, что это был процесс по исангелии, декретом народного собрания перенесенный в гелиэю (Hansen M. Eisangelia. The Soverignty of the People Court in Athens in the Fourth Century B.C. and the Empeachment of Generals and Politicians / Odense Classical Studies. Vol. 5. Odense: Odense University Press, 1975. P. 46, 71). М. Оствальд полагает, что окончательные решения по таким значимым вопросам принимались гелиэей (Ostwald M. La Démocratie athénienne. Réalité ou illusion? // Metis. 1992. Vol. 7. Nо. 1. P. 18). Cм. также: Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 63–64.

800

См.: Sealey R. The Entry Pericles into History // Hermes. 1956. Bd. 84. H. 2. P. 148 ff. См. также: Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens… P. 58 ff.

801

В связи c этим можно назвать Метиоха, получившего известность как сторонник Перикла (Plut. Mor. 811 и сл.). Такое же имя, согласно Геродоту, носил сводный брат Кимона (Herod. VI. 41; Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens… Р. 61). Даже если это не одно и то же лицо, то перед нами явное свидетельство связи двух семейств.

802

Позднее мы еще раз услышим об Эльпинике. Перикл, если верить Плутарху, заключит с ней тайное соглашение, по которому возвращавшийся из изгнания Кимон должен был сразу же отправиться в очередную морскую экспедицию (Plut. Per. 10; см. также: Sealey R. The Entry Pericles into History… Р. 150).

803

Ostwald M. La Démocratie athénienne… Р. 18. Э. Подлецки считает рассказ Плутарха о мягкости Перикла мифом (Podlecki A.J. Pericles and his Circle… P. 42).

804

Rhodes P.J. Eisangelia in Athens // JHS. 1979. Vol. 99. Р. 105; Idem. A Commentary… Р. 287, 312; Carawan E. Op. cit. P. 203, n. 54. Участие в этом деле ареопагитов, по мнению Р. Баумана, подтверждается тем, что Кимон впоследствии будет активным противником реформы Эфиальта, лишившей ареопаг многих полномочий (Bauman R. Op. cit. Р. 29). Последнее предположение – очевидная натяжка: Кимон стал противником реформы Эфиальта, потому что ареопагиты содействовали его оправданию.

805

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 312; Carawan E. Op. cit. P. 205.

806

Brenne S. Ostrakismos und Prominenz. Attische Bürger des 5. Jhs. v. Chr. auf den Ostraka. Wien: Holzhausen, 2001; Ostrakismos-Testimonien-I / Hrsg. von P. Siewert. Stuttgart: Steiner, 2002; Суриков И.Е. Остракизм в Афинах…

807

Для А. Бламира это сообщение свидетельствует о том, что Плутарх не догадывается о связи между реформами Эфиальта и Мессенской экспедицией (Blamire A. Plutarch. Life of Kimon // BICS. Suppl. 56. 1989. P. 159).

808

Подобное выражение, напомним, встречается и у Диодора. На одном из заседаний народного собрания, на котором обсуждалась проблема афинской гегемонии в Греции, лакедемоняне «вспомнили о древнем предсказании, в котором бог им советовал заботиться о том, чтобы у них не было хромой гегемонии» (Diod. XI. 50. 4; комментарии см.: Green P. Op. cit. P. 110, n. 189).

809

Lewis D.M. Selected Papers in Greek and Near Eastern History. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 13.

810

Напомним в связи с этим сказанное Фукидидом. «Для всех безразлично эллинов, – рассказывает он о прохождении Брасида через Фессалию, – проходящие по чужим землям без согласия их жителей люди возбуждают подозрения» (Thuc. IV. 78. 2). Сами фессалийцы, по словам Фукидида, не пропустили бы спартанца Брасида, если бы у них была не крайняя олигархия, а исономия (εἰ μὴ δυναστείᾳ μᾶλλον ἢ ἰσονομίᾳ ἐχρῶντο τὸ ἐγχώριον οἱ Θεσσαλοί) (Thuc. IV. 78. 3).

811

Издатели и комментаторы Аристофана cклонны считать это преувеличением (см., например: Aristophanes. Lysistrata / ed. by J. Henderson. Oxford: Clarendon Press, 1987. P. 201). Между тем Д. Льюис считает слова Аристофана свидетельством серьезности положения спартанцев (Lewis D.M. Mainland Greece… P. 109). Анализ свидетельства Плутарха см. также: Goušchin V. Plutarch on Cimon… Р. 51–54.

812

Hignett C. A History of the Athenian Constitution… P. 196. Эту мысль повторяет и М. Оствальд (Ostwald M. La Démocratie athénienne… Р. 19). Б. Страусс полагает, что во флоте при Кимоне могли служить и гоплиты (Strauss B. Democracy, Kimon, and the Evolution of Athenian Naval Tactics // Polis and Politics. Studies in Ancient Greek History Presented to M. Hansen. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2000. P. 321 ff.).

813

Goušchin V. Plutarch on Cimon… P. 55–56.

814

Sealey R. A History of Greek City States. 700–338 B.C. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1985. Р. 258.

815

Ibid.

816

Badian E. From Plataea to Potidaea. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1993. P. 95.

817

С этим не соглашается П. Хант, который считает, что ситуация в Спарте была угрожающей (Hunt P. Slaves, Warfare, and Ideology in the Greek Historians. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 66 ff.).

818

Ste Croix de G.E.M. Op. cit. P. 197 ff.

819

Rhodes P.J. The Athenian Revolution… P. 69; cм. также: Idem. A History of the Classical Greek World… P. 35.

820

П. Родс не принимает точку зрения Коула, который полагает, что реформа Эфиальта была проведена после возвращения Кимона из Мессении (Cole J.R. Cimon’s Dismissal, Ephialtes’ Revolution and the Peloponnesian Wars // GRBS. 1974. Vol. 15. No. 3. P. 373 ff.

821

Develin R. Op. cit. P. 72. Морская экспедиция, по его мнению, могла быть походом на Кипр или в Египет.

822

Напомним, что Плутарх прямо говорит о том, что спартанцы способствовали выдвижению молодого Кимона в противовес Фемистоклу (Plut. Cim. 16). Диодор же упоминает об этом несколько уклончиво, рассказывая о консультациях лакедемонян с врагами Фемистокла (Diod. XI. 54. 4). Между тем наиболее влиятельным его врагом мог быть именно Кимон.

823

Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. Ithaka; N.Y.: Cornell University Press, 1989. P. 73.

824

Badian E. From Plataea to Potidaea… P. 95.

825

Зайков А.В. Спартанские ксеналасии // АДСВ. Вып. 30. Екатеринбург: УРФУ, 1999. С. 13. Впрочем, некоторые исследователи не склонны видеть в действиях спартанцев недружественный по отношению к Кимону и афинянам акт (см., например: Holladay A.J. Sparta’s Role in the First Pelopopnnesian War // JHS. 1977. Vol. 97. P. 55).

826

Среди союзников древние авторы упоминают эгинцев (Thuc. II. 27. 2; IV. 56. 2), мантинейцев (Xen. Hell. V. 2. 3) и платейцев (Thuc. III. 54. 5).

827

В свое время возможность отправки двух экспедиций допускали Дж. Папантониу и А. Френч (Papantoniou G.A. Once or Twice // AJP. 1951. Vol. 72. No. 2. P. 176–181; French A. The Spartan Earthquake // G&R. 1955. Vol. 2. No. 3. Р. 1–10; см. также: Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции… С. 107 и сл.; Goušchin V. Plutarch on Cimon… Р. 38–54).

828

Goušchin V. Plutarch on Cimon… P. 56.

829

Ibid. P. 55.

830

Develin R. Op. cit. P. 72; Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции… С. 123.

831

Традиционно считается, что восстание начинается в 460/59 г. до н. э. На наш взгляд, есть веские основания предполагать более раннее его начало: Goušchin V. Plutarch on Cimon… P. 47–49.

832

Павсаний добавляет к этому любопытную деталь. Когда изгнанные афиняне возвращались домой, они заключили союз с аргосцами – исконными врагами лакедемонян (Paus. I. 29. 9). Кимон, известный своим лаконофильством, вряд ли мог быть инициатором подобного демарша.

833

Подобную идею первым высказал А.Френч, который, правда, предположил, что Фукидид приводит рассказ только о второй экспедиции (French A. The Spartan Earthquake… P. 8).

834

Develin R. Op. cit. P. 73.

835

Неудивительно, что с этого времени Фемистокл вновь становится почитаемой в Афинах фигурой (Forrest W.G. Op. cit. P. 236).

836

См., например: Rhodes P.J. Democracy and Empire // The Cambridge Companion of the Age of Pericles / ed. by L.J. Samons. Cambridge: Cambridge University Press, 2007; Кудрявцева Т.В. Гелиэя в контексте афинских державных отношений // Мнемон. 2007. Вып. 6. С. 23.

837

См. также: Гущин В.Р. Талассократия, империя и демократия в Афинах // Мнемон. 2013. Вып. 13.

