Вика Ройтман

Йерве из Асседо

Всем выпускникам программы ”Наале”

Издание осуществлено при содействии Литературного агентства Ольги Рубис

© В. Ройтман, 2023

© Д. Черногаев, оформление обложки, 2023

© А. Бондаренко, макет, 2023

© ООО “Издательство ACT”, 2023

Издательство CORPUS ®

Глава 1

Василиса

В свой черед коснется слуха

тот сигнал валторны строгой,

что вязать велит пожитки.

Ни пера тебе, ни пуха.

Отдохни перед дорогой.

М. Щербаков

Памяти всех

Впервые я закричала в начале мая.

Свежие туристы поднялись на катера “Ливерпуль” и “Генуя” и поплыли не к берегам Нового Света, а на пляж Ланжерон.

Кричали торговки пирожками, квасом и рачками; мамы кричали детям: “Не перекупайтесь!”; кричали моряки друг на друга, привязывая катера к пирсам и подавая трапы, а на моряков кричали капитаны. Чайки кружили над ними и тоже, стало быть, кричали.

Дома кричал мой старший брат, потому что мама отсутствовала уже довольно долго – кормила кричащую меня, а папа был занят своими учениками и их родителями, которые на него кричали, потому что он никогда своих учеников не оценивал выше чем на четверку.

“Четверка с плюсом – это для господа бога, а пятерка – для меня!” – кричал папа, и за это на него кричал завуч, поскольку господа бога упоминать на родительских собраниях было не комильфо.

– Что такое “комильфо”? – спросила я у бабушки, когда научилась говорить. – Только не кричи на меня.

– С чего бы это мне на тебя кричать? Я что – изверг? – спросила бабушка, которая всегда старалась не кричать, так как была родом из интеллигентной семьи врачей и фельдшеров, но ей не всегда удавалось. – “Комильфо” – это антоним моветона и синоним бонтона.

Вместо одного я обзавелась еще четырьмя незнакомыми словами. Так всегда было с бабушкой: она изображала из себя то аристократку, то базарную торговку, как будто так и не определилась со своим истинным призванием.

– Я таких слов не знаю, – честно призналась я.

– Горе ты мое неразумное. Гувернантку бы тебе, как в старые добрые времена. Она бы из тебя сделала человека. Ходила бы по струночке. Была бы мне полиглотом. Может, даже стала бы вундеркиндом, как твой брат. Так нет, разве кто-то займется ребенком? Разве у кого-то имеется на ребенка время? Совсем распоясалась. Выглядишь мне как пролетарий всех стран. “Комильфо” – это так, как надо.

– Ясно, – заключила я. – Значит, я – не комильфо.

– Будешь ты еще комильфо. – Бабушка потрепала меня по голове. – Обязательно когда-нибудь станешь. Комильфее не бывает.

И продолжила чистить картошку.

С тех самых пор все и зовут меня Комильфо. Сперва меня так называли воспитательницы в престижном детском саду “Сказка”, где воспитывались дети работников порта и дети их знакомых и родственников. Потом – учителя из нашей с папой школы, тренер по акробатике, ведущая английского кружка в Доме ученых, хоровик из Дворца пионеров, Алена Зимова, Митя Караулов, вся моя родня и я сама.

Вот, например, бегу я по Бульвару, залезаю на фонтан под Пушкиным, окунаю голову в массивную чашу, под струи, льющиеся из глоток чугунных рыб.

– Комильфо! – кричат ветераны Великой Отечественной войны. – Что ты вытворяешь? Как тебе не стыдно?! А ну слезай, не оскверняй память поэта! Он памятник себе воздвиг! Где твой дед?

После кровоизлияния в мозг мой дед заболел агнозией. Это такая болезнь, когда все видишь, но ничего не узнаешь.

Смотришь на грушу и не понимаешь, груша это или абрикос, а может быть, и вовсе кошелек. Думаешь, что глядишь на Александра Сергеевича, а он оказывается Михаилом Юрьевичем. И как тут не перепутать собственную внучку с соседской?

Дед наловчился узнавать предметы по запаху и прикосновению, а людей – по походке. То есть получается, что когда один орган чувств портится, можно положиться на другие. А та доля мозга, которая распознает движение, только косвенно соприкасается с частью, которая поломалась. В общем, дед мог смотреть футбол, где бегают люди, и читать газеты, а находить в холодильнике масло и хлеб затруднялся. Газеты он мог читать, потому что слова в мозгу тоже располагаются не там, где находятся лица, а в совершенно другом месте. Лиц мой дед не распознавал.

Я этим часто пользовалась. Когда дед приходил забирать меня из школы, я делала вид, что я – не Комильфо, и удирала в подворотню с Аленкой Зимовой через лаз в заборе. Бежала я специально в не присущую мне припрыжку, отбрыкивая ногами, чтобы дед не узнал меня по походке. Он стоял посреди школьного вестибюля и кричал: “Комильфо! Комильфо, ты где?” А меня уже след простыл, и я перепрыгиваю во дворах улицы Гоголя с одной стены на другую, а Алена страхует.

Потом мне было стыдно, но я все равно не могла отказаться от исследования черных ходов, которыми был утыкан весь город, как голландский сыр. В захламленных двориках с покосившимися балконами, кривыми гаражами и облезлыми стенами можно было подглядывать за изнанкой жизни. А время там навсегда застряло довоенное, а может быть, даже и дореволюционное. На обратной стороне Одессы воображение особенно обострялось, и я могла быть Кемугодно, и вовсе не обязательно Комильфо.

Дома на меня опять кричали и кормили котлетами с пюре. Пока все не съем, не встану из-за стола, и как мне не стыдно, у дедушки может случиться инфаркт, а это гораздо хуже агнозии, потому что с сердцем не играют, а с мозгом – пожалуйста.

С мозгом любил играть мой старший брат. Ему тогда было очень много лет, несусветно много. С мозгом он играл в “Что? Где? Когда?”, в шахматы, в преферанс, разгадывал кроссворды наперегонки с папой и мастерил макеты самолетов и пароходов при помощи рук, но и не без помощи мозга. Брат был всеобщим любимцем, за что и получил звание Главного Вундеркинда. Из этого следует, что я титуловалась Второстепенным Вундеркиндом.

Правда, бабушка была права, и вундеркиндства во мне – “раз и обчелся”. Природа талантами меня не наделила. Училась я исключительно на тройки с плюсом, в акробатических пирамидах всегда размещалась внизу, являя собою устойчивую колонну для карабкающихся вверх тонюсеньких девчонок. По-английски умела произнести: “Вер из де дог? Де дог из ин де хауз”, а в хоре пела третьим голосом, что означало, что когда пели первые и вторые голоса, я продолжала успешно изображать колонну и открывала рот, только когда в припеве начиналось “пусть всегда будет мама”. Солнце и небо меня, стало быть, миновали.

А все потому, говорил хоровик, что я не пою, а кричу.

Зато у меня было богатое воображение, я умела вышивать крестиком и гладью, грызть ручки и ногти, знала все потайные лазы Жовтневого района, приземлялась всегда на ноги и плавала как рыба. Благодаря деду.

Еще до того, как дед заболел агнозией, он научил меня держаться на воде. Ведь задолго до того, как он заболел агнозией и научил меня держаться на воде, он был бортовым механиком на кораблях и воевал с фашистами в артиллерийском полку. Когда я хорошо себя вела, он показывал мне шрам, пересекающий его бедро, – след боевого ранения. Шрам уже давно не болел.

Дед был импозантен, статен и седовлас. С бабушкой у них оказалась одна любовь на всю жизнь. Они познакомились после войны, когда дед по пути домой в Херсон остановился на отпуск в Одессе. “Сделал привал” – так он говорил. В итоге визита к дальним родственникам, где гостила и юная бабушка, дед привалился к Одессе на веки вечные и стал гораздо большим одесситом, чем бабушка, которая была одесситкой корнями. Корни начинались на Екатерининской площади. То есть на площади Потемкинцев.

Когда-то бабушкиным родителям, зубным врачам, принадлежала колоссальная квартира с огромным количеством комнат, числом пять. Но потом семейство сослали в эвакуацию в Казань, где бабушка отморозила ноги, когда носила воду в коромысле зимой из реки. А когда они вернулись в Одессу, квартиру разделили на коммуналки, и им выделили две с половиной оставшиеся комнаты и чулан в качестве премии.

После эвакуации одесситов от неодесситов трудно было отличить, потому что в Одессе хотели жить все, даже те, кто не был из нее эвакуирован. И несмотря на то, что многих одесситов убили на войне, их ряды тут же пополнились новыми желающими.

“Подиспанец хорошенький танец, танцуется очень легко – подайте мне левую руку, и танец пойдет хорошо”, – пел дед, пританцовывал и отвешивал бабушке поклон. Танцевать я любила, а бабушка – не очень. После отмороженных ног у нее пропало всяческое желание подпрыгивать. Поэтому левую руку подавала деду я, а не она, и мы кружились вокруг обеденного стола по большой комнате на Екатерининской площади. То есть Потемкинцев.

После войны дед поработал в порту, а потом ему надоело, он решил стать лошадником и получил место на ипподроме. У него было много знакомых в цирке, потому что ипподром и цирк иногда менялись конями по надобности. Так что я часто бывала за кулисами цирка и ипподрома и гладила лошадей по гривам. Иногда я садилась на них верхом.

У меня была любимая лошадка Василиса – спокойная и мечтательная, серая в яблоках. Мы с ней очень сдружились. Но однажды Василиса испугалась цирковой хлопушки, встала на дыбы и случайно сбросила с себя наездницу, стоявшую в тот самый момент в седле на руках. Наездница получила травму головы. За это Василису подвергли наказанию и отправили на колбасу.

Сперва мне об этом не сообщили, чтобы уберечь ребенка от потрясения. Но когда дедушкин сотрудник, дядя Армен, проболтался мне о горестной участи Василисы, я тоже получила травму головы.

Я закрылась в чулане, где хранилось постельное белье, довоенные полотенца, дореволюционные перины, изъеденные молью шубы и старая раскладушка, и отказалась выходить. Котлеты мне подкладывали под дверь, но я к ним не прикасалась, из уважения к памяти Василисы. С тех пор я никогда больше не ела мяса.

Родители были в ужасе и кричали на деда в страхе, что ребенок отощает, бабушка кричала на родителей, брат кричал, что ему мешают сосредоточиться на защите Каспарова, но я не кричала, а беззвучно рыдала в запрелую подушку, поскольку то, что проделали с Василисой, не влезало ни в какое комильфо.

Алена Зимова пришла в гости и долго стучала в дверь чулана, умоляя выйти во двор и вынести мяч. Я сжалилась над Аленой, чей мяч на прошлой неделе был изгрызен бульдогом, принадлежавшим Мите Караулову, и открыла дверь.

– Ее убили, – сквозь слезы сказала я Алене.

– Кого? – спросила Алена.

– Мою лошадь.

– У тебя была лошадь? – удивилась Алена, которую я никогда прежде не посвящала в события моей внешкольной и вне-дворовой жизни.

– Была. Но ее больше нет.

– Бедная лошадь, – с глубоким сочувствием произнесла Алена. – Давай поиграем в “язнаюпятьимендевочек”.

– Ладно, – согласилась я и вынесла мяч во двор.

Родители не пытались мне воспрепятствовать, как делали обычно, поскольку понимали, что свежий воздух полезен для травмы головы.

Во дворе мы разогнали всех голубей и взялись за мяч, но я не была вовлечена в игру и не могла вспомнить больше трех имен мальчиков, а все девочкины имена в моей голове были заняты Василисой.

Тяжело вздохнув, Алена достала из кармана куртки растянутую резинку для прыганья с отчаянными узелками по всей длине. Но поскольку во дворе в этот полуденный час мы были совершенно одни, а для игры в резинку, как известно, нужен третий или устойчивый стул, Алена попыталась криками вызвать во двор Митю Караулова.

Вместо Мити в окно третьего этажа высунулись головы Митиного бульдога и его мамы.

– Чего разорались? Митя делает уроки, – заявила голова Митиной мамы. – Не шумите – разбудите Митину сестричку.

Бульдог громко залаял.

Мы долго искали, к чему привязать лишний край резинки, но нашли лишь поломанный табурет о двух ногах и ржавую решетку подвала под лестницей, а скакать в резинку на ступеньках не комильфо, так что пришлось отказаться и от этой забавы.

– С тобой невозможно играть, – с обидой заявила Алена. – Скучная ты какая-то.

– Я не скучная, я травмированная, – попыталась я оправдаться.

– Из-за лошади, что ли?

– Ага.

– Да не в лошади дело, ты всегда скучная, Комильфо. Между прочим, с тобой не о чем разговаривать. Почему ты мне не рассказала, что у тебя была лошадь? Моя мама говорит, что ты только и умеешь, что по заборам лазить, а мы уже взрослые леди, и нам пора остепеняться.

Слово “леди” повергло меня в пучины отчаяния, потому что я моментально представила седых старушек в кружевах с круглыми брошками под горло, пахнущих чуланным нафталином и пьющих чай с сухарями. О моем богатом воображении никто не догадывался, даже дед, поскольку то была моя персональная тайна. Может быть, именно поэтому гибель Василисы так меня травмировала – ведь я не могла запретить себе воображать ее превращение в колбасу.

Я не на шутку обиделась, отвязала резинку от решетки и бросила ее Аленке:

– Ну и иди дружи со своими леди, я с тобой больше не играю.

И я гордо развернулась и через темную арку первого двора направилась на Бульвар.

Никогда прежде я не ходила на Бульвар одна, потому как для того, чтобы попасть на Бульвар, следовало пересечь оживленный перекресток у площади Потемкинцев – миссия, которая мне еще не была доверена старшими. Пешеходные переходы гораздо страшнее черных ходов, тем не менее я посмотрела налево, потом направо, потом еще раз налево – и преодолела перекресток. Воодушевленная таким свершением, я показала язык уродливой глыбе из ищущих что-то на земле матросов и помчалась прямиком к Дюку.

Дюк был моим самым любимым памятником на свете и почти родным человеком. Не раз утешал он меня в печали и в тоске своей незыблемостью, был мудр и изящен, всегда смотрел ясным взглядом за горизонт, и я была уверена, что с высоты пьедестала ему видны не только Турция и Болгария, а и сама Америка.

Но не только персонально Дюк был мною горячо любим, но и его пьедестал, с разных сторон украшенный выпуклыми барельефами, на одном из которых изображался мешок с деньгами настолько всамделишными, что я не раз пыталась выковырять пальцами монеты из сумки бронзового человека со змеей на палке.

Вот и теперь я занялась любимым делом: залезла на подножие Дюка и принялась делать вид, что сейчас разбогатею.

Когда я разбогатею, думала я, сяду на корабль “Дмитрий Шостакович” и уплыву в Америку. Как тетя Галя и дядя Миша, которые уехали в Штаты до того, как я закричала впервые. Я никогда не видела их живьем, но фотографии, которые они присылали бабушке, могла рассматривать часами. На них улыбающиеся люди в разноцветных одеждах ели невиданные огромные бутерброды, восседали в бархатных креслах в огромных гостиных, купались в частных бассейнах и ходили в Диснейленд.

Когда разбогатею, первым делом поеду в Диснейленд и сяду на вертящийся космический корабль, думала я, кладя бронзовые монеты в карман. И никакая Алена мне не будет нужна, и плевать на третий голос и на акробатические пирамиды, все равно я никогда не хотела быть акробаткой, а мечтала стать балериной. В Америке стану первой певицей и главной танцовщицей в балете, и, во всяком случае, колбасу там делают не из лошадей, а из ветчины, это я знала точно.

– Помогите мне, пожалуйста, товарищ Дюк, – крикнула я, задрав голову к небу.

– Хорошо, девочка моя, – кивнул мне Дюк. – Я тебе помогу. Здесь тебе нечего делать. Здесь тебя никто не любит, не ценит и не понимает. Уноси отсюда ноги во-о-он туда!

Дюк указал свитком на маяк, который красным глазом мигал катерам, кометам и одному катамарану, заходящему в порт.

Легкий ветерок пробежался от моря вверх по Потемкинской лестнице, зашелестел в листьях каштанов и заплакал крупными слезами летнего дождя. Стало прохладно, я поежилась и поняла, что уже стемнело.

– Комильфо! – закричала перепуганная мама, внезапно возникшая у подножия дюковского пьедестала среди группы туристов и одного экскурсовода с желтым зонтом. – Ты с ума сошла?! Что ты вытворяешь? До чего ты хочешь нас всех довести? Как тебе не стыдно?! Весь дом на ушах! У бабушки будет инфаркт! Кто тебе разрешил самой… на Бульвар?! Хочешь, чтобы тебя цыгане украли?

Экскурсовод с негодованием покосился на маму, собравшуюся испортить представление туристов об Одессе.

– Одесские цыгане безвредны, – заявил он не то маме, не то своим подопечным.

Последние недоверчиво покачали головами и переместили сумки со спин и боков на животы, обняв их обеими руками.

Я вцепилась в ноги бронзового человека с палкой и змеей, но мама уже бежала вверх по ступенькам. Обняла и поцеловала в макушку, затем оторвала от моего защитника, схватила за руку и потащила домой.

– Что мне с тобой делать? – кричала мама по дороге. – Почему ты не можешь быть хоть на йоту такой, как твой брат, я не понимаю.

– Забери меня с акробатики и отдай на балет.

– Забрать тебя с акробатики после того, как ты два года жизни в нее вложила? Какая чушь! Ни в коем случае.

– Тогда давай уедем в Америку.

Мама замедлила шаг и грозно посмотрела мне в лицо.

– Тише! – громко сказала она. – Вслух такие вещи не говорят!

– Давай уедем в Америку, – шепотом повторила я.

– Никуда мы не уедем! – воскликнула мама. – Откуда только ты набралась этих глупостей? Бабушка дурит тебе голову этими своими родственничками.

– Но почему им можно уехать, а нам нельзя?

– Мы живем здесь. Это наша родина, наш дом. Здесь у всех работа, друзья, школа, кружки. Как ты себе это представляешь? Взять и уехать! Вот так вот все бросить – прощайте, любимые! – и драпануть неизвестно куда. Так, да? Так? Можно подумать, там нас ждут.

Мама очень сильно волновалась, больше, чем обычно. Обычно она как будто только делала вид, что волнуется, но на самом деле никогда не теряла самообладания.

– Мне здесь плохо, – сказала я.

– Какой холеры тебе не хватает? Живешь как у Христа за пазухой. Целый день шляешься по дворам. Ни во что не вкладываешься, ни одного дела до конца не доводишь. Думаешь, от себя можно удрать? Да хоть в Австралию уезжай, все равно оглянуться не успеешь, как сама себя догонишь.

Поскольку мама говорила с девятилетним человеком, я мало что могла ей возразить, поэтому повернулась лицом к Дюку, но увидела его удаляющуюся спину.

– Ладно, – сказала мама, успокаиваясь, когда мы подходили к подъезду. – Я понимаю, что ты потеряла Василису. Да, это больно. Но нужно быть сильной. Расклеиться всегда успеешь. Так что соберись и возьми себя в руки!

Мама присела на корточки и взяла меня за плечи, легонько встряхнув.

– На деда посмотри и бери с него пример. Он войну прошел, ранен был, заболел агнозией на старости лет, но ничего, не умер. А ты… это всего лишь лошадь. К тому же ты не была с ней близко знакома. Вы виделись от силы пять, ну, шесть раз…

Тут я заревела так громко, что нарядные прохожие, судя по нарядности, спешащие в Оперный театр, замедлили шаг, обернулись и неодобрительно посмотрели не то на меня, не то на маму.

– Ну что за наказание! – опять вскричала мама и впихнула меня в парадное, а затем и в квартиру.

Там в самом деле все стояли на ушах, кроме брата, который, закрыв уши ладонями, сидел на подоконнике за занавеской и глядел на шахматную доску с тремя фигурами.

Бабушка взяла себя в руки быстрее остальных, отобрала меня у мамы и повела на кухню отпаивать чаем. Чай я не любила, но от бабушки готова была его принять, потому что она обещала после чая накормить меня шпротами.

– Слушай меня сюда, – сказала бабушка, опустившись на табурет. – Все это очень печально, Комильфо, действительно, я не спорю, и дядя Армен, идиот, травмировал твою бедную голову. Но так дальше продолжаться не может. Никто твоим воспитанием не занимается, а Дом ученых не в счет. Ребенок растет как трава. Так что я за тебя возьмусь, потому что я теперь, слава богу, на пенсии. Через неделю мы с тобой едем в Евпаторию. Дед остается, а со мной ты поедешь. Месяц будешь у меня кушать по-человечески.

Услышав волшебное слово, о котором было известно, что оно означает рай, я почти забыла про Василису, про Алену и про Америку, расплылась в улыбке и допила чай залпом.

Но Евпатория оказалась не раем, а только маленькой Одессой, с таким же морем и таким же солнцем. Фантазии в конечном счете всегда бывают интереснее настоящего.

Вместо круглосуточного купания, которое я себе намечтала, мне предстояли испытания для головы.

Понимая, что природа обделила меня талантами, а голова моя травмирована бесповоротно, бабушка решила познакомить меня с талантами и головами других людей, поэтому в Евпаторию взяла с собой чемодан с книгами, которые извлекла из высоченного застекленного шкафа в большой комнате.

Сперва она читала мне книги вслух, а затем заставляла читать вслух ей, пока голос не начинал хрипеть. Тогда я вынужденно начинала читать про себя. Эта манипуляция привела к тому, что я очень быстро полюбила чтение про себя и меня стало трудно оторвать от книг, даже несмотря на то, что пляж находится в десяти минутах ходьбы от санатория.

И так случилось, что за время девятого лета после моего первого крика в голове моей Грей смешался с капитаном Бладом, Ункас с Атосом, и я уже не могла отличить Мориса-мустангера от кентавра Хирона, Паганеля от доктора Ватсона, Овода от мистера Рочестера и Айвенго от Ланселота.

Санаторий и сама Евпатория исчезли и пропали, и больше не существовало на свете никого, кроме Него, даже бабушки.

К концу августа я была впервые неизлечимо влюблена. Если бы спросили, в кого, я не смогла бы дать точный ответ, поскольку влюбилась я в человека, не существовавшего не только в реальности, но даже и на страницах книг. Так влюбиться можно только в плод собственного воображения, загубленного в нежном возрасте чужими представлениями об идеальном.

Тряслась электричка, звенел подстаканник, ударяясь о стекло стакана, за окном мелькал украинский пейзаж, а перед моим носом мелькал не то Рокамболь, не то один из многочисленных сэров Генри. Бабушка пристально на меня смотрела, подозревая, что ее усилия обернулись против нее самой.

– Ну? – спросила она, решив подвести итоги каникул. – И чего скажешь?

– М-м-м, – промычала я сквозь последнее песочное печенье.

Бабушка решительно вырвала книгу из моих рук и захлопнула на самом интересном месте.

– С тобой совершенно невозможно разговаривать! Скажи хоть что-нибудь.

– Я хочу отсюда уехать, – сказала я, взглянув на проносящиеся мимо поля подсолнухов.

– В Америку? – с надеждой спросила бабушка.

– К Нему, – ответила я.

– К кому это?

– Я не знаю, как Его зовут, – сказала я.

– Ах, не знаешь! Где же его тогда искать?

– В зачарованном саду за заколдованной оградой, – ответила я уверенно. – Он там ждет, пока я вырасту.

– Тоже мне, – презрительно фыркнула бабушка. – Комильфо и сбоку бантик.

Глава 2

Катастрофа

С тех пор прошло несколько лет, но мало что изменилось. Моя четырнадцатая осень выдалась жаркой. Пот лился в три ручья, покуда по мне карабкалась Оля по кличке Белуга. Белуга была нашей “высшей”, часто падала с вершин акробатических пирамид и от этого часто ревела. Она залезла на Катю и встала на руки. Потом сделала сальто и приземлилась. Тренер ее страховал, но глаза у нее все равно были на мокром месте. Белугу я ненавидела всем сердцем за то, что она по мне лазила, как будто я была деревом на ее даче.

Переодевшись в чистую футболку с рисунком гавайской пальмы, присланную тетей Галей из Америки, я отправилась домой.

На Сабанеевом мосту мне встретилась Алена, с которой я не разговаривала со времен того памятного дня во дворе, несмотря на то, что мы по-прежнему учились в одном классе. Алена в смущении опустила глаза, потому что рядом с ней шагал Митя Караулов и его престарелый бульдог.

– Привет, Комильфо! – как ни в чем не бывало поздоровался Митя.

И таки не бывало ни в чем, поскольку с Митей мы по-прежнему дружили – катались на великах по парку Шевченко, делились одним абрикосовым мороженым за пятьдесят две копейки, купленным в лотке на Бульваре, плавали в Лузановке до буйка и даже написали эпиграмму в школьную газету на моего папу, к тому времени превратившегося в завуча. Мое соавторство осталось инкогнито.

То есть дружили мы с Митей до того самого дня, в который я застукала его на Сабанеевом мосту с бульдогом и Аленой.

– Привет, – вежливо сказала я. – Пока.

И быстро пошла дальше, поскольку мое скоростное превращение в Белугу казалось неизбежным.

Дома я закрылась в чулане и не выходила из него до вечера, обнявшись с “Всадником без головы”. Через несколько часов мне все же пришлось покинуть чулан, чтобы попить, так как в чулане было не менее жарко, а может, даже и более, чем в тренировочном зале.

– Что опять? – спросил брат, оторвавшись от конспекта.

Брат к тому моменту повзрослел ровно на столько же лет, на сколько и я, и сдавал экзамены в МГУ, РГГУ и еще в какое-то ГУ, к папиному ужасу ни с того ни с сего решив стать гуманитарием.

– Ничего, – ответила я и гордо понесла стакан с виноградным соком в чулан.

– А ну стой! – вдруг скомандовал брат громко, и я от неожиданности подскочила и пролила сок на футболку с пальмой.

Брат заговаривал со мной очень редко, тем более в таком тоне, так что неудивительно, что я испоганила любимую пальму. Я посмотрела на него и увидела, что он, в принципе, очень даже не урод, если бы не идиотские очки на пол-лица, которые придавали ему вид черепахи, которая на солнышке лежит.

– Иди сюда, – позвал брат непреклонным тоном.

Я подошла к заваленному бумагами столу.

– Валяй, рассказывай.

– Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный который…

– Не умничай. Что с тобой происходит?

– Ничего со мной не происходит.

Брат снял очки и посмотрел на меня так пристально, что я поняла, что вот уже целую вечность, а может, и всю жизнь не видела его глаз. Глаза брата убедили меня в его хороших намерениях.

– Ну?

– Ну и ничего. Мне просто все это надоело, и я хочу уехать в Америку.

– К Морису-мустангеру в прерии?

– Да хоть к Чингачгуку, какая разница.

– К Чингачгуку не получится, но я как раз хотел тебе рассказать, что в марте начинается набор кандидатов на образовательную программу в Израиле. Мне уже поздно, а ты подходишь по возрасту.

– Где? – удивилась я.

– Дура, – сказал брат.

– Почему? – снова удивилась я.

Брат уставился на меня, как на врага народа, и все положительные намерения из его взгляда стремительно исчезли.

– Тебе не стыдно? Витаешь в каких-то облаках и ничего не знаешь о том, что происходит под твоим носом. Ты хоть в курсе, что Советского Союза больше нет?

Такое событие не прошло мимо меня, поскольку в один прекрасный воскресный вечер я выяснила, что абрикосовое мороженое на Бульваре подорожало в три раза, а в понедельник нам объяснили причину такого скачка в цене мороженого на внеплановом уроке политинформации. Но даже и без политинформации можно было понять, что стряслось нечто из ряда вон выходящее, потому что на ушах стояли все, а некоторые, как, например, мой папа, даже и на бровях.

– Да, я в курсе, – сказала я.

– Она в курсе! Так пришло время быть в курсе и насчет того, что твоя мать – еврейка.

Это прозвучало как страшное ругательство, и я содрогнулась всем телом и даже села на стул рядом с братом. Обвинение моей мамы в еврействе смутило меня не на шутку.

– Не может быть! Нет! – вскричала я в ужасе.

– Тем не менее это так. А раз твоя мать еврейка, значит, и ты тоже. Смирись и получай удовольствие.

Я закрыла лицо руками и попыталась воскресить в памяти все, что мне было известно о евреях.

Я вспомнила, что у Вальтера Скотта женщины-еврейки были красивее мужчин-евреев, и подняла глаза на брата. Он был красивее меня раз в восемьсот. Над евреями всегда смеялись, их унижали, а в некоторых случаях, как утверждал Исаак из Йорка, даже рвали на куски всей толпой. Но надо мной никто никогда не смеялся вслух, а за глаза, кроме, как я была уверена, Белуги, никому не приходило в голову поржать, потому что я была очень серьезной. Разве что хоровик, когда я еще ходила во Дворец пионеров, потешался над третьими голосами. На куски меня тоже рвать никто не собирался, кроме бабушки, когда я надоедала ей в прошлом году, умоляя дать мне почитать “Анжелику”, запертую на замок в чемодане под кроватью, потому что, по мнению бабушки, маркиза ангелов не подходила мне по возрасту. С другой стороны, унижений от Алены и Мити я сегодня нахлебалась вдоволь.

Но все равно такого быть не могло, ни в коем случае. Брат явно решил меня разыграть.

Но он продолжал молчать и, кажется, видел насквозь шестеренки в моей голове, которые начали сбоить и скрипеть.

Из общих знаний и со двора мне было известно, что евреи – это такие жадные и мерзкие людишки, которые сидят на мешках империализма с деньгами, врут и манипулируют, пьют кровь младенцев, носят дурацкую одежду и длинный нос и мешают всем жить, поэтому от них лучше избавляться или обходить их стороной. Даже прекрасная Ребекка, лучшая представительница этого позорного народа, не удостоилась чести заполучить Айвенго, что же говорить о других еврейках. Ничего общего между ними и моей мамой, а также мной не было. Разве что длинный нос, дурацкая одежда и помехи в жизни других. Я пощупала свой нос.

Тут я вспомнила Бабеля. Брат был прав: я была дурой. Моя любовь к романтической литературе напрочь лишала меня возможности воспринимать другие произведения всерьез, и я читала их только потому, что этого требовала школьная программа, а после контрольных и сочинений они исчезали из моей головы, как будто никогда в ней и не побывали. Но Беню Крика забыть было невозможно.

– Беня Крик – еврей! – От внезапного прозрения я вскрикнула.

– И Беня, и Левка, и Мендель, и Двойра, – сказал брат, лишая меня последней надежды на отождествление с единственным достойным персонажем, принадлежавшим этой презренной нации.

– Двойра? Эта кошмарная уродина? Фу!

– В каждой почтенной семье – не без урода, – заявил брат, многозначительно подмигнув.

Я вдруг поняла, что ничего не знаю о маминой родне и, как ни странно, никогда прежде ею не интересовалась. В моем представлении моя семья ограничивалась бабушкиными одесскими корнями времен Потемкина Таврического, занесенными на юг из каких-то исчезнувших вместе с Австро-Венгрией польских княжеств, и дедушкиными херсонцами, которые и были херсонцами, а некоторые – очаковцами. Про маминых родителей я ничего не знала и всегда удовлетворялась хрестоматийным “их больше нет”. Ну нет так нет.

– Вот же! – не выдержал негодующий брат, читая мои мысли. – Тебе даже в голову не приходило поинтересоваться, спросить, полюбопытствовать. Игнорамус ты, Комильфо. Так знай, что твои бабушка, дедушка и родная тетя с детьми живут в Иерусалиме. Этот город теперь находится в еврейском государстве Израиль. Мамины родители уехали туда в семидесятых – настоящие диссиденты, не то что твой мустангер. А их родители, твои прародители, – жертвы Катастрофы.

– Какой катастрофы? Авто?

Тут брат схватился за голову:

– Их расстреляли в гетто, на Слободке!

– На Слободке есть гетто? Что такое гетто?

Моя голова решительно не справлялась с таким потоком информации.

– Комильфо, – серьезно сказал брат, – ты уже взрослый человек. Если ты хочешь уехать отсюда, что было бы неглупо, ознакомься со своими корнями. А потом запишись на экзамен для кандидатов в израильскую образовательную программу, сдай его и вали в еврейское государство.

– Сама? – испугалась я.

– Наши с места не сдвинутся, – вздохнул брат. – Папа не оставит бабушку и деда, бабушка и дед никогда не покинут свою любимую Одессу. А мама… Ну, сама понимаешь, что и мама без папы никуда не поедет. Она уже однажды отказалась ехать, тогда, в семидесятых, когда ее родители уезжали. Осталась с папой. Любовь до гроба.

Брат почему-то погрустнел.

– А ты?

– Я? – К грусти на лице брата прибавилось замешательство. – Я… я тоже когда-нибудь соберусь. Когда получу образование и стану самодостаточным человеком.

С тех пор я занялась своими корнями и тщательно их исследовала, читая в чулане “Испанскую балладу”. И мама согласилась рассказать мне о том, о чем никогда не заговаривала.

В субботу мы пошли в Городской сад, купили пломбир и сели на скамейку под памятником льва. В беседке оркестр играл аргентинское танго. Мама заговорила. Глаза у нее впервые на моей памяти тоже были на мокром месте, но сквозь слезы она улыбалась. Вспоминала своих родителей, незнакомую мне тетю Женю и даже показала фотографию десятилетней давности, на которой обнаружились мои двоюродные – мальчик со странным именем Асаф и девочка чуть постарше, с не менее удивительным именем Михаль.

Михаль оказалась очень похожей на меня, и сперва мне померещилось, что я смотрю на свой детский снимок, только цветной. Такие же темные глаза и значительные брови, длинный нос и обветренные губы. Только вместо моих прямых косм у Михаль была очень кудрявая шевелюра, все волосы в пружинах. Это потому, что ее отец – еврей из Йемена, объяснила мама.

– Почему ты никогда мне о них не рассказывала? – все же спросила я маму.

– Зачем теребить прошлое? – ответила мама вопросом на вопрос. – Нечего сожалеть о том, что было. Нужно ценить то, что есть. Я выбрала расстаться с ними и остаться с твоим папой. Я в ответе за свое решение и ни о чем не сожалею. Уехала бы я с ними, не было бы тебя и Кирилла. Говорить о заграничной родне и поддерживать с ними связь в наше время означает… означало подвергать опасности свою семью и себя саму. Я работаю в горсовете, я всегда была членом партии… Черт его знает, что за перемены настают. Все переворачивается с ног на голову. Короче говоря, что было, то прошло.

– Но это же твоя семья! – воскликнула я.

– Нам не дано выбирать, у кого родиться, но мы имеем право выбрать, с кем рожать.

Мама проводила взглядом беременную женщину, проходившую мимо со своим мужем. Мне показалось, что мама злится, и я не могла понять почему.

– Ты не хотела быть еврейкой?

Над маминой переносицей появилась складка.

– Это они не хотели, чтобы я выходила замуж за гоя.

– За кого?

– На еврейском языке “гои” – это любой другой народ, который не является еврейским. Для евреев все неевреи – гои. Чужаки и изгои.

– А я думала, что евреи – чужаки и изгои.

– Ну, это еще как посмотреть. Все зависит от того, кто и откуда смотрит.

– Так кто же тогда такая я, если оба моих родителя – чужаки в глазах друг друга?