838

Тезис о взаимосвязи морского могущества и империи с демократией, по словам Ф. Фроста, будет выдвинут олигархической пропагандой в конце V в. до н. э. (Frost F.J. Plutarch’s Themistocles… Р. 177).

839

См. об этом: van Wees H. Politics and Battlefield: Ideology in Greek Warfare // The Greek World / ed. by A. Powell. L.: Routledge, 1995. P. 157 ff.

840

Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб.: Алетейя, 2003. С. 106–107.

841

Детальный анализ литературы см.: Harvey F.D. Op. cit. Р. 64–68.

842

Если это было именно так, любопытно, в каком же качестве выступил здесь Аристид? Был ли он булевтом или выступил с частной инициативой?

843

Rhodes P.J. A Commentary… P. 330.

844

На это обращает внимание М.А. Кондратюк (Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 329, 354–355).

845

Rhodes P.J. Democracy and Empire… P. 35.

846

Ibid.

847

Cloché P. Démocratie Athеnienne. Paris: Presses Universitaires de France, 1951. Р. 98.

848

Шуллер В. Афинская демократия и Афинский морской союз // ВДИ. 1984. № 3. С. 49.

849

Starr Ch.G. A History of the Ancient World. Oxford: Oxford University Press, 1991. P. 307 ff.; Ober J. The Athenian Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy and Political Theory. Princeton: Princeton University Press, 1996; Dēmokratia: A Conversation on Democracies, Ancient and Modern / ed. by J. Ober, Ch. Hedrick. Princeton: Princeton University Press, 1996. Впрочем, для некоторых исследователей подобные трактовки упрощают действительную ситуацию (van Wees H. Op. cit. P. 153–162).

850

Samons L. What Wrong with Democracy? From Athenian Practice to American Worship. Berkeley: University of California Press, 2004. P. 104.

851

Rhodes P.J. Democracy and Empire… Р. 30; см. также: van Wees H. Op. cit. P. 153–162.

852

Frost F. Plutarch’s Themistocles… P. 178. Тем более, что многие из них могли и не быть гражданами Афин.

853

Э. Бэдиан высказывает сомнения в реальности заговора (Badian E. From Plataea to Potidaea… P. 213), С. Хорнблауер, наоборот, склонен доверять сообщению Фукидида (Hornblower S. Op. cit. Р. 170–171).

854

О том, что Длинные стены имели отношение к демократии, свидетельствует хотя бы то, что впоследствии они будут снесены именно как символ демократии (Xen. II. 2. 20; ср. Plut. Them. 19; Hornblower S. Op. cit. P. 167).

855

Ostwald M. From Popular Sovereignty… P. 178. Так и произойдет в 431 г. до н. э. Однако мы сомневаемся, что в 457 г. до н. э. заговорщики могли предугадать эти события. Не исключено и то, что укрепление города и строительство стен по-прежнему оставалось болезненным вопросом во взаимоотношениях со Спартой (Ibid.).

856

Ober J. The Athenian Revolution… P. 65.

857

Шуллер В. Указ. соч. С. 51.

858

Там же. Упомянутые им списки также появляются не ранее середины века (см.: Bradeen D.W. Athenian Casualty Lists // Hesperia. 1964. Vol. 33. Nо. 1. P. 19–62).

859

Единственная надпись, предположительно датируемая 60-ми годами (IG I^3 6), касается Элевсинских Мистерий и вряд ли связана с процессом демократизации.

860

Jacoby F. Patrios Nomos… P. 51 ff.

861

Stears K. Op. cit. P. 44–45.

862

Stears K. Op. cit. P. 45; Wheeler E.L. Op. cit. P. 136.

863

Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 354–355.

864

Там же. С. 356.

865

Шуллер В. Указ. соч. С. 58.

866

Rhodes P.J. Empire and Democracy… P. 28–29.

867

См. также: Гущин В.Р. Талассократия, империя и демократия в Афинах… С. 25.

868

van Wees H. Op. cit. Р. 153 ff.

869

Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia… P. 141.

870

Анализ см.: Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 172–173.

871

См.: Гущин В.Р. Аристид и афинские суды // Политическая история и историография. От античности до современности. Петрозаводск: ПИН, 2007.

872

П. Родс предполагает, что Аристид мог быть жив еще в 60-е годы V в. до н. э. (Rhodes P.J. A History of Classical Greek World… P. 33).

873

Сходная ситуация имела место в момент обсуждения Морской программы Фемистокла. «В государственной казне афинян, – писал Геродот, – тогда было много денег, поступавших от доходов с Лаврийских рудников. Эти деньги полагалось разделить между гражданами, так что каждому приходилось по 10 драхм» (Herod. VII. 144). «…При архонте Никодеме, – дополняет Аристотель, – были открыты рудники в Маронии, и у города остались сбережения в сто талантов от их разработки. Тогда некоторые советовали поделить эти деньги народу, но Фемистокл не допустил этого…» (Arist. Ath. Pol. 22. 7). Возможно, распределение денежных средств было в компетенции народного собрания, но поскольку в момент эвакуации созвать его было невозможно, не удивительно, что распределением средств занялись именно ареопагиты. Правда, из источников остается не ясно, кто получал денежное пособие – все, кто эвакуировался, или сражавшиеся на кораблях (анализ см.: Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia… P. 142). П. Родс, впрочем, склонен считать, что инициатором раздач был именно Фемистокл – также бывший ареопагитом, а выпячивание ареопага отражало точку зрения его политических противников (Rhodes P.J. The Athenian Revolution… Р. 64–65).

874

Cloché P. Op. cit. Р. 103.

875

Wallace R.W. The Areopagos Council, to 307 B.C. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1989. Р. 77–82.

876

См., например: Cawkwell G. NOMOPHYLAKIA and the Areopagus // JHS. 1988. Vol. 108. Р. 1 ff.

877

Rhodes P.J. The Athenian Revolution… Р. 65; Idem. A Commentary… Р. 287.

878

Walker E.M. Athens. The Reforms of Cleisthenes // CAH. 1927. Vol. 4. P. 472–474; анализ см.: Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia… P. 142.

879

Rhodes P.J. A Commentary… P. 288.

880

Idem. The Athenian Revolution… Р. 64–65.

881

На это же обращает внимание и Р. Уоллес (Wallace R.W. Op. cit Р. 78).

882

Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxford: Blackwell, 1958. P. 105; Sealey R. Ephialtes // CP. 1964. Vol. 59. No. 1. P. 13–14.

883

Hignett C. A History of the Athenian Constitution… P. 195; Сawkwell G. Op. cit. P. 3–4.

884

Cawkwell G. Op. cit. Р. 4 ff.

885

Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia… Р. 140.

886

Ibid. P. 146; см. также: Sealey R. Ephialtes…

887

Цуканова М.А. Ареопаг до Солона // Вестник ЛГУ. Сер. «История, язык, литература». Вып. 2. № 8. 1972; Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988. С. 68; Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ. 1995. № 1. С. 29.

888

Суриков И.Е. Афинский ареопаг… С. 37–38.

889

Rhodes P.J. Eisangelia in Athens… P. 103. Правда, Р. Сили высказывает сомнения на сей счет (Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. P. 315, 316).

890

Косвенным подтверждением тому служит анекдотический рассказ о сотрудничестве Фемистокла и Эфиальта в момент реформирования ареопага. «Фемистокл, желая добиться упразднения этого совета, стал говорить Эфиальту, будто совет собирается его арестовать, ареопагитам же – что укажет некоторых лиц, составляющих заговор для ниспровержения государственного строя» (Arist. Ath. Pol. 25. 3). Из этого рассказа следует, если опустить неправдоподобные детали, что именно судебные полномочия стали причиной реформирования ареопага. Р. Сили считает этот рассказ вымыслом (Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council… P. 315). М. Хансен также с недоверием относится к сообщению Аристотеля. Он считает, что формула «низвержение демократии» (katalysis tou demou) не характерна для языка солоновских поэм (Hansen M. Op. cit. Р. 16). Возможно, так оно и есть, но это может свидетельствовать и о древности данного закона, который повторил Солон.

891

Rhodes P.J. A Commentary… P. 316–318. Согласно Плутарху, Солон поручил ареопагитам надзирать за законами (Plut. Sol. 19), тогда как Аристотель в «Афинской политии» дает понять, что надзор за законами – древнейшая обязанность ареопага, что и подтвердил Солон (Arist. Ath. Pol. 3. 6, 84).

892

Коршунков В.А. Религиозные, судебные и политические полномочия Афинского ареопага // Античность и раннее средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991. С. 37 и сл.

893

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 315; Коршунков В.А. Религиозные, судебные и политические полномочия… С. 37–38.

894

Цуканова М.А. Аристотель о периоде главенства Ареопага после 480 г. до н. э. (к истолкованию ta epitheta в «Афинской политии» 25. 2) // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов: СГУ, 1972. С. 147.

895

Обзор точек зрения см.: Rhodes P.J. A Commentary… Р. 315.

896

Hignett C. A History of the Aphenian Constitution… P. 209.

897

Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia… Р. 146.

898

Коршунков В.А. Религиозные, судебные и политические полномочия… С. 37–38.

899

Суриков И.Е. Афинский ареопаг… С. 32.