– Сама выбирай, – сказала мама. – Ты уже взрослый человек.

Я задумалась. Странная у меня была мама. Выбор балета вместо акробатики она мне не доверяла, зато считала, что я в состоянии выбрать, к какому народу принадлежать.

Оркестр заиграл “Дунайские волны”. Патлатый гитарист на углу, протестуя, ударил по струнам и затянул “Звезду по имени Солнце”. В струях выстреливающего из огромной вазы фонтана звезда эта дробилась на тысячи маленьких алмазов. Художники мешали краски в палитрах и малевали портреты последних туристов. Дети чертили мелками классики на асфальте. Ученики мореходки группками шагали по Дерибасовской при полном параде, щеголяли тельняшками и отложными воротниками, кадрили загорелых старшеклассниц с выгоревшими начесами и разными серьгами в разных ушах. В кооперативных ларьках продавали керамических разноцветных обезьян – символы китайского уходящего года. В других ларьках продавались переливающиеся открытки с видами Одессы, импортная жвачка, ластики, отрывные календари с гороскопами, медали и ордена Великой Отечественной войны. В воздухе неуловимо пахло котлетами и колбасой.

– Я одесситка, – вдруг поняла я. – Это такой гой сам по себе.

Мама грустно усмехнулась и сказала:

– Одесса закончилась. Все закончилось, и непонятно, что будет дальше. Одесса – это состояние детства. И больше ничего.

Глава 3

Патрия

В душной маленькой аудитории на бывшей улице Карла Либкнехта, в бывшем техникуме бывшей механизации бывшего сельского хозяйства, набилось так много кандидатов и их родителей, что я покрылась холодным потом – не было никаких шансов, что я пройду отбор в еврейское государство.

На экзамены записывали всех, а принимали вовсе даже не всех и по непонятным критериям. Экзаменаторы искали подростков, способных к самостоятельной жизни вдали от дома, но как эту самостоятельность продемонстрировать за несколько часов тестирования, мне было невдомек.

Я ведь даже яичницу не умела толком пожарить, потому что кухня всегда была оккупирована бабушкой; а в ненавистных спортивных лагерях на Лимане я вечно жалась к мастерам, которые по утрам снисходительно шефствовали надо мной, а по вечерам изгоняли. Но назло всем я решила ее проявить, самостоятельность эту.

“Назло” было ключевым словом во всех моих последующих решениях.

Раз от меня всю жизнь скрывали, что я еврейка, назло всем решила я перещеголять всех своим еврейством.

Брат снабдил меня номером телефона Еврейского Сообщества Сионистов – организации, чье название звучало как подпольное сборище масонов и вредителей.

Приятный женский голос очень обрадовался моему звонку и пригласил на встречу, можно даже прямо сегодня, зачем отходить от кассы. Поскольку уроки я уже доделала, как была в школьной форме, так и направилась на Воровского – бывшую и будущую Малую Арнаутскую.

В красивом просторном кабинете, совсем еще недавно принадлежавшем кроликоведческой конторе, висел белоголубой флаг с необычного вида звездой посередине. Под флагом сидела сама обладательница приятного голоса, которая представилась Маргаритой Федоровной Вакшток, но ее можно называть просто Магги, потому что в еврейском государстве не терпят… то есть не любят официоза и формалиоза… то есть формалистики… ведь все евреи братья и сестры, одна большая семья, десять потерянных колен, и только два выжили. Она рассказала мне о том, как рада, что советская… то есть бывшая советская еврейская молодежь проявляет неподдельный интерес к своему эритажу… то есть наследию.

– Я знаю, что такое эритаж, – сказала я, обижаясь.

– Ах! Интеллигентная советская еврейская молодежь! – довольно улыбнулась Маргарита Федоровна, то есть Магги. – Вы хотите сделать алию?

– Со мной можно на “ты”, – сказала я. – Евреи не любят официоза. Что такое алия?

– Алия на иврите значит поднимание… то есть поднятие… ну, в общем, когда идут вверх или наверх. Но это синоним слова “иммиграция”… то есть “эмиграция”. Но мы называем это репатриацией. Ты понимаешь, что это значит?

Со словами я ладила лучше, чем с людьми, так что я поняла.

– Наверное, это когда человек возвращается туда, где жили его отцы.

– Какая умная девочка! – обрадовалась Магги. – Как тебя зовут?

– Комильфо.

– Как-как? – Магги, вероятно, попыталась найти подвох в моем представлении.

– Ну, так. Все меня так зовут.

– А человеческое имя у тебя есть?

– Есть, – ответила я, несколько удивившись, ибо впервые за долгое время была вынуждена вспомнить свое человеческое имя. – Меня зовут Зоя.

Магги почему-то нахмурилась:

– А еврейское имя у тебя есть?

– Нет.

– Ладно. Придумаем что-нибудь.

Я разозлилась. Вот так всегда – стоит назвать свое имя, и всем обязательно необходимо придумать мне новое. Зачем его тогда вообще произносить?

– А фамилия у тебя есть?

– Есть. Прокофьева.

Магги достала из ящика стола какую-то анкету и приготовилась записывать.

– Зоя Прокофьева, у тебя все в семье евреи?

– Только мама.

– А папа?

– Папа одессит и гой.

Я думала, что Магги обрадуется моим еврейским знаниям, но она снова нахмурилась.

– Одессит – это не народопринадлежность… то есть не национальность. И тем более – гой. Как некрасиво ты говоришь о своем родном отце! Твои родители что, в разводе?

– Нет, вы что!

Слово “развод” звучало гораздо хуже, чем слово “еврей”.

– Кто твой папа по национальности?

Я пожала плечами:

– Не знаю точно. У него есть польские корни, венгерские, херсонские, буковинские…

– Украинец?

– Пускай будет.

– Мамы-еврейки достаточно. Тебе повезло, ты – Галаха.

Очень повезло, я аж подпрыгнула про себя от такого везения. Знать бы еще, кто такая Галаха. Но слово мне понравилось: напомнило имя рыцаря Круглого стола, который в итоге обскакал всех остальных рыцарей и получил чашу Грааль.

– Ты еврейка с правильной стороны. Если бы евреем был только папа, ты была бы незаконной еврейкой… то есть не иудейкой… то есть по религиозному закону еврейкой ты бы не была, но все равно прошла бы по закону о возвращении.

– Куда прошла?

– В Израиль. Все отпрыски евреев до третьего поколения имеют право репатриации. Ты же хочешь репатриироваться в Израиль?

Я не хотела репатриироваться в Израиль, моя единственная патрия была Одессой, поэтому репатрии у меня быть не могло. Уехать я мечтала в Америку, а с Магги я разговаривала, потому что хотела сделать всем назло. Но эти факты я скрыла от Магги и сказала “да”.

– А что твои родители, Зоя? Они не хотят репатриироваться в Израиль? Почему они не пришли вместе с тобой?

– Не хотят, – призналась я.

– Почему?

Я вздохнула, не имея ни малейшего желания объяснять про большую любовь друг к другу и к Одессе, про бабушку и деда, про сваливших родичей – чужаков, да и вообще, какое ее дело?

– Маргарита Федоровна, – сказала я, начиная злиться, – вы меня запишете на эту вашу программу? Да или нет?

– На какую программу ты бы хотела записаться?

– Ну, на ту, по которой дети едут учиться без родителей в ваше еврейское государство.

– Не в “ваше”, Зоя, а в “наше”. Все евреи – братья, – напомнила Магги. – Ты имеешь в виду программу “НОА”?

Я не знала, какую программу я имела в виду, но слово прозвучало как название межпланетного корабля из голливудских фильмов, которые прокручивали в видеосалоне, открывшемся пару лет назад в подвале третьего двора нашего дома. Я вспомнила Диснейленд, и гнев немного меня отпустил.

– Пускай будет “НОА”.

– Ноар Осе Алия, – сказала Магги на тарабарщине, но я уже знала, что такое алия – слово из “Тысячи и одной ночи”. – Молодежь делает алию, – расшифровала Магги, – то есть репатриацию… то есть молодежь едет на родину отцов… то есть праотцев.

– Да, – сказала я, – я всегда мечтала посетить родину моих праотцев. Запишите меня на “НОУ”.

– Замечательно, – просияла Магги. – Мой сыночек тоже на эту программу поступает. Я уверена, вы оба пройдете на ура.

Магги меня записала и сообщила дату экзамена. Я спросила, как готовиться к этому экзамену, на что получила ответ, что ничего не надо готовить, только принести себя и моих родителей.

– Обязательно родителей?

– Конечно обязательно! Ты же не можешь прийти на экзамен и уехать в Израиль без их согласия, Зоя Прокофьева.

Так и было. Я не могла никуда поступить без их согласия.

– Ты с ума сошла?! – кричал папа. – Я так и знал, что этим все кончится!

– Чем “этим”, Олег? – спрашивала мама. – Ничего не кончилось, все только начинается, и не надо сцен у фонтана.

– Кто задурил ребенку голову? – вопрошал папа. – Отвечайте! Ты? Или ты?

Он обвел взглядом сперва деда, а потом бабушку.

Все собравшиеся за обеденным столом потупили взоры. Папа энергично отодвинул тарелку куриного бульона и налил себе коньяк. Папа пил коньяк очень редко: в экстремальных случаях и на праздники. Сегодня был не праздник.

– Так. – Папа встал и опрокинул в себя рюмку. – Никто никуда не едет. Это ясно?

– Я еду в Израиль, – продолжила я гнуть свою линию и взгляда не потупила.

– Я спрашиваю: кто задурил тебе голову?

– Никто мне ее не дурил, – соврала я, не желая выдавать брата.

– Я задурил ей голову, – неожиданно признался Кирилл и распрямил плечи.

– Этого еще не хватало. – Папа сел. – Неужели ты ей рассказал про евреев?

– Я.

– Зачем?

– Потому что человек должен знать, откуда он родом.

– Этот человек родом из Одессы! – Папа ударил кулаком по столу. – Разве этого мало?

– Мало, – сказал Кирилл. – Я поступил в МГУ и уезжаю в Москву.

– Хорошо, – сказал папа. – Я не могу воспрепятствовать тебе угробить свою жизнь и математический гений на пасквилянтство, ты уже взрослый бугай, но ребенок остается в Одессе.

– Она уже не ребенок, – возразила мама.

– Ей четырнадцать лет!

– Когда я репатриируюсь в Израиль, мне будет пятнадцать, – заметила я.

– Репатриируется она! Где ты набралась таких слов? Твоя родина здесь!

– У человека может быть несколько родин, – вдруг сказал дед. – Для меня Одесса не меньше родина, чем Херсон.

– Что ты сравниваешь Одессу с Херсоном! – возмутилась бабушка. – Ты бы еще сравнил Лос-Анджелес с Очаковом. Комильфо, золотко, зачем тебе тот Израиль? Что ты там потеряла? Там одни евреи. Езжай лучше в Америку, к тете Гале.

– Она никуда не поедет! – снова вскричал папа. – Это предательство! Измена! Отказ от семейных ценностей! Мы все выросли здесь! Нас вскормили земли таврические!

– Олег, Олег, – брезгливо скорчилась мама, – что за дешевая драма.

Папа метнул в маму страшную молнию.

– Это не драма, а цирк! Всю жизнь молчала, так молчала бы и дальше. Зачем ты ей рассказала, Лизавета? Кому это надо было? Твои безответственные родители… эти сионисты, бросившие тебя на произвол судьбы… Ты хочешь, чтобы твоя дочь уподобилась меркантильным жид…

Тут папа осекся и прикрыл рот салфеткой. Но было поздно. Кровь отлила от маминого лица, и она сама стала похожа на салфетку.

– Как ты смеешь, – сквозь зубы процедила мама. – Ты обещал никогда… ты обещал…

– Ты тоже клялась молчать, – тихо сказал папа. – Ты обещала их забыть.

– Я и забыла их. Ради тебя, Олег. Я десять лет им не писала.

– Ради меня? – еле слышно произнес папа. – Я думал, ты была комсомолкой. Я думал, ты верила в коммунистическое будущее нашей великой страны.

Мамино лицо покрылось белыми пятнами. Я никогда не видела родителей в таком состоянии. Лучше бы они кричали. Мне представилось, что после обеда они побегут в загс разводиться.

– Идиоты, – сказала бабушка, дожевав кусок котлеты. – Наша великая страна уже давно приказала долго жить в белых тапочках. Вспомнили, тоже мне, коммунистическое будущее. Ноги надо уносить. У кого еще есть ноги, которые могут бежать.

– Дорогая, – дед погладил бабушку по руке, – ты, несомненно, права, и хоть я никогда не покинул бы Одессу и тебе бы не позволил, наша внучка должна строить свое будущее там, где оно есть.

– Будущее?! – воскликнул папа, к моей радости приходя в себя. – Ты же читаешь газеты! Ты хочешь, чтобы твоя внучка жила в секторе Газа? Под угрозой для жизни? В зоне постоянной войны?

– Какой войны? – удивилась я.

– Дура, – заявил брат. – Я же тебе сказал ознакомиться с корнями. Тебя не примут на программу, если ты ничего не знаешь о той стране, куда собралась ехать.

– Там война? – спросила я, потому что, судя по Исааку из Йорка и по дону Иегуде из Толедо, евреи не умели воевать. – Кто с кем воюет?

– Твои драгоценные сионисты с палестинцами, – сказал папа. – Резня там. Похуже Афгана.

Но я не испугалась, потому что мне тут же представились крестоносцы, сарацины и куча приключений. Я даже воодушевилась, и к “назло” прибавилось желание подвига.

– Я еду в Израиль, – повторила я, пораскинув мозгами. – Я так понимаю, что все за, кроме папы.

– Все за, – подтвердил брат. – Па, кончай ломаться и корчить из себя заботливого родителя. Когда ты вообще в последний раз разговаривал с Комильфо?

В самом деле – когда?

– В школе, – признался пристыженный папа. – На уроке математики. Зоя, я плохо к тебе отношусь?

Кажется, впервые в жизни он назвал меня по имени. И посмотрел на меня с таким потерянным видом, что мне стало его жаль.

– Ты всегда предпочитал мне Кирилла, но я на тебя не сержусь, – ответила я почти честно. – Дело вообще не в вас. Просто я чахну здесь. Только в чулане мне комфортно. Какая-то я тут чужая, как гой.

Бабушка перекрестилась, что случалось с ней так же редко, как с папой – коньяк. Папа посмотрел на меня очень внимательно, будто впервые увидев. И я его будто впервые увидела. Этого бородатого крупного мужчину средних лет, с лучистыми морщинками вокруг светлых глаз. В его рыжеватых волосах проступила седина.

Странное то было ощущение, словно папа вдруг стал человеком вместо памятника самому себе.

– Зоя, – сказал папа, с не присущей ему мягкостью, – неужели ты не понимаешь? Ты же столько книг прочла. Чуждость – это фактор души. Он внутри, а не снаружи.

– Она еще ребенок, – сказала непоследовательная мама, – это очень сложно понять в таком возрасте. Я когда-то пыталась ей объяснить…

– Курочка, – прервал маму дед, сплевывая, потому что перепутал коньяк с томатным соком, – не слушай папку и мамку, они всегда любили перемудрить. На этом и спелись.

– Она читает только приключенческую литературу для юношества, – снова решил вступиться за меня брат. – Там нет никакой психологии, одни скачки.

– Ты не прав, Кирилл, – возразила бабушка. – Сразу видно, что я тобой не занималась, потому что слишком много работала в то время. Эх… вернуть бы его назад. В скачках вся психология…

– Подождите, – пресек папа литературный диспут, не сводя с меня глаз. – Зоя, ты отдаешь себе отчет в своем решении?

Я смутилась.

– Нет, Зоя, ты мне скажи, раз ты взрослый человек. Ты понимаешь, что значит оставить в четырнадцатилетием возрасте свою семью и уехать на чужбину? В чужую страну, где говорят на чужом языке, где ты одна-одинешенька, где нет бабушки, которая жарит тебе картошку, и папы, который выгораживает тебя перед коллегами, когда ты вместо Чехова опять начиталась Дюмы.

Я даже не обиделась на папу за Дюму, потому что он заставил меня серьезно задуматься над важным вопросом: что, собственно, я пыталась доказать и, главное, кому?

Но отступать было поздно, потому что ни один уважающий себя рыцарь, лишенный наследства, не возвращается назад, однажды ступив на полную приключений тропу. Во имя всех мною прочитанных книг я не могла отступиться от задуманного. А также во имя Василисы, которую отправили на колбасу. Меня тоже отправят на колбасу, если я останусь здесь. Я это прекрасно понимала – с моим неумением ладить с людьми, с моей замкнутостью и неразговорчивостью мне не выжить в этом меняющемся мире, от которого даже Одессы практически не осталось. А Митя Караулов, единственный человек, с которым я находила если не общий язык, так по крайней мере общие скачки на велосипедах, все равно предпочел мне Алену Зимову. Так что да, заверила я папу, я отдаю себе отчет.

– Ладно, – сказал папа и опрокинул еще одну рюмку коньяку с таким видом, будто сидел на поминках, – хорошо. Я пойду с тобой на экзамен. В конце концов, Одесса от тебя никуда не денется. И мы все тоже. Никуда нам друг от друга не деться. Все равно ты вернешься. Нет на свете человека, который сумел бы покинуть родину насовсем. Ты уходишь, а она идет за тобой по пятам, как твоя собственная старость. Даже твои родители, Лизавета, – обернулся он к маме, – честное слово, если бы тебе довелось с ними поговорить, я уверен, они сказали бы то же самое.

– В чем проблема с ними поговорить? – нарушил брат торжественность момента. – Алё, товарищи, Совок се финн. Капут. Крышка. Будьте здоровы и счастливы. Трубку поднимите, и шалом.

– Шалом? – не поняла я.

– Мир и здрасьте. На иврите. В Израиль она собралась.

Из летописи Асседо

Глава III. Приор

Приор

Всегда думалось дюку, что когда настанет неизбежный момент истины, он сам все расскажет сыну. Усадит у очага. Нальет в рог киршвассер, погладит по волосам, возьмет за руку, объяснит, и умный мальчик все поймет. Лишних слов не понадобится.

Но одно думается, а иное свершается.

Иерее нашел дюка на конюшне распластавшимся над кормилицей Виславой. Схватил крестного за плечи и резко отодрал от кормилицы.

За годы походной жизни приученный к внезапным нападениям, вскочил дюк на ноги, прикрыл чресла камизой, схватился за саблю, висевшую на крючке, но тут увидел лицо воспитанника – мрачнее полуночного утеса.

– Я требую… я требую… – задыхался юноша. – Я требую сатисфакции!

– Ты опять начитался латыни?

Латынь немного успокоила дюка, и он собрался было облачаться в пурпуэн, но Иерее плюнул ему под ноги три раза.

– Что с тобой стряслось, мальчик? – проигнорировал встревоженный дюк смертельное оскорбление.

– Вы… вы…

– Иерее, ты болен?

– Вы лишили меня отца, корней и наследия! Вы бросили друга и соратника гнить живьем, заставив всех от него отвернуться! Вы лгали мне всю жизнь! Вы… бесчестный человек, подлец! Вы – изверг!

Кровь прилила к чеканным профилям дюка, затем отлила, затем снова захлестнула. Земля зашаталась под незыблемыми ногами, ибо настал роковой час. А дюк не приготовился. Вислава вскрикнула.

– Господи боже, сын мой! – Дюк воткнул саблю во влажную землю и опустился перед мальчиком на колени, неожиданно для самого себя. – Прости меня, грешника, во имя всех пророков, когда-либо ступавших по Земле!

– Вам нет прощения, сударь.

Иерее выхватил саблю из почвы, переломил о колено и бросил обломки к ногам дюка. Вислава снова вскрикнула и даже закрыла лицо руками.

Как был Иерее в расстегнутом жуппоне поверх шерстяной котты, в непритязательных домашних пуленах со ржавыми шпорами и в зеленых шоссах, так и вскочил на первого попавшегося коня, стегнул его во всю мочь нагайкой, вырвался за ворота и ускакал на север, забыв оседлать.

Проскакав десять лиг, понял Иерее, что конь был не кем иным, как лошадью Василисой, принадлежавшей Гильдегарду. Раскаяние охватило юношу, но возвращаться было поздно.

Сорок лиг проскакал Иерее как в тумане. Ночь сменила день. Василиса утомилась и перешла на рысь, а затем и вовсе на шаг. Иерее хотелось пить, мочиться, есть и спать. Василисе хотелось того же. Совсем скоро под светом луны перед Иерее выросли стены Свято-Троицкого монастыря.

Постучался Иерее в ворота. Открыл брат привратник.

– Ночлега прошу, – пробормотал обессиленный Иерее.

– Кто вы, юноша?

– Иерее из Асседо, – привычно представился Иерее и тут же опомнился.

Но было поздно.

– Почему ты, Иерее из Асседо, шляешься по ночам? Знает ли твой батюшка, что тебя носит незнамо где в этот час быка?

Иерее собрался было вскакивать обратно на Василису, но брат привратник схватил его за шкирку и потащил за собой. Силен был брат привратник, долго тащил, пока не приволок к покоям приора. Постучался.

Открыл заспанный приор Евстархий. На лоб сполз ночной колпак. Борода помята, тонзура небрита. Зряч и зорок был приор Евстархий, несмотря на преклонный возраст. Сразу узнал воспитанника грозного владыки Асседо и окрестностей, а также и острова Грюневальда, что на Черном море.

– Батюшки, Иерее! – всплеснул приор руками. – Что же это, как же так?

– Образумьте его, отец мой, – потребовал брат привратник, передавая Иерее приору. – Скачет на лошади без седла посреди ночи, как какой-нибудь монгол. Совсем молодежь распоясалась.

– Однако это так, – покачал головой приор Евстархий. – Заходи, Иерее, поболтаем.

Ничего Иерее не оставалось делать, кроме как зайти. Усадил его приор на стул, налил киршвассера в рог, сунул в рот ломоть остывшего пирога с олениной и сказал: “Жуй”.

Ничего Иерее не оставалось делать, кроме как жевать. Приор смотрел на него неодобрительно и требовательно. Когда проглотил Иерее последний кусок, приор сказал: “Пей”. Хлебнул Иерее из рога, голова закружилась.

– Теперь иди мочись. – Приор указал на ширму, за которой обнаружился ночной горшок.

Помочился Иерее, снова покорно сел на стул.

– И что за бредни пришли в твою светлую голову? – вопросил приор, поглаживая кустистую бороду. – Почему дома не сидится?

– Нет у меня больше дома, отец мой, – промолвил Иерее и заплакал.

Приор Евстархий смотрел и молчал. Потом сказал:

– Плачь, мой мальчик, плачь.

Иерее поплакал еще. Потом немного успокоился и утер лицо рукавом жуппона.

– Стало быть, раскрылась страшная тайна, – усмехнулся приор. – Что ж, лучше поздно. Всегда говорил я дюку, что глупо он поступает, но разве кто меня услышит? Нет, дюк непреклонен. Однажды приняв решение, не изменит ему никогда, даже если и сам в нем раскаивается. Не человек – бронза. Хороший у тебя отец, но упрям, как сто чертей, да простит меня Святая Троица. Иди спать, сын мой, утро вечера мудренее.

И приор Евстархий показал на дверь в смежную келью.

– Я доскачу до Таузендвассера сегодня же! – вскричал отдохнувший Иерее. – Не препятствуйте мне, отец мой, ибо вы стоите на пути самого рока!

Расхохотался приор Евстархий – рог в его руке задрожал, расплескалось вино по белой бороде.

– Дурак ты, мальчик, если думаешь, что року есть до тебя дело, если думаешь, что отцу твоему, Фриденсрайху, проклявшему собственного сына, есть до тебя дело. Дюк Кейзегал твой отец, и только ему есть дело до тебя.

– Сеньор Асседо – предатель и лжец! Он мне не отец!

Выплеснул Иерее содержимое рога в очаг. Зашипело пламя, встревожилось, выпростало красные языки.

– Мальчик, – сказал приор Евстархий, – ничего ты не понимаешь. Ну да и что с тебя возьмешь. Разрази меня гром, если хоть один малец в шестнадцать своих зим хоть что-нибудь понимал. Ну так слушай меня сюда. Я крестил твоего отца. Я учил Фриденсрайха латыни и эллинскому. Я венчал его с Гильдеборгой Прекрасной. Я десятки раз благословлял его оружие. Ничего его никогда не волновало, кроме собственной персоны. Твой отец, Фрид Красавец, жив. Шестнадцать зим жив, с тех пор как ты впервые закричал. Он мог найти тебя, если бы тоска породной кровинушке шевельнулась в его ледяной душе. Никто бы ему не помешал, ни соседи, ни дюк Кейзегал. Думаешь, не мечтал дюк о том, что его добрый друг и верный соратник опомнится однажды? Отрезвеет? Раскроет свое заржавевшее сердце? Мечтал, еще как мечтал! Но заперся Фрид в своем замке, обозленный на рок, и никто его с тех пор не видел. Не нужен ты ему, сынок.

– Откуда вы знаете? – воскликнул Иерее, похожий на отца своего как две капли киршвассера.

– Факты говорят сами за себя, – веско заметил приор. – Только по поступкам может человек судить человека. Искал он тебя или нет?

– Не искал.

– Ну и квод эрат демонстрандум.

– Не демонстрандум! – вскричал Иерее. – Что за люди населяют Асседо, если судят человека по одному-единственному поступку, совершенному в порыве отчаяния?

– Шестнадцать зим прошло, мальчик, – снова напомнил приор. – Не один поступок, а шестнадцать зим ежедневного выбора.

– Ничего вы не понимаете, отец мой, и не желаете понять. Он страдает. Он болен. Может быть, он не в силах… Может быть, он потерял рассудок, может быть, слуги держат его взаперти, может быть, он…

– Ну, ну, что еще ты себе навоображал?

– Он боится дюка!

Приор Евстархий снова прыснул:

– Фрид боится Кейзегала? Не смеши меня, мальчик. Я расскажу тебе о делах давно минувших дней. Вечно спорили маркграф и дюк, кто из них храбрее, удачливее и выносливее. Сказал Кейзегал, что убьет медведя голыми руками. Нашел в снегах медведя и задушил. Но Фрид завел в ловушку недавно родившую медведицу, у которой похитил медвежат, и задушил ее. Сказал Кейзегал, что спрыгнет с самого высокого утеса на берегах Аквоназула. Залез на утес и спрыгнул в Черное море. А Фрид, взобравшись на утес, спрыгнул не в воду, а на землю. Жив остался, потому что провалился в болото. Господь его хранил. А Кейзегал вытащил. Сказал Кейзегал, что сразит константинопольцев. Убил шестерых, а Фрид – семерых. Сказал Кейзегал, что победит на турнире в Аскалоне, но не победил. Победа была за Фридом, и прекрасная Гильдеборга отдала ему свое сердце и руку. И тогда сказал Кейзегал, что засунет руки в огонь и будет держать их там, пока Фрид не закричит. Засунул руки в пламя. Но Фрид не закричал. Выдернул руки Кейзегал, когда кожа совсем сгорела. Долго я его потом лечил. Долго потом Кейзегал заново обучался фехтованию. Да так и не обрел прежних навыков. В бою с тех пор предпочитает меч. Это он так саблей размахивает, для виду и устрашения. Не Фрид боится Кейзегала, а Кейзегал боится Фрида.

Сказал приор и обмер. Нездешние глаза Нерве походили на две геенны, готовые сжечь приора Евстархия вместе с колпаком и рогом.

– Нет… нет… не может быть!

– Чем дальше в степь, тем толще сарацины, – ухнул приор. – Самое страшное, мальчик, не родителей потерять, а жизнь узнать. Такой, какая она есть. И нет у нее ответов, сколько ни спрашивай.

– Но как…

Не успел Иерее задать следующий вопрос, как затрещала дверь, обрушилась с грохотом, и в проем влетел владыка Асседо.

– Вот ты где, негодник! – вскричал дюк и ринулся к Иерее.

Сжал в объятиях, зацеловал глаза, ударил по лицу, швырнул оземь.

– Святая Троица! – заголосил приор. – Ты сломал мою дверь, Кейзегал Безрассудный! Я думал, ты навсегда излечился от этого прозвища!

– Плевать мне на дверь! – прогремел дюк и сплюнул. – Не может человек излечиться от самого себя, сколько ни бейся, дьявол вас всех побери! Вставай, щенок! Хочешь узнать своего отца? Поехали к твоему отцу! Я сам его тебе представлю, и пусть после этого меня поглотит преисподняя.

Глава 4

Экзамен

Странный был экзамен. Нам задали рисовать цветы, деревья, квадраты, треугольники, дома, людей и еду. Потом спрашивали, кто придумал велосипед и почему ночью темно. Затем нужно было написать сочинения по картинкам, на которых были нарисованы очень унылые и несчастные дети, выглядевшие так, будто родная мама от них отвернулась, а бабушек у них и в помине не было, не говоря уже о дедушках. Дальше была несложная математика и английский, а потом меня вызвали к психологу.

Я никогда прежде не встречала психологов, но всегда представляла их как пожилых дяденек в круглых очках и с козлиными бородками.

Но психологом оказалась тетенька. Точнее, женщина. Даже почти девушка. Она была очень щуплая, большеглазая, без очков, с распущенными волнистыми волосами. И сильно беременная. Она мне сразу понравилась, потому что ее глаза были такие грустные, словно жалели всех на свете. Я подумала, что она стала психологом, потому что с такими глазами ей больше некуда было податься. Будь она не психологом, а кем-то другим, ей все равно все бы жаловались на жизнь. Было бы замечательно, если бы ее звали Ребеккой.

Когда я вошла в кабинет, психолог встала из-за стола и сама проводила меня к стулу, как будто я была официальным послом.

– Проходи, пожалуйста. Меня зовут Маша. А тебя?

Я уже знала, что евреи не любят официоза, поэтому не удивилась.

– Я Зоя. Но все зовут меня Комильфо.

– А как ты предпочитаешь, чтобы тебя называли?

Я задумалась. Никогда прежде мне не задавали такой вопрос.

– Как вам удобно.

– Какое это имеет значение, что удобно мне? Речь ведь пойдет о тебе. Как мне тебя называть?

– Ребеккой.

Психолог Маша ласково улыбнулась:

– Садись, Ребекка, мы сейчас с тобой часок поговорим, и ты мне всё-всё расскажешь, правда?

– Ага.

К моему удивлению, психолог Маша села не за стол, где сидела до моего прихода, а на стул напротив меня. Как будто мы с ней собрались пить чай.

– Хочешь чаю? – спросила психолог Маша.

– Терпеть не могу чай, – ответила я.

– А что ты любишь пить?

– Виноградный сок.

– О! – сказала психолог Маша. – Нам как раз занесли соки. И она налила сок в стаканы.

– Расскажи мне, Ребекка, какое у тебя первое детское воспоминание?

Я поперхнулась соком. Какое отношение имели воспоминания детства к моему намерению уехать в Израиль? Но отвечать было необходимо. Я пораскинула мозгами.

– Я помню, как на Ланжероне мой дед ведет меня за руку от берега, доводит до глубины, так, что я стою уже на цыпочках, чтобы не захлебнуться, а потом говорит: “Ляг на воду”. Я легла, он меня поддерживал, а потом я забила руками и ногами и поплыла сама.

– Так, так… – сказала психолог Маша. – Это твое первое воспоминание?

– Вроде да.

– Расскажи еще об одном.

– Ну… я помню, как я любила качаться на цепях вокруг памятника графу Воронцову. Туда меня тоже водил мой дед. А за памятником же есть луна-парк, на Соборной площади… Вы одесситка?

Глаза психолога Маши стали еще грустнее.

– Рассказывай, рассказывай, – подбодрила она меня и печально улыбнулась.

– Ну… в общем… дед мне разрешал кататься на “лодочках”, сколько я хочу. Он специально брал с собой кучу пятикопеечных монет. “Лодочки” – это такие качели. Еще там, в луна-парке, был бронзовый олень. Очень красивый, и как будто он стремительно куда-то мчится. Я любила на него садиться и делать вид, что я Герда и скачу по Лапландии к Каю… Но Воронцова я все равно люблю меньше Дюка. Он, конечно, хороший – высокий такой и большой, знатный, и Пушкина знал, но все равно не Дюк. Пушкина я тоже люблю. Особенно его фонтан. Но он только бюст. А Дюк во весь рост. Пушкин – это как двоюродный дядя, а Дюк…

– Что для тебя Дюк? – спросила психолог Маша.

– Как папа, – вырвалось у меня, и я сама удивилась.

Но психолог Маша только понимающе кивнула:

– Расскажи про своего папу.

– Папа у меня хороший мужик. Это так мама говорит.

– А ты что говоришь?

– Я тоже так говорю. Мой папа – учитель математики и завуч. Я учусь в той же школе, где он преподает. Это не подарок – быть одновременно дочкой и ученицей. Но в этом есть и плюсы. Папа у меня строгий, но внутри добрый. Он больше любит моего брата, чем меня, потому что брат такой же умный, как он, а я…

– Ты не считаешь себя умной?

– Да нет, не то чтобы не считаю…

Я опять задумалась. Считаю ли я себя умной?

– Сложные вопросы, да? – улыбнулась психолог Маша.

Я пожала плечами.

– Значит, мсье Дюк, – сказала психолог Маша. – Тебе больше нравятся памятники, чем живые люди?

Теперь мне стало грустно.

Я бы это иначе сформулировала.

– Как бы ты это сформулировала? – спросила психолог Маша, словно прочитав мою мысль.

– Я бы сказала, что с памятниками легче общаться, чем с людьми.

– Почему?

– Люди – они такие… ничего не понимают.

– А памятники понимают?

– Да, конечно. Причем без слов.

– Ты не любишь слова?

Тут я впервые сформулировала для себя разницу.

– Я очень люблю слова, но только когда они не вслух, а про себя, написанные.

– Я понимаю, – сказала психолог Маша. – Одни и те же слова могут быть разными. Каждый раз они открываются по-новому, каждый раз неожиданно. Как лица людей.

Откуда она знала про лица людей? Я ей ничего не рассказала про дедову агнозию.

– Я имею в виду, – объяснила психолог Маша, – что мы не всегда умеем высказать то, что у нас на уме. Как не всегда умеем изобразить лицом то, что чувствуем на самом деле. Но у памятников всегда одно и то же лицо. В этом есть нечто… успокаивающее, не так ли? Но разве это не грустно – всегда видеть одно и то же не изменяющееся никогда лицо?

Я посмотрела на лицо психолога Маши, и оно больше не было грустным. Вовсе даже наоборот – лицо как будто бы светилось радостью.

– Ну, наверное, я нелюдима, – заключила я.

– У тебя есть друзья?

– Есть. То есть нет. У меня много знакомых, но с моей лучшей подругой из детского сада я поссорилась лет пять назад, потому что она сказала, что я не леди. А с Митей я дружила, но он полюбил Алену, и мы больше не друзья.

– Полюбил? Они встречаются?

– Не знаю… – призналась я. – Так мне показалось.

– Показалось… – протянула психолог Маша и погладила свой беременный живот. – А тебе не кажется, что тебе будет сложно жить в интернате, если тебе нелегко заводить друзей?

– В интернате?! – воскликнула я, немедленно представив себе сиротский дом из “Джен Эйр”, где детей подвергали порке и публичному осмеянию на стуле. – В каком таком интернате?