900

Их гипотетический перечень см.: Строгецкий В.М. Греческая историческая мысль классического и эллинистического периода об этапах развития афинской демократии. Горький: ГГУ, 1987. С. 43–47.

901

Доватур А.И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л.: Наука, 1965. С. 193–194; Cawkwell G. Op. cit. P. 2. Правда, в итоге, считает Дж. Коуквелл, реформаторами были отняты именно исконные права.

902

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 314.

903

О росте морального авторитета ареопага см.: Бузескул В.П. Указ. соч. С. 121; Суриков И.Е. Афинский ареопаг… С. 35.

904

Rhodes P.J. A Commentary… P. 287.

905

Гущин В.Р. Аристид и афинские суды…

906

О простатах демоса см.: Он же. «Афинская полития» о «народных вождях» в VI в. до н. э. // Вестник СПбГУ. 1992. Сер. 2. Вып. 2; Он же. Простаты и демагоги в «Политике» Аристотеля // Политическая история и историография. От античности до современности. Петрозаводск: Петрозаводский университет, 1994; Goušchin V. Pisistratus’ Leadership in A.P.13.4 and the Establishment of the Tyranny of 561/60 B.C. // CQ. 1999. Vol. 49. Nо. 1.

907

См. об этом: Суриков И.Е. Афинский ареопаг… С. 34. Несмотря на высказывающиеся время от времени сомнения (см., например: Frost F.J. Themistocles’ Place in Athenian Politics // CSCA. 1968. Vol. 1; Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н. э. и первые остракофории // ВДИ. 2001. № 2. С. 123–124; Шувалов В.В. Морская программа Фемистокла // ВДИ. 2006. № 2. С. 25), мы не видим оснований отказывать Фемистоклу в принадлежности к демократическому крылу афинской политики (см., например: Forrest W.G. Op. cit).

908

Мы благодарим за консультацию в этом вопросе проф. П. Родса (Дарем, Великобритания).

909

Ареопагитами могли быть Алкмеониды, которые станут союзниками Кимона в его борьбе с Фемистоклом.

910

Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 174, n. 46; Гущин В.Р. Кимон и кости Тезея…

911

С недоверием к этому сообщению относится, в частности, В.М. Строгецкий (Строгецкий В.М. Диодор Сицилийский… С. 26–27). См. также: Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 61–62.

912

О народном собрании говорит, в частности, М. Оствальд (Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia… Р. 147–148, 151).

913

У.Р. Коннор, поддерживаемый Ф. Фростом, считает обвинения против Фемистокла следствием внутриродового соперничества (Connor W.R. Lycomides against Themistocles? A Note on Intragenos Rivalry // Historia. 1972. Bd. 21. H. 4; cp.: Frost F.J. Plutarch’s Themistocles. A Historical Commentary… P. 193–194).

914

Напомним, что известно более двух тысяч острака с именем Фемистокла, этот факт может свидетельствовать об активном участии демоса в его изгнании (Rhodes P.J. A Commentary… P. 279; см. также: Goušchin V. Athenian Оstracism and Оstraka: Some Historical and Statistical Considerations // Greek History and Epigraphy. Swansea: Classical Press of Wales, 2009. Р. 235, n. 72).

915

См., например: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах… С. 333 и сл.

916

О дате остракизма см.: Rhodes P.J. A History of Classical Greek World… Р. 34–35.

917

О юридической стороне дела см.: Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 59 и сл.

918

Forrest W.G. Op. cit. Р. 237 ff.

919

Carawan E. Op. cit. P. 203.

920

Ibid. P. 202–205. М. Хансен полагает, что это был процесс по исангелии, декретом народного собрания перенесенный в гелиэю (Hansen M. Op. cit. P. 46, 71). Cм. также: Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 63–64.

921

Rhodes P.J. Eisangelia in Athens // JHS. 1979. Vol. 99. Р. 105; Idem. A Commentary… Р. 287, 312; Carawan E. Op. cit. P. 203, n. 54. Участие в этом деле ареопагитов, по мнению Р. Баумана, подтверждается тем, что Кимон впоследствии будет активным противником реформы Эфиальта, лишившей ареопаг многих полномочий (Bauman R. Op. cit. Р. 29).

922

Carawan E. Op. cit. P. 205; Rhodes P.J. A Commentary… Р. 312.

923

Очевидно, Кимон пользовался расположением народа, что и отразилось в оправдательном договоре, возможно вынесенном и народными судьями (см. об этом: Ostwald M. La Démocratie athénienne… Р. 18).

924

Подробнее см.: Idem. From Popular Sovereignty… Р. 30.

925

См. выше.

926

Речь идет об анализе положений, зафиксированных в надписи IG I^3 105. М. Оствальд связывает это установление с реформами Клисфена и исономией, Ф. Райан – с реформами Солона (Ostwald M. La Démocratie athénienne… P. 14 ff., Ryan F.X. The Original Date of the demos plethuon Provisions of IG I^3 105 // JHS. 1994. Vol. 114).

927

О древности его см.: Цуканова М.А. Аристотель о периоде главенства Ареопага… С. 147; Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 56–57.

928

Sealey R. Ephialtes… P. 12 ff.

929

Подробный анализ историографии см.: Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага // Античное общество и государство. Л.: ЛГУ, 1988. С. 78 и сл.; Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ. 1995. № 1.

930

Ruschenbusch E. Ephialtes // Historia. 1966. Bd. 15. H. 3. S. 59–65.

931

См. подразд. 3.2.

932

Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага… С. 81–84; Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991. С. 48–52; Rhodes P.J. A History of Classical Greek World. 478–323 B.C. L.: Wiley-Blackwell, 2005. Р. 35 ff., 54.

933

Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004; Bruin O. de. La compétence de l’Aréopage en matière de procès publics. Stuttgart: Steiner, 1995. Р. 109 ff.

934

Sealey R. Ephialtes // CP. 1964. Vol. 59. No. 1. P. 20–21.

935

Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxford: Blackwell, 1958. Р. 86–115.

936

Develin R. Athenian Officials. 684–321 B.C. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 57–72.

937

Hignett C. A History of the Athenian Constitution to the End of the 5th Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1952. P. 195.

938

Сawkwell G. NOMOFULAKIA and the Areopagus // JHS. 1988. Vol. 108. P. 3.

939

Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council… Р. 310.

940

Из сравнительно недавних откликов см.: Суриков И.Е. Афинский ареопаг… C. 37–39.

941

Cм., например: Marr J.L. Ephialtes the Moderate? // G&R. 1993. Vol. 40. No. 1. P. 11–19.

942

Туманс Х. Рождение Афины. СПб.: Гуманитарная академия, 2002. С. 396 и сл.

943

Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford: Clarendon Press, 1993. Р. 312.

944

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 312.; Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. № 4. С. 22–23.

945

Podlecki A.J. The Political Background of Aeschylean Tragedy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1966. Р. 42–62; Rhodes P.J. A Commentary… Р. 312.

946

van Wees H. Politics and Battlefield: Ideology in Greek Warfare // The Greek World / ed. by A. Powell. L.: Routledge, 1995. P. 158.

947

Dover K.J. The Political Aspects of Aeschylus’ Eumenides // JHS. 1957. Vol. 77. P. 230–237; Podlecki A.J. The Political Background… P. 96–100.

948

Подобно клисфеновским, реформы Эфиальта, возможно, проводились как постановления народного собрания (Rhodes P.J. A Commentary… P. 315).

949

Ф. Риан приписывает Эфиальту еще одну реформу – наделение зевгитов правом избираться на должность архонтов (Ryan F.X. Die Zeugiten und das Archontat // REA. 2002. T. 104; Idem. Areopagite Domination and the Forgotten Reform of Ephialtes // Osnabrücker Online-Beiträge zu den Altertumwissenschaften. 2003. Bd. 7). Он полагает, что в 457 г. до н. э. первый из зевгитов был избран архонтом-эпонимом.

950

Rhodes P.J. A Commentary… P. 310; Develin R. Op. cit. P. 70–71.

951

См. об этом: Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton: Princeton University Press, 1971. P. 56; Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага… С. 70 и сл.

952

Rhodes P.J. A Commentary… P. 310.

953

Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага… С. 82.

954

Диодор говорит лишь о таинственной гибели Эфиальта (Diod. XI. 77). Смерть Эфиальта вызывает довольно любопытные предположения – вплоть до смерти от сердечного приступа (Stockton D. The Death of Ephialtes // CQ. 1982. Vol. 32. No. 2. P. 227–228).

955

Marr J.L. Op. cit. P. 11–19.

956

См. также: Rhodes P.J. A Commentary… P. 310.

957

Lewis R.G. Themistokles and Ephialtes // CQ. 1997. Vol. 47. No. 2. P. 358–362. Участие Фемистокла в данных процессах допускает и Э. Караван (Carawan E. Eisangelia and euthyna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS. 1987. Vol. 28. No. 2. P. 198).

958

Green P. Diodorus Siculus. Book 11–12.37.1. Greek History 480–431 B.C. The Alternative Version / transl. with introd. and comment. Austin: University of Texas Press, 2006. P. 116, n. 206.