– Подростки, которые отправляются в Израиль по нашей программе, живут в интернатах. Но это плохое слово, я понимаю. Скажем, что это такие общежития, в молодежных деревнях.

– В деревнях?!

Интернат в деревне это гораздо хуже, чем интернат в городе. Должно быть, там беспризорников еще и заставляют доить коров, чистить за свиньями и пасти гусей. После порки. У меня моментально пропало всяческое желание ехать в Израиль.

– Знаешь что, Ребекка, – сказала психолог Маша с заметным беспокойством. – Я чувствую, что ты еще не окончательно созрела для самостоятельной жизни.

Вот так проваливают интервью с психологом. Этого я допустить не могла. Ладно завалить математику, но какого-то психолога?

– Вы ошибаетесь, Мария! – вскочила я со стула. – Вы ничего обо мне не знаете! Я очень самостоятельный человек и знаю все подворотни Жовтневого района лучше любого бомжа! Я с девяти лет сама хожу в школу и на Бульвар! Три раза в год я езжу в спортивные лагеря на Лимане и ни разу не позвонила домой, хоть я эти сборы ненавижу! Я выдерживаю на своих плечах двоих девчонок, потому что я лучший столп в акробатической сборной, и в этом году прохожу в кандидаты! Я знаю английский, немного немецкого, немного французского, немного украинского и много чего про Средневековье! Вам не найти лучшего еврея, чем я! Может быть, я плохо учусь, но много читаю, и у меня очень богатое воображение! Я могу выдумать все что угодно!

– Да, это я вижу, – вздохнула Маша и улыбнулась. – Очень ты даже комильфо, Ребекка-Зоя. Спасибо тебе за собеседование, мне было очень приятно с тобой познакомиться.

Психолог Маша тоже поднялась со стула, и тут ее лицо запечаталось. Глаза больше не были ни грустными, ни веселыми, ни встревоженными, а пустыми, ничего не выражавшими. И как будто она стала старше лет на двадцать. У меня похолодела спина. Я посмотрела на ее живот, но он по-прежнему был беременным. Это меня немного успокоило.

– Желаю тебе удачи, – произнесла постаревшая психолог Маша бесцветным голосом.

– Вы меня примете на программу “НОА”? – в отчаянии спросила я.

– Желаю тебе удачи, – повторила психолог Маша и выдавила из себя механическую улыбку. – Ты замечательная девочка.

Глава 5

Папа

Только некоторое время спустя я узнаю, как боролась психолог Маша с единогласным решением всей остальной комиссии принять меня на программу “НОА”, но тщетно.

Видимо, комиссии понравились мои рассказы про унылых детей, мои общие знания о том, кто придумал, что земля вертится; математика, английский и треугольники с деревьями. Комиссия заключила, что я подаю большие надежды. Комиссия приняла решение.

На роковой звонок ответила бабушка.

– Комильфо! – закричала она из кухни. – А ну, вылезай из чулана! Звонят из еврейского этого самого. Спрашивают какую-то Ребекку.

Слово “звонят” бабушка произносила с ударением на букву “о”.

– Але. – Я взяла трубку.

– Ребекка Зоя Прокофьева? – сказал приятный мужской голос.

Я уже давно поняла, что у всех евреев очень приятные голоса.

– Ага, – ответила я с колотящимся сердцем.

– С вами имеет честь говорить Антон Заславский, декан программы “НОА”.

– Угу, – сказала я.

– С радостью сообщаю вам, что ваша кандидатура рассмотрена положительно.

– Что это значит? – не поверила я своим ушам.

– Это значит, что в сентябре вы вольны приступить к обучению в десятом классе израильской школы-интерната. – Дальше последовала тарабарщина, которую декан Антон Заславский расшифровал как Деревня Сионистских Пионеров.

– Серьезно? – Я все еще не могла поверить. – Но психолог сказала…

– Какая психолог?

– Маша. Такая… беременная.

– А, да, да, не беспокойтесь, она уже в декрете – родила сына.

– Я очень рада…

– Мы все очень рады. И за вас мы тоже очень рады. Готовьте документы, визу, справки, прививки, проходите медосмотр и консульскую проверку, и мы пошлем вам билет.

– А куда?

– Что куда? В Израиль.

– Я имею в виду, где находится эта деревня пионеров?

– Она находится в городе Иерусалиме, столице Израиля, – улыбнулся голос из трубки. – Вам повезло: вы будете учиться в пупе мира.

– Я буду учиться в пупе мира! – закричала я папе, подпрыгивая от счастья, когда мы встретились под памятником Трагедии у Оперы.

Пока ждала папу, разглядывала своего любимого персонажа в этой скульптурной композиции, где все были опечалены еще больше, чем дети на картинках на экзамене. Поверженный человек, которого затоптали все остальные участники трагедии, с распростертой на пьедестале рукой лежал прямо надо мной. Я всегда очень ему сочувствовала, потому что какие-то варвары постоянно отламывали ему пальцы, и он был не только несчастным по жанровому призванию, но его еще и одесское быдло покалечило. Его столько же раз реставрировали, как и сам оперный театр, грозивший провалиться в катакомбы, но пользы от этого не было никакой: чинили, а потом опять ломали.

– Куда пойдем: на Колоннаду или в Пале-Рояль? – спросил папа, появившийся со стороны Ласточкина.

Мы направились в Пале-Рояль, который был ближе.

– Меня приняли, ты представляешь! Меня приняли!

– Кто бы сомневался, – буркнул папа и сел на скамейку напротив маленькой бронзовой нимфы с чашей, которая в причудливом изгибе склонилась над миниатюрным гротиком и поливала водой его уступы.

Пале-Рояль я обожала. Именно там папа впервые снял боковые колеса с моего первого велосипеда “Зайка-3”. Папа бежал следом за мной, поддерживал, потом отпустил, руль елозил, но в итоге я выровнялась и поехала. Сама доехала до Трагедии, а потом даже и до Комедии, которая чуть поодаль. Давно я об этом не вспоминала. Все дед да дед. Папа будто стерся из моих детских воспоминаний. До чего странно.

В Пале-Рояле было тихо, потому что он был замкнут домами со всех сторон. Никто не кричал и не шумел, и даже развешанное за окнами белье не шелестело, потому что здесь всегда было безветренно.

– Ты не сомневался, что меня примут? – удивилась я.

– Нет, – сказал папа. – Разве что тебя бы не приняли из-за меня.

– Почему?! – обиделась я на папу за папу.

– Потому что я всячески пытался испортить тебе картину личности на моем интервью с психологом.

– Ты мне не рассказывал, что и тебя собеседовали. Ты тоже был у психолога Маши?

– Нет, я был у психолога Саши.

– Это тетя?

– Дядя. Такой… с козлиной бородкой и мелкими очками.

– И что ты ему про меня наговорил?

– Какая разница, раз тебя все равно приняли. Видно, этот Саша – никудышный психолог. Да и Маша тоже, судя по всему, не ахти. Дурацкая у них профессия: сидят, уши развесили и угукают. Никакого полета мысли. – Папа посмотрел на нимфу. – Тебе известно, Комильфо, что в Израиле нет памятников?

– Как?! – воскликнула я, не веря своим ушам.

Мне уже давно пора было усвоить, что евреи – инопланетяне, живущие в каком-то фантастическом мире, в котором действуют только им одним известные правила, для нормальных людей непонятные.

– А вот так. Твои евреи считают памятники святотатством. “Не сотвори себе кумира”. Закон у них такой. Ну, в общем, они правы. Только как ты там будешь жить без своего Дюка?

Тут я опять удивилась, потому что впервые подумала о том, сколько всего мне придется оставить позади. А еще потому, что и представить не могла, будто папа знает о моем увлечении Дюком. Я немного смутилась, но открытие было не лишено приятности.

– Я возьму Дюка с собой, – решительно сказала я.

– Это как?

– А вот так.

– Жан-Арман дю Плесси де Ришелье не еврей, а француз, к тому же герцог. У него нет права на репатриацию в Израиль.

– Сам ты Жан-Арман. Жан-Арман это который в мушкетерах. А наш Дюк – Арман-Эммануил, – блеснула я вундеркиндством. – Я на нем поженюсь, и тогда он получит это право.

– Господи, Комильфо, ты же взрослый человек! А в голове у тебя мысли пятилетней девочки. “Поженюсь!” Как ты там будешь жить одна, горе ты мое?

В этот момент папа был очень похож на бабушку. Я хихикнула.

– Ничего смешного в этом нет. Я идиот, что отпускаю тебя одну неизвестно куда.

– Ничего ты не идиот.

– Очень даже да.

Папа с глубокой печалью посмотрел на меня.

– Почему же ты меня отпускаешь?

Спросила и миг спустя, к собственному недоумению, поняла, что больше всего на свете мне хотелось, чтобы, несмотря на мое “назло” и мечты о приключениях, папа бы меня никуда не отпустил.

А может быть, я поняла это намного позже. Трудно сказать.

– Я тебя отпускаю, – невесело улыбнулся папа, – по той же причине, по которой твои бабушка и дедушка – те, другие, которые мамины родители, – позволили маме остаться в Одессе. А ей было семнадцать лет. Они могли настоять, если бы захотели, и увезти ее с собой, вопреки ее желанию. Понимаешь?

– Нет, – призналась я и немножечко задрожала, хоть в Пале-Рояле никогда не бывало ветра.

Папа меня приобнял и потрепал по голове, как будто мне в самом деле было пять лет.

– Не понимаешь… Видишь ли, взрослый человек Зоя Олеговна Прокофьева по папе, Трахтман по маме, если родители будут стоять на пути своих детей, дети так и будут всю жизнь жить с родителями. Как я со своими. – Папа вздохнул.

И я поняла, что чем ближе был тот Израиль, тем дальше становилась от меня моя собственная семья, о которой я совершенно, абсолютно, вообще ничегошеньки не знала.

– Па, ты что, жалеешь о том, что всю жизнь живешь с бабушкой и дедом? Они же нас воспитали!

– Вот именно, – вздохнул папа еще тяжелее.

– Что “именно”?

– То, что все сложно, Зоя, и запутанно. Жизнь – это тебе не Дюма.

– Что ты привязался ко мне со своим Дюма? Я вообще-то предпочитаю Диккенса и сестер Бронте. Кроме того, у Дюма тоже все сложно и запутанно.

– Да ты шо! – улыбнулся папа и закурил. – Я тоже когда-то думал, что Атос неправ, и мечтал спасти миледи от казни.

Я сильно оживилась и забыла про пуп мира.

– Серьезно?

– Очень серьезно. Ты что, думала, я с пяти лет тетрадки проверяю и уравнения на доске решаю? Знаешь что, Комильфо: чем старше ты будешь становиться, тем меньше будешь понимать. Так что привыкай.

Я пропустила мимо ушей последние папины фразы, поскольку вопрос правоты Атоса не давал мне покоя вот уже пять лет.

– Кто же прав в истории с миледи?

– А ты как думаешь?

– Понятия не имею. С одной стороны, некрасиво убивать женщину всей компанией, но с другой стороны, она была редкостной гадиной.

– А с третьей стороны, гадиной ее сделали обстоятельства. Так что, Комильфо, ни при каких обстоятельствах не становись редкостной гадиной, и вопросов сразу станет меньше. Простая математика.

– Папа, – спросила я, – что я буду делать в том Израиле, если памятники мне нравятся больше, чем люди?

– Оживлять памятники, – ответил папа. – И узнавать людей. Вставай, Зоя Олеговна, пойдем прогуляемся до Грифона через академика Глушко.

– Фу! Я его ненавижу!

– Ничего страшного, его совсем скоро снесут, попомни мои слова.

И мы пошли с папой в Уголок старой Одессы. По Карла Маркса – Екатерининской сновали люди, тянулась очередь в гастроном, в витрине булочной было пусто, но все равно из дверей пахло бубликами. Нафуфлыженные женщины выходили из парикмахерской. Мы поплевались на Потемкинцев, подмигнули Дюку, прошлись по Бульвару до Глушко и не удостоили его своим вниманием. Потом постояли немного на Колоннаде, понаблюдали за подъемными кранами и большими лайнерами на рейде. Спокойное синее море покачивалось под спокойным безоблачным небом. Чайки, покрикивая, кружились над катерами. Мы замерли вместе с кучей туристов аккурат посередине Тещиного моста, и в который раз ухнуло сердце, когда мост зашатался. А в укромном тенистом уголке с высокой беседкой, мостиком над ничем и мраморным памятником какой-то женщине обретался прекрасный черный Грифон. Я его погладила по зубам и по когтям, на счастье, и, сама того не зная, попрощалась.

– Зоя, – сказал папа, облокотившись об основание беседки, – все будет комильфо. Вот увидишь.

И закурил сигарету.

Больше я никогда не гуляла с папой по Одессе.

Глава 6

Цель

– Вы с какой целью? – спросила на чистом русском языке пограничница.

– Она с целью образовательной программы “НОА”, – ответил в окошко Антон Заславский, который встречал нас в аэропорту. – Как и те три молодых человека, которые за ней.

Оказалось, что в Израиле намного шумнее, чем в Одессе. Такого скопища народа, как в аэропорту Бен-Гурион, я никогда прежде не встречала. Тысяча баулов, чемоданов, сумок, полосатых торб и тележек запрудили все пространство, а на них лежали головы, ноги и руки. Все без исключения говорили на русском языке, более или менее чистом, и можно было подумать, что в Израиль внезапно хлынул весь бывший Советский Союз и все его окрестности. Еще можно было подумать, что я никуда из Одессы не уезжала.

Увидев такое количество людей в одном месте, я опять запаниковала, хоть в самолете успела немного успокоиться. Благодаря Ире.

С Ирой мы познакомились в очереди в самолетный туалет. Она со мной заговорила, спросив, куда я направляюсь, а узнав куда, прогнала с места рядом с собой тетеньку средних лет, соврав ей, что мы сестры и поэтому должны сидеть вместе. Тетенька беспрекословно пересела на мое место, так что я всю дорогу летела возле Иры.

Ира направлялась в Израиль с иной целью, чем я, то есть на спор. Ира всегда знала, что она еврейка, однако поспорила со своей школьной компанией на сто долларов, что десять лет спустя вернется в Одессу на шестисотом “мерседесе”.

Я сказала Ире, что мой брат утверждает, что в Одессу из Израиля на машине невозможно добраться, потому что по дороге враги, но Ира была старше меня на год и не восприняла мои слова всерьез. На это я заметила, что мой брат старше ее на два года, однако Ира только фыркнула, потому что ее парень был старше ее на пять. Я сильно удивилась и замолчала.

Ира оказалась очень разговорчивой и к тому времени, когда разносили обед, успела рассказать, что уже побывала со своим парнем на траходроме и было улетно. К своему стыду, я с трудом представляла себе, что такое траходром и как из него вылетают, но выяснять постеснялась.

Ира быстро и много говорила, и я впервые узнала много странных слов и фраз, таких как “в натуре”, “галимое”, “хренотень”, “движняк”, “ништяк”, “замутить”, “бухло”, “милипиз-дрическое”, “кораблики” какие-то загадочные и “поопустись немедленно, Комильфо, какое у тебя прикольное погоняло!”.

Надо признаться, что до встречи с Ирой я и понятия не имела, что учусь… то есть училась в невшибенно мажорной школе, в которую допускаются только дети примазанных чуваков и чувих, у которых капусты зашибись или протекшей. Следовало также признать, что я очень давно не бывала во дворе. Целую, можно сказать, жизнь.

В общем, Ира сразила меня наповал, сказав, что я не от мира сего, и, должно быть, меня растили в кадке в грядке и поливали шампанским, и как вообще реально, что на спортивных сборах на Лимане я никогда не курила шмаль.

– Я читала книги, – сказала я.

– Ты че, больная? – сделала Ира круглые глаза. – У тебя дауна?

– Да нет вроде.

– Ты точно в Одессе живешь?

– Точно.

– Где именно в той Одессе ты живешь?

– Жила, – поправила я ее. – На площади Потемкинцев.

– А… – протянула Ира. – Ну так шо с тебя взять, золотая, блин, молодежь. Ты никогда не тусила на Котовского?

– Не тусила, – призналась я.

– А на Черемушках зависала?

– Не зависала.

– Да ну ты гонишь!

– Не гоню. Меня родители не отпускали. Да и я сама не особо стремилась.

– Не, ну ваще. Как тебя приняли на “НОУ”? Стремная ты какая-то.

– Я не знаю.

И это было истинной правдой.

Ира так развлекала меня весь полет, заставив забыть о тревогах и ужасах, что в качестве благодарности я отдала ей свою жестянку с кока-колой, которую подала улыбающаяся во весь рот стюардесса.

– Смачная пепсуха, – сказала Ира и шмыгнула курносым носом. – Жаль, нельзя курнуть. Может, я в туалете? Думаешь, спалят?

– Думаю, спалят, – изобразила я знание жизни. – Будет большой кипиш и мало ништяка.

Я очень надеялась, что Ира попадет в ту же школу, что и я, но выяснилось, что Иру определили в какой-то колхоз на севере страны. Да она была и не против, потому что ее тетя живет рядом с этим колхозом, в городе, который называется Кирять-Шмонать. Я расстроилась, и беспокойство снова во мне всколыхнулось, но Ира меня подбодрила:

– Не ссы, деваха. Главное, с ходу найди самого крутого и навороченного пацана, и все будет путем.

– Как мне его найти? – спросила я, в надежде на откровение.

– Ну, ты осмотрись кругом, как только приземлишься в своей деревне, и строй глазки тому, вокруг которого все происходит.

– Что происходит?

– Весь движняк.

– Ясно, – вздохнула я.

По трапу Ира бежала впереди всех, расталкивая локтями пассажиров и не выказывая ни малейших признаков волнения, как будто каждый день летала в Израиль. Я покинула самолет последней, втайне от самой себя надеясь, что меня там забудут и вернут назад.

Но улыбчивая стюардесса на непреклонном английском недвусмысленно сказала мне: “Белкам ту Тель-Авив”, и я очутилась в бане.

Жаркий и влажный воздух, как из выхлопной трубы какого-нибудь цеха, упал на мою голову. Очень низкое и очень яркое солнце очутилось сверху, а снизу появилась плавящаяся, раскаленная земля.

Я застыла на месте, несколько задохнувшись, но потом заметила мигающую вдалеке салатовую Ирину мини-юбку, и поплелась следом за ней, волоча рюкзак.

Вот тогда нас и встретил Антон Заславский, на макушке которого был пришлепнут маленький разноцветный шерстяной кружок, который придавал Антону вид францисканского монаха.

Выяснилось, что нас из Одессы четверо, а еще двадцать семь подростков уже ожидают в автобусе, поэтому живее, живее, добро пожаловать, но срочно нужно развозить нас по школам, водитель и так прождал три часа, вечно самолеты из Одессы опаздывают, так что пошевеливайтесь, дорогие друзья, имею честь видеть вас в Израиле.

Мы понеслись куда-то, огибая баулы, чемоданы и маленьких детей в колясках, а я все старалась не выпустить из виду пестрый кружок на тонзуре Антона Заславского, который то и дело терялся среди других голов, на некоторых из коих размещались точно такие же блямбы. Должно быть, в Израиле стеснялись лысин.

Когда мы обрели багаж, нас запихнули в огромный автобус, в котором было на удивление прохладно.

Я шла по проходу, оглядывая перепуганные, воодушевленные, возбужденные, несчастные и счастливые лица моих сверстников, но все они казались мне одной и той же враждебной физиономией. Холод и мрак сковали мою душу.

Я заняла предпоследнее место в конце автобуса и все надеялась, что Ира сядет рядом, но она подсела к светловолосому мальчику на сиденье передо мной. Мальчик был в наушниках и вертел в руках плеер. Ира перестала обращать на меня внимание. Никто другой ко мне тоже не подсел.

Автобус тронулся, Антон Заславский взял микрофон и заявил:

– Дорогие друзья, рад вас приветствовать. Добро пожаловать в Израиль и на программу “НОА”. Сегодня начинается ваша новая жизнь и прекрасный путь от терний к звездам. Я готов ответить на любые ваши вопросы.

– Когда будут кормить? – крикнул кто-то.

– Мы голодные, три часа не жрали! – подхватил другой.

– Кого первого высадят? – спросила толстая девочка слева от меня.

– Сколько времени ехать до Герцлии?

– А до Хайфы?

– А до Ашкелона?

– Когда можно будет позвонить маме?

– Вы наш вожатый?

Мне стало жаль Антона Заславского, потому что я представила папу, растерзанного кучей учеников в культпоходе в Краеведческий музей.

– Спасибо вам, Антон! – закричала я что есть мочи.

Некоторые головы повернулись ко мне, и я прочла на лицах недоумение.

– Не за что, – сказал Антон Заславский в микрофон. – Сохраняйте спокойствие. Все будут накормлены, довезены, позвоняты и уложены в постели. Через две минуты я раздам вам сэндвичи с пастромой. Кто-нибудь не ест мясо?

Никто не ответил.

– Я не ем мясо, – тихо сказала я.

Головы опять повернулись ко мне.

– Кто это тут у нас мясо не ест? – недобро спросил Антон.

– Я, – протянула я руку.

– Девочка из Одессы? Ты, что ли?

– Я, – повторила я.

– Вечно в той вашей Одессе все с ног на голову. Ладно, будешь есть сыр.

Но было поздно. Теперь весь автобус знал, что я девочка из Одессы, которая ест сыр.

– Задротка, – сказала Ира.

Мальчик в наушниках заржал.

Глава 7

Гранат

Я отвернулась к окну и прижалась к стеклу носом. Еврейские земли не были похожи ни на что.

Еврейские земли обволакивала песочная дымка, немного сглаживающая палящее солнце, раскаленным диском висевшее в небе, и все вокруг было маленьким, приземистым и светлым.

По бокам трассы, гладкой как лед и расчерченной белыми и желтыми линиями, мелькали равнины с высохшей желтой травой. Куцые кустики. А еще пальмы, в точности как на моей гавайской футболке, которую я оставила дома. Они удивили меня больше всего и даже несколько улучшили мое настроение.

Затем автобус въехал в какой-то городишко с невпечатляющими квадратными домами, которые стояли на сваях, как на курьих ножках. На многих окнах были опущенные уродливые пластмассовые жалюзи, и я подумала, что у еврейских архитекторов туго с воображением, и поняла, почему в Израиле нет памятников.

Мы проехали по главной улице городишка, и я увидела, что витрины магазинов под разноцветными вывесками с незнакомыми иероглифами были полны неопознанных товаров. В киоске на углу несколько смуглых людей покупали нечто похожее на вертящийся на штыке перевернутый конус. Маленький мальчик лизал эскимо фиолетового цвета. Девочка рядом с ним высасывала жидкость из пластикового мешочка. Прохожие в основном были одеты в пижамы или в потрепанное нижнее белье и обуты в шлепанцы. Ни одна женщина не ходила на каблуках. Мне показалось, что я попала в раскрашенный кислотными красками фантастический фильм.

В отличие от трассы, город был не желтым, а зеленым и очень чистым. Кругом цвели незнакомые деревья, кусты и аккуратно подстриженные изгороди перед домами. На изгородях алели и лиловели огромные искусственные цветы. На одном дереве, к своему удивлению, я увидела гигантские мандарины, которые почему-то никто не срывал. Создавалось впечатление, что все кругом было не настоящим, а декоративным, как подделка жизни. Должно быть, мандарины тоже были пластмассовые, поэтому на них никто не зарился.

Перед автобусом сами собой открылись железные ворота, мы оказались на большой огороженной территории и остановились у сарая. Там стоял молодой человек в красной кепке и в обрезанных у колен джинсах, из-под которых свисала белая бахрома. Рядом с ним разгуливал павлин.

Антон Заславский объявил, что мы приехали в интернат, название которого я не запомнила. Затем назвал имена тех участников программы, которые здесь останутся жить, а всем остальным разрешил выйти и размяться в течение десяти минут, но только не курить.

Не успел он договорить, как все вылетели из автобуса и достали спички и пачки сигарет. Те, кого назвал Антон, полезли вытаскивать из багажного отделения свои чемоданы и с растерянным видом поплелись к сараю. На зубах хрустел песок.

– Всем здорово! Я ваш мадрих, Толик, – поприветствовала Кепка остающихся.

Я все ждала, когда павлин раскроет хвост, но он вовсе не собирался так поступать, а принялся равнодушно клевать землю.

– Что такое “мадрих”? – спросил противный мальчик в наушниках, а Ира посмотрела на него с глубоким разочарованием и выпустила кольцо дыма в его затылок.

– Вожатый, – объяснил Толик. – Или воспитатель. Заместитель ваших пап на земле обетованной. Добро пожаловать в Израиль.

Дальше я слушать не стала и удалилась к дереву со спелыми гранатами, которые тоже никто срывать не собирался.

Поколебавшись, я все же сорвала гранат и принялась внимательно его рассматривать. В воздухе пахло стиркой.

– Ты в порядке, девочка из Одессы? – спросил Антон Заславский, неожиданно возникший за моей спиной.

– Ну да, – буркнула я. – Почему нет?

Антон многозначительно оглянулся, и я увидела, что все пассажиры автобуса разбились на группки или пары и только я стою одна под деревом.

– Ничего, ничего, – решил успокоить меня Антон. – В Иерусалим скоро прибудет еще одна партия из Одессы. Может быть, ты найдешь среди них друзей.

– Я приехала сюда не ради друзей, – заверила я Антона.

– А зачем ты сюда приехала?

– Чтобы учиться, – ответила я, потому что не хотела рассказывать про назло и приключения и о том, что уже раз пять, если не больше, успела пожалеть о приезде.

– Кем ты хочешь стать, когда будешь взрослой? – спросил Антон.

– Балериной, – ответила я.

– Ну, тогда тебе тем более подойдет Деревня Сионистских Пионеров. Они сильны в танцах.

– Это хорошо, – сказала я, вертя в руках гранат.

– Давай его сюда, – потребовал Антон.

Я испугалась, что он сейчас станет ругать меня за хищение имущества этой школы, но вместо этого Антон разломал плод на две части, понюхал, довольно улыбнулся и вручил их мне. Пальцы испачкались рубиновым соком.

– Ешь, – сказал Антон. – На одном сыре долго не продержишься. Это римон.

– Римон? – подивилась я французскому слову.

– Главный еврейский плод, – объяснил Антон. – У него шестьсот тринадцать зерен. Ровно столько, сколько заповедей.

– Ага, – сказала я, вспомнив единственную известную мне заповедь. – Не сотворять памятников.

– Или построить храм, – улыбнулся Антон.

– Вы будете моим мадрихом? – с надеждой спросила я.

– Нет, – покачал головой Антон, – но в Деревне ты будешь в надежных руках, даю слово.

Я вздохнула.

– Ну да, страшно, аж жуть. – Антон тоже вздохнул. – Но это нормально, привыкай. Дальше будет еще страшнее, затем совсем кошмар, а потом ты не захочешь возвращаться домой.

– Не может быть, – не поверила я. – Вы просто хотите меня успокоить.

Антон лишь пожал плечами:

– Жуй свой римон.

И пошел отбирать сигареты у группы курящих.

Через несколько минут он сказал: “По коням”, и все снова забрались в автобус.

Ехали мы долго и часто останавливались в таких же городках и таких же школах, где незнакомые люди представлялись мадрихами, а автобус пустел. В одной из школ Иру и толстую девочку посадили в белую машину и увезли на север. Ира даже не помахала мне на прощание.

Я перестала обращать внимание на происходящее, потому что считала зерна римона и бросала их в пакет, оставшийся от бутерброда с сыром. Я насчитала пятьсот восемьдесят восемь косточек.

Когда все косточки были пересчитаны, я стала вспоминать Одессу, которая казалась настолько недосягаемой, как будто находилась в другом измерении.

Я вспомнила, как прощалась с мамой, папой и братом в аэропорту. Как мама суетливо занималась документами, таможней и багажом, чтобы скрыть глаза на мокром месте; как папа их вовсе не скрывал, а брат слишком сильно хлопал меня по плечу и говорил издевательски: “Как приземлишься, сразу падай на землю обетованную и лобызай ее взасос”.

Я вспомнила, как прощалась с бабушкой и дедом у подъезда, когда приехало такси. Бабушка крепко прижала меня к своей массивной груди и сказала: “Эх ты, горе мое, на кого ты нас покидаешь?” А дед сказал: “Ничего, ничего, не на Берлин идет”.

Я вспомнила, как ходила на Бульвар прощаться с Дюком. Прикоснулась к ядру, впечатанному в угол пьедестала, но оно обожгло мне пальцы. Я побежала вниз и сломя голову мчалась по Потемкинской лестнице, перескакивая через ступени, не решаясь взглянуть в лицо Дюка. Остановилась только на Морвокзале. Как раз объявляли “Ливерпуль”. Я нашла потрепанный билет в кармане ветровки, забежала на родной катер и долго смотрела на зеленую воду. У меня было излюбленное упражнение – останавливать взгляд и держать его застывшим, несмотря на непрерывное движение волн, заставлявшее двигаться и глаза. В этот раз взгляд заморозить не удалось.

Билета назад у меня не было, поэтому обратно я шла пешком через Ланжерон и парк Шевченко. Постояла у белых шаров у входа на пляж, у пронзающего небо шпиля Неизвестного Матроса, где все еще несли почетный караул почетные школьники. Пламя Вечного огня колебалось в ветреном воздухе. Потом я уселась на пушку и смотрела на живописные останки Хаджибея, морской крепости, в который раз представляя себе разрушенный великим побоищем средневековый замок.

Я шла по Пушкинской и по Ленина – Ришельевской, задрав голову, как в последний раз. И как в первый раз причудливые лепнины, витые колонны, элегантные вензеля и гербы на стенах зданий, могучие атланты, изящные кариатиды, суровые бородатые барельефы заслуженных жителей города складывались в мою картину мира. Дело в том, что если вы родились в таком городе, как Одесса, вашим глазам навеки суждено глядеть вверх, а душе – стремиться к крышам, над которыми летают чайки. И вы постоянно пребываете в не-здесь.

Со своим классом я так и не попрощалась. Мама до сих пор считала, что о таких вещах вслух не говорят, и, несмотря на насмешки брата и протесты папы, настояла на том, чтобы я никому не рассказывала о том, что уезжаю. Пусть в начале учебного года, когда я уже буду далеко, папа расскажет коллегам и ученикам, что его дочь поступила на элитную заграничную программу. А где именно – не их дело.

Так что на последнем уроке я пожелала всем хорошего лета, а не хорошей жизни и на вечеринку, посвященную окончанию девятого класса, которую организовывал Андрюша Языков, не пошла, хоть и сидела с ним за одной партой всю свою сознательную жизнь и даже была в него однажды влюблена.

Ведь меня мало что связывало с моим классом. Разве что с Аленой Зимовой. Но ей я тем более ничего не сказала, хоть она и бросала на меня какие-то странные взоры, будто что-то подозревала. Но я притворялась, что не замечаю.

С Митей Карауловым я тоже не попрощалась. В июле он несколько раз кричал со двора – звал меня погулять. Бульдог лаял. Однажды Митя даже постучался в двери, чего не делал никогда прежде. Но я заперлась в чулане и попросила бабушку передать, что у меня скарлатина и дифтерит, а также холера и чума.

Зато я попрощалась на акробатике. Сообщила Белуге, что уезжаю в дальние страны становиться балериной, и пусть они вместе с Катей ищут себе другую нижнюю. Тренер был глубоко шокирован и принялся обвинять меня в предательстве и измене собственной тройке, не говоря уже об одесской сборной, а так не поступают даже распоследние жиды. Катя плюнула мне под ноги, а Белуга разревелась и бросилась мне на шею. Я не посмела ее оттолкнуть, хоть руки и чесались.

Все лето я читала книги и делала вид, что никуда не уезжаю. Всю “Анжелику” прочла, которую бабушка мне наконец доверила, раз меня приняли в Израиль. А потом вдруг наступило тридцать первое августа, я побежала прощаться с Дюком, а когда вернулась, такси уже поджидало у большой арки первого двора. Родители кричали, что я безответственна, как Обломов.

Мои чемоданы собирали мама с бабушкой.

– Мы скоро подъезжаем. – Антон Заславский перегнулся через меня, отворил верхнюю створку окна и уселся на сиденье напротив.

Я потерла глаза и заметила, что темнеет, автобус пуст, а дорога петляет сквозь ущелье, то вверх, то вниз. Уши заложило. Вокруг возвышались поросшие леском склоны холмов, какие-то заржавевшие колымаги торчали слева, а в окно залетал прозрачный и чистый воздух, больше не похожий на банный. Мне даже показалось, что мы выехали из Израиля в другую страну.

– Эта дорога обагрена кровью, – сказал Антон. – Многие полегли, чтобы мы теперь могли беспрепятственно въехать в Элию Капитолину.

Должно быть, я все еще спала. Потом он некоторое время молчал, а мимо, в низине, пронесся удивительный городок с зелеными куполами минаретов, затем коричневые крыши маленьких домишек на вершине горы, каменные развалины, огромная белая стена, над которой рядами лежали прямоугольные плиты…

– Смотри, это Сион.

Тут Антон извлек невесть откуда гитару и, перебирая струны, приятным голосом завел: “Тебя там встретит огнегривый лев и синий вол, исполненный очей, а с ними золотой… ”

– Хочешь шоколадку?

И мы въехали в Иерусалим.

Глава 8

Деревня

– Вылезай, дружок, – сказал Антон Заславский, когда очередные ворота раскрылись, автобус одолел крутой подъем, не менее отвесный спуск и припарковался под одиноким фонарем. – Последняя остановка.

Выходило, что Пионерская Деревня Сионистов или Сионистская Деревня Пионеров, я точно не помнила, располагалась на горе. Мне ничуть не приглянулась перспектива шагать вверх и вниз ежедневно в течение следующих трех лет и захотелось остаться жить в автобусе.

– Вы неправы, – заявила я Антону.

Он отложил гитару, которая за время карабкания по Сиону успела исполнить “Виноградную косточку”, “Надежды маленький оркестрик” и “Если у вас нету тети” в переводе на тарабарщину.

– Но это в самом деле Деревня Сионистских Пионеров, – поспешил меня заверить Антон.

– В римоне не шестьсот тринадцать косточек, а пятьсот восемьдесят восемь. – В качестве вещественного доказательства я показала содержимое пакета от бутерброда.

В темноте не было видно выражения лица Антона. После короткой паузы он сказал:

– Наверное, тебе попался оригинальный римон, не похожий на другие. Это хороший знак. Ты освобождена от заповеди не трепетать перед лжепророком, не заниматься магией и не угощать иноземца мясом жертвы. Только все же постарайся не быть с юных лет обжорой и пьяницей. Вылезай.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как вылезти, попрощаться с зевавшим водителем и извлечь два огромных чемодана из автобусного желудка. Антон помог мне их достать, и тут рядом с ним возник страшный объект.

– Ну наконец, Антоха! – грудным басом приветствовала моего сопровождающего большущая женщина, величиной с полторы моих бабушки, только моложе лет на двадцать. – Мы уже два часа ждем сокровище.

Женщина была одета в розовый сарафан, из-под которого торчали голубые лосины. На голове у нее возвышался конский хвост, выкрашенный в красный цвет; в ушах болтались немыслимые золотые серьги, размером с луковицы; запястья звенели браслетами, а все пальцы, включая большие, были унизаны кольцами всех видов, форм и мастей. Женщина была похожа на людоедку. Я сжалась и инстинктивно попыталась спрятаться за спину Антона, но тот подтолкнул меня вперед.