959

Цуканова М.А. Аристотель о периоде главенства Ареопага после 480 г. до н. э. (к истолкованию ta epitheta в «Афинской политии» 25. 2) // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов: СГУ, 1972. С. 144.

960

Rhodes P.J. A Commentary… P. 312. Э. Бледов склонен принимать эти свидетельства, считая Перикла, а не Эфиальта инициатором рассматриваемой реформы (Bloedow E.F. Pericles and Ephialtes // Scholia. 1992. Vol. 1. P. 85–101; см. также: Туманс Х. Перикл на все времена // Вестник РГГУ. Сер. «Исторические науки». Вып. 10. № 6. М.: РГГУ, 2010. С. 125).

961

Э. Бледов ставит под сомнение то, что Эфиальт старше Перикла (Bloedow E.F. Pericles and Ephialtes… Р. 94).

962

П. Родс резонно замечает по этому поводу: поскольку нам мало известно и об Эфиальте, вряд ли стоит удивляться тому, что мы практически ничего не знаем об Архестрате (Rhodes P.J. A Commentary… Р. 312).

963

См., например: Hignett C. Op. cit. P. 198.

964

Develin R. Op. cit. P. 99. С его именем связано, в частности, взятие Потидеи (Thuc. I. 57. 6).

965

См. также: Гущин В.Р. Эфиальт против ареопага // Античная цивилизация: политические структуры и правовое регулирование. Ярославль: ЯрГУ, 2012.

966

Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага… С. 68; Суриков И.Е. Афинский ареопаг… С. 29, 37–38. Р. Уоллес считает, что это и было основной прерогативой ареопага в древности (Wallace R.W. The Areopagos Council, to 307 B.C. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1989).

967

Обсуждение см.: подразд. 3.3 наст. изд.

968

Rhodes P.J. Eisangelia in Athens // JHS. 1979. Vol. 99. P. 103. Сомнения Р. Сили см.: Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council… P. 315, 316.

969

Цуканова М.А. Указ. соч. С. 144 и сл.

970

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 315; Коршунков В.А. Религиозные, судебные и политические полномочия Афинского ареопага // Античность и раннее средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы. Н. Новгород: НГПИ им. М. Горького, 1991. С. 37–38.

971

Цуканова М.А. Указ. соч. С. 147.

972

Сawkwell G. Op. cit. P. 3 ff. Впрочем, нередко звучат сомнения, что такая комиссия была действительно создана (Hignett C. Op. cit. Р. 210; Коршунков В.А. Эфиальт и значение реформ Ареопага… С. 80–81).

973

Обзор точек зрения см.: Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.: Алетейя, 2008. С. 345 и сл.

974

Sealey R. Ephialtes // CP. 1964. Vol. 59. Nо. 1. Р. 11.

975

Hignett C. Op. cit. P. 200.

976

Правда, Ч. Хигнетт сомневается, что до Эфиальта эта функция была у ареопагитов (Ibid. Р. 207–208). Однако с этим вряд ли можно согласиться. В разделе 1.1 нашей работы мы уже говорили о том, что в древности архонтов избирали именно ареопагиты. Стоит еще раз привести пассаж из «Афинской политии». «В старину, – пишет Аристотель, – совет ареопага приглашал к себе кандидата и, обсудив в своей среде его кандидатуру, назначал на каждую из должностей подходящего человека на год, после чего отпускал его» (Arist. Ath. Pol. 8. 2). Очевидно, что избрание включало и проверку, т. е. то, что можно назвать ранней формой докимасии. И нет никаких свидетельств, чтобы кто-либо лишал ареопагитов этого права.

977

Rhodes P.J. The Athenian Boule. Oxford: Clarendon Press, 1972. P. 203–205.

978

Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council… Р. 324.

979

Rihll T.E. Democracy Denied: Why Ephialtes Attacked the Areiopagus // JHS. 1995. Vol. 95. P. 93 ff.

980

См. выше подразд. 1.2 наст. изд., а также: Smith G. The Jurisdiction of the Areopagus // CP. 1927. Vol. 22. Nо. 1. P. 63.

981

См. подразд. 2.2 наст. изд.

982

Wade-Gery H.T. Essays… P. 180–200.

983

Так, во всяком случае, считает М. Оствальд (Ostwald M. La démocratie athénienne. Réalité ou illusion? // Metis. 1992. Vol. 7. Nо. 1. P. 23). О количестве магистратур см.: Hansen M.H. Seven Hundred Archai in Classical Athens // GRBS. 1981. Vol. 21.

984

Цуканова М.А. Указ. соч. С. 143 и сл.; Суриков И.Е. Афинский ареопаг… С. 32.

985

Их гипотетический перечень см.: Строгецкий В.М. Греческая историческая мысль классического и эллинистического периода об этапах развития афинской демократии. Горький: Горьковский государственный университет, 1987. С. 43–47.

986

Hignett C. Op. cit. P. 197; Доватур А.И. Политика и политии Аристотеля. М.; Л.: Наука, 1965. С. 193–194; Cawkwell G. Op. cit. P. 2.

987

Cawkwell G. Op. cit. P. 2.

988

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 314.

989

Hignett C. Op. cit. P. 203.

990

Cloche P. Démocratie Athenienne. Paris: Presses Universitaires de France, 1951. Р. 103.

991

Wallace R.W. Op. cit. Р. 77–82.

992

См., например: Cawkwell G. NOMOPHYLAKIA… Р. 1 ff.; Rhodes P.J. The Athenian Revolution // CAH. 1992. Vol. 5. Р. 65; Idem. A Commentary… Р. 287.

993

Wade-Gery H.T. Essays… Р. 86–115.

994

Цуканова М.А. Указ. соч. С. 147.

995

Ryan F.X. Die areopagitische Herrschaft und die Areopagiten // RIDA. 1999. No. 46. S. 48.

996

Hignett C. Op. cit. P. 199. Cм. также: Коршунков В.А. Религиозные, судебные и политические полномочия Афинского ареопага… С. 37 и сл.

997

Rhodes P.J. A Commentary… P. 199–203; Carawan E. Eisangelia and euthyna… P. 197; см. также: Ostwald M. The Areopagus in the Athenaion Politeia // Aristote et Athènes / ed. by M. Piérart. Paris: de Boccard, 1993. Р. 152.

998

Rhodes P.J. A Commentary… P. 335. У Демосфена есть упоминание о том, что Кимон был оштрафован на 50 талантов за попытку изменения государственного строя – patrios politeia (Dem. XXIII. 205). Это, видимо, следует считать ошибкой, и штраф мог быть наложен на его отца – Мильтиада, привлекавшегося к суду как тиран Херсонеса.

999

См.: Carawan E. Eisangelia and euthyna… P. 202–205.

1000

См. подразд. 3.3 наст. изд.

1001

См. выше, с. 317 наст. изд.

1002

См.: Там же, примеч. 252.

1003

Hignett C. Op. cit. P. 196. Эту мысль повторяет и М. Оствальд (Ostwald M. La démocratie athénienne… Р. 19). Б. Страусс полагает, что во флоте при Кимоне могли служить и гоплиты (Strauss B. Democracy, Kimon, and the Evolution of Athenian Naval Tactics // Polis and Politics. Studies in Ancient Greek History Presented to M. Hansen / ed. by P. Flensted-Jensen, T.H. Nielsen, L. Rubinstein. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2000. P. 321 ff.).

1004

Wade-Gery H.T. Essays… P. 177. Об этом же говорит и П. Родс (Rhodes P.J. A Сommentary… P. 313–314).

1005

Rhodes P.J. A Commentary… P. 313–314.

1006

Sealey R. Ephialtes, eisangelia, and the Council… Р. 324.

1007

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 49.

1008

Ruschenbusch E. Op. cit. S. 370 ff.

1009

См.: Гущин В.Р. Репетиция «большой войны»? Афины и Спарта в середине V в. до н. э. // Вестник Гуманитарного университета. Вып. 4 (11). Екатеринбург: УрФУ, 2015.

1010

Meiggs R. The Athenian Empire. Oxford: Oxford University Press, 1972. Р. 92 ff.; Cтрогецкий В.М. Полис и империя… С. 122.

1011

Датировку Диодора о более раннем начале египетского восстания принимают, в частности, В.М. Строгецкий и П. Грин (Green P. Op. cit. Р. 141, n. 274; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 122).

1012

Комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 142, n. 275.

1013

См., например: Ste Croix de G.E.M. The Origins of the Peloponnesian War. L.: Duckworth, 1972. P. 183 ff.

1014

Lewis D.M. Selected papers in Greek and Near Eastern History. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 12 ff.

1015

Sealey R. A History of the Greek City-States. 700–338 B.C. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1976. P. 268–269.

1016

См., например: Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 117.

1017

Там же. С. 117–118.

1018

Сам Диодор датирует эти события 475 г. до н. э. Комментарии см.: Green P. Op. cit. P. 110, n. 189.

1019

См. также: Гущин В.Р. Остракизм Кимона // Cathedra. Вып. 2–3. Пермь: ПГПУ, 2008; Goušchin V. Plutarch on Cimon, Athenian Expeditions, and Ephialtes’Reform (Plut. Cim. 14–17) // GRBS. 2019. Vol. 59. No. 1.