– Долго ждали подвозку из Кадури, – оправдывался он, – потом были пробки возле Тель-Авива, а один оглоед забыл кошелек в Герцлии, пришлось возвращаться из Кфар Ярока.

– У-у-у-у… – сочувственно замычала людоедка. – Нелегко тебе, миленький, живется на свете. Ну хоть до дома за десять минут доскачешь.

– Забирай поскорее свое сокровище, Фридочка, а то сбежит обратно в Одессу. – Антон все настойчивее подталкивал меня к кошмарной “Фридочке”.

– От меня она никуда не сбежит.

Тут страшная женщина больно ущипнула меня за щеку, а потом прижала к груди с такой силой, как будто я была ее потерянной в младенчестве и ныне вновь обретенной дочерью.

– Знакомься со мной: я твоя домовая, – представилась людоедка, еще крепче меня стиснув. – Ты моя первая ласточка.

Я с выразительным отчаянием взглянула на Антона.

– Так мы называем заместительниц ваших мам, – объяснил он. – В каждой группе есть один мадрих и одна домовая. А где Тенгиз, кстати?

Зловещее имя “Тенгиз” напугало меня еще больше. Я мгновенно вообразила свирепого татаро-монгольского головореза с кривой саблей, злющими раскосыми глазками и тонкими висячими усами. И с островерхим шлемом в придачу, как же без него.

– Дайте человеку передохнуть! Он завтра приступит к своим мадриховским обязанностям, – пробасила Фридочка.

Антон оседлал мотоцикл, припаркованный возле автобуса, повесил гитару на спину и надел шлем.

– Ну что ж, прощай, девочка из Одессы. – Антон протянул мне руку для пожатия. – Имею честь. Счастливо оставаться.

– Не уезжайте, – взмолилась я, вцепившись в руку.

– Здрасьте, – с укоризной сказала Фридочка. – Смотри мне, девулечка, не привязывайся к каждому встречному-поперечному. Ты теперь моя.

– Я вас больше никогда не увижу? – спросила я у Антона.

– Увидишь, если будешь очень плохо себя вести, – с неожиданной строгостью ответил единственный нормальный человек в еврейских землях. – Лучше тебе со мной больше не встречаться.

Я обиделась.

– Выше нос! Ни пера тебе, ни пуха, и помни о заповедях. Лучшая домовая программы “НОА” тебя в беде не бросит.

– Не брошу, – подтвердила людоедка и больно ударила меня по плечу.

Мотоцикл взревел, и Антон исчез в ночи. У меня подкосились ноги.

– Пойдем в жилье, – сказала домовая, поднимая оба моих чемодана и указывая носом на длинное одноэтажное строение в двадцати шагах от нас. – У тебя есть имечко?

– Комильфо, – вздохнула я.

– Чего?

– Так меня все домашние зовут.

– Интересные у тебя домашние. А по-русски?

– Ребекка, – ответила я назло.

– Уже лучше. Добро пожаловать в свой новый дом, дорогая Ребеккочка.

Мы вошли в темный коридор. Фридочка опустила чемоданы перед оранжевой дверью, включила свет и пропустила меня внутрь:

– Тебе повезло, так как ты первая. Выбирай ложе.

Я огляделась. В довольно просторной комнате с голыми стенами стояли три койки с тонкими клетчатыми матрасами, три стола, три одностворчатых, открытых настежь и пустых шкафа, одно окно и какая-то железная коробка над ним. Над каждой кроватью висела голая фанерная доска. Пол был тоже голым, вымощенным коричневыми в крапинку плитами. Голым было и окно, лишенное занавесок. Неоновый свет придавал помещению вид тюрьмы, а может быть, очень чистой пыточной камеры. Пахло хлоркой. Справа от входа была еще одна дверь.

– Тут мы, Ребеккочка, моемся и ходим по делишкам.

Домовая резким движением распахнула вторую дверь, и я увидела раковину, унитаз и душевую кабинку, завешенную уродливой шторой с оленями.

Мне стало дурно, и я присела на ту кровать, которая располагалась слева от окна.

– Выбор одобрямс. – Домовая открыла окно. – Сидим и не шевелимся, я принесу постельное.

Я сидела и не шевелилась. Фридочка скоро вернулась с ворохом белья и сказала: “Встаем”, а потом: “Держим”, и бросила мне шершавые желтоватые полотенца. Затем застелила постель застиранной простыней, которая, вероятно, до революции была голубой; натянула рыжую наволочку на худющую подушку и всю эту роскошь устлала престарелым пододеяльником, в который принялась запихивать кусачее шерстяное одеяло. В пододеяльнике не было дырки посередине, как у всех нормальных пододеяльников – он был устроен как огромная наволочка.

– Готово! – с неподдельной радостью заявила домовая, застегнув последнюю пуговицу на ненормальном пододеяльнике, и села попой на мою постель. – Сидим.

Я села.

– Значит, так, Ребеккочка. Мы сейчас пойдем спатушки, потому что дорога была длинной и тяжелой, так? Вот. А разбирать чемоданчики, знакомиться с Деревней, с новой жизнью и с новыми друзьями мы будем завтра, когда они приедут. Ладушки?

Я кивнула, ибо что еще мне оставалось делать?

– Тяжело покидать домашних, да? – Фридочка скорчила скорбную гримасу, и серьги в ее ушах закачались, задевая второй подбородок. – Ну, где только наша не пропадала! Мы, евреи, – кочевники. Нам на роду написано шляться по миру. Тебе здесь будет хорошо, вот увидишь. Вода в душе всегда горячая. Кондиционер холодит летом и греет зимой. Вот тебе пульт. Еда у нас хорошая, и люди все добрые.

Так я ей и поверила.

– Сладких снов, Ребеккочка. – Домовая запечатлела на моей щеке мокрый поцелуй и вышла, закрыв за собой дверь.

Еще некоторое время я сидела не шевелясь. Потом шевельнулась. Встала. Открыла один чемодан. Достала туалетные принадлежности. Залезла под душ. Вода действительно была горячей. Вытерлась жестким полотенцем. Надела пижаму. Почистила зубы. Достала из второго чемодана потрепанный “Грозовой перевал”, выключила свет, легла в кровать и обняла книгу.

Проснулась я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Я была уверена, что это бабушка, и испугалась, что опоздала в школу. Подскочила на кровати, но вместо бабушки над моей головой возвышался лысый мужик ростом с телебашню. Я заорала во всю глотку.

– Спокойно, рэбенок, – с грузинским акцентом сказала Телебашня. – Зачем кричишь?

У Телебашни был очень низкий голос, даже ниже, чем у Фридочки, вид у нее был жлобский, и от нее несло одеколоном и табаком. Яркое солнце светило в окно и блестело на лысине. Я забилась в угол кровати, натянула одеяло до носа и закричала еще громче.

– Э, э, девочка! – Телебашня отошла от кровати на два шага назад и вытянула руки, видимо намереваясь дать мне знать, что она безоружна. – Не пугайся, я сам пуганый. Я Тенгиз.

Их что, по габаритам друг к другу подбирают?

– Вы мой мадрих? – испугалась я еще больше, потому что даже островерхий шлем, кривая сабля и усы в тот момент казались выигрышнее.

– Я мадрих. А вот твой или не твой, это надо выяснять.

– Почему выяснять? – не поняла я, но показала нос из-под одеяла.

– Потому, рэбенок, что никакой Рэбекки из Одэссы в списке нет.

– Это потому что я не Ребекка, – призналась я хрипло.

– А кто ты?

– Комильфо… то есть Зоя. Зоя Прокофьева.

– Зачем Фриде наврала?

– Я не наврала… я просто так… Это мое еврейское имя.

– А, ну раз еврейское, тогда хорошо. А то все уже паникуют, думают, неправильного рэбенка нам прислали. А в штабе никто не отвечает, свеженьких встречают. Большой набор. Весь СССР приехал. Фриде не ври больше, сердце у нее больное. Зачем тебе домовая с инфарктом?

– Не буду, – обещала я.

– Пугать я тебя не хотел, рэбенок. Извини меня. Извинишь?

– Извиню.

– Вот и хорошо. Вот и прекрасно. Комильфо, значит. Комильфо? Или Зоя? Или Ребекка?

– Как хотите.

– Сама выбирай себе имя. Ты уже большая. И говори мне “ты”.

– Комильфо, – пробормотала я.

– Молодец. Теперь я выйду, ты оденешься, и мы пойдем завтракать. Восемь часов как раз.

Телебашня посмотрела на часы на запястье, которые размерами могли потягаться с серьгами Фридочки.

Он ушел. Я оделась. Мы вышли за коридорную дверь.

И попали в рай.

Рай был похож на ботанический сад или на выставку цветов. На склоне холма раскинулся парк. Кругом цвели кусты роз и фруктовые деревья, оплетенные лианами. Разлапистые листья пальм, больших и средних, слегка пошевеливались под свежим ветерком. Журчала вода, под солнцем сверкали маленькие водоемчики. Укромные беседки и деревянные скамейки были понатыканы на каждом шагу.

Дорога вела вверх, и чем ближе к столовой мы подходили, тем шумнее становилось, пока перед нами не выросла длинная очередь из галдящих патлатых подростков в одинаковых футболках.

– Это местные, – объяснил Тенгиз. – Они тоже тут живут и учатся. Это престижный интернат. Высший класс. Лучший в мире. Стой впереди меня.

Я встала в очередь. Потом несла поднос к шведскому столу, где, к моей радости, не обнаружилось никаких признаков мяса. Только твороги, творожки, сыры, сырки, яйца, яичницы, какие-то пластмассовые банки, овощи и волосатая пушистая картошка в мундире.

– Что это такое? – спросила я, слегка уколовшись о ворс картошки.

– Киви, – сверху ответил Тенгиз.

Грузинская картошка оказалась фруктом, зеленым внутри, а на вкус похожим на кислую клубнику.

Это я узнала, когда съела еще две добавки.

– Голодом тебя заморили, да? – спросил Тенгиз, с неменьшим аппетитом уминая гору настоящей картошки. – Бедный рэбенок.

В столовой стоял такой шум и гам, что разговаривать было трудно. Но это не помешало Тенгизу, и он рассказал мне много чего интересного о сионистской истории Деревни и о пионерах, о том, где именно находится Деревня относительно Стены Плача, о том, что в Иерусалиме зимой иногда выпадает снег, и если мне повезет, однажды я увижу пальмы в снегу, гранаты и лимоны в снегу, а это колдовское зрелище, но и без снега Иерусалим – лучший город в мире. И о том он рассказал, что через пару часов приедет еще свежачок из Одэссы, потому что, ёлки-палки, мамой он клянется, нет мест на рэйсах из Одэссы, чтобы посадить всех сразу, все ломятся за границу, и мне не будет так одиноко.

Его чужой акцент, спотыкающийся на гласных, резал мне слух и отпугивал. Гремучая смесь грузинского и местного произношения, повлиявшая на обычную прозрачную русскую речь. Хотя вожатый рассказывал занятные вещи, было спокойнее, когда он молчал.

– Ты говоришь как одэсситка, – сказал Тенгиз, и я вздрогнула. – Гласные тянешь. Тебе будет легко освоить устный иврит.

– Одесситка, – сказала я.

– Чего?

– Не “Одэсса”, а “Одесса”.

– Не поправляй меня, Комильфо, это некультурно, – заметил Тенгиз. – Лучше расскажи про свою Одэссу.

– Что вам рассказать?

– “Тебе”.

– Сколько вам лет? – некультурно спросила я.

– Много, – ответил Тенгиз. – Говори мне “ты”.

– Я не могу.

– Можешь. Привыкай.

– А… ты здесь живешь? В этой Деревне?

– Я наговорился. – Тенгиз допил апельсиновый сок, вытер губы бумажной салфеткой и довольно улыбнулся. – Твоя очередь. Это первый и последний раз в три года, когда у меня есть один рэбенок, и все. Теперь ты меня развлекай.

Мы отнесли подносы в подсобку, где конвейер увозил грязную посуду, и пошли осматривать территорию Деревни.

Чтобы разговаривать с Тенгизом, приходилось задирать голову, но мне было не привыкать, я ведь не раз таким манером общалась с Дюком. Мое настроение улучшалось с каждым шагом, потому что Деревня была удивительно хороша и ухоженна, садовники трудились на широких лужайках, щебетали птицы, горный воздух был чист и звонок. К тому же тут обнаружились теннисный корт и даже курятник, загон для коз и целых две лошади. Солнце светило, а не палило, а местные ребята в синих футболках с эмблемой школы – двумя совершенно советскими колосьями с молотом между ними – приветливо нам улыбались. Точнее – Тенгизу. Это была какая-то другая еврейская земля, а не та, с которой я познакомилась вчера.

Я и сама не заметила, как рассказала этому вожатому про Одессу. И про деда, про бабушку, маму, папу и Кирилла, про памятники, про Василису, про акробатику, мои любимые книги, то, как я узнала, что я еврейка… Мадрих только кивал головой, произносил “э… ”, “а… ” и “да, это интерэсно”. Иногда что-то бубнил по-грузински, а может быть, на местной тарабарщине, трудно было понять.

Солнце уже стояло в зените, когда мы вернулись к одноэтажному общежитию. Знакомый автобус, или его кровный брат, стоял на уже знакомой стоянке, и несколько ошарашенных новоприбывших доставали чемоданы из багажного отделения. Мне стало их немного жаль, и я ощутила некоторое превосходство над свежачком.

– Ну вот, теперь ты больше не единственный рэбенок.

Тенгиз направился к автобусу, и я последовала за ним.

– Привет, Одэсса, добро пожаловать в лучший в мире интернат!

Свежие в смятении подняли головы и посмотрели на Телебашню.

Но тут смятение охватило и меня, потому что среди новоприбывших я внезапно распознала знакомое лицо.

– Привет, Комильфо, – сказала Алена Зимова и села на чемодан.

Глава 9

Десять заповедей первой комнаты

Присутствие Алены в чужой Деревне было таким родным, словно она привезла с собой всю Одессу, включая чулан и Митиного бульдога. Мы помирились мгновенно. Так, как будто никогда и не ссорились.

– А мы и не ссорились, Комильфо, – напомнила мне Алена. – Это ты уперлась рогом, потому что мне выпало прыгать первой в резинку. Я сто раз пыталась с тобой заговорить, но ты делала вид, что меня не существует. Ты всегда была с прибабахом, да к тому же не терпела моего превосходства ни в чем, даже если речь шла о догонялках. Помнишь, как мы в первом классе поссорились, потому что у меня был заграничный пенал с Дональдом, а у тебя такого не было? Тогда ты тоже два месяца строила мне морды. И еще в тот раз, когда меня, а не тебя вызвали читать “Конька-горбунка” перед всем классом, когда физрук заболел. Но я все равно тебя прощаю, во имя нашего безоблачного детсадовского прошлого. И еще потому, что здесь нам лучше держаться вместе. Еще найдется с кем враждовать, поверь мне. Одесситки – это сила!

И Алена выбросила в воздух сжатый кулак.

Я изумилась, насколько она все неправильно помнила, но спорить не стала. Лишь спросила:

– А Митя?

– Что Митя?

– Вы с ним… это?

– Никакое мы с ним не “это”, чокнутая, – возмутилась Алена. – Он помогал мне с сочинениями, потому что ты от меня отвернулась, а я ему – с математикой. Ты что, решила в него втюриться на старости лет?

Мне стало очень стыдно, к тому же я смутилась.

– Когда ты узнала, что ты еврейка? – спросила я, чтобы уйти от неприятной темы.

– Я всегда знала, что я еврейка. Наша настоящая фамилия – Зимельсон. Ее поменяли во времена НЭПа. Теперь я опять Зимельсон. Я целый год готовилась к экзаменам, потому что с самого детства знала, что хочу уехать в Израиль. Мои родители тоже собираются через пару лет на ПМЖ, если у меня тут все получится. Вообще-то я хотела поступить в школу возле Тель-Авива, где живут папины родственники, но меня почему-то распределили сюда.

– Это рок, – заключила я.

– Не рок, а твои заморочки, но хай будет по-твоему, – не стала спорить Алена Зимельсон.

– А ты почему никому в школе не рассказала, что уезжаешь? – поинтересовалась я.

– Потому же, почему и ты. Нафиг надо, чтобы учителя мне оценки занижали в последней четверти. У них все еще Совок в головах. Ну, может, кроме твоего папы, – исправилась она. – А братве я рассказала на вечеринке у Языкова, на которую ты, как обычно, не явилась. Мы все лето тусовались всем классом на даче у Андрюши и прощались. Но мы будем переписываться. И с Митей тоже обязательно будем.

Так я ей и поверила. Алена никогда не была сильна в эпистолярном жанре, а по литературе всегда получала тройки.

– Ты уже знакома с этим дылдой? – Она показала пальцем на Тенгиза.

– Ага, – с гордостью первопроходца ответила я. – Он ништячный мадрих.

Алена скривилась.

– Давай попросимся у него в одну комнату.

Так мы и стали жить в одной комнате с Аленой, которая выбрала кровать напротив моей, с правой стороны окна.

Мы проговорили миллион часов, наверстывая упущенные годы, и даже забыли, где находимся.

Выяснилось, что тот Жовтневый район, в котором я жила, и та школа, в которой училась, очень отличались от тех, где провела Алена последние пять лет, как будто были разными декорациями одного и того же спектакля. Или разными спектаклями в одних и тех же декорациях. Это открытие повергло меня в глубокое недоумение. Но все равно я испытывала облегчение, радость, а может быть, и счастье.

Несмотря на смену фамилии, при близком рассмотрении выяснилось, что Алена не особенно изменилась: она, как в детстве, была такой же откровенной, уверенной в себе и прочно стоящей на земле. Я твердо знала, что с ней не пропаду, потому что она и теперь будет меня страховать, как тогда, когда я прыгала через заборы.

В восемь часов вечера, когда мы хором распаковывали вещи, в дверь протиснулась Фридочка с чемоданами.

– Ну что, козочки мои, теперь состав полон. Ловите третью девулечку.

Третья показалась из-за Фридочкиной спины. Третья была похожа на мечту художника из Горсада, или на фею, или на Одри Хепберн, а может быть, и на Элизабет Тейлор. Третья была эфемерным созданием с прозрачной кожей, идеальным черным каре чуть ниже скул, яркими глазами с густой подводкой и фиолетовыми тенями и с удивленно полуоткрытым, резко очерченным ртом с темной помадой. Все в ней было совершенным, от длиннющих ног до изысканных ушей, в которых блестели маленькие золотые сережки. Одета она была почему-то в длинный бежевый плащ, застегнутый на все пуговицы, а обута в высокие сапоги на шпильках. А еще она была из Ленинграда.

– Здравствуйте, девочки, – сказала третья бархатным полушепотом, заставлявшим окружающих сосредотачивать все внимание, чтобы не пропустить ни слова. – Очень приятно с вами познакомиться, я Аннабелла Велецкая-Крафт. Крафт – как нюрнбергский скульптор. Я из Санкт-Петербурга. Но вы можете звать меня просто Владой.

– Проходи, Владочка, не стой, как куст. Все тебе здесь очень рады. Я уверена, вы подойдете друг другу.

Фридочка предприняла попытку поцеловать Аннабеллу в нос, но та отстранилась от домовой:

– Я бы попросила вас не прикасаться ко мне без моего разрешения. Я очень чувствительна к прикосновениям. Здесь очень жарко.

– Снимаем пальто, – резонно заметила Фридочка.

– Я сниму его, когда посчитаю нужным, – сказала Аннабелла и принялась изучать взглядом Алену.

– Привет, – настороженно сказала Алена. – Я Аленка из Одессы. А это моя лучшая подруга Комильфо. То есть Зоя. Только при чем тут Влада?

– Это мое второе имя. Владиславой звали мою прабабку. До революции она была примой в Мариинке. – Аннабелла повернулась к Фридочке. – Почему вы подселили меня к Одэссе?

– Так получилось, – ласково улыбнулась Фридочка. – Не волнуемся, деточка. Твои соседки очень интеллигентные еврейские девулечки, и мухи не обидят, правда же?

– Правда, – подтвердила я, как загипнотизированная, не в силах отвести глаз от Аннабеллы.

– Ах ты моя ласточка. – Видимо, в качестве компенсации домовая поцеловала в нос меня.

Однако Аннабелла не казалась удовлетворенной.

– Мой отец черным по белому прописал в анкете просьбу селить меня только с петербурженками, в крайнем случае со столичными. Я не понимаю, как здесь оказалась Украина.

– Украина была здесь до тебя, – бросила Алена. – Так что давай располагайся на вон той койке. И не “Одэсса”, а “Одесса”.

И Алена указала на пустующую кровать, стоявшую поперечно по отношению к нашим, у далекой от окна стены.

– Я хочу у окна, – требовательно сказала Аннабелла.

– Нема тебе окна. Забито, – не без провокации заявила обычно интеллигентная Алена.

– У меня хронический гайморит и вегетососудистая дистония. Мне необходим свежий воздух.

– Можешь взять мою кровать, – сжалилась я над Аннабеллой.

– Ты что, охре… – Аленка осеклась, заметив сдвинутые брови Фридочки. – Комильфо, кончай дурить.

– Мне не жалко, честно, – сказала я. – Я здоровая, как два быка.

– Благодарю тебя, Зоя.

Аннабелла опустилась на мою кровать, поерзала на ней, проверяя упругость матраса, и улыбнулась, отчего стала в сто тысяч раз красивее. Я прямо аж вздрогнула.

– Вы перестелите постели? – спросила она у Фридочки.

– Сами, сами. Роскошь закончилась. Вас теперь слишком много и будет еще больше. Привыкайте к самостоятельности. Завтра подъем в семь, будем знакомиться с группой. Почти все на местах, осталась только партия с Кавказа.

Аннабелла брезгливо сморщила благородный нос, а Фридочка покинула помещение, послав в воздух воздушный поцелуй.

– Что за бред? – риторически спросила Алена, когда мы остались одни. – Давайте сразу согласуем, как нам вместе жить. Нам необходимо заключить договор, а не то, чует мое сердце, вы меня очень быстро доведете до ручки.

Я немного обиделась, но зато мне польстило, что Аленка слила Аннабеллу и меня в одно целое. А сама идея показалась мне дельной.

– Нам нужны заповеди, – блеснула я знаниями.

Достала из рюкзака тетрадь и карандаш и написала заглавие: “Десять заповедей первой комнаты Деревни”.

– Первый пункт: без принцессничаний, – безапелляционно произнесла Аленка.

– Такого слова не существует в русском языке, – верно заметила Аннабелла.

– Я в курсе, – сказала Алена. – Пункт второй: без долбое…

– Аленка! – не выдержала я, не узнавая воспитанницу привилегированного детского сада “Сказка” для отпрысков работников порта. – Пункт третий: без жлобства.

– Пункт четвертый, – подхватила Аленка. – Матерщина – это всего лишь матерщина. Мы долго не выдержим, если нам придется держать друг перед другом фасон. Тут один туалет и один душ на троих. Нам придется их делить, придется переодеваться на глазах общественности, и придется чувствовать себя при этом удобно. Так давайте без.

– Без чего? – спросила принцесса.

– Без этого самого…

– Щепетильности? – пришла ей на помощь Аннабелла.

– Без заумных слов, из которых должно следовать, что ты чем-то лучше меня.

– Я так воспитана, – фыркнула Аннабелла.

– Так перевоспитывайся быстрее.

– Пункт пятый, – прошелестела Аннабелла. – Никто не посягает на мое личное пространство, граница которого проходит вот здесь.

Она встала и, как канатоходец, процокала каблуками по плиточным швам аккурат посередине комнаты, между моей бывшей кроватью и Аленкиной настоящей.

– Пункт шестой, – сказала я. – Мы выключаем свет после отбоя, не шумим, не слушаем громкую музыку, ложимся спать не позже одиннадцати, никого в нашу комнату не впускаем и не мешаем друг другу учиться и отдыхать.

– Лады, – с тяжелым вздохом согласилась Алена. – Хоть я и привыкла ложиться в двенадцать и, между прочим, не могу заснуть без “Металлики”, “AC/DC” и “Сектора Газа”.

И она красноречиво достала из чемодана двухкассетник Sharp и гору расписанных фломастерами кассет.

– Сектор Газы – это там, где война? – вспомнила я папины слова.

– Боже, – содрогнулась Аннабелла. – Как твои уши не вянут от этого мерзейшего кошмара?

– А ты что слушаешь? – без особого интереса спросила Алена. – Небось “Поручика Голицына” и Изабеллу Юрьеву?

– Мы с моим отцом предпочитаем слушать Башлачева, БГ, Щербакова и Берковского, – презрительно ответила Аннабелла, – а играть – Моцарта, Шопена и Шуберта. Я окончила художку и музыкальную школу по классам фортепиано и скрипки. В изобразительном же искусстве мне нравятся немецкие экспрессионисты и венское ар-нуво, а особенно Фриденсрайх Хундертвассер. Я посетила его выставку в Русском музее. В вашей Од эссе хоть слышали когда-нибудь об этом художнике?

– Нет, – призналась я с большим интересом, а Аленка только нетерпеливо покачала головой.

Звучное имя моментально завладело моим воображением. Фриденсрайх Хундертвассер. Так должен называться герой романа о тевтонских рыцарях. Он, несомненно, невозможно красив и благороден, этот Фриденсрайх. Хундертвассер. Лучше Таузендвассер. Лучше фон, раз он дворянин. Фриденсрайх фон Таузендвассер. И очень загадочен. Друзья называли его Фридом… Фридом Красавцем.

Демонический Фрид во всех баталиях был преданным соратником дюка, владыки Асседо…

– Пункт седьмой, – выдернула меня из грез Алена. – У кого-нибудь есть седьмой пункт?

– Есть, – сказала Аннабелла. – Вы никогда не станете расспрашивать меня о моем прошлом.

– Без проблем, – заверила ее Алена.

– Почему? – спросила я.

– И вообще давайте без лишних вопросов.

– Ну, давайте, – пришлось согласиться. – Но тогда восьмая заповедь: раз уж мы вместе живем, так нам надо друг дружке во всем помогать и защищать от обидчиков.

– Каких таких обидчиков? – вскинулась Аннабелла. – Я похожа на девушку, которую можно обидеть?

– Ну, мало ли что… ты не похожа, а я…

– Ты тоже не похожа, – сказала Алена. – Ты вообще ни на что не похожа. А я?

– Ты?! – удивилась Аннабелла. – Да ты сама кого угодно обидишь и даже не заметишь.

– В общем, мы заключаем пакт верности, – подытожила я.

– И вот еще, – вспомнила Аннабелла. – Пускай мы друг друга возненавидим, что вполне вероятно при данных обстоятельствах, но мы будем хранить секреты друг друга даже под страхом исключения из программы.

– Да? – Я в задумчивости погрызла карандаш.

– Это совершенно необходимо, – сказала Аннабелла. – Клянусь, я ни слова никому о вас не расскажу, пусть вы тут хоть поубиваетесь. Особенно важно хранить тайны от мадриха и домовой, это каждому ясно.

– Принцесса права. Я тоже клянусь, – кивнула Алена. – Девятая заповедь – не стучать.

– Ладно, – пришлось согласиться и мне.

– Итак, пункт десятый, – торжественно заявила Алена. – Соблюдать чистоту и порядок. Туалет моем по очереди. Мусор выносим по очереди. Полы моем. Пыль вытираем.

– Но… – замялась Аннабелла.

– Чего?

– Я не умею мыть полы. К тому же у меня маникюр.

И она продемонстрировала нам длинные острые ногти с перламутровым лаком.

– Пианистка хренова, – сказала Алена и тут же извинилась: – Простите, барышня, я нарушила третий пункт.

– Какое наказание понесет нарушившая заповедь? – поинтересовалась я.

Девочки задумались.

– Двое других будут ее судить, пока не придут к единогласному решению. Помните? Как было на экзаменах. У вас тоже такое было?

Мне пришлось воскресить в памяти жуткое групповое задание со времен тестирования, о котором я до сих пор боялась вспоминать.

– Было. Я согласна.

– Я тоже, – сказала Алена.

Отобрала у меня тетрадь, выдрала лист и пришпилила к доске над своей кроватью.

– Осталось расписаться кровью, – предложила я.

– Елки, Комильфо! – воскликнула Алена. – Ты что, читаешь мальчиковое чтиво?

– Да, – призналась я.

– Какой твой любимый роман? – с неподдельным интересом спросила Аннабелла.

– Это моя персональная тайна, – с флером загадочности произнесла я. – Мы же договаривались – без лишних вопросов. А твой?

– Для меня это вовсе не тайна, – сказала Аннабелла и извлекла из чемодана потрепанный томик с заглавием “Лолита”.

– Про что это? – спросила я с искренним любопытством. – Дашь почитать?

Аннабелла посмотрела на меня с нескрываемым презрением:

– Не доросла еще.

Глава 10

Клуб

– Ты уже разговаривала с родителями? – спросила я у Алены, после того как мы в третий раз постучали в двери ванной, оккупированной Аннабеллой.

На часах была половина восьмого, а Тенгиз сообщил, что явиться в клуб необходимо в без четверти восемь. Аннабелла, вероятно, заняла туалет задолго до того, как к нам зашла Фридочка и разбудила, объявив: “Подъем, красотулечки, нам предстоит очень важный день, ведь сегодня мы знакомимся с нашей новой семьей”, – и поцеловала в носы. Когда мы открыли глаза, кровать третьей уже пустовала.

– Вчера, – ответила Алена. – Мама делает вид, что ничуть не переживает, но я-то знаю, когда она нервничает. Я ее успокоила и рассказала, что мы в раю.

– Я тоже вчера позвонила своим, – сказала я. – Только разве за пять минут можно толком поговорить? Я даже поплакать как следует не успела, и карточка закончилась. Сообщила, что ты тоже тут, и бабушка страшно обрадовалась. В Одессе дожди. И еще бабушка потребовала, чтобы я позвонила маминым родителям, которые тоже живут в Иерусалиме. Но я еще не решила, как с ними быть. В общем, я обещала написать подробное письмо.

Мы постучали в четвертый раз. Аннабелла наконец выплыла из туалета, при полном параде, похожая на Наташу Ростову на именинах. Под бежевым плащом виднелось красное платье в обтяжку и кружевные чулки. Волосы уложены, макияж как у невест, что фотографировались у Оперного перед загсом.

– Быстрее, – оторвала меня Аленка от восхищенного лицезрения, – ты не успеешь почистить зубы.

После чистки зубов мы с колотящимися сердцами направились в Клуб.

Это была просторная комната в другом конце коридора, со старыми, но хорошо сохранившимися диванами, креслами и стульями. Кроме того, в Клубе обнаружились телевизор, видеомагнитофон, музыкальный центр, книжные полки и странный длинный мраморный стол, отгораживающий комнату от кухни. На стенах висели веселенькие транспаранты, разноцветно желающие “хорошего года в Деревне” и “счастливого прибытия”. Спрятавшись за спины Алены и Аннабеллы, я принялась разглядывать присутствующих.

На кухне у плиты суетилась Фридочка, а Тенгиз доставал из холодильника упаковки и бутылки и расставлял их на столе, возле пластмассовой посуды.

Общую комнату занимала куча разношерстного народа, который было затруднительно классифицировать. Некоторые походили на сельских жителей, некоторые – на детей дипломатов. Кое-кто был одет в дорогую импортную одежду, в которой преобладали полосатые ветровки, гетры, блестящие лосины и вареные джинсы, а кое-кто красовался в обычной советчине из “Детского мира”. Но всех объединял взбудораженный вид.

Всех, кроме одной группки.

Я вспомнила бывалую Иру, которая в самолете посоветовала мне вычислить в толпе звезду тусы, вокруг которой происходит весь движняк, и тут же поняла, что она имела в виду.

В центре группы, состоявшей из двух девочек и четверых мальчиков, восседал парень в кожаной куртке с косой молнией и кучей заклепок. Его черные волосы были коротко острижены на затылке, а с высокого лба волной спадала челка, похожая на воронье крыло и настолько нагеленная, что она казалась деревянной. На звезде были черные джинсы, пояс с массивной пряжкой и ковбойские сапоги. На шее у него висела тяжеленная золотая цепь с тем самым символом, который красовался на флаге в Еврейском Сообществе Сионистов.

Группа заняла самый удобный бархатный диван и пространство вокруг него. Ковбой, закинув ногу на ногу и заложив руки за голову, развалился на диване как у себя дома.

Я заметила, что Аннабелла глядела туда же, куда и я. Не прошло и минуты, как она, оценив ситуацию, процокала каблуками к центральному дивану и подошла к простоватому здоровенному блондину в спортивном костюме, что почтительно стоял чуть поодаль от ковбоя, как будто был его телохранителем.

– Здравствуй, – сказала наша третья блондину. – Я Аннабелла-Владислава из Санкт-Петербурга. Можешь звать меня просто Владой.

– Здорово. – Блондин распрямил плечи и стал выше еще на несколько миллиметров. – Я Миша с Чебоксар.

– Очень приятно, – улыбнулась Аннабелла. – Когда я нервничаю, у меня всегда дикая жажда. Не будешь ли ты так любезен принести мне попить?

– Ты че, блин? – сделал круглые глаза Миша из Чебоксар и, явно не зная, как поступить, вопросительно посмотрел на ковбоя.

Но ковбой смотрел не на Мишу, а на Аннабеллу.

– Мишаня не может решить, по понятиям ли носить телке воду, – объяснила мне Алена. – С одной стороны, это пацанский поступок, а с другой – шестерочный.

Теперь круглые глаза сделала я.

– Комильфо, – сказала Алена с упреком, – хоть леди ты так и не стала, ты все же росла в нафталине и тебе очень многому придется научиться, если ты собираешься здесь выжить.

Тем временем ковбой властным жестом отодвинул мальчика, который сидел рядом с ним, и похлопал по освободившейся диванной подушке, приглашая Аннабеллу присесть. Но Аннабелла сделала вид, что ничего не заметила, и снова обратилась к Мише:

– Видимо, в Чебоксарах производятся исключительно чурбаны. Я сама принесу себе попить.

И, виляя бедрами, как на подиуме, направилась к столу.

– Стой, – подал голос ковбой.

Аннабелла выразительно остановилась и повернула голову, взмахнув каре.

– Чего тебе, красотка? Воды или сока?

– Малогазированную. Тамбовский волк тебе красотка. Меня зовут…

– Слышали, – сказал ковбой, вставая. – Я Арт.

– Откуда ты приехал, Арт? – спросила Аннабелла.

– Из Москоу, – ответил ковбой.

– Его предки – совладельцы “Фриойла”, – подсказал мальчик, которого сдвинули. – Я тоже из Москоу.

– Понятия не имею, что это значит, – изобразила Аннабелла бесстрастность.

– Это значит, что его пахан нехилое бабло срубает, – объяснил здоровый блондин.

– Благодарю вас, Миша из Чебоксар, за полезную информейшен, – презрительно бросила Аннабелла.

Девочки, окружавшие Арта, пронизывали Аннабеллу недоброжелательными взорами.

– У нее фирменный плащ от “Берберри”, – шепнула грудастая девчонка в сиреневом платье соседке, у которой были волосы до бедер и непропорционально большие синие глаза, отчего она походила на персонажа из японских мультиков.

– Реально?! – тоже шепотом спросила японка.

– Ты не туда смотришь, – вдруг одернула меня Алена. – Это все фигня и дешевые столичные понты. Смотри вон туда!

И кивнула головой на дальний угол Клуба. Там рядом со столом стояли двое парней и тихо ржали.

– Это наши, – заявила Алена. – Члены команды КВН сто девятнадцатой школы.

– На Жуковского, что ли?

– Ага. Идем, я тебя с ними познакомлю.

И Алена уверенной походкой направилась к кавээнщикам. Те обрадовались Алене как родной сестре, поприветствовав фамильярными поцелуями в щеку.

– Это Комильфо. Она же – Зоя, – представила меня Алена. – Моя бывшая лучшая подруга. А это Леонидас и Фукс, они же Леня Пекарь и Гриша Боеничев.

– Значит, нас четверо! – вскричал осчастливленный Фукс, который Гриша Боеничев. – Нас почти столько же, сколько москвичей. Ну шо, Комильфо, присоединяйся.

Алена и ее двое знакомых завели оживленную беседу о последнем полуфинале, пропущенном ими из-за полета. Оказалось, что Алена слыла главной болельщицей команды “Тело в тельняшке”, всегда посещала игры во главе группы поддержки и все полтора часа стоя держала плакат, несмотря на то что это тяжкий труд, а потом освистывала обнаглевшее жюри.

Вставить свои пять копеек в этот междусобойчик было почти невозможно, и я довольно быстро почувствовала себя гостьей на свадьбе очень дальних и незнакомых родственников. Я заскучала и принялась разглядывать остальных.

Аннабелла принимала второй пластмассовый стакан из рук Арта, глядя при этом на атлетического вида парня, который ковырялся в салате. Москвичи и чебоксарец все так же не подпускали никого к центральному дивану.

Три темноволосые кавказские девочки, неуверенно державшиеся, не отставали ни на шаг от Тенгиза и помогали ему накрывать на стол.

Молдаванок ни с кем невозможно было спутать, и я сразу их вычислила по похожей на Софию Ротару бойкой девчонке, громко расписывающей более робкой соотечественнице прелести Деревни, с которыми она успела вчера ознакомиться, – включая курилку в третьей беседке от забора, где собираются местные.

Кудрявый невысокий мальчик смущенно общался с двумя очень белобрысыми и немодными девчонками в устаревших мыльницах. Все трое выглядели умными, хоть мальчик отчаянно краснел.

Впервые в жизни я осознала, что Советский Союз действительно состоял из пятнадцати республики и к тому же развалился. Также я впервые задалась вопросом, почему все евреи настолько не похожи друг на друга. А еще я содрогнулась от мысли, что мне придется провести с этими незнакомцами три года жизни, и мне опять невыносимо захотелось домой.

Я осмотрела всех, но тут поняла, что кое-кого упустила.

Одинокий долговязый худощавый субъект в очках стоял у выключенного телевизора и вертел на указательном пальце пластмассовую тарелку. Бабушка называла таких типов словом “несграбный”. Рука парикмахера давно не прикасалась к его всклокоченным волосам, и выглядел он так, будто вскочил с постели и, не успев в ванную, побежал прямиком в Клуб. Коричневые сандалии, обутые поверх черных носков, создавали жуткую дисгармонию с безобразными оранжевыми шортами и поношенной футболкой с фотографиями динозавров.

Субъект подмигнул мне.

Я отвернулась в ужасе от того, что именно мне он посмел подмигивать. Я даже оглядела свою собственную одежду, чтобы убедиться, что она не настолько кошмарна. Но нет, я была в обычных своих любимых просторных варенках, присланных тетей Галей из Америки, в клетчатой рубашке с пуговицами и в сандалиях без носков. Правда, с каждой минутой я все больше сожалела о том, что надела эту рубашку, потому что становилось все жарче.

– Шалом, – сказал субъект, внезапно оказавшись в непосредственной близости от меня.

– Здрасьте, – вынужденно отозвалась я.

– Я не был уверен, мальчик ты или девочка, но по голосу сразу слышно, что девочка.

– Ты что, слепой? – удивилась я.

– Ма питом! – произнес субъект на тарабарщине. – Просто ты какая-то андрогинная.

Честное слово, никогда в жизни я не знала оскорбления больнее этого.

– Что такое “мапитом”?

– А это на иврите означает “с чего это вдруг?” или “с какого перепугу?”. Ну, приблизительно, если игнорировать нюансы. То есть если ты чем-нибудь возмущена, или если кто-нибудь в твоем присутствии сморозил полнейшую чушь, как, например: “вот, типа, не Иерусалим столица Израиля, а Тель-Авив”, или “Иешуа из Назарета является коллективным бредом, а не исторической личностью”, или “Атос неправ, потому что он повесил миледи, не спросив, откуда у нее клеймо”, так и кричи сразу: “Ма питом!”

Я совершенно опешила. То есть полностью.

– Ты вполне можешь кричать “ма питом!” и в том случае, если кто-нибудь заявляет, что ты андрогинна, – заявил субъект. – Давай потренируемся. Ты андрогинна… Ну? Попробуй. Ты андрогинна.

– Ма питом, – пробормотала я.

– Красавица, – одобрил субъект. – Схватываешь на лету. И это круто, что тебе знакомо слово “андрогинна”, раз ты на него обижаешься.

– Может, я и андрогинна, но я не дура, – буркнула я.

– Ма питом дура! – воскликнул субъект. – Никакая ты не дура. Это тоже сразу видно.

– Что еще тебе видно? – спросила я на всякий случай.

– Видно, что ты из Одессы. Но больше ничего особенного, – ответил субъект, и я почему-то опять обиделась. – Как тебе нравится наша новая семья?

– Я о них еще ничего не знаю, – тактично ушла я от ответа.

– Прямо так и ничего?

– Прямо так.

– Врешь ты все, – заметил тип. – Ну да ладно. Как тебя зовут?

– Комильфо.

– Это ты пытаешься сразить меня интеллектом, красиво увильнув от вопроса? – сощурился собеседник. – Или утвердить свою андрогинность?

– Да нет, меня все так зовут с самого детства.

– Комильфо, значит. Окей. Будем знакомы, я Натан Давидович Вакшток.

Эту фамилию я уже когда-то слышала.

– Ты откуда?

– Отсюда.

– Что значит “отсюда”?

– Из Иерусалима, вестимо.

– Я не понимаю.

– Так я тебе объясню. Я родился здесь, в Израиле, а потом мои родители уехали в СССР работать посланниками Еврейского Сообщества Сионистов. Сперва они работали подпольно, а когда Совок развалился – легально. Так что всю свою сознательную жизнь я, к сожалению, провел в Одессе.

– К сожалению?! – вскричала я, и Алена с кавээнщиками повернулись в мою сторону.

– Привет, – помахал им тарелкой Натан Давидович. – Ну да, естественно, к сожалению. Когда человека отрывают от родины, это вряд ли окажется приятным. Нес па, Комильфо?

– Па, – согласилась я.

– Вот я и решил вернуться на родину, пока мои родители отбывают каторгу своего призвания. Нет лучшего пути возвращаться назад, чем через программу “НОА”. А раз ты тоже из Одессы, значит, ты стопроцентно встречалась с моей мамхен. Ее зовут Маргарита Федоровна. Или Магги.

– Точно! – вспомнила я “сыночка”, которого Магги тоже собиралась отправлять в Израиль.

– Да, это она меня, грешным делом, родила.

– Нас пятеро! – радостно воскликнул Фукс, который прислушивался к последней части разговора.

– Нет, увольте, пожалуйста, – заявил Натан Давидович. – Я вам не одессит. Я иерусалимец.

– Все кончаем болтовню и рассаживаемся на полу! – загремел на весь Клуб голос Фридочки.

– Почему на полу? – удивилась Алена.

– Чтобы приблизиться к корням, – улыбнулся Натан Давидович. – В Иерусалиме чем ты ближе к земле, тем ближе к небу. Такой парадокс.

И перестал быть похожим на субъекта.

Глава 11

Письмо № 1

Через пару недель после прибытия в землю праотцев моей галахической мамы я написала родителям письмо. Бабушка сохранила его, как и все остальные письма, полученные в тот период.

Вот что я писала.

Дорогие бабушка, дедушка, мама, папа и Кирилл!

Сперва сообщаю вам, что у меня все отлично, чтобы вы сразу были спокойны.

Мы с вами не успеваем обо всем поговорить по телефону, поскольку нам выдают телефонные карточки, которых хватает от силы на семь минут, а очередь в автомат состоит из десяти человек минимум каждый день. Так что не обижайтесь на меня за то, что я редко звоню: у меня очень мало свободного времени, а его я должна потратить на учебу. Математика, английский, русский язык и литература тут легкие, а ничего другого мы пока не изучаем, кроме иврита, которому выделена целая куча часов.

В свободное от уроков, групповых занятий и знакомства с местными обычаями и правилами время я занимаюсь этим ивритом. Он дается мне относительно легко, но все равно требует серьезных усилий.

Мне предложили выбрать дополнительные кружки. От пения и спорта я сразу отказалась, потому что мне хватило детских травм, так что и не настаивайте.

Про детские травмы нам рассказывает Виталий, представитель программы “НОА”, который бывает у нас раз в неделю и проводит с нами групповые занятия, чтобы сплотить нас в коллектив. Все называют его психологом, хоть он сразу заявил, что он не психолог, а “педагогический куратора, но этот термин многим сложно запомнить. Виталий мне нравится, потому что относится к нам как к взрослым людям и не сюсюкается, как Фридочка. Он всегда использует сложную терминологию, а тем, кто ее не понимает, задает читать про это в деревенской библиотеке. Я тоже получила термин, который нужно было самостоятельно искать в книгах. Мне задали “фрустрацию”. Вы когда-нибудь слышали о таком слове?

“Фрустрация” не переводится дословно на русский язык, но это полезное понятие, потому что описывает состояние, когда чего-то очень сильно хочешь, но не можешь получить, и бьешься головой об стенку. Как, например, когда простаиваешь полуторачасовую очередь к автомату, а потом выясняется, что захватила с собой опустевшую телефонную карточку. Это очень фрустрирует. Мне бы хотелось, чтобы Виталий был нашим домовым вместо Фридочки, потому что он разбирается в подростковых конфликтах, а Фридочка не очень, и это тоже меня фрустрирует.

Фридочка, наша домовая (то есть наместница мам на еврейских землях), мне не очень нравится еще и потому, что она постоянно лезет с вопросами и требует, чтобы мы ей ежедневно докладывали, “ма нишма”. На иврите это значит “что слышно?”. Обычно на это отвечают “беседер” или “окей”, что значит “в порядке”, но ее это не удовлетворяет, и она нас упрекает в том, что мы ничем с ней не делимся, а она хочет все о нас знать, потому что мы ей дороги, как родные дети.

У Фридочки трое своих родных детей, которые живут вместе с ней и с ее мужем на территории Деревни, так что мне не совсем понятно, зачем ей еще двадцать. Все это как-то странно. А поскольку Виталий всегда спрашивает, какие чувства у нас вызывает то или это, и советует их проговаривать, я так ей и проговариваю: “Фридочка, вы вызываете у меня недоверие”. На что Фридочка смеется, целует меня в лоб и говорит, что я молодец. На этом диалог заканчивается. Ругаться с Фридочкой совершенно невозможно, а иногда хочется с кем-то поругаться, потому что ругань – это самый легкий способ избавиться от фрустрации.

Еще у нас есть воспитатель и наместник пап, “мадрих”. Его зовут Тенгиз. Сперва, когда я была единственным ребенком в его группе, он делал вид, что я ему интересна, но потом перестал обращать на меня внимание, потому что теперь нас двадцать человек. Он очень скрытный, о нем никому ничего не известно, и вообще он странный тип и совсем не похож на педагога, в отличие от папы. Скорее он похож на чернорабочего. Кузнеца какого-нибудь или каменотеса.

С Тенгизом часто ругается Арт и его подпевалы – москвичи и один чебоксарец. Арта на самом деле зовут Артемом, он сын директора бензоколонки, и, видимо, поэтому все хотят с ним дружить. Хотя Аннабелла утверждает, что вовсе не поэтому, а потому что он невозможно харизматичен и является самцом альфа не по происхождению, а по биологическим данным. Аннабелла – это наша с Аленой соседка по комнате, и на самом деле ее зовут Влада, но это имя ничуть ей не подходит. Я никогда в жизни не видела таких красивых девочек, а одевается она, как женщины из модных журналов, которые лежат у Фридочки на столе в кабинете вожатых. Фридочке тоже кажется, что она модно одевается, но это настолько же далеко от истины, как я – от вас.

Но мне не грустно, не подумайте, я прекрасно справляюсь. Аннабелла многому меня учит. Она обладает богатой эрудицией и обширными знаниями в сфере современного искусства, музыки и литературы. У нее, должно быть, очень интеллигентная семья, какая мне и не снилась. То есть я не имею в виду, что наша семья не интеллигентная, но мы менее прогрессивны. Благодаря Аннабелле я пришла к выводу, что Одесса не такой уж и культурный город, как мне всегда казалось, и получается, что я всю жизнь жила в провинции.

Аннабелла всегда носит длинную и закрытую одежду, несмотря на то, что в Израиле постоянная жара. Она многим жертвует во имя красоты, что я очень приветствую, поскольку благодаря этому о ней никто никогда не скажет, что она андрогинна.

А про меня так сказал Натан Давидович. Он коренной израильтянин и сын одесской посланницы Еврейского Сообщества – той, что помогала нам собирать документы для программы. Он тоже очень умен, как Аннабелла, только в другом смысле. И он тоже держится особняком, как я. Но мне не одиноко, не подумайте ни в коем случае.

Сперва мы с Натаном Давидовичем подружились, несмотря на то, что он меня обозвал. Мы с ним обсуждали Эдгара По и “Мастера и Маргариту”, его любимую книгу, потому что она про его обожаемый Иерусалим. Он просто бредит этим Иерусалимом.

А во вторую пятницу, после уроков, нам разрешили выйти за территорию школы, чтобы закупиться едой и туалетными принадлежностями в супермаркете (это такой большой магазин, в котором есть все на свете, о чем вы даже и не мечтали, и если я о чем и сожалею, так это о том, что вы не побывали в супермаркете), который находится в ста метрах от деревенских ворот.

Но вместо супермаркета Натан Давидович уговорил меня пойти посмотреть на стены Старого города и, в частности, на Стену Плача. Я сопротивлялась, потому что скоро нам нужно было вернуться в общежитие, а Старый город находится довольно далеко от Деревни. Но в итоге все же он меня уговорил.

В общем, что я могу сказать про Иерусалим? Это очень странный город, ни на что не похожий, а на Одессу так вообще никаким боком даже близко. Он красив местами, а местами уродлив. Многие люди в эту жару ходят в черных шляпах и кафтанах, как до революции, а женщины носят парики, юбки до пола и косынки на головах. Натан говорит, что это ортодоксальные евреи и что в Иерусалиме религиозны все, даже те, кто об этом не подозревает.

Когда наступает суббота, все магазины закрываются, общественный транспорт перестает ходить, и кажется, будто все вымерло. Это неприятное ощущение.

К тому же Иерусалим какой-то несуразный, и непонятно, как в нем ориентироваться. Несмотря на жару, это очень холодный город. Не знаю, как это объяснить, но такое впечатление, что он враждебен к чужакам, а может быть, и к своим тоже. Я сказала об этом Натану, но он не согласился.

В Одессе все наоборот. В Одессе все свои, даже туристы, и все морды узнаешь в лицо. А тут все какие-то незнакомые и непонятные, хоть и все время пытаются с тобой заговорить, как будто хотят что-то продать.

Я так и сказала Натану, но он рассмеялся мне в лицо и заявил, что я не сумею различить дружелюбность, даже если она будет стоять перед моим носом и дарить мне цветы, потому что я сама как эти стены, которые кто только не пытался протаранить. Я опять обиделась и сказала, что я вовсе не как эти стены и что я не умею воспринимать уродство, потому что родилась в Одессе, где глаз привык к красоте, и указала на единственный памятник, который нашелся в этом городе. То была бронзовая статуя не то коня, не то осла, с длинным закругленным носом. Конь обретался на площадке возле главного городского универмага, который называется “Машбир”. Я не стану писать вам, как, по словам Натана, называется эта безобразная статуя, потому что это верх неприличия, о чем я и заявила Натану. Он сказал, что я ханжа и святоша и трудно вообразить, что я всю жизнь провела в Одессе, у которой даже он, духовно развитый молодой человек, многому научился.

На это я ответила, что его Одесса и моя Одесса – это разные Одессы, а у Алены она вообще третья, как разные у нас и Иерусалимы, а в моей Одессе таких коней отродясь не водилось, даже в страшных кошмарах де Рибаса, де Воллана и Топуза.

Тут Натан Давидович с неожиданным пониманием выдал: “Человек – всего лишь слепок ландшафта детства своего”. Неужели он сам до такого додумался?

Но Старый город меня сильно впечатлил, тут уж ничего не попишешь. Это нужно видеть своими глазами. Настоящая средневековая крепость с башнями, цитаделями, извилистыми улочками, церквями, мечетями и восточным рынком с настоящими арабами.

Я потеряла дар речи и больше ничего не могла возразить Натану, чем он и воспользовался, без умолку рассказывая мне о том, где именно находился дворец прокуратора Иудеи, какие остановки Виа Долорозы особенно примечательны, что лежит под Голгофой и кто откопал истинный Крест. Все это было очень интересно, но я не очень слушала, потому что Старый город вызвал во мне эйфорический экстаз, и я чуть не осталась в нем жить навсегда, а мы и половины всего не осмотрели.

Прошло два с половиной часа, а когда мы вспомнили о времени, уже начало темнеть. В Иерусалиме темнеет очень быстро, и сумерки длятся всего ничего. Натан говорит, что это из-за близости к экватору.

Мы помчались сломя голову искать такси, но все те, что стояли у Яффских ворот, были заняты, а Натан не советовал идти к Дамасским, потому что там арабы, которые враги. Так что нам пришлось бежать до того самого коня и ловить такси там, но город уже опустел и вымер, потому что началась суббота, о чем оповестила сирена, завывшая откуда-то с небес.

Но это потом выяснилось, а сперва я заорала и закрыла голову руками, потому что решила, что началась воздушная тревога и на нас напали арабы, живущие у Дамасских ворот. Натан вывел меня из заблуждения и в этот раз.

Такси мы поймали минут десять спустя, но все же сильно опоздали. У ворот рядом с будкой охранника стоял Тенгиз и уже собирался вызывать милицию, чтобы нас разыскивать. Он сказал, что от кого-кого, но от нас такого не ожидал, и было ясно, что нам сейчас влетит по полной программе.

А Натан Давидович вместо покорного покаяния завел полемику о том, что нас давно следовало повезти к Стене Нлача и какой позор на голову Деревни и всего воспитательского коллектива, что за две недели пребывания в Иерусалиме ученики программы “НОА” до сих пор живут как за железным занавесом.

“Вы наказаны, – заявил Тенгиз. – Когда выйдет суббота, пойдете убирать окурки по всей территории Деревни. Вернетесь ко мне тогда, когда у каждого наберется двести окурков и ни на окурок меньше. Это первое предупреждение. После следующего нарушения правил будете разговаривать не со мной, а с Фридманом”.

Я робко спросила, кто такой Фридман, после чего получила очередную отповедь о том, что я постоянно витаю в облаках и ничего вокруг себя не замечаю, а с такой рассеянностью как я собираюсь служить в армии?

Оказалось, что Фридман – это директор программы “НОА” в Деревне Сионистских Пионеров, то есть является прямым начальником Тенгиза, Фридочки и нашей классной руководительницы (о ней я расскажу как-нибудь в другой раз). “Марш ужинать!” – рявкнул Тенгиз, и у меня вся спина похолодела. Мы действительно собирали бычки после исхода субботы, и я перевыполнила план и насобирала двести сорок семь бычков, но Тенгиз их даже не посчитал. А на Натана Давидовича я была так зла, что перестала с ним разговаривать.

Алена сказала, что я поступаю с ним точно так же, как поступила с ней во дворе после гибели Василисы, и что пора бы мне поучиться на своих ошибках, на что я возразила, что нечего даже сравнивать такие несопоставимые ситуации.

А Аннабелла меня поддержала и донесла до нашего сведения, что с сильной половиной человечества именно так и следует поступать, особенно если ее представители не склонны к проявлению ответственности. “Тотальное игнорирование, – сказала она, – вот самое действенное женское оружие. Пусть ползает на животе, если захочет вернуть назад твою благосклонность. Смотри, как ползает Арт вот уже вторую неделю, пытаясь спровоцировать меня хотя бы на взгляд. Ну и пусть себе дозревает. А если ты меня спрашиваешь, Комильфо, я бы вообще не стала связываться с этим Натаном. Уж больно он странный и выглядит как отморозок. Давай мы лучше тебя накрасим, причешем, приведем в порядок и подберем тебе нормальный прикид, чтобы ты стала на человека похожа, не говоря уже о девушке.

А то ходишь как бесполое привидение”.

Наверное, Аннабелла не знала слова “андрогинное”, поэтому употребила этот эпитет. Что заставило меня задуматься вот о чем: если две противоположных личности говорят о тебе одно и то же, значит ли это, что их суждение верно? Так я хотела и у вас спросить: в самом ли деле я похожа на бесполое привидение?

Как у вас дела? Как Кириллу живется в Москве? Как самочувствие бабушки и деда? Как в школе у папы и у мамы на работе? Какая погода сейчас в Одессе?

Я вас всех люблю и скучаю по вам. Пишите, пожалуйста, много и подробно, чтобы я могла все себе представить воочию, и пришлите фотографии.

Ваша Комильфо.

P. S. Маминым родителям пока не позвонила. Я должна дозреть.

Глава 12

Учительница

– Зоя… Зоя! ЗОЯ!

– А?

Перед моим взором возвышалась Милена, наша классная руководительница, по совместительству учительница иврита.

– Эйфо ат? – спросила она, что означало “ты где?”.

– Ани по, – ответила я, что означало “я здесь”.

– Нет, ты вовсе не здесь, моя хорошая, – заявила Милена и заглянула мне через плечо. – Что это ты все время пишешь?

– Э… ничего… переписываю слова с доски.

Я поспешно захлопнула тетрадь.

– Покажи, – потребовала Милена.

– Нет, – отказалась я и, вспомнив психологические уроки Виталия, добавила: – Это мои личные принадлежности, вам нельзя их трогать.

– На моих уроках твои личные принадлежности становятся моим достоянием, – возразила Милена.

И отобрала тетрадь.

– После урока останься в классе. Поговорим на перемене.

Я принялась ерзать и бросать отчаянные взгляды на Алену, делившую со мной парту.

– Не боись, – шепнула Алена. – Ничего она тебе не сделает, она добрая.

Училка действительно была доброй, хоть и одевалась очень строго, как какая-нибудь старуха-вдова или как религиозные женщины – всегда в длинных юбках, шароварах или в бесформенных балахонах, в которых тонула ее стройная фигура, и в клоунских башмаках. Мне хотелось выяснить у Натана Давидовича, почему она так выглядит, если на голове у нее нет ни парика, ни косынки, но я все еще на него злилась, потому что, после нашего опоздания и несмотря на перевыполненный план бычков, Тенгиз по-прежнему смотрел на меня волком.

У Милены было очень хорошее лицо и очень русское. Светлые брови и ресницы, внимательные голубые глаза, веснушчатая кожа, розовые щеки, которые краснели, когда училку захлестывали эмоции (что случалось с ней нередко), и длинная русая коса. Ей бы очень подошел кокошник вместо парика. Я долго не могла привыкнуть к ее имени, потому что подмывало назвать ее, например, Настенькой.

Милена любила обсуждать с нами всякие темы, не касавшиеся иврита, и всегда поддерживала “открытый диалог с классом”. Так что, если кто-нибудь посреди урока вдруг интересовался, почему арабы не любят евреев, зачем изучать Библию в обязательном порядке, если она тысячу лет уже не актуальна, – наверное, нас собираются силой превратить в религиозных, – или почему в Израиле Новый год празднуют осенью, она никогда не злилась за сорванный урок, а с радостью прерывала запланированное занятие и пускалась в “открытый диалог”. Когда Милена обращалась к классу, она называла нас “друзьями”.

Так что я вовсе не боялась наказания, а только ощущала страшный конфуз, как бывает, когда кто-то заходит в ванную, а ты голая. И оказалось, что нет на свете чувства неприятнее этого.

Урок все не заканчивался.

Арта опять выгнали из класса за то, что он положил ноги на стол и раскачивался на стуле. “Злая вы женщина, – с вызовом оскалился Арт. – Все изеры так делают, а нам нельзя, потому что мы, типа, гражданства не имеем, а значит, типа, бесправные?” – и хлопнул дверью. Аннабелла фыркнула и еще старательнее принялась выводить буквы справа налево в своей безупречной тетрадке с черным переплетом в разводах. Мультикообразная Вита и грудастая Юля, сидящие слева от нас, тоже принялись раскачиваться на стульях, но этого никто не заметил. София Ротару, которую в самом деле звали Соней, спросила, что такое “зона”. Натан Давидович повернулся со своей первой парты, где сидел один, посмотрел на меня, потом на Алену, потом на Соню.

Милена оторвалась от доски.

– Кто тебе такое сказал? – спросила учительница.

– Да так… услышала. – Соня в смущении принялась вертеть в руках карандаш.

– От кого? – нахмурилась Милена.

– Израильтяне на теннисном корте нам кричали, – пришла на помощь Соне Берта, ее лучшая подруга и соседка по третьей комнате.

Берта отличалась танцевальными способностями и любовью к коротким джинсовым юбкам и к ботинкам на шнуровке, с квадратными каблуками. На дискотеке, которую устроили в одну из пятниц в честь нашего прибытия в Деревню, они с Соней были звездами. Вокруг них образовался круг, девчонки в центре закидывали ноги друг другу на плечи, изгибались в мостиках, а Берта даже села на шпагат. Все рукоплескали и свистели, а потом с Бертой и Соней захотели познакомиться местные и увели их показывать потайные уголки Деревни, что очень польстило нашим.

– Друзья, – серьезно сказала Милена, отложив мел и отряхнув руки, – это ужасное слово. Никогда и никому не позволяйте себя так называть. Если услышите, сразу обращайтесь к кому-нибудь из старших.

– Че, крысить? – презрительно буркнул Миша из Чебоксар. – Сами разберемся.

– Что же это значит? – испуганно переспросила Соня.

– Зона – это женщина легкого…

– Шлюха, – перебил Милену Натан Давидович. – Проститутка. Шалава. Бл…

– Прекрати! – вдруг воскликнула учительница с таким видом, будто Натан Давидович обзывал ее саму.

– Зачем прекращать? Пусть знают правду. Милена Владимировна, слово есть, а шлюхи нет? Вы же учительница словесности. Русские девчонки, девушки и женщины – шалавы в глазах израильтян. Это тайна, что ли? Пусть знают, что о них думают и чего ожидают, когда приглашают прогуляться по Деревне.

– Офигеть! – совсем распоясался Миша. – Да я этих гребаных обезьян изувечу…

– Я с тобой, братан, – поддержал его атлетический Никита, сосед Арта по комнате.

– Натан! – Миловидное лицо Милены покрылось густыми красными пятнами, будто она переела клубники. – Как тебе не стыдно!

– С чего это мне должно быть стыдно? – спросил Натан. – Я всего лишь описываю факты.

– Я в шоке, – сказала Вита. – В полном шоке. Типа, если мы красивее всех этих черных уродок, так мы теперь шалавы?

Юля опустила глаза и застегнула верхнюю пуговицу на блузке.

– Не надо было надевать юбки, из-под которых видно декольте, – повернулась Алена к Соне и Берте.

– Ты идиот, Натан, – вдруг вмешалась Аннабелла и резко выпрямилась. – Женская сила заключается в соблазне. Эти местные просто никогда не встречали настоящих женщин. Вы видели, как одеваются эти израильские дуры? Видели, что творится у них на головах? Они вообще когда-нибудь причесываются? А эти жиры, выпирающие из боков? Эти ляжки? Это ужас какой-то! Неудивительно, что их мужчины готовы платить за то, чтобы быть с русской женщиной. И пусть платят подороже.

Натан расхохотался.

– Сколько же ты стоишь, Влада? – спросил черноглазый Марк, главный подпевала Арта и его второй сосед по комнате.

– Тебе никогда столько не накопить, – бросил Фукс.

– Давайте устроим аукцион, – предложил Леонидас.

– Обращайтесь, когда соберете на ламборгини, – с королевским достоинством заявила Аннабелла.

Поднялся шум, хохот, крики и визги.

– Тихо! – вскричала Милена. – Что вы за люди, десятый класс Деревни? Где вы воспитывались? Соня и Берта, я хочу знать, кто эти мальчишки, которые посмели оскорбить вас. Они должны быть наказаны. Они будут наказаны. Совершенно не важно, во что вы были одеты. Да даже если бы вы сами бросились им на шею…

Милена задохнулась, попыталась совладать с собой, но ей не удалось.

– Милена Владимировна, – снова подал голос Натан Давидович, – принести вам воды?

– Влада, – проигнорировала его слова учительница. – Ты тоже останься после звонка. Я сперва поговорю с Зоей, а потом с тобой.

– Без проблем, – спокойно улыбнулась Аннабелла.

Милена повернулась к доске, плечи ее дрожали.

Казалось, ожидание звонка стало для нее не менее мучительным, чем для меня.

Что хуже – прослыть шлюхой или андрогином? – невольно задалась я вопросом.

Звонок наконец прозвенел.

Все, кроме Натана и Алены, пулей вылетели из класса. Должно быть, потому, что каждый хотел оказаться первым, кто сообщит Арту о том, что он пропустил.

– Все будет окей, – сказала Алена, похлопала меня по плечу и тоже вышла.

Натан озадаченно смотрел на учительницу, резкими движениями вытиравшую губкой доску. Потом обратился к ней на иврите, но та по-русски попросила его покинуть класс.

Все еще клубничного цвета Милена села за учительский стол и сцепила руки на моей тетрадке. Я придвинула стул и уселась напротив.

– Не обращайте на них внимания, – на всякий случай сказала я. – Это обычные подростковые конфликты.

– Вернемся к нашим делам, Зоя, – отрезала Милена, заново обретая ровный тон. – Я не впервые замечаю, будто твоя голова постоянно чем-то занята. Такое впечатление, что ты не находишься здесь, в реальном мире.

– А где я нахожусь?

– Это только тебе одной известно.

– Здесь я нахожусь, – заверила я Милену. – В Иерусалиме, в Деревне Пионерских Сионистов.

– Сионистских Пионеров, – поправила меня Милена. – Скажи мне, Зоя, тебе здесь плохо? Ты скучаешь по дому? По маме? Как ты вообще справляешься с адаптацией?

“Адаптация” была термином, к которому все взрослые в Деревне испытывали чувства даже более нежные, чем к слову “савланут”, что означало “терпение”, и “леат-леат”, что означало “потихоньку”, и использовали его при каждом удобном случае, несмотря на то, что оно звучало так мерзко, будто кто-то водил ногтем по наждачной бумаге. В уродстве с “адаптацией” могла потягаться только “абсорбция”.

Оба этих слова превращали нас из людей в химические элементы.

– Хорошо справляюсь, – ответила я. – Не скучаю. Все у меня окей и беседер.

Милена посмотрела на меня внимательными глазами:

– А почему же ты все время отключаешься? Как ты думаешь, что тебе мешает?

– Ничего мне не мешает. Я всегда такой была. И никому это тоже никогда не мешало. Верните мне, пожалуйста, мою тетрадь.

– Может быть, в этом и заключается проблема.

– В моей тетрадке?!

– В том, что никому это никогда не мешало.

– Не вижу никакой проблемы. Если вам это мешает, я буду внимательнее слушать вас на уроке. Но, честно говоря, лучше отключаться, чем выслушивать эту чушь про куртизанок и смотреть на провокации Арта, который срывает все уроки, чего никак не скажешь обо мне.

Милена нервно кашлянула:

– Хочешь рассказать мне о том, что ты пишешь?

– Нет, не хочу.

– Мне очень интересно, правда.

– Ничего интересного там нет.

– Можно посмотреть?

– Нет!

– Ты этим занимаешься на уроках, Зоя, вместо того чтобы ментально, а не физически присутствовать в классе. Тебя как будто ничего больше не интересует. Но если ты не участвуешь в обсуждении общих проблем, ты не сможешь стать интегральной частью коллектива?

“Интеграция” была третьим отвратительным словом, от которого начинало чесаться все тело и наступала фрустрация.

– Не все обязаны становиться интегральной частью чего бы то ни было, – возразила я. – На свете существуют свободные частицы. Мне хватает моей собственной кинетической энергии.

– Тебя интересует физика? – смягчилась Милена.

– Меня не интересует физика. Ею интересовались мой брат и папа, который учитель математики. Но и брата она тоже больше не интересует. Он учится на журфаке.

– Как интересно, – улыбнулась Милена. – А что же интересует тебя?

Я пожала плечами.

– Можно получить тетрадь обратно?

– Давай договоримся: я отдам тебе тетрадь, а ты взамен задашь мне один вопрос. Хоть о чем-то, что тебя в самом деле интересует.

Странные педагогические методы практиковались в Деревне Сионистских Пионеров. Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

Милена протянула мне тетрадь:

– Спрашивай.

– Тенгиз здесь давно работает? Почему он не познакомил нас со своей семьей, как Фридочка? У него есть образование? Сколько ему лет? И сколько лет вам?

Тут Милена снова покраснела. Но на этот раз как-то иначе, с розоватым оттенком и вдобавок на ушах.

– Ученикам не следует интересоваться личной жизнью воспитателей, – смутилась училка. – Это не…

– Комильфо, – подсказала я.

– Вот именно.

– А что тогда комильфо? Делать вид, что меня интересует то, что не интересует, и что не интересует то, что интересует, как все?

– Признаться, я не подозревала в тебе такой…

– Наглости?

– Искренности.

Я встала и специально поволокла стул по полу к парте, чтобы его железные ножки мерзко заскрежетали по плитам.

– Оставь стул, – сказала Милена. – Я жду Владу. Вы же с ней соседки?

– Ну?

– Зоя, ты не замечала ничего странного в ее поведении? Чего-то, что могло бы обеспокоить старших?

Тут я чуть не потеряла дар речи.

– Вы что, предлагаете мне стучать на мою соседку, тогда как не ответили на элементарные вопросы, которые я задала о вашем коллеге?! Вы решили вести со мной открытый диалог, чтобы выпытать информацию о Владе?

Милена внимательно посмотрела на меня.

– Зоя, – сказала она, – прошу тебя, если ты когда-нибудь почувствуешь страх за свою подругу, за других ребят в этой группе, за саму себя… Если вам будет угрожать какая-либо опасность, не оставайся со своим страхом наедине, расскажи о нем Тенгизу, Фридочке, мне, кому угодно, только не скрывай. Ваши родители далеко. Кроме нас, некому вас оберегать. Нет ничего благородного в скрытности. Нет ничего взрослого в недоверии. В умении доверять и просить о помощи заключается…

– Понятно, – перебила я этот выспренний монолог, – вы уже успели забыть, как это – быть в нашем возрасте. И еще не успели родить своих детей.