1020

Meiggs R. The Athenian Empire… Р. 93.

1021

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 120. Павсаний, между прочим, отмечает, что афиняне заключили союз с аргосцами, возвращаясь из Спарты, откуда они были высланы по подозрению в связях с восставшими мессенцами (Paus. I. 29. 9).

1022

Meiggs R. The Athenian Empire… Р. 96. В.М. Строгецкий датирует эти события 460 г. до н. э. (Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 117). Эта победа была, по-видимому, столь значимой, что в Пестром Портике была выставлена картина, изображавшая бой афинян с лакедемонянами у Энои (Paus. I. 15. 1; см. также: Schreiner J.H. Hellanikos, Thucydides and the Era of Kimon. Aarhus: Aarhus University Press, 1997. Р. 21 ff.). Аргосцы также отметили эту победу, установив в Дельфах скульптурную группу «Семеро против Фив» (Paus. X. 10. 4).

1023

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 123.

1024

Там же. Диодор датирует эти события 464/3 г. до н. э., что возможно расценить как ошибку либо считать их продолжением начавшегося ранее конфликта (комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 139, n. 269).

1025

Develin R. Op. cit. P. 74.

1026

Здесь уместно вспомнить слова афинского тирана Гиппия, которого лакедемоняне в свое время пытались силой вернуть в Афины. Ими даже планировалась военная экспедиция в Афины, но этому воспротивились коринфяне, от имени которых выступил некий Сокл (Herod. V. 92). Гиппий в ответ на слова коринфянина пророчески заметил, что настанет день и коринфяне еще натерпятся от афинян (Herod. V. 93).

1027

Holladay A.J. Sparta’s Role in the First Pelopopnnesian War // JHS. 1977. Vol. 97. P. 60. См. также: Lewis D.M. Selected papers… P. 13–14. Д. Кэген объясняет это влиянием спартанского царя Архидама, который кроме того, что имел ксенические связи с Периклом, был противником войны с Афинами (Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. Ithaka; N.Y.: Cornell University Press, 1989. P. 77). Именно поэтому, полагает он, не Архидам, а Никодем будет возглавлять спартанский контингент в битве у Танагры (Ibid. P. 78).

1028

Holladay A.J. Op. cit. Р. 60. По этой причине, полагает он, спартанцы позднее отвергнут даже предложение Мегабиза, сулившего им деньги за вторжение в Аттику.

1029

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 123–124; см. также: Green P. Op. cit. Р. 155, n. 314.

1030

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 124; см. также: Develin R. Op. cit. P. 75.

1031

Holladay A.J. Op. cit. P. 55.

1032

Диодор называет Никомеда сыном Клеомена, тогда как Фукидид – сыном Клеомброта (комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 156, n. 318).

1033

Schreiner J.H. Op. cit. Р. 75 ff.

1034

Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 270.

1035

Holladay A.J. Op. cit. P. 59, n. 32; Schreiner J.H. Op. cit. Р. 83. Претензии Танагры на лидерство, по мнению Дж. Шрайнера, находят подтверждение в нумизматическом материале.

1036

Мы благодарим П. Родса, обратившего наше внимание на этот факт.

1037

Э. Бэдиан сомневается в историчности сообщаемых Фукидидом фактов (Badian E. From Plataea to Potidaea. Baltimore; L.: Johns Hopkins University Press, 1993. P. 213). А для С. Хорнблауера это сообщение служит подтверждением наличия антидемократических настроений в Афинах (Hornblower S. A Commentary on Thucydides. Vol. 1. Oxford: Clarendon Press, 1991. Р. 170–171).

1038

Develin R. Op. cit. Р. 75.

1039

См. также: Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens. Deformation and/or Adaptation // Deformations and Crises of Ancient Civil Communities / ed. by V. Gouschin, P.J. Rhodes. Stuttgart: Steiner, 2015. P. 57.

1040

Cм. также: Connor W.R. Op. cit. P. 60, n. 44. Возможно, этот Евтипп был архонтом в 461 г. до н. э. – в год изгнания Кимона из Афин (Develin R. Op. cit. P. 73); Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens… P. 57, n. 72.

1041

Sealey R. A History of the Greek City-States… Р. 275.

1042

Р. Девелин лишь предполагает, что Перикл в этот год также мог быть избран стратегом (Develin R. Op. cit. Р. 76).

1043

Green P. Op. cit. Р. 158, n. 323. Мы не можем разделить мнение И.Е. Сурикова, который полагает, что Кимон был возвращен из ссылки в 457 г. до н. э. (Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М.: Языки славянских культур, 2006. С. 137). Этому противоречит целый ряд фактов. Чаще всего возвращение Кимона связывается не с поражением у Танагры, а с египетской катастрофой (см., например: Plut. Per. 10).

1044

Holladay A.J. Op. cit. Р. 60. По этой причине, полагает он, спартанцы позднее отвергнут даже предложение Мегабиза, сулившего им деньги за вторжение в Аттику.

1045

Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy. N.Y.: Free Press, 1991. Р. 77.

1046

Гущин В.Р. Архидам и начало Пелопоннесской войны // Исседон. Т. 1. Екатеринбург: Гуманитарный университет, 2002. С. 53–62.

1047

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 127.

1048

Этот рассказ раскрывает механизм набора воинов «по каталогу» (ek katalogou). Надо думать, что в ходе подобного набора первыми должны были выступать представители высших классов солоновской классификации. Об особенностях военного набора в Афинах см.: Christ M. Conscription of hoplites in Classical Athens // CQ. 2001. Vol. 51. Nо. 2. P. 398–422.

1049

См. также: Podlecki A.J. Pericles and His Circle. L.: Routledge, 1998. Р. 58.

1050

Podlecki A.J. Pericles and His Circle… Р. 58.

1051

Д. Льюис склонен доверять сообщению и датировке Диодора (Lewis D.M. Selected Papers… Р. 20).

1052

Комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 146, n. 287. В.М. Строгецкий считает, что посольство прибыло в Лакедемон незадолго до битвы у Танагры (Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 129). Не исключено также, что спартанцы все же взяли деньги. Судя по сообщениям афинских ораторов, их привез в Лакедемон некий Артмий из Зелеи, за что он подвергся атимии в Афинах (Dem. IX. 41; XIX. 271; Aesch. III. 258).

1053

Hornblower S. The Greek World. 479–323 B.C. L.: Routledge, 2002. P. 97.

1054

Судя по сообщению Диодора, экспедиция Перикла была успешной, несмотря на неудачную попытку взятия Эниад (комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 169, n. 362).

1055

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 129. На сей счет высказываются и другие суждения. Не исключено, что большая часть афинского флота успела вернуться на родину. Если это так, то масштабы катастрофы сильно преувеличены (анализ см.: Meiggs R. The Athenian Empire… Р. 105 ff.).

1056

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 131–132. По словам Диодора, казна будет передана в распоряжение Перикла (Diod. XII. 38. 2). Cм. также: Samons L. Empire of the Owl: Athenian Imperial Finance. Stuttgart: Steiner, 2000. Р. 92 ff.

1057

Meiggs R. The Athenian Empire… P. 126, комментарии см.: Green P. Op. cit. P. 180, n. 12.

1058

Комментарии и обсуждение вопроса о Каллиевом мире см.: Meiggs R. The Athenian Empire… Р. 129 ff.; Badian E. The Peace of Callias // JHS. 1987. Vol. 107; Green P. Op. cit. P. 182–184.

1059

Meiggs R. The Athenian Empire… P. 152 ff.; Sealey R. A History of the Greek City-States… Р. 282 ff. Возможно, именно с этими событиями связан так называемый кризис 450/49 или 449/8 г. до н. э. Судя по имеющимся в нашем распоряжении источникам, в этот год союзники афинян не выплатили полагающийся с них взнос – форос (Meiggs R. The Athenian Empire… P. 158, 163; Sealey R. A History of the Greek City-States… Р. 287–291). И в последующие годы, по-видимому, возникали проблемы со сбором фороса.

1060

В этом случае любопытно, что афиняне вновь выступили на стороне фокидян. В первый раз они оказались их вольными или невольными союзниками в 457 г. – в момент битвы при Танагре. Напомним, что тогда лакедемоняне конфликтовали с фокидянами, оказывая поддержку жителям Дориды.

1061

См. также: Доватур А.И. Аристотель о социальных причинах изменения афинского государственного строя в 60–30 годах V в. до н. э. // Древний Восток и античный мир. М.: МГУ, 1980. С. 152–158.

1062

Доватур А.И. Аристотель о социальных причинах изменения афинского государственного строя… С. 158; а также: Christ M. Conscription of hoplites in Classical Athens… P. 399.

1063

Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxford: Oxford University Press, 1990. Р. 42.

1064

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 151.

1065

Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 291; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 152 и сл.

1066

Одна из надписей содержит информацию об афинском контингенте, выведенном из Мегар. Этот контингент, возглавлявшийся стратегом Андокидом, включал представителей трех фил (Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B.C. Oxford: Clarendon Press, 1989. P. 137–138 [No. 51]; см. также: Meiggs R. The Athenian Empire… Р. 177 ff.).