Глава 13

Восьмая заповедь

Однажды вечером, когда уже стемнело и я вернулась в комнату после пробного урока по бальным танцам в спортзале Деревни, в итоге которого тренер сообщила, что работать со мной теоретически можно, но акробатические поддержки навсегда выбили из моего тела грацию, и я осознала наконец, что мечту стать балериной стоит забросить, и решила встать на путь реализма, – я поняла, что на моей бывшей кровати лежит не одно, а два тела.

Под махровой простыней, которую Аннабелле прислали посылкой из Ленинграда вместе с коробкой конфет и свитером из ангоры, тела шевелились и издавали пыхтящие звуки.

Смутившись не на шутку, я уже собралась закрыть дверь и тактично покинуть помещение, но тут услышала:

– Нет… подожди… не так… я не уверена…

– Ну че ты ломаешься, солнце? – Несмотря на хрипение, я узнала голос Арта. – Давай…

– Не сейчас… лучше потом… – неуверенно сопротивлялась Аннабелла.

– Не потом… ты меня сама позвала… я уже… Не дергайся, заяц.

– Но может быть… нам не стоит…

– Тебе будет хорошо, я быстро.

– Но я не совсем готова…

– Блин, ты что, этот пояс запаяла?

– Арт…

– Помоги расстегнуть!

– Может, не надо?

Тут я впервые поняла, что законы вовсе не облегчают человеку жизнь, а очень даже наоборот, потому что часто происходит так, что два разных правила вступают в противоречие, и тогда сложно выбрать, какому из них следовать.

Раздираемая между шестой заповедью, которая запрещала нам приглашать в комнату чужаков и которую Аннабелла нарушила, за что должна была понести справедливое наказание, и восьмой, что требовала от нас защищать друг друга при любых обстоятельствах, я все же выбрала следовать последней, когда Арт повысил голос:

– Может, хватит разыгрывать целку? Мы не в театре.

Впрочем, на самом деле я ничего не выбирала – заповедь сама выбрала меня.

Я сперва захлопнула дверь, чтобы не подставлять Аннабеллу, а потом щелкнула выключателем, содрала простыню с верхнего тела и громко воскликнула:

– Вон отсюда, урод моральный!

Аннабелла отползла к стене, Арт вскинулся, схватился за спущенные штаны, захлопал глазами, ослепленный внезапным светом, и тут увидел меня. Это почему-то его успокоило, и он даже забросил попытки натянуть футболку и отшвырнул ее на пол.

– А, это ты, как тебя там. Исчезни и вернись через десять минут.

От такого хамства у меня перехватило дыхание.

– Собирай свои манатки и вали, дегенерат!

– Ты че, охренела? – Правильные черты лица Арта исказились. – Я не понял, ты купила эту комнату? Закройся в туалете и сиди там, если тебе что-то не нравится.

От гнева меня так сильно колотило, что думала, я упаду. Но я взяла себя в руки.

– Если ты сейчас же не сгинешь, я вызову мадрихов.

– Не надо мадрихов! – тихо вскрикнула Влада. – Пожалуйста, не надо! Я буду все отрицать!

Тут я заметила, что она все еще была полностью одета, если не считать расстегнутого пояса. Каре растрепалось, и на лице у нее образовалось очень детское выражение, как будто она забыла дорогу из садика домой или потерялась на площадке.

– Крыса, – процедил сквозь зубы Арт. – Мадрихов она позовет. Мадрихи скажут мне “ну-ну-ну”, папа им позвонит – и делов. А вся группа узнает, что ты стукачка. Я тебе сделаю черную жизнь, мало не покажется. Через неделю сбежишь к мамочке.

Честное слово, я не знаю, откуда у меня взялась храбрость, но я ее и не искала, она тоже сама меня нашла, и я стала лихорадочно выкрикивать все ругательства, известные мне из литературы и кино:

– Ты паскуда, скотина, кретин и мудак, Артем Батькович. Ложи себе в уши мои слова, каналья: я таких поцев, как ты, в подворотнях на Молдаванке мочила кастетом. Так шо не говори мне за группу, я плевала на группу. Попробуй меня или я сделаю из тебя лужу!

Арт с большим недоумением на меня посмотрел, а Аннабелла очень громко и очень звонко рассмеялась.

– Она шизанутая? – спросил скотина и козел.

– Есть немного, – улыбнулась Аннабелла, приглаживая каре, и снова стала взрослой и опытной. – Она слишком много читает. Не обращай внимания. Давай ты сейчас уйдешь, солнышко, Алена все равно тоже скоро вернется, а мы увидимся завтра, за завтраком. Хорошо?

– Окей, – сказал Арт. – Я пошел делать математику.

Натянул наконец футболку и ковбойские сапоги. Склонился над Аннабеллой, и они очень долго и очень взасос целовались.

– Пока, шиза, – бросил он мне и повертел пальцем у виска.

Глава 14

Письмо № 2 (неотправленное)

Дорогие мама, папа, бабушка, дедушка и Кирилл!

Урываю свободный час между шахматным обедом и групповой встречей с Виталием, чтобы написать вам.

У меня все хорошо.

Мне стали сниться странные сны. То есть это один и тот же сон, только в разных вариациях. Мне снится, что я иду по Карла Маркса от Дерибасовской, но вместо Потемкинцев на площади вырастает Стена Плача. А в других случаях мне видится, что я иду утром вверх по Деревне в здание школы, а Деревня вдруг превращается в Бульвар, но на месте Дюка на Бульваре во весь бюст стоит академик Глушко, которого я терпеть не могу. Я потом просыпаюсь с колотящимся сердцем, и такое впечатление, что я потеряла что-то важное.

Но это всего лишь сны, а в настоящей жизни у меня все замечательно. Мне все здесь нравится. Мы праздновали еврейский Новый год, который приходится на начало октября. Никакой елки не было, но рыбу подавали. Еще мы ели яблоки с медом, гранаты и орехи. Фридочка все приготовила, а Тенгиз проводил церемонию праздника. Как тамада, только вместо тостов читал всякие молитвы и рассказывал про еврейские обычаи. Потом был Судный день, когда трубят в рог, открывается Книга Судеб, все постятся и просят друг у друга прощения, чтобы избежать кары небесной в следующем году. У нас многие решили поститься, но выдержали только Алена и Натан. А Аннабелла все равно ничего никогда не ест, так что она не в счет. Я даже не пробовала держать пост, я и так все время голодная.

То есть вы не думайте, что нас плохо кормят. Кормят нас хорошо: три раза в день в столовой, в школу дают с собой бутерброды и фрукты, а по вечерам мы либо сами что-нибудь готовим, либо Фридочка нас подкармливает. В холодильнике в Клубе всегда есть молоко, консервы с тунцом и со сладкой кукурузой, шоколадное масло и белый хлеб как минимум. Иногда мы выносим овощи и яйца из кухни. Я научилась жарить глазунью, омлет и варить макароны. Вы можете мной гордиться.

Раз в две недели в супермаркете мы закупаемся шоколадками, кока-колой и чипсами. Я могу съесть две пачки в день. И две плитки шоколада.

Еда в столовой тоже не ужасная, только она мне немного надоела. В Израиле совсем не умеют готовить жареную картошку. Они ее пересушивают и режут слишком мелко. Чеснок не кладут. Гречневую кашу днем с огнем не сыщешь, не говоря уже о манной. Суп с перловкой или с горохом пересолен. Зато овощи и фрукты всегда свежие.

Мы иногда дежурим в столовой на кухне – помогаем готовить салаты, убирать столы и мыть посуду. Это часть наших деревенских общественных обязанностей. Там заправляет шеф-повар араб, а все его молодые помощники тоже арабы. Такое впечатление, что евреи не любят тяжело работать.

Аннабелла пообщалась с работниками кухни (она не стесняется использовать те слова, что выучила на иврите) и выяснила, что они дружественные мусульмане из иерусалимского района Бейт-Цафафа и желают евреям мира, добра и процветания. Они научили нас говорить “Аллауакбар”, что на арабском значит “Аллах велик”, и “куль кальббиджи йомо”– “каждой собаке – собачья смерть”. Они рассказали нам про свою мечту: поцеловать Черный камень в Мекке. Работают они у евреев на кухне, чтобы накопить денег на хадж, то есть паломничество в Мекку. Так что никакой войны тут нет, это все враки.

Поскольку Аннабелла проявила к их персонам интерес, покуда мы с Аленой драили кастрюли, арабы разрешили ей просидеть все дежурство и практически ничего не делать, только сортировать вилки, ложки и ножи по лоткам. Так вот, насчет Судного дня. Я попросила прощения у Тенгиза за то опоздание в пятницу, в письменном виде, но вместо того, чтобы меня простить, он сказал, что я должна научиться с ним разговаривать устно. Еще я попросила прощения у Аннабеллы за то, что однажды помешала ей и ее парню делать уроки, ворвавшись без стука в комнату, когда они меня не ожидали. За этот проступок мы с Аленой судили Аннабеллу, потому что у нас в правилах комнаты прописано, что нам нельзя никого чужого к себе приглашать. Аннабелла получила наказание – мыть за нас пол в комнате в течение месяца. Но лучше бы мы ее не наказывали, поскольку то были самые грязные недели в моей жизни. В итоге Алена сдалась и все перемыла сама, освободив Аннабеллу от двух оставшихся недель мытья пола.

Аннабелла потребовала собрать комнатный совет, чтобы пересмотреть наши правила. Она хотела стереть шестую заповедь, то есть получить разрешение звать к себе гостей. Мы долго думали, спорили и в конце концов голосовали. Я была в меньшинстве, так что пришлось вычеркнуть этот пункт. Теперь у нас гостит практически вся группа, от Арта до Натана.

Моя кровать стоит в стороне, так что я могу от всех абстрагироваться. Алена разрешила мне пользоваться ее наушниками, а Аннабелла – плеером и кассетами. У нее шикарная музыкальная коллекция. Так что когда у нас гости, я отворачиваюсь носом к стене и слушаю музыку. Благодаря Аннабелле я познакомилась с Щербаковым, Б Г и Высоцким. Они настоящие поэты. Почему у нас дома никогда не слушали этих бардов? Не может быть, что Кирилл от них не в восторге. Неужели я жила в вакууме?

Гостей в основном зовет Аннабелла, и это московская компания Арта, которого я ненавижу, но иногда у нее бывает и гениальный Юра Шульц из Казани, лучший ученик в нашем классе. Его предки тоже из Ленинграда, просто, как и бабушка, оказались в эвакуации, а потом там застряли.

Алена иногда приглашает своих кавээнщиков, и они травят пошлые анекдоты. Соня и Берта из Молдавии тоже подружились с Аленой и часто у нас тусуются. Они впятером с Леонидасом и Фуксом играют в карты на желание. Идиотская игра, если меня спросить. Проигрывающие то подкладывают анонимные любовные послания, адресованные Фридочке, под двери кабинета мадрихов, то раскрашивают друг другу морды помадой, то целуются. Иногда даже девочки с девочками. От чего парии в полном восторге и ржут до колик.

Однажды Соне выпало заставить меня играть вместе с ними, и мне пришлось согласиться, чтобы не обламывать Соню, которая вполне милая девочка, хоть и курит в курилке с местными как паровоз. Я моментально продула, потому что в картах мне по жизни не везет, и они задали мне постучаться к Натану Давидовичу и позвать его к нам. Я наотрез отказывалась, но они заявили, что я балаболка, нечестный человек, и еще всякие гадости. Так что пришлось мне стучаться. Алена и Берта стояли в коридоре и надзирали, чтобы я ответила за базар и не драпанула.

Я сразу сообщила Натану, что пришла не по доброй воле, а потому что проиграла в дурака на желание. Но Натан сказал, что ему по барабану, почему я пришла, он только наденет тапочки, и мигом. Он таки надел тапочки на свои вонючие носки, но перепутал левый и правый, споткнулся, поскользнулся на полу в коридоре, который недавно мыли Вита и Юля, а они так моют пол, что воду не сгребают как следует, и все потом в подтеках и лужах. Мне не было смешно, но Алена, Берта и сам Натан громко ржали.

Натан Давидович с превеликой радостью присоединился к дебильной игре, что понизило его в моих глазах еще больше и вызвало еще более глубокое разочарование в нем. Он тоже с ходу продул, и ему задали целоваться с Аленой в течение тридцати секунд. Я думала, что он откажется, но ничуть не бывало. Он с превеликой радостью полез к ней целоваться. А потом, когда в дураках оказалась Алена, сам Натан Давидович задал ей целоваться с ним. Тридцать секунд прошли, но они все целовались. Мне стало противно, и я покинула помещение и пошла гулять по Деревне.

Я в самом деле не понимаю – неужели у моих сверстников нет ничего святого? Неужели им не хочется романтики? Возвышенных чувств? Как можно целоваться на глазах у толпы? И тем более – Алене!

Недавно она рассказала мне по секрету, что никогда прежде не целовалась. Так что с Натаном Давидовичем был ее первый раз. На желание в игре! Вот на это потратить свой первый раз? Навсегда оставить в голове воспоминание, что твой первый поцелуй случился в таких обстоятельствах? По-моему, это ужасно.

Я бродила по парку, усиленно пытаясь заблудиться среди ухоженных аллей, дорожек и кустов, но ничего не получилось, потому что я уже знаю их как свои пять пальцев. А поскольку заблудиться мне не удалось, я пошла в гору наверх, к самой высокой, панорамной точке Деревни. Там полукругом стоят три деревянных скамейки на кованых железных ножках. С этого места виден весь Старый город как на ладони. Видно ущелье Гей Бен-Ином, которое, по рассказам Натана, и является Геенной Огненной; видны крепостные стены, серые купола церквей Дормицион и Святого Петра в Галликанту и, главное, Золотой Купол. Когда закат, этот купол как будто бы пылает огнем, а белые стены становятся розовыми, как свадебный торт. Вообще, в Иерусалиме очень выразительные закаты, хоть и короткие.

В тот вечер тоже был закат, и я собралась полюбоваться им в тишине и одиночестве, но оказалось, что одна из скамеек занята, а потом выяснилось, что на ней сидит Тенгиз, скрестив ноги по-турецки, в излюбленной позе всех израильтян, и курит. Я собралась незаметно смыться, но он меня заметил, поспешно потушил сигарету и подозвал.

Он спросил, почему я шляюсь по Деревне. Как будто это запрещено. Я сказала, что не слышала о правиле, запрещающем нам шляться до темноты, а темнота еще не наступила. Тенгиз не стал со мной спорить, а спросил, почему я плачу. Что было очень странно, поскольку я вовсе не плакала, о чем ему и сообщила. Но он сказал, что невозможно отрицать тот факт, что у меня текут слезы по лицу, и это можно называть не плачем, а любым другим словом, которое мне нравится. Я ответила, что в горах недостаточно кислорода и это вызывает зевоту, а когда я зеваю, у меня всегда текут слезы по лицу, что вам всем прекрасно известно.

Но Тенгиз мне не поверил, и я сказала ему, что он может вам позвонить и спросить, так ли это. Так что если он позвонит, подтвердите, пожалуйста.

Короче говоря, он, как и все остальные, принялся допытывать, что со мной такое, почему я все время молчу, ни с кем, кроме Алены и Аннабеллы, не общаюсь, и уж со взрослыми подавно. Я ему пыталась объяснить, что у меня все в порядке, комильфо, окей, беседер и мецуян, что на иврите значит “отлично”, и я не понимаю, почему всем кажется, что со мной что-то не так, и, честно говоря, меня это начинает до печенок доставать.

Я думала, он на меня сейчас обозлится, но он и в ус не подул. Как я уже говорила, поругаться со взрослыми в Деревне практически невозможно, и это удается только Арту. Они лишь умеют строить выразительные лица, как и все в Израиле.

У всех евреев очень экспрессивные физиономии, даже если они грузины.

Так вот, в этот момент у Тенгиза на морде было нарисовано экспрессивное выражение глубочайшей жалости ко мне, что взбесило меня еще больше. Вот послушайте, что он мне выдал:

“Знаешь что, Комильфо, я в своей жизни встречал немало детей и подростков (это он сказал для вескости), и я сам когда-то был ребенком, хоть и очень давно (ясно, что давно, как и наша классная руководительница Милена, он, разумеется, все про детство позабыл), и я смотрю на тебя и вижу, что у тебя внутри бурлит котел из мыслей и чувств, крышка гремит от пара, но ощущение у меня такое, как будто тебя не научили выражать свои чувства и мысли и называть их человеческими словами. И получается, что то, что ты чувствуешь и думаешь, – оно бессмысленное”.

Представляете? Это я не умею выражать свои мысли словами? И это кто меня не научил их выражать? Вы, что ли? А про бессмысленные чувства и мысли – это вообще ни в какие ворота. Мои чувства и мысли – бессмысленны? Зачем ему надо было так меня оскорблять? Чего я ему плохого сделала? Я все его указания исполняю, слушаюсь, как солдат на плацу или как каторжник на галерах, и постоянно пытаюсь загладить свою вину за опоздание.

Я ему сказала, что мои чувства не бессмысленные и чтобы он не смел со мной так разговаривать – хоть он мне и мадрих, он мне все же не папа, и даже на папу я бы обиделась, если бы он такое сморозил.

Так что вы думаете, он разозлился? Да ничего подобного.

Он сначала принялся оправдываться – мол, не хотел задеть мои чувства, – а потом сказал, что я опять все не так поняла и что он не использовал слово “бессмысленное”, а “лишенное смысла”, а это разные вещи.

И что в них разного, я не понимаю?

“Ребенок, слова существуют для того, чтобы придавать смысл чувствам. А это необходимо для того, чтобы быть понятым другими людьми”, – продолжил он учить меня жизни, как будто я вчера родилась.

Так что кроме обиды я вдобавок почувствовала унижение из-за “ребенка”. А это уж точно разные чувства, и смысл у них разный.

Потом он почесал лысый череп и сказал: “Ну вот опять.

Что же нам с тобой делать и как будем избегать недопониманий? Неужели ты не видишь, что я тебе добра желаю?” А я на это сказала, что ничуть не сомневаюсь, что он желает мне добра, потому что ему за это деньги платят и это его профессиональная обязанность – желать нам всем добра, иначе его уволят и он пойдет работать дворником.

Я не знаю, честно говоря, чего это меня так понесло, но он и тут не разозлился. Да что там не разозлился – он обрадовался! Прямо расплылся в улыбке и стал похож на лысую акулу. Он с нескрываемым торжеством заявил, что наконец-то мои чувства приобретают для него какой-то смысл и он понимает, что главная эмоция, которую я сейчас испытываю, – это гнев. И злиться можно, это нормально, это даже хорошо и полезно, и чудесно, и окей, и беседер, и комильфо, и он для того и здесь, чтобы меня выслушать.

Да разве я злобная?! Разве я кому-нибудь хоть когда-нибудь причиняла зло?! Да разве я в своей жизни хоть муху обидела?! И я не сдержалась и в самом деле разревелась, как какая-нибудь белуга, как он хотел с самого начала – довести меня до самых настоящих слез, а не зевотных. И я так ревела, что чуть не задохнулась, и совсем скоро перестала что-либо видеть, тем более что потемнело и закат давно погас.

А он ничего не предпринял: не пытался меня успокоить, не требовал взять себя в руки, не обещал, что все пройдет, что все будет хорошо, что это временный процесс адаптации, абсорбции и интеграции, не говорил, что я сильная, что я совершила подвиг, уехав одна из дома в такую даль, как они обычно говорят в таких случаях; что без родителей жить тяжело, что я ужасно скучаю по дому и по Одессе и он это понимает и все такое, даже платок не предложил (откуда у него платок, у этого мужлана?).

Я собралась встать и уйти и встала, а он меня не остановил. И я сквозь рев ему выдала: “Ты ни фига не понимаешь в детях. Ты не должен был становиться мадрихом. И я надеюсь, что у тебя нет своих детей и никогда не будет! Потому что если бы у тебя были дети, они бы страдали целыми днями и мечтали бы удрать от такого папы, как ты, и хотели бы умереть. Ты ужасный человек, я завтра же позвоню Антону Заславскому и попрошу, чтобы меня перевели в другую Деревню”.

Так знаете, что он сделал? Он сказал нечеловеческим голосом, как будто замогильным и совершенно бесчувственным: “Мне очень жаль, да, но другой Деревни в программе “НОА” не существует. Деревня у нас только одна, вот эта, в Иерусалиме, – и постучал по скамейке. – Все остальное – кибуцы, молодежные поселки, фермы и четыре религиозных школы”. “Да мне плевать на ваши кибуцы!” – вскричала я.

“На данный момент это твой дом, – сказал он. – И мой тоже. Значит, мыс тобой застряли тут, и никуда нам друг от друга не деться. Так что ничего нам не остается делать, кроме как пытаться наладить связь”.

“Я хочу домой! – заорала я. – Я хочу к маме и к папе!” “Пожалуйста, – сказал Тенгиз. – Тебя тут никто силой не держит. Ты и впрямь можешь завтра же позвонить Заславскому, и он отправит тебя домой. Но пока ты здесь, я с тобой”.

Я развернулась и побежала вниз с холма. Тенгиз побежал следом, довольно быстро обогнал и преградил мне путь.

“Ты можешь бежать куда угодно, но это бесполезно. Из Иерусалима тебе больше не убежать. Ты еще этого не знаешь, но я вижу – он уже в тебе. А когда он в тебе, в нем случаются чудеса. – И он ткнул мне пальцем в лоб. – Здесь сложно и одиноко, но я буду с тобой. А однажды ты научишься говорить на языке этого города, ты его услышишь и поймешь, обещаю”.

И в тот же момент, клянусь, вдруг замигали и зажглись фонари по всей Деревне. Мне сделалось так жутко, что я думала, упаду в обморок.

А через секунду меня отпустило, и я успокоилась. Как будто я и не ревела и не бежала никуда минуту назад. От этого внезапного спокойствия мне тоже стало страшно, потому что я вдруг поняла, насколько Тенгиз был прав: у меня там, внутри, действительно кипит котел.

“Вот и хорошо, – сказал Тенгиз. – Вот и славно. Но это единственный раз, и последний. Больше я так не буду, это нехороший способ. Прошу тебя, ребенок, больше никогда не заставляй меня так поступать, или меня уволят. Ответственность говорить лежит на тебе, а не на мне. Хоть ответственность за связь всегда лежит на обоих”.

Я хотела что-то сказать, но он сделал такое лицо, что я заткнулась.

“Теперь я за тебя спокоен. Иди в комнату и отдыхай. Завтра поговорим. А если не захочешь говорить, тоже окей, беседер и мецуян, это твой выбор. Спокойной ночи”.

И пошел себе, подкидывая зажигалку.

Так что я взяла себя в руки и пошла в комнату, надеясь, что все уже разошлись.

Я не знаю, зачем я вам все это рассказываю. Может быть, зря, и я еще сама не решила, посылать вам это письмо или нет. Я не хочу, чтобы вы подумали, что у меня тоска по дому и трудности с адаптацией, это неправда, и я не хочу, чтобы вы разволновались и получили инфаркт. Наверное, я просто еще толком не привыкла к переменам. Это нормально. Всем тяжело, хоть они и не говорят об этом вслух, потому что никто не хочет казаться слабаком и рохлей.

Мы же взрослые люди.

Как у вас дела? Как здоровье? Как Кириллу живется в Москве? Какая погода сейчас в Одессе? Можно еще купаться или пляжный сезон совсем уже закончился? Больше всего в Иерусалиме мне не хватает моря.

Жду ваших писем, люблю, скучаю.

Ваша Комильфо.

P.S. Я все еще не связалась с мамиными родителями. Пара-пара.

P. S. 2. “Пара-пара” значит на иврите то же, что и “леат-леат”. То есть “потихоньку”. Но дословно это переводится как “корова-корова”. Это идиома такая. То есть имеется в виду, что коров следует доить по очереди, а не всех сразу одним скопом.

Глава 15

Окно

На праздник Суккот были длинные каникулы, и многие разъехались по родственникам, а мы с Аннабеллой остались в Деревне. У Аннабеллы родственников в Израиле не было. Кроме нас в общежитии остались еще две девочки из Вильнюса и гениальный Юра Шульц.

Мне не было скучно: я занималась ивритом, читала и слушала музыку. Иногда валялась на диване в Клубе у телевизора, хрустя чипсами. Нам установили кабельное телевидение, и я часами смотрела русские каналы, по которым крутили все знакомое старье, “Поле чудес” по пятницам и “Что? Где? Когда?” по субботам, а это создавало иллюзию, будто из дома я не уезжала, и когда вырывалась из-под власти телевизора, то некоторое время не могла понять, где же именно я нахожусь и почему за окном гранатовое дерево, а не решетка с диким виноградом.

Однажды мне довелось попасть на “Гардемаринов”, что вызвало у меня неожиданно бурную реакцию. Сперва я, как всегда, потратила целую серию на размышления, кто же мне нравится больше: Алешка или Сашка. Снова отдала свое сердце Сашке. Влюбилась по самое не могу ко второй серии, что, как обычно, оказалось неразумным, потому что когда Анастасия Ягужинская бежала по высокой траве, заламывая руки и крича Боярскому: “Зачем вы убили этого мальчика?!”, я уже пребывала в кондиции и слезы были не за горами.

Для начала я пустила слезу по утраченному русскому полю, на котором никогда в жизни не была, потом поревела над кострами и монастырскими куполами, которые внезапно оказались роднее мамы, а когда дело дошло до щедрых весен, которые возвращались на север к нам, и Алешка с Софьей брели по берегу русской реки и по цветущим болотам с папоротниками, я совсем потеряла самообладание, уткнулась носом в диванную подушку и потонула в собственном болоте из соплей.

В таком состоянии меня нашел Тенгиз. Он в самом деле обладал особенным талантом доводить людей до слез или находить их ревущими. Тенгиз спросил, что со мной и хочу ли я поговорить. Я сказала, что не хочу. Он не настаивал, но уселся в кресло, закинул длиннющие ноги на журнальный столик и с интересом принялся следить за происходящим на экране.

Оказалось, что Тенгиз никогда в жизни не смотрел “Гардемаринов”, и мне пришлось пересказывать ему весь сюжет, а он постоянно путался в Сашке и в Алешке, хоть они ничуть не были похожи, и его тупизм меня разозлил. Когда пошли титры, Тенгиз заключил, что музыка в фильме неплохая, но история не склеивается и шита белыми нитками, а у Сашки отчетливо виден грим и тени на глазах. Мы завели дискуссию на эту тему, но убедить Тенгиза в том, что это самая прекрасная история любви на свете, мне не удалось, потому что, говорил он, я вообще не туда смотрю, и лучше бы я восхищалась Боярским, который, как настоящий мужчина, увез Анастасию из-под ареста и заботился о ней, вместо того чтобы петь разудалые песни про седло и весло, а ее у него умыкнули почем зря.

Здесь мне представился преотличный шанс поругаться с Тенгизом, и я опять заявила ему, что он ничего не понимает в девочках. Он принял обиженный вид, и я даже испугалась, что вместо ругани он сам расплачется, но вместо ругани он сказал, что ему очень хотелось бы понять, зачем мне задевать других людей и какой мне в этом толк. И если взрослые люди готовы закрывать на это глаза, то мои сверстники явно не станут, и чтобы я об этом задумалась в следующий раз, когда мне взбредет в голову кому-нибудь причинить боль.

Я вовсе не поняла, что за боль я причинила Тенгизу, ведь это он надругался над моими светлыми чувствами к прекрасному гардемарину Саше Белову. Но я не стала спорить дальше, тем более что Тенгиз пошел курить, насвистывая “Не вешать нос”.

Мне предложили во время каникул подрабатывать уборщицей на кухне за пять шекелей в час и убирать за такую же зарплату загон с козами. То были первые заработанные деньги в моей жизни, и я хранила их в матерчатом кошельке на липучке, который прятала в шкафу среди трусов, потому что в трусах пряталось самое драгоценное, что у нас было в этой общаге, а потратить не решалась, поскольку то были священные деньги.

Однажды Фридочка пригласила нас к себе домой, и мы ужинали в кругу ее семьи.

В частном домике на краю Деревни, там, где располагалось жилье воспитателей, во дворе сушилось белье, а возле газонов стояли детские коляски, велосипеды, пластмассовая мебель и полуоткрытый пляжный зонт, чьи крылья, как паруса, хлопали на ветру. Все как у людей на даче, кроме стиральной машины, которая тоже почему-то стояла во дворе под навесом и грохотала как ненормальная, источая насыщенный запах стирального порошка.

У нашей домовой был на удивление красивый муж, израильтянин, смешанный из поляков, румын и турков, и такие же красивые светловолосые дети, на которых Фридочкина генетика явно отдохнула. Мы вкусно ели и общались с мужем и детьми на иврите. То есть общалась в основном Аннабелла и девочки из Вильнюса. Юра полез в компьютер мужа и занялся дискетами, пытаясь установить какую-то программу, которую мужу запустить не удавалось. Я играла с самой маленькой, пятилетней дочкой Фридочки в прятки, а потом мы собирали пазл.

В пятницу нам опять разрешили выйти из Деревни за покупками. Аннабелла не хотела покидать комнату, а с Юрой и девочками из Вильнюса я не общалась, так что я одна пошла гулять по городу. Опаздывать я больше не собиралась, поэтому забросила идею отправиться в Старый город, а вместо этого пошла куда глаза глядят, просто так.

В Иерусалиме похолодало, и по вечерам горный воздух пробирал до костей, если одеться не по погоде. Мне понравились ранние сумерки, задумчивый белый город, строгий, без излишеств, туманный и в то же время странно светлый.

Иерусалиму не шло лето, а вот сырость и затянутое тучами свинцовое небо были в самую пору, как платье, сшитое на заказ. Прохожие спешили куда-то, черные и цветные, в пестрых шалях и в бледных джинсах, волочили тележки и кульки с продуктами. Вздыхали мехами автобусы, невысокие дома из белого камня с горделивой простотой прочно стояли на земле. Добротные дома. Маленькие балкончики, зашторенные листвой, приветливо приглашали к неспешной беседе, непременно высокодуховной. За широкими окнами горел свет, хоть и было два часа пополудни.

В этот момент я вообще ни о чем не думала, не скучала, не сомневалась и, кроме того случая с “Гардемаринами”, не злилась и не страдала. На меня словно снизошла благодать отупения чувств. А может быть, то была благодать первого смирения с тем, где я находилась.

Зато Аннабелла, кажется, сходила с ума и от смирения была столь же далека, как от своего любимого Санкт-Петербурга. Впрочем, Аннабелла страдала не по Ленинграду. Страдала она по Арту, который, уехав к дяде в Хайфу, так ни разу и не позвонил ей за всю неделю, хоть они и договаривались, что она каждый вечер в шесть часов будет ждать звонка в кабинете вожатых.

Сперва Аннабелла просто казалась нервозной, но старалась делать вид, что все хорошо, и часами пропадала с Юрой Шульцем в компьютерном зале. Однако ночами она, похоже, не спала, и меня не раз будил шум льющейся воды в ванной, какой-то стук, щелканье и звук падающих предметов. Помня о седьмой заповеди, я ни о чем Аннабеллу не спрашивала, а наутро она всегда выглядела свежей, нереально красивой, и каре лежало безупречно.

На четвертый день каникул Аннабелла перестала выходить к Юре и перестала приглашать его к нам. Опустила жалюзи, залегла в кровать и превратилась в мумию.

На пятый день ее каре стало завиваться по краям, а на шестой я не услышала шипения фена, часто будившего меня по утрам. Это было настолько из ряда вон выходящим, что я решила временно нарушить заповедь номер семь и спросила у Аннабеллы, что с ней происходит.

– Ничего особенного, – показала она нос из-под одеяла. – У меня разыгрался гайморит, и я ужасно себя чувствую. Не смотри на меня, Комильфо, я кошмарно выгляжу. Очень кошмарно, да?

– Нет, – ответила я честно. – Ты выглядишь как обычная девочка.

– О господи! – вскричала Аннабелла и натянула одеяло на голову. – Зачем ты меня обижаешь? Что я тебе плохого сделала?

– Яне собиралась тебя… – Тут я вспомнила слова Тенгиза и придержала язык.

Вероятно, просто всегда следует помнить о том, что мы никогда не знаем, на какую рану в душе другого человека упадут наши слова.

– Принести тебе чай с печеньками? – спросила я.

– Э-э-э… – замешкалась Аннабелла. – Спасибо, но я не знаю… Я и так уже сегодня съела две мандаринки и йогурт. Лучше не надо.

– Может, только чай, без печенек?

– Ну…

Аннабелла опять зависла, как компьютер, в который всунули неправильную дискету. Посмотрела на меня в растерянности.

– По-моему, ты скучаешь по этому мудаку, – решилась я на откровение.

– Слушай, – ее взгляд вдруг стал осмысленным и даже засветился надеждой, – как ты думаешь, он меня любит?

– Арт, что ли? Понятия не имею.

– Ну, Зоя, ты же видишь его со стороны, ты же видишь, как он ко мне относится. Как тебе кажется?

– Да никак мне не кажется, – попыталась я избежать очередных обидок.

– Ну пожалуйста, ну скажи мне! Поговори со мной о нем! Я больше так не могу.

Аннабелла так захлопала глазами, с таким отчаянием сморщила лоб, так опустились уголки ее губ, что я преисполнилась такой жалости к ней, что захотелось ее обнять. А мне никогда никого обнимать не хотелось, тем более Аннабеллу, которая никогда не вызывала жалости, лишь только восхищение.

Мне сделалось не по себе. Как в страшных снах, когда внезапно понимаешь, что знакомое лицо знакомого человека – не лицо вовсе, а маска. И как может быть, что я раньше никогда не замечала ее настоящего облика? Разве что в тот раз, когда я застукала ее с Артом и у нее появилось такое же выражение лица, как у потерявшегося во дворе ребенка.

– Мне кажется, что эта свинья не способна любить, – призналась я. – Мне кажется, что он тебя использует в первую очередь в качестве трофея, ведь ты самая красивая девушка в классе, да и в школе, если уж на то пошло, а может быть, и во всем Иерусалиме, хоть в этом я не уверена. Мне кажется, что ты зря тратишь на этого козла время, силы и здоровье и лучше бы тебе встречаться с Юрой Шульцем, у него голова хорошо работает. А еще мне кажется, что ты слишком зависишь от мнения Арта о тебе.

Но Влада будто не услышала ни слова из всего, что я ей наговорила в порыве благих намерений.

– Он мне позвонит? Как ты думаешь? Он позвонит? Когда он позвонит? Что такого сложного взять телефон и набрать номер? Я не понимаю. Не может же быть, что он за неделю меня разлюбил. Так не бывает. Наверное, с ним что-то случилось. Да, точно, с ним произошла какая-нибудь ужасная трагедия. Может быть, его дядя заболел и умер? Может быть, он сам заболел? Может быть, он сам погиб? Ну, допустим, в автокатастрофе. Может, я его чем-то обидела?

Я вздохнула:

– Маловероятно. С такими, как он, катастрофы, к сожалению, не случаются. Я вообще не понимаю, как его приняли в эту программу. Он портит нам всю группу. Да и обижаться он не способен, потому что у таких, как он, вместо души внутри Пазинская яма. Помнишь, как у “Аквариума”? “Мне не нужно женщины. Мне нужна лишь тема. Чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев”.

Влада скривилась, как будто проглотила целиком горький перец.

– Что ты мне заливаешь? Хочешь показаться умнее меня? В моем теперешнем состоянии это несложно. В тебе нет ни капли сочувствия, Комильфо. Ты ужасный человек, бессердечный и холодный, как робот, и не понимаешь, что такое настоящая любовь. Да и не поймешь никогда.

Теперь пришла моя очередь обижаться. Неужели все на свете решили, что их обида дает им право обижать меня? Я опять вспомнила Тенгиза и решила, как он, проявить выдержку.

– Я предпочитаю быть роботом, чем стелиться подстилкой под мразью, воображая, что он прынц, который меня любит. Не любит он тебя, и никакой он не принц, а папенькин сыночек. Ты живешь в вымышленном мире. Спустись на землю. Ты же сама говорила, что стоишь никак не меньше, чем Ламборгини, а взяла и предложила всю себя с потрохами какому-то дебилу, за косуху и ковбойские сапоги. Научись себя ценить. А еще лучше, пожри чего-нибудь. Я принесу тебе чай.

Я пошла в Клуб за чаем. Ждала, пока чайник закипит. Насыпала в чашку с потертым совковым символом Деревни три ложки сахару, а потом добавила еще одну. Отрезала ломтик лимона. А когда вернулась, Влады не было в комнате, а из ванной доносился шум струящейся воды.

Я подождала минуту. Две. Пять. Постучалась, но ответа не последовало. Я постучалась еще раз и крикнула, что чай остывает. Тщетно. Прошло еще несколько минут. Я заколотила в дверь, подергала ручку, но дверь была заперта на ключ. Я почему-то испугалась. Вышла из коридора на улицу, обогнула здание общежития со стороны парковки и оказалась у ржавого забора на заброшенном маленьком пространстве под окном нашего туалета.

Я никогда прежде здесь не бывала, и неприглядная изнанка Деревни меня изрядно удивила.

Проем окна был достаточно широким, чтобы меня вместить, только мешала створка со стеклом, окрашенным в желтую краску. Недолго думая, я пошатала створку и выдернула вместе с болтами, благо она держалась на соплях, а общежитие не ремонтировали, наверное, со времен британского мандата. Вообще, в Израиле больше любят мыть и убирать, чем чинить и закреплять. Здесь всегда чисто, но часто поломано.

Я обнаружила какие-то сколоченные доски, похожие на плоты, водрузила их друг на друга горкой, полезла в окно и спрыгнула по ту сторону, аккурат между умывальником и душевой кабинкой.

На закрытой крышке унитаза восседала Влада в наушниках, в задранной до пупа шелковой ночной рубашке и лезвием бритвы старательно выцарапывала нечто на внутренней стороне левого бедра. Кровь стекала по стройной белой ноге и медленно капала на бурые пятнистые плиты пола. Девочка из Санкт-Петербурга как завороженная рассматривала каждую каплю и размеренно покачивалась, когда кровь, струясь между плит, уходила в землю.

Из наушников приглушенно, искаженно и скрипяще доносилось: “Ты видишь, как мирно пасутся коровы. И как лучезарны хрустальные горы”.

– Что ты делаешь? – заорала я и сорвала с нее наушники.

Влада подскочила, как пружиной подброшенная, одернула рубашку, замахнулась и отвесила мне пощечину. Рукой с бритвой.

– Как ты смеешь! – вскричала. – Сволочь! Это мое личное пространство!

А потом:

– Это совсем не так, как кажется! Это не то, что ты думаешь!

И дальше:

– Я не самоубийца какая-нибудь! Это лучший на свете способ избавиться от боли! Я могу тебя научить. Хочешь?

Голос стал заискивающим.

– Я позову мадрихов, – сказала я и направилась к двери, держась за щеку и ощущая тошноту.

Влада схватила меня за рукав:

– Нет, пожалуйста, не надо мадрихов! Ты в самом деле желаешь моей смерти?

– Какой смерти, Влада? Ты совсем чокнутая? Тебе нужна скорая помощь. Ты истекаешь кровью!

Она страшно рассмеялась:

– Какие бредни! Да эти вожатые не способны никому помочь, да и плевать им на нас. Ты наивная дуреха, если доверяешь чужим людям. Мне не нужна помощь, все со мной хорошо. Я это с двенадцати лет делаю, и ничего со мной не случилось. Ничего в этом нет опасного. Я знаю, как не задеть важные для жизни артерии.

– Пусть они решают, опасно или нет.

Я попыталась выдернуть рукав, но она вцепилась еще крепче.

– Комильфо, ты же обещала! Это же прописано в наших заповедях! Ты представляешь, что они мне сделают?

– Ничего они тебе не сделают, они тебе помогут!

– Они меня выгонят! Выгонят!

– Ну и пусть выгонят. Можно подумать. Вернешься себе в свой Петербург, и все будет хорошо.

– Я не хочу! Не хочу домой! – Влада выпустила мой рукав и заметалась по туалету как зверь по клетке. – Я не могу туда возвращаться! Если меня выгонят, моя жизнь кончена! Мой отец… Нет, ты не понимаешь, ты никогда не поймешь! Мне крышка!

Остановилась у стены и принялась биться головой о кафель.

– Что твой папа? – спросила я с опаской.

– Да никакой он мне не папа, он мой отчим! Я от него сюда сбежала не для того, чтобы обратно возвращаться!

– Что он тебе сделал? И где твоя мама?

Тут Аннабелла стала еще больше похожа на фурию и взревела:

– Какое твое дело, сволочь поганая? Ты же поклялась не задавать вопросы о моем прошлом!

Я перестала что-либо понимать и ничего больше не чувствовала, кроме дикого раздражения и саднящей боли в виске. Я знала только, что не хочу оставаться единственной свидетельницей этой драмы.

– В тебе сидит стукачество, и ты только и ждешь момента, чтобы подмазаться к вожатым за наш счет! – разыграла Влада последний козырь. – Валяй, иди ябедничай. Тебя погладят по головке и дадут шоколадку. Только знай, что если меня выгонят, я в самом деле себя убью, и это будет на твоей совести.

Я посмотрела в зеркало над умывальником. Все пальцы у меня были в крови, а по левому виску, от линии волос до уха, пролегла царапина. Я оторвала кусок туалетной бумаги и прижала к голове. Я как будто выпрыгнула из собственного тела и наблюдала за всем этим бредом с высоты потолка.

На потолке горела безжалостная неоновая лампа, и многочисленные трещины на белой краске причудливо складывались в контуры повозки, запряженной двумя лошадьми, в вечном движении стремящимися в никуда.

“Спи сладким сном, не помни о прошлом. Дом, где жила ты, пуст и заброшен”, – искаженно и скрипуче раздавалось из наушников.

Дюк и соратник его, Фриденсрайх фон Таузендвассер, из последних сил хлестали лошадей. Полная луна заволоклась тучами, и непроглядная тьма опустилась на благословенный край Асседо.

– Делай что хочешь, – сказала я Аннабелле. – Можешь самоубиваться. Но я иду звать мадрихов.

Повернула ключ и открыла дверь ванной.

Глава 16

Черный ящик

Я потащилась вверх по холму, прижимая клочок туалетной бумаги к кровоточащей царапине и плохо представляя себе, где искать вожатых в шесть часов вечера среды – время, когда мы обычно были предоставлены самим себе.

Сумерки окутали Деревню. Стало пасмурно и пусто. Все будто вымерло, сочные цвета поблекли, и вдруг стало ясно, что слишком быстро наступила осень, которая столь же быстро сменится зимой.

Внезапно подул сильный ветер, и стена дождя обрушилась мне на голову. В Иерусалиме дождь всегда приходит внезапно, как и сумерки. И резко холодает.

Я быстро забежала в пустующее здание, где собирались директора и начальники всего в Деревне. Из щели под одной незахлопнутой дверью лился свет, и изнутри были слышны голоса. Наверное, там проходило совещание или педсовет.

В нашей группе давно ходили страшные слухи о том, что воспитательская команда где-то заседает раз в неделю по средам с таинственным и ужасным психологом, которого никто никогда не видел. Говорили, что на этих заседаниях обсуждают всех нас, перемывая косточки и решая наши дальнейшие судьбы. Говорили, что если твое имя всплывет на этих совещаниях, то самое время садиться на чемоданы и отправляться к кошмарному Антону Заславскому в главный штаб программы “НОА”.

Но я не верила этим сплетням, потому что полагала, что у воспитателей в свободное от нас время есть дела поважнее, кроме как сплетничать о детях. К тому же, в отличие от остальных, я была лично знакома с Антоном Заславским, а он не только не был кошмарным, а совсем даже наоборот – чудесным человеком и бардом.

Честно говоря, я не знаю, почему я так поступила, но Судный день давно прошел, и было поздно просить прощения. Быть может, меня оправдывает то, что я, как говорил Виталий, объясняя нам про подростковые конфликты, находилась в состоянии аффекта.

Аннабелла совершенно сбила меня с толку, и, несмотря на отчетливое намерение обо всем рассказать вожатым, я решила, что ничего страшного не произойдет, если я расскажу им об этом через две минуты, через пять или через полчаса.

Короче говоря, я очень тихо подошла к той полуоткрытой двери, из-за которой доносились знакомые голоса, и, спрятавшись в стенном проеме, прислушалась к разговору.

Иногда я думаю, лучше бы никогда в жизни его не слышала, а иногда – какое счастье, что услышала.

В кабинете в самом деле был психолог. И они в самом деле нас обсуждали. И не только нас.

Присутствие психолога я вычислила по фразе Фридочки:

– Я, конечно, никакой не психолог, – с некоторой обидой говорила она, – но даже мне понятно, что там не все понятно.

– Я согласен с Фридой, – поддакнул Тенгиз. – Хоть я тоже не психолог.

– Вы их знаете намного лучше любого психолога, – сказала какая-то женщина, чей голос тоже показался мне знакомым, но я не сразу догадалась откуда. – Ваши суждения по определению не могут быть ошибочными. Что вас так беспокоит?

– Можно я скажу? – вмешалась Милена, которая вообще непонятно что делала в Деревне на каникулах. – Она блестящая ученица и все схватывает на лету без усилий. У нее богатейшая эрудиция и высочайший интеллект, но она так занята своей внешностью, что это не позволяет ей сосредочиться на занятиях, и ее оценки ползут вниз. Кроме того, ее отношения с Артемом кажутся мне разрушительными. Это опасно.

– Для кого опасно? – спросила незнакомая женщина. – Для мальчиков?

– Для нее самой в первую очередь, – мрачно сказал Тенгиз незнакомым голосом.

– Как ты себе это представляешь? – спросила незнакомая женщина знакомым голосом. – Какой образ возникает в твоей голове?

– Да никак не представляю. Ее могут использовать. Она на все готова ради мужского внимания. Она себя как будто наказывает. И что-то скрывает, хоть и идет на формальный контакт. Мне страшно за эту девочку. У меня нет никаких подтверждений. Интуиция это.

– У тебя прекрасная интуиция, Тенгиз, которая никогда еще тебя не подводила, и к ней стоит прислушаться. Что у нее в анамнезе?

– Мы не психологи, – буркнула Фридочка. – Говори человеческим языком, Машенька.

И тут я все вспомнила! Это была та самая психолог Маша, которая меня интервьюировала на экзамене. Я чуть не вскрикнула от прозрения.

– Прошу прощения, – сказала Машенька. То есть психолог Маша. – Я хотела спросить, что нам известно о ее семье.

– Ее отчим преподаватель фоно в каком-то музучилище в Питере, – ответила Фридочка. – Очень приятный и интеллигентный мужчина. Я с ним пару раз связывалась. Он всегда задает много правильных вопросиков, интересуется детальками: как кормят, что учат, какие оценки, как успехи и все такое. И всегда добрые слова о нас говорит, как он нам благодарен, как на нас полагается, как в нас верит. Заботится о любимой доченьке.

– А мама?

– Нет у нее мамы. Она, по-моему, лишена родительских прав. Отчим ее сам воспитывал.

– Почему лишена? И где ее родной отец?

– Откуда я знаю? Это ваше дело, на отборах выяснять.

– Что говорят девочки из ее комнаты?

– Ничего не говорят. Разве от них чего-нибудь добьешься, кроме “окей”?

– Поспрашивайте у них, может, они что-нибудь знают.

– Я спрашивала, – сказала Милена. – Молчат как бункеры.

– Что же вы предлагаете?

– Я не знаю, – сказал Тенгиз. – Я не понимаю, зачем вы ее приняли. Я бы уже вчера отослал ее домой.

– Стоп. – В голосе психолога Маши зазвучали недовольные нотки. – Откуда такая спешка? Девочка ничего не совершила, а сразу “домой”. Еще и двух месяцев не прошло, вы толком не познакомились с ребятами.

– Ты видела эту девочку? Не видела, – ответила Фридочка самой себе. – Ты, Машенька, здесь бываешь от силы раз в неделю. Если бы на твоей шее круглосуточно сидели двадцать детей, ты бы не рассуждала о спешке, а делала бы выводы и принимала меры.

Маша заняла оборонительную позицию:

– Я затем и приезжаю к вам раз в неделю, чтобы оберегать вас от скоропалительных выводов и необдуманных мер. Давайте все взвесим, обсудим как следует…

– Давай ты с ней встретишься, – предложил Тенгиз.

– Давайте мы сперва всех ваших звезд обсудим, а потом решим, кого в первую очередь ко мне направлять. Будем считать, что Влада на учете. А пока присматривайте за ней и, если что, сразу звоните. У нас осталось пятнадцать минут. Кто еще вас заботит?

– Натан, – сказала Фридочка.

– Что с твоим Натаном приключилось? – удивился Тенгиз. – Да он сильнее всех этих сотрясателей бицепсами. Внешний вид обманчив. Давайте лучше поговорим об Арте. Он мне жить не дает. У меня двадцать человек в группе, а девяносто процентов времени я занимаюсь одним Артом. Давай ты, Маша, на него тоже посмотришь.

– Может, хватит об Арте? – возразила Фридочка. – Мы на этого хулигана и тут постоянно тратим все драгоценное время.

– Что там с Артом? – насторожилась психолог Маша. – Что он опять натворил?

– Перед праздниками поругался с местными на теннисном корте. За день до этого обматерил математичку, которая ни слова по-русски не понимает. В прошлую субботу я нашел в его комнате пустую бутылку лимонного “Кеглевича”, и я даже не знаю, с кем он ее распил.

– Это же кошмар, – сказала Милена. – От этого пойла тараканы мрут.

– Давайте лучше о Натане, – настаивала Фридочка.

– Слушайте, – заявила психолог Маша, – мне кажется, что помощь нужна именно Артему, а не Владиславе. Он буквально взывает о помощи, а мы не слышим, а только его ругаем. Да, он вызывает агрессию, но, видимо, никто не научил его другим методам транслирования трудностей адаптации.

– Я не могу это слушать, – пробурчала Фридочка. – Лучше переходи на иврит, вместо того чтобы ломать язык. А еще лучше, отбрось свою заумную психологию и вспомни о здравом смысле. Ему нужна никакая не помощь, а хороший пинок под зад.

– Как ты можешь так говорить о детях! – возмутилась психолог Маша. – Назначьте мне встречу с Артемом. Владислава может подождать.

– Я хочу сказать за Натана, почему никто меня не слышит? – снова взялась за свое Фридочка.

– Я тебя внимательно слушаю, – заверила ее психолог Маша.

– Печальненький он какой-то в последнее время.

– И злобный, – заметила Милена.

– Вы же говорили, что он цветет, пахнет и счастлив вернуться в Иерусалим, – сказала психолог Маша.

– Сперва цвел, а потом скис, – взгрустнула Фридочка. – Такой мальчик! Такое золотце! Может, и его тебе показать, Машенька? Он разговорчивый и входит в контакт за пять секунд. Он тебе сразу понравится.

– Я думаю, это неразделенная любовь, – вдруг заявила Милена. – Поэтому он страдает.

Я насторожилась, но Тенгиз наглым тоном пресек обсуждение Натана:

– На психолога есть еще кандидаты.

– Как, например, кто? – спросила Фридочка. – Сонечка, которая находит общий язык с местными быстрее всей русской алии, вместе взятой? Нам всем стоит у нее поучиться социальным навыкам.

– Как, например, Зоя Прокофьева, которая Комильфо, – неожиданно выдал Тенгиз.

Тут я чуть не сдохла и совсем слилась со стенкой.

– Зоя! – многозначительно согласилась Милена.

– Ох, да, – вздохнула Фридочка.

– Напомните мне, пожалуйста, кто такая Зоя, – попросила психолог Маша. – И если с ней все комильфо, зачем тратить на нее время?

– С ней не все комильфо, это кличка такая, – объяснил Тенгиз. – Очень прилипчивая. Я теперь иначе ее называть не могу.

Милена и Фридочка согласились.

– Неуважительно называть детей прозвищами, – пожурила их психолог Маша. – Это нарушение границ.

– Она сама себя так называет, – сказал Тенгиз, – и ей нравится. И я не считаю, что прозвища – это неуважительно. Иногда имя, которое ты сам себе избрал, важнее того, что дали тебе при рождении.

– Ладно, – не стала спорить психолог Маша, – пускай будет Комильфо. Кто же она такая?

– Девочка из Одессы, которая живет в своем мире и ничего вокруг не замечает.

– А у нее что в анам… я имею в виду, в семье?

– Все у нее хорошо в анамнезе, – ответила Фридочка. – Полная семья. Адекватные родители, бабушка и дед. Хорошие люди, я точно знаю – разговаривала с ее бабушкой по телефону. Она дала мне рецепт котлет. Слушайте, это не котлеты получились, а песня! Но сама Зоечка котлет не ест.

– Почему она сюда приехала?

– Кто ее знает? – опять разозлилась Фридочка. – Вы ее принимали, а не я.

– Вы хоть с ребенком поговорили? Выслушали? Поинтересовались мотивами?

– Знаешь что, Машенька, давай ты мне не будешь рассказывать, как разговаривать с нашими деточками. Я ее и так и этак трясла – не идет на контакт. Она очень подозрительная и колючая. Замкнутая. Я не способна ее понять. Это черный ящик, а не девочка.

– Совершенно верно, – подтвердила Милена. – Я тоже пыталась с ней поговорить. Ничего не вышло.

– Может, у нее трудности с женскими фигурами? – предположила психолог Маша.

Я опустила глаза и посмотрела на свою фигуру. Конечно, у меня были с ней трудности. После стольких лет в секции акробатики “трудности” – это еще легко отделалась. Но к фигурам других женщин и девушек у меня никогда никаких претензий не было.

– Тенгиз, может, ты ее разговоришь? – осторожно предложила Милена.

– Хорошая идея, – поддержала ее психолог Маша. – Поговори с ней.

– Я с ней разговариваю, – сказал Тенгиз. – Пытаюсь, во всяком случае. Она оказалась здесь первой и сразу пришлась мне по душе. Первенцы – они такие, никто их потом не заменит. Да и сама Комильфо сперва неплохо меня воспринимала. Но я совершил ошибку – однажды ее наказал, в самом начале года. По делу, но с тех пор она меня чурается.

– По какому делу?

– Они вместе с Натаном шлялись по городу без разрешения, опоздали к урочному часу.

– Почему ты мне ничего не сообщил?! – возмутилась психолог Маша. – Или хотя бы Виталику?

– А что бы вы сделали? Отправились бы их искать? Она не должна была так поступать, но это она не со зла, а потому что город сразу ее захватил, это очевидно было. Наказывать ее, честно говоря, сердце болело. У нее глаза горели, когда она вернулась. Вы ее в правильное место определили. Это ее город, точно вам говорю, она здесь останется, вот увидите.

– Не будем умалять твои способности, Тенгиз. Ты и до стенки достучишься, – снова вмешалась психолог Маша. – Я уверена, что ты с Зоей прекрасно поладишь.

– Может, и полажу, но тут требуется нестандартный подход, а у нас же границы.

– Да ради бога! – фыркнула психолог Маша. – Границы внутри, а не снаружи. Удели этой девочке время. Раз ей так понравился Иерусалим, сходи сам с ней на прогулку, купи ей фалафель, покажи ей свой любимый город, чтобы она его увидела твоими восторженными глазами.

Тенгиз ничего не ответил. Я услышала, как кто-то застучал каким-то предметом по твердой поверхности. Может быть, ручкой. Или ногтем. Как будто отмеряя удары моего собственного сердца.

– Странная она девочка, – тихо сказала Милена.

– В каком смысле?

– В смысле – не от мира сего, – повысил голос Тенгиз. – Вместо сверстников интересуется гардемаринами и памятниками…

– Памятники! – пришло озарение к психологу Маше. – Я ее помню! Я проводила с ней собеседование на экзамене. Да, точно! Действительно странная, но творческая натура. У нее сочинения по картинкам чудесные были, очень креативные, но эмоционально перегруженные. Вразрез с ее склонностью при встрече лицом к лицу изолировать…

– Машенька! – перебила Фридочка. – Давай по-русски.

– Я не хотела ее принимать.

– Зачем же взяла?

– Другие члены комиссии настояли, – объяснила Маша. – Кому-то понравился папа, кому-то – ее аккуратные треугольники и высокий интеллект, а кто-то еще был в восторге от того, что на групповом задании она ни с кем не соглашалась, стойко держалась за собственное мнение, достойно аргументировала, но при этом была умеренна в своей агрессии. Я помню наше обсуждение. Мы даже за обедом ею занимались. И по дороге домой, в самолете, опять засомневались. В итоге мне пришлось согласиться с мнением большинства.

Признаться, мне польстило, что психолог Маша меня помнила и так долго обсуждала. И про натуру тоже польстило, про стойкое мнение и про прекрасные треугольники.

– Может, стоит поскорее найти ей приемную семью, чтобы она почувствовала тепло и заботу? – предложила психолог Маша.

– Да у нее тут родные бабушка, дедушка и тетя живут, с маминой стороны, – заявила Фридочка. – Пять автобусных остановок от нас, в Рехавии. Репатрианты семидесятых. Бабушка с котлетами все спрашивала, почему Комильфо с ними не связалась, мол, они ее ждут. Да и сами родственники звонили, хотели приехать, познакомиться с Зоей.

– Почему же не приехали? – спросила Маша.

– Она отказалась. Говорит, не готова.

– Но почему?

– Почему, почему! Ты же психолог! – снова возмутилась Фридочка. – Я тебе говорю, что она закрытая, диковатая и обозленная.

– Тенгиз, так как тебе идея с ней погулять? – вдруг вспомнила психолог Маша.

– Не нравится, – отрезал Тенгиз.

– Почему? Ты всерьез беспокоишься о нарушении границ? Ты хочешь об этом поговорить?

– Нет, не очень. – Тенгиз сам сделался диковатым и обозленным. – Мы меня обсуждаем или Комильфо?

– Обсуждая наших подопечных, мы всегда обсуждаем самих себя, – нравоучительно произнесла Маша. – Какие чувства у тебя вызывает эта девочка? Какие ассоциации? Какие…

– Маша, – прервал ее Тенгиз, – ты хороший психолог, но давай ты не будешь меня лечить.

В тот момент я напрочь позабыла про Аннабеллу, про потрясение, про кровь на собственном лице и боялась упустить даже паузу из этого разговора. Он казался мне важнее всего остального на свете. Сгорая от жгучего любопытства и от не менее жгучего стыда, как если бы я подглядывала в спальню собственных родителей, я одновременно хотела и не хотела услышать продолжение, но не смогла бы отклеиться от стены, даже если бы от этого зависило мое будущее в программе “НОА” и будущее вообще.

– Тенгиз, – с непоколебимой уверенностью сказала психолог Маша, – я вовсе не собираюсь тебя терапировать, но предлагаю проверять те чувства, которые вызывают в нас ребята, чтобы найти к ним верный подход. Как можно познать другого человека, если не через наблюдение за теми движениями души, которые происходят в нас при встрече с ним? Тем более если речь идет о девочке, которая своими эмоциями не делится. Я доверяю твоей интуиции больше, чем всем психологам, вместе взятым.

Тенгиз шумно перевел дух:

– Комильфо очень нужна поддержка. Она одинока, и ее захлестывают эмоции, но не доверяет, отталкивает. Все время пытается выйти на конфликт. Там много… как это у вас называется? Когда злоба внутри, а не снаружи.

– Пассивная агрессия, – подсказала психолог Маша.

– Она с мужчинами лучше ладит, чем с женщинами. Она и к Антохе, который ее встречал, тут же привязалась, – вспомнила Фридочка.

– Ну, замечательно! – обрадовалась психолог Маша. – Она способна привязываться к взрослым мужским фигурам. Это же здорово – способность к привязанности! Почему ты это не используешь, Тенгиз, во благо Зои? Ты же можешь ей подарить такой замечательный опыт прочной связи вдали от дома!

Мне трудно было понять, зачем Тенгиз позволяет психологу Маше на себя наезжать, но он больше не проявлял никаких признаков сопротивления.

– После бесед с ней у меня такой осадок остается, будто меня заплевали. Очень много энергии отбирает. Чтобы до нее достучаться, приходится наизнанку выворачиваться…

Когда Тенгиз это произнес, я сама почувствовала, будто меня заплевали. С ног до головы. А потом размазали.

– Да, я понимаю, как это тяжело, – с сочувствием проговорила психолог Маша. – Вероятно, она с тобой общается через твое бессознательное, вместо того чтобы говорить прямо, что ей нужно и чего она хочет. Это очень затратно, особенно для такого чуткого человека, как ты. Но ведь это говорит о том, что, несмотря на свои шизоидные линии, Зоя не отказалась от надежды на близкие отношения. И для нее это прекрасный шанс! Как ей повезло, что ты ее воспитатель! Ты можешь временно заменить ей отца. Я не сомневаюсь, что ты прекрасный отец.

Моему возмущению не было предела. Я вовсе не собиралась оплевывать Тенгиза, выворачивать его наизнанку или общаться с его бессознательным. Я понятия не имела, о каких таких линиях говорила психолог Маша, но их название мне не понравилось – отозвалось словами Арта о том, что я шиза. Мне стало мерзко. Я снова ощутила тошноту, к которой прибавилось головокружение, и уже опять готова была воспарить к потолку, но тут ощутила, что воздух в кабинете, которого я не видела, раскалился добела.

Мне не следовало подслушивать. Мы не должны знать, что на самом деле думают о нас наши родители. Иногда намного лучше представлять, что они не думают о нас вообще.

– Машенька, – осторожно заметила Фридочка, – разве наше время не подошло к концу?

– В нашем распоряжении еще три минуты, – как ни в чем не бывало ответила психолог Маша. – На чем мы остановились? Да, мы говорили об отцовских фигурах.

– Я опоздаю на автобус, – еле слышно пробормотала Милена. – Они редко ходят. Мне нужно идти.

– Стоп, – снова насторожилась психолог Маша. – Погодите. Что я такого сказала? Что сейчас произошло?

Все молчали, как в гробу. Я не видела их лиц, но можно было почувствовать, как присутствующие спрятали глаза.

– Ей что, никто не рассказал? – спросил Тенгиз глухим голосом. – Не верю.

– Что вы мне не рассказали? – Голос психолога Маши вдруг стал очень встревоженным. – Что это за слон появился в кабинете?

Все опять умолкли.

– Нет ничего хуже непроговоренной темы, – лекторским тоном произнесла Маша. – Можно подумать, что тема исчезнет, если о ней не говорить.

– Не надо, Машенька, – ласково попросила Фридочка. – Не обо всем следует говорить.

– Конечно следует! Конечно обо всем! Какой пример мы подаем нашим замкнутым и подозрительным подросткам, если сами боимся касаться болезненных тем?

– Маша… – еле слышно пробормотала Милена, – я правда должна бежать. У меня через десять минут автобус в Неве-Яков, а на улице ливень. Следующий только через полчаса.

– А у меня семейство не кормлено с обеда, – поддержала учительницу домовая. – Все голодные как волки. Давайте разойдемся.

Я не понимала, что происходит, но меня захлестнула необъяснимая тревога. Стало трудно дышать. Как будто я сама находилась в кабинете, из которого выкачали весь воздух.

– Что вы от меня скрываете? – Психолог Маша вдруг стала очень нечувствительна к намекам. – Что вы от себя скрываете? Нельзя заканчивать встречу на такой ноте. Мы не подвели итоги.

– Маша! – с негодованием вдруг вскричала Фридочка. – Ты же психолог!

– Но я не ясновидящая! – не выдержала Маша.

– Никто ничего не скрывает, – сказал Тенгиз. – В самом деле, человек вот уже два месяца с нами работает и ничего о нас не знает. Нечестно это. Да и какой смысл работать в потемках? У меня дочка в теракте погибла. В восемьдесят девятом. В мае. Когда мы на поселениях жили. Ни для кого это не секрет. А то, что никто об этом не говорит, так это они за меня боятся. Но я не сахарный, не растаю. Можно подумать, я и так не вспоминаю каждый день, час и минуту. Ты права, Маша: лучше говорить, чем громко молчать. Ей было пятнадцать лет.

Тишина повисла в кабинете и вне его. Только дождь барабанил по крышам. По окнам. По пальмам. По гранатовым деревьям.

– Тенгиз… – нарушила молчание психолог Маша, и произнесла это так, как будто хотела вложить в его имя всю свою душу и логику, но ей едва ли удалось, поскольку это противоположные понятия.

– Не переживай ты так, Маша, – продолжил Тенгиз. – Прости, я не хотел тебя расстраивать. Я с этим живу. Как же иначе? Работаю с детьми, чтобы заполнить пустоту. Да? Так это психологически правильно объясняется? Наверное, я ощущаю вину. Я ее не уберег. Я ей позволял ездить автостопом в Иерусалим, отпускал за ворота нашего поселения, а теперь компенсирую потерю за счет работы с детьми. Верно?

– Тенгиз… – начала Маша.

– В общем, все это, конечно, верно, – сам себе ответил Тенгиз, – но не со всеми подростками получается компенсировать. С теми, которые, как назло, каждый раз вслух говорят, что родитель из меня никудышный, сложнее всего. Вот и вся премудрость.

Все опять притихли. Слушали дождь. Шуршала листва. Лилась вода по мандаринам, розам, бугенвиллеям и другим неопознанным растениям.

Кажется, я осела на пол, но я не уверена. Плохо помню. Я попыталась подумать о Дюке, который всегда вытаскивал меня из всевозможных пучин, но над Потемкинской лестницей возвышался граф Воронцов и гремел цепями.

Я подумала о моей вымышленной истории, длиною в жизнь, о сказке в чулане, которая всегда меня спасала, в которую всегда можно было удрать. Неудержимо захотелось взяться за тетрадку и ручку и написать о том, что происходит где угодно, но только не здесь. Придумать себя заново. И все вокруг. И этого чужого Тенгиза, с которым я была знакома от силы два месяца, но для которого я стала первенцем. И как будто в тот момент что-то привязало меня к нему с такой силой, словно невидимая рука забросила наугад тяжелый якорь, а он застрял в зазубренном рифе, неизвестно откуда восставшем в моей груди. А может, я осознала это намного позже.

Однажды, некоторое время спустя, психолог Маша скажет, что у меня есть склонность к диссоциированию. Это значит, что в моменты потрясения срабатывает защитный механизм, который отвлекает меня от слишком тяжкого переживания и отшвыривает в не-здесь. Чтобы защитить мою психику от слишком сильных эмоций. Слишком непереносимых.

И впрямь, как можно существовать в действительности, в которой одни девочки по своей воле режут свои собственные бедра, а другие, вовсе этого не желая, погибают в терактах? В таком мире я не умела жить. Никто меня этому не научил. Все это было несправедливо, безумно и бессмысленно.

И как можно было рассказать Тенгизу о том, что его подопечная себя режет, если он не уберег от смерти свою родную дочь? Нет, к такой несправедливости я была не способна. Я сама восстановлю справедливость.

– Тенгиз, – совершила психолог Маша третью попытку вмешательства. – Как звали твою дочь?

– Зита, – ответил Тенгиз.

Глава 17

Девятая заповедь

Когда стулья заскрипели, сообщая о намерении сидевших на них людей покинуть кабинет, я стремглав отбежала в дальний темный угол коридора в здании директоров и начальников.

Первой из кабинета вышла Милена – раскрыла зонт и поспешно удалилась в дождь, хлюпая клоунскими башмаками. За ней на улицу выбежала Фридочка, завернувшись в шерстяную шаль.

Затем на пороге появились Тенгиз и психолог Маша. Такая она была субтильная, как будто никогда и не ходила беременной. Она застегнула куртку, натянула капюшон, достала из сумки связку ключей, но, словно не решаясь выйти в непогоду, засунула руки в карманы и принялась дрожать от холода, выстукивая зубами и ключами дробь.

Тенгиз возвышался над ней как телебашня, отчего психолог Маша выглядела совсем пушинкой, готовой оторваться от земли при первом дуновении ветра, и мне трудно было представить, как она может кого-то лечить с такой шаткой комплекцией.

– Не нужно ли нам с тобой поговорить с глазу на глаз? – осторожно спросила психолог Маша, высматривая что-то в ливне.

– Зачем? – спросил Тенгиз.

– Может быть, тебе бы хотелось… проработать… поделиться с кем-нибудь… просто не оставаться наедине… Ты когда-нибудь ходил на психотерапию?

– И не собираюсь, – ответил Тенгиз. – Хоть мне и не раз предлагали – от министерства обороны, как члену осиротевшего семейства, мне ведь полагается.

– Жаль, – вздохнула психолог Маша. – Ты не веришь в эффективность психологической помощи?

– Верю, – ответил Тенгиз. – Но не люблю, когда со мной разговаривают на этом вашем жаргоне, как будто я статистическое данное. Бесчеловечно это. Далеко и бессмысленно. Все психологи одинаковы. Думают, что только им известно, как все в человеке должно работать.

– А где твоя жена? – спросила психолог Маша.

– Мы довольно быстро разошлись. – Тенгиз щелкнул зажигалкой. – Невозможно было вместе жить после такого. Ну представь, как тут проживешь, если каждый день начинается с вопроса “кто виноват?”. Она вернулась в Батуми. Так лучше.

Психолог Маша снова вздохнула, и ее зубы застучали еще чаще.

– Что это мы все обо мне? – Тенгиз пустил облако дыма в холодный воздух. – Давно ты работаешь психологом?

– При чем тут я? – замялась Маша. – Здесь важен ты, потому что от твоего благополучия зависит благополучие наших ребят. А моя личность в данном случае никакой роли не играет.

– Вот именно поэтому я никогда и не обращусь к психологу, – заявил Тенгиз. – Езжай домой или куда там тебе. Поздно уже. Мне скоро на смену заступать. Пять человек остались, но это все равно что двадцать. Чем их меньше, тем их больше.

– Я интерн, – вдруг сказала психолог Маша. – Это третий год моей клинической интернатуры.

– Совсем зеленая, – усмехнулся Тенгиз. – Но в терминах шаришь. Зачем тебе все это?

– Я хочу помогать людям, находящимся в кризисных ситуациях. Я верю, что…

– Да ну брось. Зачем оно тебе?

– Да так, – в третий раз вздохнула психолог Маша. – Я недобрала баллов, чтобы поступить на медицинский, с математикой у меня вечно были нелады. Вообще-то меня всегда тянуло в искусство, но мои родители не хотели, чтобы я становилась художницей. А учителя слишком мало зарабатывают.