1067

Meiggs R. The Athenian Empire… Р. 178; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 152–153.

1068

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 156–157. Дед оратора Андокида был одним из тех, кто принимал участие в заключении этого договора (Andoc. III. 6). Кроме него авторами договора, по словам Диодора, были Каллий и Харес (Diod. XII. 7).

1069

В последние десятилетия наряду с некритически восторженными работами (например: Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy…) появляются гиперкритические исследования, в которых делаются попытки разрушить сложившиеся стереотипы (cм., например: Will W. Perikles. Hamburg: Rowohlt, 1995, а также рец.: Суриков И.Е. Сумерки «олимпийца» // Studia Historica. 2005. Вып. 5).

1070

Канфора Л. Демократия. История одной идеологии. СПб.: Alexandria, 2012. С. 45.

1071

См. также: Rhodes P.J. A Commentary… P. 335; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 57 и сл.

1072

Sealey R. The Entry Pericles into History // Hermes. 1956. Bd. 84. H. 2. P. 234.

1073

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 52–53.

1074

См.: Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды… С. 22.

1075

Там же. С. 22–23.

1076

Э. Бэдиан датирует его стратегию 465/4 г. до н. э. (Badian E. From Plataea to Potidaea… P. 13–14).

1077

Об этом подробно говорит в упоминавшейся статье Р. Сили (Sealey R. The Entry Pericles into History… P. 148 ff.); cм. также: Connor W.R. Op. cit. P. 58 ff.

1078

Connor W.R. Op. cit. Р. 61.

1079

Позднее мы еще раз услышим об Эльпинике. На сей раз с ней, если верить Плутарху, Перикл заключит тайное соглашение. По этому соглашению возвращавшийся из изгнания Кимон должен сразу же отправиться в очередную морскую экспедицию (Plut. Per. 10; Sealey R. The Entry Pericles into History… P. 150).

1080

Э. Бледов принимает эту точку зрения, считая Перикла инициатором реформы ареопага (Bloedow E.F. Pericles and Ephialtes… P. 85–101; см. также: Туманс Х. Перикл на все времена… С. 125).

1081

Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy…

1082

Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton: Princeton University Press, 1989. Р. 87.

1083

Hignett C. Op. cit. Р. 217.

1084

Выше мы уже говорили, что Ф. Риан и эту реформу связывает с именем Эфиальта, полагая, что зевгиты уже в 462 г. до н. э. получили право избираться на должность архонта (Ryan F.X. Die Zeugiten und das Archontat…; Idem. Areopagite Domination…). По его мнению, Мнесифид становится в 457 г. не первым архонтом-зевгитом, а первым архонтом-эпонимом.

1085

Hignett C. Op. cit. Р. 225.

1086

Stockton D. The Classical Athenian Democracy… Р. 42.

1087

Cм., например: Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 50; Marr J.L. Op. cit. P. 11–19.

1088

См., например: Wallace R.W. Op. cit. Р. 77–82.

1089

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 50.

1090

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 312.

1091

См.: Idem. Oligarchs in Athens // Alternatives to Athens / ed. by R. Brock. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 126.

1092

Строгецкий В.М. Полис и империя… C. 131–132; Samons L. Empire of the Owl… Р. 92 ff.

1093

Raubitschek A.E. The Peace Policy of Pericles // AJA. 1966. Vol. 70. No. 1. P. 37; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 132 и сл. Э. Раубичек высказывает предположение, что Перикл намеревался превратить Афинский морской союз в амфиктионию. Эту цель, по его мнению, имело введение отчислений в сокровищницу Афины и развернувшаяся позднее строительная программа (Raubitschek A.E. The Peace Policy of Pericles… P. 39–40).

1094

Boersma J.S. Athenian Building Policy from 561/0 to 405/4. Groningen: Wolters-Noordhoff, 1970. P. 58.

1095

Goušchin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century B.C., or Two Stories of Theseus // Greece & Rome. 1999. Vol. 46. No. 2. P. 175. Причем они будут возведены за весьма короткий срок.

1096

Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб.: Алетейя, 2003. С. 139.

1097

Позднее и разрушение Длинных стен будет восприниматься как ликвидация демократии (Xen. Hell. 2. 2. 20).

1098

Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 176.

1099

Р. Гарланд полагает, что Гипподам прибывает в Афины по приглашению Перикла в начале 40-х годов (Garland R. The Piraeus. From the Fifth to the First Century B.C. Ithaca: Cornell University Press, 1987. Р. 47).

1100

Boersma J.S. Athenian Building Policy… P. 65, 74; Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 175.

1101

Бузескул В.П. История афинской демократии… С. 143.

1102

Hignett C. Op. cit. Р. 218–219.

1103

Бузескул В.П. История афинской демократии… С. 143; Rhodes P.J. A Commentary… Р. 331.

1104

Rhodes P.J. A Commentary… P. 335.

1105

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 514 ff.

1106

Cм.: Day J., Chambers M. Aristotle’s History of Athenian Democracy. Los Angeles; Berkeley: University of California Press, 1961. Р. 143; Rhodes P.J. A Commentary… Р. 338.

1107

Л. Омо считает введение оплаты политической необходимостью, мерой, без которой не могло функционировать демократическое государство (Homo L. Périclès: Une expérience du démocratie dirigée. Paris: R. Laffont, 1954. Р. 111–112).

1108

См. также: Rhodes P.J. A Commentary… Р. 339–340.

1109

См. также: Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 58 и сл.

1110

См., например: Ferguson W.S. Greek Imperialism. Boston: Houghton Mifflin, 1913. P. 64; Robinson C.A. Athens in the Age of Perikles. Oklahoma: University of Oklahoma Press, 1959. P. 33.

1111

Markle M.M. Jury Pay and Assembly Pay in Athens // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004.

1112

Hignett C. Op. cit. Р. 218 ff.; Rhodes P.J. A Commentary… Р. 318–319, 338.

1113

Hignett C. Op. cit. Р. 219.

1114

Rhodes P.J. A Commentary… P. 331.

1115

Rhodes P.J. A History of Classical Greek World… Р. 56. П. Родс не склонен связывать описываемые Плутархом события с законом 451/0 г. до н. э.

1116

Так, в частности, считает В.П. Яйленко, который видит связь между сокращением гражданского коллектива и колонизацией (Яйленко В.П. Греческая колонизация VII–III вв. до н. э. М.: Наука, 1982. С. 143, примеч. 59).

1117

Из наиболее существенных публикаций следует отметить исследования С. Паттерсон: Patterson C. Pericles’ Citizenship Law of 451–450 B.C. N.Y.: Ayer, 1981; Idem. Pericles’ Citizenship Law // Cambridge Сompanion to Greek Law Law / ed. by M. Gagarin, D. Cohen. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. Библиографию см.: Goušchin V. Athenian Synoikism… P. 186, n. 78.

1118

См.: Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 59 и сл.

1119

Goušchin V. Athenian Synoikism… Р. 177.

1120

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 334.

1121

Goušchin V. Athenian Synoikism… Р. 177–178.

1122

Гибель колонистов существенно подорвет позиции Кимона (Кондратюк М.А. Архэ и Афинская демократия // Античная Греция. Т. 1. М.: Наука, 1983. С. 330).

1123

Там же. С. 332.

1124

Яйленко В.П. Указ. соч. С. 139.

1125

Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 333; Яйленко В.П. Указ. соч. С. 139.

1126

Sealey R. A History of the Greek City-States… P. 277–278; Яйленко В.П. Указ. соч. С. 139.

1127

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 150.

1128

Яйленко В.П. Указ. соч. С. 140.

1129

Строгецкий В.М. Политика Афин в Западном Средиземноморье в середине V в. до н. э. и проблема основания колонии Фурий // Город и государство в античном мире. Л.: ЛГУ, 1987. С. 55 и сл. В.П. Яйленко датирует основание Фурий 434/3 г. до н. э. (Яйленко В.П. Указ. соч. С. 140).

1130

Wade-Gery H.T. Thucydides the son of Melesias // JHS. 1952. Vol. 32. P. 205–227. Избрание Фукидида стратегом допускают Ч. Форнара и Р. Девелин (Fornara Ch.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404 B. C. Wiesbaden: Steiner, 1971. Р. 48; Develin R. Op. cit. P. 86).

1131

Судя по сообщению Диодора, колония действительно имела общегреческий характер. Гражданский коллектив делился на десять фил, каждая из которых объединяла представителей различных городов или регионов (Diod. XII. 3–4; комментарии см.: Green P. Op. cit. Р. 195–196).

1132

Мы не ставим перед собой цель детально рассмотреть и проанализировать внешнеполитическую деятельность Перикла, поэтому ограничимся упоминанием соответствующей литературы: Meiggs R. The Athenian Empire…; Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy…; The Athenian Empire / ed. by P. Low. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2008.

1133

Это, однако, вызывает сомнения у Э. Эндрюса (Andrewes A. The Opposition to Pericles // JHS. 1978. Vol. 78. P. 3).

1134

Р. Унц считает, что это не вяжется с активными действиями афинян. (Unz R.K. The Chronology of the Pentekontaetia // CQ. 1986. Vol. 36. No. 1. P. 76.

1135

Connor W.R. Op. cit. Р. 60, n. 46.

1136

Этому склонен доверять Р. Сили (Sealey R. A History of the Greek City-States… Р. 275).

1137

Unz R.K. Op. cit. Р. 84.

1138

Meiggs R. The Athenian Empire… Р. 125; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 138–139.

1139

Meiggs R. The Crisis of Athenian Imperialism // HSCPh. 1963. Vol. 67. P. 4; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 138–139.

1140

Rhodes P.J. A Commentary… Р. 339–340.

1141

Впрочем, упоминавшийся выше Р. Унц считает сказанное личным мнением Плутарха (Unz R.K. Op. cit. Р. 76).

1142

Develin R. Op. cit. P. 79.

1143

Не исключено, что подобная тенденция обозначилась много раньше. Анализ см.: Meiggs R. The Growth of Athenian Imperialism // The Athenian Empire. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2008. P. 74 ff.

1144

См. выше: подразд. 4.2 наст. изд.

1145

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 142.

1146

Там же.

1147

Rhodes P.J. Democracy and Empire // The Cambridge Companion of the age of Pericles / ed. by L.J. Samons. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 25; Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 143–144.

1148

Sealey R. A History of the Greek City-States… Р. 287–291.

1149

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 142–143.

1150

Подробнее см.: Колобова К.М. Древний город Афины и его памятники. Л.: ЛГУ, 1961. С. 110 и сл.; Boersma J.S. Athenian Building Policy… Ch. 14.

1151

Кондратюк М.А. Указ. соч. С. 332.

1152

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 144–145.

1153

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 61.

1154

Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden: Steiner, 1972. Р. 76.

1155

Andrewes A. Op. cit.

1156

Hölkeskamp K.-J. Parteiungen und politische Willensbildung im demokratischеn Athen: Pericles und Thukydides, Sohn des Melesias // HZ. 1998. Bd. 267.

1157

Nails D. The People of Plato: A Prosopography of Plato and Others. Indianapolis: Hackett, 2002. Р. 257–259.

1158

Meiggs R. The Athenian Empire… P. 146. Р. Девелин хотя и упоминает его среди послов 450/49 г. до н. э., но не считает эту информацию надежной (Develin R. Op. cit. Р. 80, 107).

1159

См. также: Connor W.R. Op. cit. Р. 62, n. 52.

1160

Ibid. Р. 62; Davies J.K. Athenian Propertied Families. 600–300 B.C. Oxford: Clarendon Press, 1971. Р. 330. Один из сыновей Пирилампа носил имя Демос. Это, по мнению П. Картледжа, должно было подчеркивать лояльность Пирилампа по отношению к Периклу (Cartledge P. Fowl Play: A Curious Lawsuit in Classical Athens // NOMOS. Essays in Athenian Law, Politics and Society / ed. by P. Cartledge, P. Millett, S. Todd. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 45).

1161

Andrewes A. Op. cit. P. 2.

1162

Wade-Gery H.T. Essays… Р. 243.

1163

Develin R. Op. cit. Р. 86.

1164

См. об этом: Andrewes A. Op. cit. P. 1–2.

1165

Fornara Ch.W. Op. cit. Р. 48; Develin R. Op. cit. P. 86.

1166

Столько же афинянам стоила осада Потидеи (Thuc. II. 70. 2).

1167

Connor W.R. Op. cit. P. 70.

1168

В 440–439 и 430–429 гг. фила Акамантида была представлена, насколько нам известно, лишь Периклом. См.: Ehrenberg V. From Solon to Socrates. Greek History and Civilization during the 6th and 5th Centuries B.C. L.: Methuen, 1968. P. 241; см. также: Jameson M.H. Seniority in strategia // TAPhA. 1955. Vol. 86. P. 65–66; Develin R. Op. cit. P. 88–120.

1169

Ehrenberg V. Op. cit. P. 241–242.

1170

Rhodes P.J. A History of Classical Greek World… Р. 61.

1171

См. об этом: Jameson M.H. Op. cit. Р. 64, n. 3.

1172

В «Афинской политии» Ферамен назван главой группировки, противостоящей демагогу Клеофонту (Arist. Ath. Pol. 28. 3).

1173

Ober J. Mass and Elite… P. 89.

1174

Из последних публикаций см.: Фролов Э.Д. Сообщества друзей // Альтернативные сообщества в античном мире. СПб.: СПбГУ, 2002.

1175

Кудрявцева Т.В. Народный суд… C. 65, 68.

1176

Подробности см.: Там же. C. 67; см. также: Гущин В.Р., Колобов А.В. Античная традиция: миф, история и политики // Традиционное политическое сознание: эволюция мифологем. Екатеринбург: УРО РАН, 2005. С. 143 и сл.

1177

Develin R. Op. cit. Р. 94; Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 34.

1178

Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 67–68.

1179

Там же. С. 79–80. В литературе нередко высказываются сомнения в реальности этого процесса.

1180

Develin R. Op. cit. Р. 94.

1181

Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 35; Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 71 и сл.

1182

Р. Девелин относит это разбирательство к 438/7 г. до н. э. (Develin R. Op. cit. Р. 94). Э.Д. Фролов датирует привлечение Перикла к судебной ответственности 430 г. до н. э. (Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 36–37).

1183

См., например: Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 83.

1184

Kienast D. Der innenpolitische Kampf in Athen von den Rückkehr des Thukydides bis zu Perikles’ Tod // Gymnasium. 1953. Bd. 60; Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 34. Р. Девелин, однако, относит данные процессы ко времени, предшествующему возвращению Фукидида (Develin R. Op. cit. Р. 94).

1185

Frost F. Pericles, Thucydides, Son of Melesias, and Athenian Politics before the War // Historia. 1964. Bd. 13. H. 4.

1186

Корзун М.С. Политическая цель процессов против друзей Перикла и причины Пелопоннесской войны // Вестник БГУ. Сер. III. 1971. № 2.

1187

См. также: Гущин В.Р. Перикл и начало Пелопоннесской войны // Para bellum. 2002. Вып. 15.

1188

Gomme A.W. A Historical Commentary on Thucydides. II. Oxford: Oxford University Press, 1956. P. 76; его поддерживает Э. Харрис: Harris E.M. How Often did the Athenian Assembly Meet // CQ. 1986. Vol. 3. P. 373–374, n. 2; см. также: Christensen J., Hansen M.H. What is Syllogos at Thucydides 2.22.1 // Classica et Mediaevalia. 1983. Vol. 34.

1189

Bloedow E.F. Pericles’ Powers in the Counter-Strategy of 431 // Historia. 1987. Bd. 36. H. 1.

1190

Jameson M.H. Op. cit.; Dover K.J. DEKATOS AUTOS // JHS. 1960. Vol. 80.

1191

Dover K.J. DEKATOS AUTOS… P. 75.

1192

Гущин В.Р. Перикл и начало Пелопоннесской войны…

1193

См., например: Ober J. Athenian Revolution of 508/7 B.C.: Violence, Authority and the Origins of Democracy // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004. P. 260–286.

1194

Rhodes P.J. The Athenian Revolution // CAH. 1992. Vol. V. Р. 67–77; Idem. Oligarchs in Athens… P. 124. Й. Бляйкен, впрочем, полагает, что Пиндар говорит не о различных формах конституционного устройства, а о противоборствующих в полисах группах (Bleiken J. Zur Entstehung der Verfassungstypologie im 5 Jahrhundert v. Chr. // Historia. 1978. Bd. 28. H. 2. S. 150). Его поддерживает Р. Сили (Sealey R. The Athenian Republic. Democracy or the Rule of Law? University Park; L.: The Pennsylvania State University Press, 1987. Р. 97).

1195

М. Хансен связывает появление термина с временем Клисфена (Hansen M.H. The 2500th Anniversary of Cleisthenes’ Reforms and the Tradition of Athenian Democracy // Ritual, Finance, Politics. Athenian Democratic Accounts presented to D. Lewis / ed. by R. Osborne, S. Hornblower. Oxford: Clarendon Press, 1994. Р. 27 ff.). Однако мы полагаем, что данная терминология, скорее всего, получила распространение во времена не Геродота, а Клисфена, т. е. в рассматриваемый нами период. Не согласен с М. Хансеном и П. Родс (Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology. L.: Duckworth, 2003. Р. 19).

1196

См. также: Hansen M.H. The 2500th Anniversary of Cleisthenes’ Reforms… Р. 28.

1197

Правда, сам Фукидид, оценивая роль и влияние Перикла, замечает, что demokratia это было только по названию, а на деле – власть первого гражданина (ἐγίγνετό τε λόγῳ μὲν δημοκρατία, ἔργῳ δὲ ὑπὸ τοῦ πρώτου ἀνδρὸς ἀρχή) (Thuc. II. 65. 9; комментарии: Hornblower S. A Commentary on Thucydides… Р. 346). У него есть и другое определение демократии. Устами Алкивиада, рассказывающего о своем семействе – Алкмеонидах, он говорит: «…всякий же порядок, противный династическому строю, именуется демократией (πᾶν δὲ τὸ ἐναντιούμενον τῷ δυναστεύοντι δῆμος ὠνόμασται)» (Thuc. VI. 89. 4).

1198

См.: Raubitschek A.E. Demokratia // Hesperia. 1962. Vol. 31. No. 3.

1199

Маринович Л.П. Античная и современная демократия: новые подходы к сопоставлению. М.: КДУ, 2007. С. 4; Канфора Л. Указ. соч. С. 37.

1200

См. также: Кудрявцева Т.В. Народный суд… С. 402 и сл.

1201

Andrewes A. Op. cit. P. 3.

1202

Hölkeskamp K.-J. Op. cit. S. 15.

1203

Connor W.R. Op. cit. Р. 63, n. 54. Появление демагогов, по его мнению, изменило афинский политический строй, который У. Коннор называет новой демократией (Ibid. P. 87–91).

1204

Finley M.I. Athenian Demagogues // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Oxford University Press, 2004; Зайцев А.И. Перикл и его преемники (к вопросу о приемах политического руководства в древности) // Политические деятели античности, средневековья и Нового времени. Л.: ЛГУ, 1983.

1205

См. также: Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens… P. 58 ff.

1206

Forrest W.G. Themistocles and Argos // CQ. 1960. Vol. 10. No. 2.

1207

Sealey R. The Entry Pericles into History…; Idem. Essays in Greek Politics. N.Y.: Maryland Books, 1967.

1208

Cм. также: Зайцев А.И. Указ. соч. С. 24.

1209

Решение этой проблемы во многом зависит от датировки целого ряда афинских надписей. Х. Мэттингли, в частности, датирует их 420-ми годами до н. э. и замечает, что ни одна из известных нам надписей не содержит свидетельства в пользу наличия сознательной империалистической политики до начала Пелопоннесской войны (Mattingly H.B. Periclean Imperialism // Ancient Society and Institutions. Studies Presented to V. Ehrenberg to his 75th Birthday / ed. by E. Badian. N.Y.: Barnes; Noble, 1966. Р. 212–213; возражения см.: Rhodes P.J. Democracy and Empire… P. 24–45). Об империалистической политике Афин и Перикла с уверенностью говорит лишь Д. Кэген (Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy… Ch. 5). В.М. Строгецкий полагает, что в 40-е годы происходит перерождение Афинского морского союза в Афинскую архэ (Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 167 и сл.).

1210

См.: Hopper R.J. The Basis of the Athenian Democracy. Sheffield: Sheffield University Press, 1957.

1211

Это зафиксировано в постановлении народного собрания об Эрифрах (50-е годы V в. до н. э.) и Милетском декрете (ок. 435 г. до н. э.) (см.: Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology… Р. 18).

1212

Шуллер В. Афинская демократия и Афинский морской союз // ВДИ. 1984. № 3; Samons L. What Wrong with Democracy? From Athenian Practice to American Worship. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2004. P. 104.

1213

Подробнее см.: Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 159–168.

1214

Из последних публикаций см.: Bosworth A.B. The Historical Context of Thucydides’ Funeral Oration // JHS. 2000. Vol. 120.

1215

Л. Омо считает, например, введение оплаты политической необходимостью, мерой, без которой не могло функционировать демократическое государство (Homo L. Op. cit. Р. 111–112).

1216

Э. Эндрюс сомневается в том, что в Афинах в это время было сколько-нибудь значительное количество нуждающихся в работе граждан (Andrewes A. Op. cit. P. 3–4).

1217

Строгецкий В.М. Полис и империя… С. 145.

1218

Hölkeskamp K.-J. Op. cit.; см. также: Frost F. Op. cit.

1219

Connor W.R. Op. cit. P. 63, n. 55.

1220

Eder W. Aristocrats and the Coming of Athenian Democracy // Democracy 2500? Questions and Challenge / ed. by I. Morris, K. Raaflaub. Dubuque, Iowa: Archaeological Institute of America, 1998.

1221

Goušchin V. Pisistratus’ Leadership in A.P.13.4 and the Establishment of the Tyranny of 561/60 B.C. // CQ. 1999. Vol. 49. No. 1.

1222

Л. Фоксхолл, правда, считает, что равенство одинаково влиятельных людей лежит в основе полисного этоса (Foxhall L. A View from the Top: Evaluating the Solonian Property Classes // The Development of the polis in Archaic Greece / ed. by L.G. Mitchell, P.J. Rhodes. L.: Routledge, 1997. P. 120).

1223

Комментарии: Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford: Clarendon Press, 1993. P. 244–245.

1224

Ober J. Athenian Revolution of 508/7 B.C.: Violence, Authority and the Origins of Democracy // Athenian Democracy / ed. by P.J. Rhodes. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2004.

1225

Ehrenberg V. Origins of Democracy // Historia. 1950. Bd. 1. H. 4. P. 531.

1226

См., например: Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxford: Clarendon Press, 1969. P. 96 ff.

1227

Греческий философ Алкмеон считал, что причиной человеческого здоровья является «демократическое равноправие (isonomia) сил влажного, сухого, холодного, горячего, горького, сладкого и прочих, а “монархия” среди них вызывает болезнь, поскольку монархия одной из двух [противоположностей] пагубна для другой» (Фрагменты ранних греческих философов. 1989. С. 272–273).

1228

Fornara Ch.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404 B.C. Wiesbaden: Steiner, 1971. P. 7

1229

Клисфен в этом случае только лишь восстановил демократию (Anderson G. Why the Athenians Forgot Cleisthenes: Literary and Politics of Remembrance in Ancient Athens // Politics of Orality / ed. by C. Cooper. Leiden-Boston: Brill, 2007. Р. 118; см. также: Гущин В.Р. Тезей и установление демократии в Афинах // Pentekontaetia. Исследования по античной истории и культуре. СПб.: Алетейя, 2016).

1230

См., например: Sealey R. The Origins of demokratia // Classical Antiquity. 1973. Vol. 6. P. 276.

1231

Wells J. Studies in Herodotus. Oxford: Blackwell, 1923. P. 153.

1232

Osborne R. When Was the Athenian Democratic Revolution // Rethinking Revolutions through Ancient Greece / ed. by S. Goldhill, R. Osborne. Cambridge: Cambridge University Press, Р. 11.

1233

Rhodes P.J. Op. cit. P. 376–377.

1234

Sealey R. The Athenian Republic. Democracy or the Rule of Law? University Park; L.: The Pennsylvania State University Press, 1987. Р. 96.

1235

О том же, в сущности, говорит и афинский оратор IV в. до н. э. Ликург: «Ведь существуют три важнейших условия, которые постоянно охраняют и оберегают демократию и благополучие государства, – во-первых, законный порядок, во-вторых, – голосование судей, в-третьих, – суд, который передает преступления на их рассмотрение» (Lyc. Leocr. 3–4, пер. Т. Прушакевич).

1236

Hansen M.Н. The Concepts of Demos, Ekklesia, and Dikasterion in Classical Athens // GRBS. 2010. Vol. 50. Nо. 4. P. 499–536.

1237

Eder W. Op. cit. Р. 113–114.

1238

О соотношении понятий «аристократия» и «имущие классы» см. нашу работу: Goušchin V. Aristocracy in Democratic Athens. Deformation and/or Adaptation // Deformations and Crises of Ancient Civil Communities. Stuttgart: Steiner, 2015. P. 47 ff.

1239

Анализ и оценки см.: Hansen M.H. Seven Hundred archai in Classical Athens // GRBS. 1980. Vol. 21. No. 2.

1240

Goušchin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century B.C., or Two Stories of Theseus // Greece & Rome. 1999. Vol. 46. No. 2. Р. 174–178.

1241

См. об этом: Доватур А.И. Аристотель о социальных причинах изменения афинского государственного строя в 60–30 годах V в. до н. э. // Древний Восток и античный мир. М.: МГУ, 1980.

Content

Валерий Рафаилович Гущин
Афины на пути к демократии: VIII–V века до н.э

Список сокращений

Введение

Глава 1 Начало преобразований

1.1. Между аристократией и олигархией

1.2. Eunomia: Солон

1.3. Тирания в Афинах

1.4. Isonomia: Клисфен

1.5. Политическая эволюция: стимулы и результаты

Глава 2 От Клисфена до Саламинской битвы (507–480 гг. до н. э.)

2.1. После Клисфена

2.2. Между Марафоном и Саламином (80-е годы V в. до н. э.)

2.3. Закон об остракизме и первые остракофории

2.4. Прелюдия демократии?

Глава 3 Накануне радикальных преобразований (480–462 гг. до н. э.)

3.1. Афины после Саламина

3.2. Победы и поражения Кимона

3.3. Ареопаг, морское могущество и демократия

Глава 4 Прогресс демократии

4.1. Реформа Эфиальта

4.2. Афины в период Первой Пелопоннесской войны (460–446 гг. до н. э.)

4.3. Перикл

4.4. Афинская демократия: от Эфиальта до начала Пелопоннесской войны

Заключение

Источники

Литература

Примечания