– Видишь, как все просто, – усмехнулся Тенгиз. – Не надо мудрить. Родители всегда виноваты, а работа с людьми – это вид искусства.

– То же самое говорит мой мадрих, – сказала психолог Маша.

– Про родителей?

– Про искусство.

– У тебя тоже есть мадрих? – удивился Тенгиз. – Я думал, это привилегия детей и подростков.

– Супервизор. У каждого психолога должен быть мадрих. Вообще у каждого человека должен быть мадрих.

– И кто твой супервизор?

– Ты его знаешь, раз работаешь в программе “НОА”. Он наш главный психолог.

– А! Ну конечно знаю. Кто ж его не знает. Хороший мужик. Теперь я спокоен. Ты в надежных руках.

– Не спорю.

– Вот и хорошо. Езжай домой. Наше время подошло к концу.

– Ты ни в чем не виноват, – неожиданно выдала психолог Маша. – Я знаю, что тебе так не кажется, и все равно ты ни в чем не виноват. Иногда судьба это просто судьба.

– Откуда ты знаешь? – спросил Тенгиз странным голосом.

– Знаю, – ответила психолог Маша. – Некоторые вещи я просто знаю.

– Ясно, – задумчиво протянул Тенгиз.

– Пока, – сказала Маша. – Если что, я всегда здесь. Помни об этом.

– Помню.

Маша растворилась в ливне, а Тенгиз все стоял, прислонившись к дверному косяку, и курил. Выстрелил окурком в ночь, а потом закурил еще одну сигарету. И еще одну. Я думала, это никогда не закончится и мне суждено остаться ночевать в здании директоров.

После четвертой сигареты Тенгиз выключил свет в кабинете, запер его на ключ, затянул шарф на шее и наконец удалился.

Я подождала пару минут. Потом вышла из своего укрытия. Подобрала окурки, которые он выбросил, и выкинула в урну.

Дождь лил как из ведра, и я побежала обратно в общежитие, прикрывая голову руками.

Я твердо знала, что нашу девятую заповедь не нарушу – Тенгиз не должен ничего знать. Я больше не думала о Владе, я думала о нем.

Аннабелла уже не слонялась по комнате, а чинно сидела на стуле у своего стола, нарядившись в стильный черный спортивный костюм.

Ее взгляд опасливо нашаривал кого-то за моей спиной. Видимо, она ожидала, что вся воспитательская команда Деревни ворвется следом за мной в комнату со смирительными рубашками и шприцами. Ее страшно удивило, что я вернулась одна.

– Где они? Ты что, никого не нашла?

– Никого не нашла.

На какой-то миг мне показалось, что у Аннабеллы разочарованное выражение лица. Но оно моментально сменилось ожидаемым облегчением, так что, должно быть, мне померещилось.

– А завтра? Ты им расскажешь завтра?

– Ничего я никому не расскажу. Очень мне надо, чтобы ты самоубилась.

– Да не собираюсь я самоубиваться, – флегматично произнесла Аннабелла, достала из ящика стола пилочку и принялась как ни в чем не бывало подпиливать уголок изящного ногтя. – Не надо мне верить. Я всегда рассказываю страшные истории, когда мне плохо, но это просто мое воспаленное воображение.

– Ты резала себя, – сказала я, не позволяя, чтобы меня сбили с толку. – Я видела, как ты себя резала бритвой. Я все еще способна отличить воображение от реальности.

На самом деле в данный момент я вовсе не была в этом уверена.

– Это не называется “резать”. Фу, какое противное слово. Это кровопускание – очень действенный метод. Ты же читаешь книжки, Комильфо! Когда-то врачи считали такой способ панацеей от всех проблем. А то, что сегодня так не считают, так это только потому, что наука всегда связана с идеологическими тенденциями и модой и научные выводы меняются без всякой связи с реальным положением дел. Вот, например, когда-то девушки выходили замуж в четырнадцать лет, а сегодня это вне закона. Так что это значит? Что девушки за двести лет поменялись? Ничего подобного. Просто мода изменилась. Вот и все. Пройдет еще сто лет, и все опять станут жениться в четырнадцать и пускать себе кровь, когда болеют.

В словах Аннабеллы было разумное зерно. В самом деле, в моих любимых книгах врачи любили пустить кровь бледным дамам, изнемогающим от недугов душевных и физических.

– Я не ненормальная. – Аннабелла почувствовала во мне понимание. – Сама подумай. Если столько людей в течение стольких лет так поступали, разве может быть, что они кругом ошибались?

– Не знаю, – честно призналась я. – Ты меня напугала.

– Это ты меня напугала, – сказала Аннабелла своим обычным надменным тоном. – Где это видано так врываться к человеку в личное пространство? Ты сломала окно в туалете. Что мы теперь будем делать без окна?

Приходилось признать, что метод Аннабеллы работал: от ее недавней хандры не осталось и следа.

– Починим окно, – сказала я. – Ты точно больше не хочешь умереть?

– Я же тебе говорю, что никогда не хотела умирать. Почему ты мне не веришь?

– Потому что я тебя совсем не знаю и ты полна сюрпризов. Если бы ты видела себя час назад, ты бы сама себе не поверила.

– Все мы полны сюрпризов, – мудро заметила Аннабелла. – Ты просто очень наивная, Комильфо. Я же знаю, что ты большая фантазерка и воспринимаешь любую обыденную мелочь как великую драму и начинаешь строить из себя рыцаря в блестящих доспехах, который всех хочет спасти. Но я вовсе не нуждаюсь в спасении, как не нуждалась в нем и тогда, когда ты с какого-то перепугу наехала на Арта. Так что я прощаю тебе сломанное окно и вторжение в мое пространство, потому что тому виной не ты, а то, что никто тебя не научил разбираться в людях.

В этом тоже был резон. И как бы там ни было, ей все же удалось окончательно сбить меня столку.

– Никого не слушай, – заявила Аннабелла. – Я сама научу тебя жизни. Поверь, я через многое прошла.

– Чему это ты собралась меня учить?

– Ну, например, про мальчиков.

– Что про мальчиков?

– Ты же даже никогда не целовалась.

Я пожала плечами. Это ни для кого не было тайной.

– Так давай я тебя научу, чтобы ты не была застигнута врасплох, когда дело дойдет до настоящего поцелуя, и не начала пинать кавалера ногами, придумав, что он посягает на твою честь или что ты там любишь себе воображать по своим романтическим книжкам.

– Как это? – оторопела я.

– Ну вот так. Иди сюда. Я тебя поцелую.

– Ты опять с ума сошла? Ты же девочка!

– Господи, Комильфо, что за ханжество? Ты что, никогда не читала Анаис Нин? Женская любовь ничуть не хуже двуполой. Хочешь, я тебе дам почитать? Тебе понравится. В свое время она открыла мне целый мир. И “Лолиту” дам.

Можно было подумать, что Аннабелле не пятнадцать лет, а все сорок.

– Ты мне отказываешь? – состроила мне глазки сорокалетняя женщина и взмахнула неухоженным каре. – Ты же час назад читала мне лекцию о том, что все мужики козлы.

Аннабелла протянула ко мне руки, и я застыла на месте, словно меня загипнотизировали. Ее взгляд пронизывал до костей. Мне стало холодно. Я чихнула.

– Я такого не говорила, – запротестовала я. – Я сказала, что Арт козел.

– Комильфо, ты ведь никому не расскажешь про бритву? – ласково прошептала Аннабелла. – Узколобые люди не способны это понять. Они решат, что я больная на голову, но ты ведь понимаешь, что это не так. Что я должна сделать, чтобы ты сохранила мою тайну? Скажи, чего ты от меня хочешь, и я это выполню.

Странной девушкой была Аннабелла, раз ей казалось, что должна платить такую цену за одолжение. Еще более странным было, что она посчитала, будто я интересуюсь ею, как мальчики. Но я решила не обижаться.

– Влада, я от тебя ничего не хочу. Только помочь, но не знаю как. Может, тебе стоит обратиться к психологу? Знаешь, сюда приезжает одна женщина, ее зовут Маша…

– Никто меня не любит, – прошелестела Аннабелла с глубокой печалью. – Даже ты меня не любишь и хочешь сплавить какой-то Маше. Ты точно такая же, как… мой папа!

– Я уверена, что твой папа тебя очень любит, – сказала я, вспомнив о посылках, которые Аннабелла получала чуть ли не каждую неделю.

– Чушь. Человек, который тебя любит, никогда не позволит тебе уехать из дома.

Тут я подумала о том, что и попытки моего папы воспрепятствовать мне сводились к одной-единственной, и я поверила, что меня тоже никто не любит и что и я никому не нужна, кроме Аннабеллы. Должно быть, моя соседка обладала магической способностью заставлять людей чувствовать то же самое, что чувствовала она сама. Только с Артом ей этот трюк не удавался.

– Эх… – выразительно вздохнула Аннабелла. – Но я не хочу говорить о своем прошлом. Я никому не нужна. Даже тебе, раз ты хочешь, чтобы меня вытурили из нашего нового общего дома. А ведь мы теперь одна семья и ты мне как сестра! Как же ты можешь?

Внутри у меня растекалась черная пустота. Я опять чихнула.

– Кажется, ты заболела, – проникновенно сказала Аннабелла.

И, совершив задуманное, обняла меня крепко. Только непонятно было, дарила ли она мне объятие или пыталась вызвать на ответное. В любом случае я не шелохнулась.

– Что я могу для тебя сделать? – спросила я.

Аннабелла выпустила меня из объятий:

– Позвони Арту.

– То есть как?

– А вот так. Раз ты хочешь мне помочь, позвони ему и скажи, что ты застала меня целующейся с Юрой Шульцем.

– Что?! Зачем?

– Он приревнует меня и сразу поймет, что я ему нужна. Это всегда срабатывает.

– Но я… никогда не общаюсь с Артом. Он знает, что я его терпеть не могу. Он мне не поверит и вообще не поймет, с какой стати я ему звоню.

– А ты придумай что-нибудь.

– Что?

– Да я не знаю. У тебя богатая фантазия.

– Влада…

– Ты же обещала мне помочь! Неужели ты хочешь, чтобы мне опять стало плохо и я опять взялась за бритву?

– Хорошо, я ему позвоню, – согласилась я. – Но кабинет вожатых сейчас закрыт. Не идти же мне к автомату. Там страшный ливень. Можно завтра?

– Я тебе дам зонт. Комильфо, я не могу больше ждать. Мне очень плохо.

И, не дожидаясь дальнейших пререканий, Аннабелла начеркала на бумажке номер телефона, всучила мне карточку, клетчатый зонт и свой фирменный плащ от Берберри.

– Иди скорее, пожалуйста!

Я снова вышла в дождь. Добежала до автомата. Ледяными руками защелкала по кнопкам. Мне ответила пожилая женщина. Я попросила Артема.

– Артемушка, тебе какая-то барышня звонит, – услышала я. – Подойдешь?

– Да, Лариса Яковлевна, – непривычно вежливо отозвался козел. – Я сейчас.

Взял трубку и сказал “але”.

– Арт, это Зоя. – Я попыталась придать голосу отстраненность и деловитость.

– Какая Зоя?

– Комильфо. Из Деревни. Соседка Влады.

Будь я на месте Арта, я сама была бы шокирована.

– Ну? – сказал Арт, справившись с первичным шоком.

– Ну, короче, я тебе звоню по такому делу. Влада и Юра Шульц целовались сегодня вечером в курилке.

– Чего?! Как? Почему? – засыпал меня вопросами рогатый герой-любовник.

– Я случайно проходила мимо и заметила. Я думаю, тебе стоит поскорее вернуться, иначе Влада от тебя уйдет.

– Че… погоди… я не понял… Что, серьезно, что ли?

– Серьезно.

– Да ни фига не может быть. – Арт понизил голос. – Ты их с кем-то перепутала.

– Я не слепая.

– Ты шизанутая.

Мне хотелось на это ответить, что я очень надеюсь, что Аннабелла… то есть Влада уйдет от него к Юре Шульцу, но сдержалась.

– Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Я не ради тебя стараюсь.

– А ради кого?

– Я имею свои виды на Юру Шульца, – заявила я очень доверительно. – Не хочу, чтобы Влада его у меня увела. Вот так вот.

– Так, – сказал Арт в глубокой задумчивости. – Меня не было в Деревне всего одну неделю. Офигеть просто.

– Артемушка, жаркое остывает! – послышалось из далекого далека. – Мы ждем тебя к столу!

– Влада от тебя реально уйдет, если ты ею не займешься, – поспешила я его надоумить. – Позвони ей, что ли. Или пошли ей цветы.

– Цветы?! Да как она вообще могла с этим лошарой…

– Арт, – сказала я самым лицемерным тоном, на который была способна, больно вонзив ногти в свои ладони. – Ты самый нормальный пацан в нашей группе. Это каждому ясно. Юра тебе не конкуренция. Докажи это, вот и все.

– Докажу, докажу, не сомневайся, – злобно сказал самый нормальный пацан. – Спасибо, что просветила. Покедова.

И бросил трубку.

Я вернулась в комнату, промокшая до нитки. Ветер искорежил остов клетчатого зонта, вывернув наизнанку. Никакие зонты не выдерживают иерусалимской осени.

– Ну что? Ну как? – бросилась ко мне Аннабелла.

Я вкратце пересказала нашу великосветскую беседу.

И мы стали ждать.

– Давай пойдем спать, – спустя бесконечное время предложила я, зевая и изнемогая от усталости.

Аннабелла выключила свет и залегла на мою кровать.

– Ложись рядом, я не хочу спать одна. Тут слишком холодно из-за сквозняка, который ты учинила. Мы погреемся. Ну что тебе стоит?

Мне это ничего не стоило, кроме нарушенного уговора не посягать на личное пространство каждой из нас, но все заповеди и так были перечеркнуты самой Аннабеллой.

– Ты же сама говорила, что не любишь, когда к тебе прикасаются, – сказала я. – Встань, пожалуйста, с моей кровати.

Но она меня не послушалась,

– Мне нужно человеческое тепло, – заявила Аннабелла. – Мне холодно и одиноко. Ты же обещала мне помогать.

Так что мне пришлось лечь рядом. Аннабелла взяла меня за руку и с силой вцепилась в пальцы. Я так и не поняла, притворялась она или в самом деле была в отчаянии.

Некоторое время я пролежала с открытыми глазами, но потом усталость все-таки преодолела беспокойные мысли и тяжкие сомнения и я, кажется, задремала.

Дверь в комнату распахнулась, а от порыва сквозняка отворилась и дверь туалета. Я зажмурилась от света, лившегося из коридора.

На пороге стоял грозный памятник графу Воронцову, и я испугалась, что он пришел по мою душу.

Но в самом скором времени выяснилось, что это был всего лишь Тенгиз, который явился сообщить Владе, что ей звонит Арт и пусть она возьмет трубку в кабинете вожатых.

Влада перескочила через меня и пулей вылетела из комнаты, босиком.

– Почему вы спите в одной кровати? – громко спросил Тенгиз.

Я сделала вид, что продолжаю спать, но номер не прошел. Ветер гулял по комнате. Вожатый включил свет и прошагал в туалет. Дождь заливал подоконник и занавеску с оленями.

– Как это понимать? – спросил, высунувшись в зияющую дыру оконного проема. – Что здесь происходит?!

Лысина заблестела от воды, и глаза тоже заблестели – недобро.

– Кто сломал окно?!

Я никогда не видела Тенгиза в ярости. А может быть, то была тревога или затянувшееся состояние аффекта.

– Что это за вандализм? Кто посягнул на имущество Деревни? Кто к вам влез?!

– Никто к нам не влез, – поспешила я его успокоить. – Это я сломала окно.

– Зачем?!

– Аннабелла застряла в туалете, и нужно было ее вызволять, – придумывала я на ходу.

– Как это застряла?

– Ну, ключ в скважине заело.

– Ключ, значит, заело.

Тенгиз развернулся и с видом ищейки принялся разглядывать банки, склянки, расчески и диспенсеры на полочках под зеркалом.

Он кивнул на бурое пятно возле унитаза. Мне стало дурно.

– Это кровь, – уверенно сказал Тенгиз.

– Кровь, – подтвердила я. – И что в этом такого?

– Ты с ума сошла?! – заорал вдруг вожатый незнакомым страшным голосом.

Я сделала вид, что очень смущена, и сказала:

– Мы же девочки, в конце концов, у нас бывают… ну… ты знаешь.

Тенгиз опустился на закрытую крышку унитаза, как будто сдулся в одно мгновение. Поскреб лысину ногтями.

– Девочки не выдирают створки с мясом. Кто окно сломал, я спрашиваю?

– Я сломала, я уже тебе ответила. Я сильная. Я же бывшая акробатка. Низшей позиции.

Наверное, это могло прозвучать смешно. Но не теперь.

– Почему ты не позвала старших, вместо того чтобы окна ломать?

– Я вас искала, но не нашла, – соврала я.

– Никого не нашла? Во всей Деревне?

– Никого.

– Слушай меня, Зоя, ты заплатишь за окно.

– Заплачу, – с готовностью согласилась я. – Сколько окурков мне собрать?

– Не нужны мне твои окурки! – снова рассвирепел Тенгиз, а я вовсе была не рада, хоть столько времени и усилий тщетно потратила недавно, чтобы вывести его из себя. – Просто не попадайся мне больше на глаза.

Я хотела спросить: “Вообще никогда?”, но сдержалась.

Тенгиз резко встал и ударился головой о шкафчик, который висел над унитазом. Он чуть не обматерил шкаф, но тоже сдержался.

Я понимала, что сейчас Тенгизу очень хотелось поругаться со мной, но не могла доставить ему такого удовольствия. Мне было бесконечно жаль его – отсюда до самой Стены Плача.

– Я починю окно, клянусь мамой, – поспешила я успокоить Тенгиза. – Не надо так переживать.

– Да при чем тут чертово окно!

Если бы Тенгиз в гневе встретился мне в одесской подворотне, я бы неслась от него прочь с криками “Караул!”, но сейчас я его не испугалась. Ведь я понимала, в чем дело.

– Вы же взрослые люди! Вас отобрали в эту программу, потому что вы доказали свою самостоятельность и ответственность! Вас что, нельзя оставить одних на два часа? – Тенгиз вдруг внимательно на меня посмотрел. – Что это у тебя на лице?

Я спохватилась и отвернулась.

– Что у тебя на лице, Зоя?

– Я поцарапалась о гвоздь, когда лезла в окно, – снова соврала я. – Ничего страшного, всего лишь ссадина.

Тенгиз, кажется, очень старался взять себя в руки.

– Я не знаю, что ты от меня скрываешь, но это просто глупо. Я же все равно узнаю.

“Не узнаешь”, хотелось мне возразить. Отчасти из сострадания, отчасти назло.

– Зайди в кабинет и продезинфицируй царапину, – приказал Тенгиз. – Немедленно.

Гигантскими шагами покинул комнату. Я пошла за ним.

В кабинете Аннабелла вертела в руках провод телефона, зажав трубку между ухом и плечом, и выглядела так, будто победила в конкурсе красоты. Трудно было поверить, что несколько часов назад она занималась кровопусканием, а потом утверждала, что ее никто не любит.

Тенгиз достал аптечку и всучил мне вату и йод.

– Может, хватит болтать? – со злостью бросил он Аннабелле. – Вы скоро увидитесь.

– Целую-обнимаю, солнце, – проворковала она в трубку, и ее взгляд счастливо затуманился.

– Кто сломал окно в туалете? – спросил Тенгиз у Аннабеллы. – А ты молчи, – бросил он мне.

– Это перекрестный допрос?

– Тише! Отвечай, Влада.

Аннабелла встала со стула с таким апломбом, словно на ней был не спортивный костюм, а королевская мантия.

– Юра Шульц сломал окно, – заявила Аннабелла. – Он хотел влезть ко мне в комнату, а я его не пускала.

– Юра?! – У Тенгиза глаза на лоб полезли.

– Ну да. Комильфо пыталась ему воспрепятствовать, а он ее ударил. Случайно.

Я потеряла дар речи и ничего больше не могла сказать, ни правду, ни ложь. Аннабелла воспользовалась моим замешательством.

– Помогите Юре, Тенгиз. Он нуждается в моральной поддержке и в психологической помощи.

– Юра?! – Тенгиз тоже готов был потерять дар речи. – Это правда, Зоя?

Все это перестало быть комильфо и превращалось в ужасный, кошмарный моветон. Но Аннабелла кидала на меня такие взгляды, а Тенгиз был настолько выпотрошен и измучен психологической помощью, что я ответила:

– Ну… Юра давно ухаживает за Владой, но она ему отказывает, а он обижается. Он ничего дурного не замышлял. Честное слово. Это недоразумение. Пожалуйста, не ругай Юру! Я сама заплачу за окно, мы же договаривались!

– Ты выгораживаешь человека, который на тебя напал! – загремел Тенгиз. – Ты хоть понимаешь, что это значит?

Отступать было поздно, а с каждым новым шагом я все глубже вязла в трясине.

– Он на меня не нападал, я просто пыталась удерживать оборону окна… – Я чихнула, а потом закашлялась.

– Комильфо, – Тенгиз посмотрел на меня с такой опаской, что мне опять стало его невыносимо жаль, и мне тоже немного захотелось самоубиться, – что с тобой такое? Ты хочешь поговорить со мной?

Я больше всего на свете хотела с ним поговорить и меньше всего на свете этого хотела.

– Все в порядке, – продолжала я врать. – Это всего лишь окно.

– Стойте здесь и не шевелитесь. Я позову Юру.

Тенгиз вышел. Я посмотрела на Аннабеллу, и мне стало очень страшно. Я больше не понимала, чего я боюсь, кого или за кого.

Через пару минут Тенгиз вернулся в сопровождении заспанного Юры с всклокоченными светлыми кудрями на гениальной голове.

– Кто сломал окно? – спросил Тенгиз.

Юра взглянул на меня, потом на Аннабеллу и, должно быть, все вычислил. Недаром он был компьютерным гением. И настоящим джентльменом.

– Я сломал окно, – взял на себя Юра чужую вину.

– Ты ударил Комильфо?

Юра снова посмотрел на Аннабеллу:

– Я ударил Комильфо.

– Случайно, – пришла я ему на помощь.

– Совершенно случайно, – поддакнула Аннабелла.

– Зачем ты это сделал? – спросил Тенгиз.

– Я хотел поговорить с Владой, но она сопротивлялась, так что мне пришлось лезть в окно, а Комильфо просто попалась под руку. Я прошу прощения.

– Прощения! – Тенгиз сел на стол. – Вы хотите свести меня с ума?

– Нет! – вскричала я. – Не хотим!

– Я прощаю Юру, – поспешно проговорила Аннабелла. – Я сама виновата, я не должна была запираться от него в туалете, он всего лишь хотел помочь мне с математикой, а я обиделась на него за то, что он всегда оказывается прав и тычет меня носом в мои ошибки.

– Я не ожидал от тебя, Юра, – сказал Тенгиз строго, но как-то неестественно. – Ты никогда так себя не вел. Что с тобой происходит?

– Любовь, – пискнула я.

Юра бросил на меня благодарный взгляд, и мне стало невероятно досадно, что я никогда прежде с ним не общалась. И что я вообще себе думала, когда оболгала его перед Артом? Юра Шульц был живым человеком, а не каким-нибудь выдуманным персонажем, с которым можно вытворять все что угодно. Неужели я и других людей подобным же образом не замечала?

Меня захлестнула огромная вина, и я готова была перекинуть ее на Аннабеллу, но, в конце концов, разве она заставляла меня что-либо делать? Я сама так решила.

– Поскольку ты никогда прежде не был замечен в хулиганстве и насилии, – продолжал Тенгиз, – и потому что ты признался, считай, что это первое предупреждение. Все будет записано в твое дело. Тебя ожидает беседа с Фридманом, и пусть он тебя наказывает. Но еще один проступок – и ты отправляешься домой без всяких разбирательств, потому что то, что ты сегодня натворил, и так превысило меру дозволенного. Это тебе понятно?

– Понятно, – с достоинством ответил гениальный Юра, а Аннабелла незаметно для Тенгиза послала ему воздушный поцелуй. – Я заслужил.

– А вы, красавицы, впредь не выгораживайте тех, кто с вами так поступает. Нашлись самоотверженные. – Тенгиз перевел дух. – И это называется каникулы! Осень только началась! Что же дальше будет? Вы смотрите у меня: помните о зимнем обострении тоски, хандры и ностальгии и не поддавайтесь ему. Говорите обо всем, вместо того чтобы окна ломать. Говорите с нами! Какими еще словами это до вас донести?

И провел рукой по лицу.

Глава 18

Трахтманы

Праздник Суккот, во время которого принято ночевать вне дома в шалашах, видимо, специально был изобретен для участников программы “НОА” и для всех репатриантов, эмигрантов и иммигрантов вообще. Но для остальных евреев он существует вместо Елки, потому что это единственная доступная им возможность что-нибудь разукрасить и обвесить шарами и гирляндами, не создавая при этом себе кумира.

Во всяком случае, так рассуждал Натан Давидович, рассказывая о шалаше, построенном его дядей на балконе дома в иерусалимском квартале Катамон, в котором они ночевали все эти каникулы.

Натан Давидович при этом валялся на Алениной кровати и бестолково вертел в руках кубик Рубика. Алена сидела на стуле, жевала бутерброд с шоколадным маслом, запивала какао и болтала ногами.

Аннабелла листала журнал про свое любимое искусство модерн. На страницах мелькали аляповатые кляксы, которые не складывались в узнаваемые образы и назывались кубизмом и авангардом.

Я делала вид, что слушаю музыку, но батарейки давно выдохлись, и приходилось трясти плеер и стучать по нему кулаками, чтобы реанимировать.

– Ты его сломаешь, – ворчала Аннабелла. – Купи новые батарейки.

Я бы с радостью их купила, но вожатые из-за истории с окном запретили нам выходить за пределы Деревни на неопределенный срок. А больше всех пострадал ни в чем не повинный Юра.

На следующий день после происшествия его вызвал на ковер таинственный Фридман, начальник воспитателей. Юра подписал ультиматум, в котором говорилось, что его отправят домой, если он еще раз провинится. Потом Фридман позвонил Юриным родителям, которые ушам своим не поверили и чуть не упали в обморок, потому что Юра всю жизнь был круглым отличником, в том числе по поведению, и, останься он в Казани, шел бы на золотую медаль.

Однако Юра, рассказывая все это нам с Аннабеллой, не выказывал никаких признаков недовольства, а совсем наоборот, выглядел гордым и значительным. Следует отдать ему должное: он ничего у нас не пытался выяснить насчет окна и никаких вопросов не задавал. Наверное, в каждом человеке, даже в самом примерном, живет желание подвига и бунта.

Надо признаться, что я глубоко прониклась Юрой и даже попросила его научить меня запускать в компьютерном классе игру про пещерного человечка, который дубинкой выбивает еду из камней.

А в пятницу я решила, что и мне пора совершать подвиг. Отыскала Фридочку и попросила разрешения поехать в гости к моей иерусалимской родне.

Фридочка так воодушевилась, что даже не стала напоминать о том, что мне запретили выходить за пределы Деревни. Сказала, что наказание вступит в силу, когда начнутся будни, и повела в кабинет звонить Трахтманам.

Сердце билось так громко, что я плохо слышала, что именно говорила бабушка Трахтман, но хорошо помню охи, вздохи, всхлипы и крики про инфаркт. Звучало это все очень по-одесски, так что я почти успокоилась.

Трахтманы приехали за мной на такси.

Из машины вылетели две женщины и один мужчина и набросились на меня с таким шквалом эмоций, что мне стало дурно. Фридочка стояла поодаль и утирала слезы бумажным носовым платком.

– Вы только посмотрите на этот пунем! – восклицала незнакомая бабушка Сара, щипая меня за щеки. – Кик зи ун! Это же вылитая Лизонька, только исхудавшая!

– Деточка! – кричал незнакомый дед Илья, сжимая меня в железных объятиях, пахнущих бензином. – Деточка наша родненькая! Как же ты похожа на нашу Михальку!

– Зоенька, – говорила тетя Женя, – невероятно, невероятно же! Какое счастье, что мы встретились! Как долго мы тебя ждали!

Я не знала, куда себя деть от смущения, понятия не имела, что и как говорить, и пожалела о том, что плохо подготовилась к встрече. Но мои новоявленные бабушка, дед и тетя как будто этого не замечали.

Они запихнули меня и мой рюкзак в такси и помчались в свою Рехавию. За рулем сидел дед Илья, который, как оказалось, работал таксистом и который по дороге чуть не сбил двух пешеходов и чуть не врезался в столб.

Они задавали столько вопросов, что я не успевала отвечать и была им за это очень благодарна.

У старших Трахтманов обнаружилась большая добротная квартира с высокими потолками, цветными коврами, двумя балконами и огромным холодильником, с которым мне предложили лично познакомиться. Стол был накрыт и ломился от салатов. Только елки не хватало для довершения праздничной атмосферы.

Сам район Рехавия был островком Европы на востоке, и я в очередной раз подивилась, каким разным бывает Иерусалим: как книга, которая не определилась с жанром и в которой чуть ли не каждая глава уносит тебя в другой художественный стиль.

Рехавия была кварталом зажиточных иерусалимских старожилов, в основном выходцев из Германии и Польши, обосновавшихся здесь в тридцатых годах, и в придачу кварталом богемной молодежи. Обитали в ней поколения чинных академиков, врачей и адвокатов и приезжие студенты социальных дисциплин: будущие политики, социологи, экономисты и психологи, набивающиеся кучами в съемные квартиры.

Район был ухоженным, белый баухаус утопал в густой зелени, в тени листвы прятались уютные маленькие парикмахерские, бутики, булочные и кофейни. Погода снова стала летней, на солнечных террасах читали газеты пожилые господа в пиджаках, старушки с лакированными фиолетовыми волосами пили дымящийся чай из высоких стаканов, группки разношерстных лохматых студентов в пижамах и домашних тапочках с запалом беседовали, молодые папы укачивали на руках младенцев, а молодые мамы расплачивались с неторопливыми официантами, которые вразвалочку ходили взад-вперед, флиртовали с коллегами и клиентами или курили на углу. Никто никуда не спешил, никуда не бежал и не тащил горы покупок из супермаркетов; все выглядели так, будто сто лет друг с другом знакомы.

Запах кофе приятно щекотал нос, унося меня в фантазии про Монмартр финдесьекля и австро-венгерскую Вену. Так что сперва не очень понятно было, как оказались мои не богемные и не аристократические одесситы в декорациях романа Цвейга.

Вскоре все прояснилось: квартиру в фешенебельной Рехавии семейство Трахтманов приобрело благодаря врожденной смекалке деда Ильи. Кто-то обанкротился, квартиру за бесценок срочно сбывали с рук, а дед узнал об этом от клиента, которого вез в аэропорт. Получив контакт банкрота и вернувшись из аэропорта, дед Илья, недолго думая, зашел в банк, взял ипотеку и, даже не посоветовавшись с бабушкой Сарой, приобрел за “полторы лиры” роскошную квартиру на улице Харлап. В те времена в Израиле еще не пользовались шекелями.

Дед Илья умел получать ценную информацию от разговорчивых пассажиров. В отличие от всех остальных таксистов, он считал, что пассажиров лучше слушать, чем припадать им на уши. Таким образом узнаешь массу полезных вещей, которыми потом можно воспользоваться, если есть смекалка.

Было очевидно, что двадцать лет жизни в Израиле не истребили из деда Ильи одесского биндюжника.

Именно благодаря этим качествам при первой же возможности удрать из Союза дед Илья, не размусоливая, подал документы и увез всех на историческую родину.

Всех, кроме моей мамы, чьи коммунистические идеалы и любовь, как известно, воспротивились такому скоропалительному решению.

Бабушка Сара ничем не напоминала мою строгую и замкнутую маму и, в отличие от нее, была яркой и экстравагантной женщиной. Она работала бухгалтером в фирме, поставляющей продовольствие базам израильской армии. В ее присутствии, хочешь не хочешь, а пришлось почувствовать себя на Молдаванке, несмотря на декорации романа Цвейга.

Тетя Женя, мамина младшая сестра, тоже не была похожа на маму. Она оказалась гораздо более улыбчивой. Тетя Женя получала докторскую степень по биологии в Иерусалимском университете и жила с мужем и детьми в другом районе, попроще.

Муж тети Жени, смуглый йеменский еврей по имени Томер, и мои двоюродные брат и сестра, Асаф и Михаль, ждали нас в квартире. Они тоже бросились ко мне, и тут выяснилось, что по-русски ничего не понимают. Михаль была старше меня на год, а Асаф – на год младше. Оба широко улыбались, резво жестикулировали, громко и отчетливо выговаривали слова, как если бы я была тупой или тугой на ухо.

Всех согнали за стол, и я внезапно поняла, как соскучилась по домашней еде. Мой отказ от мяса фраппировал присутствующих, и они в три голоса принялись обвинять своих гойских одесских сватов в таком извращении. Остальные три ивритских голоса я плохо понимала.

С ходу обработать излившийся на меня поток информации я была не способна. Я понимала, что эти люди со мной одной крови, но воспринимать их как своих ближайших родственников было трудно. Все это не укладывалось в голове, как не укладывался тот факт, что родители могут прожить столько лет вдали от своей собственной дочери. В моем представлении семья была понятием слитным и нераздельным, и все это казалось мне чудовищным недоразумением. Я их не то чтобы обвиняла, но противное слово “предательство”, произнесенное папой, когда я собиралась уезжать, и засевшее глубоко внутри, не позволяло полностью увлечься новообретенными родственниками, несмотря на их теплоту и радушие.

Наверное, самое время было задуматься о том, что история повторяется, но я задумалась об этом намного позже.

Я была смущена всепоглощающим вниманием к моей персоне, не понимала, как обращаться к родичам: на “ты” перейти не удавалось, и уж тем более не получалось называть бабушку бабушкой, а деда – дедом, поскольку дед и бабушка у меня были одни, оставшиеся в Одессе, и казалось, что титуловать таким же образом незнакомых людей тоже было предательством. Так что я уворачивалась от прямых обращений, мычала, экала и односложно отвечала на вопросы.

А вопросов было очень много. Всем хотелось узнать, как прошли последние двадцать лет, но разве можно пересказать целую жизнь? Я говорила, что все хорошо, окей и беседер, что Одесса всегда была добра к нам, много рассказывала об успехах Кирилла, но когда выяснилось, что я лишь год назад узнала о своем еврействе и, собственно, о самих Трахтманах, поднялся переполох.

Вейзмир, как так можно было? Это кричал дед Илья, проклиная мою семью. Чтобы у них кошка не рожала! Скрывать такое! Его прадеды были уничтожены за то, что родились евреями, и кто посмел лишить мою внучку памяти о них? Память – единственное достояние еврейского народа, без памяти мы ничто, орала бабушка Сара. Это все гои виноваты, это все мой папа виноват, это все виновата моя бабка-антисемитка, которая возомнила себя аристократкой и стеснялась происхождения своей невестки. Какой ужас, что я росла, как плющ, без корней, в полном неведении. Это непростительно!

Я пыталась объяснить, что мои родные ни в чем не виноваты, а просто хотели облегчить мне жизнь, в чем, впрочем, сама уже не была уверена, но тут почувствовала, что от меня требуют принять сторону в чужой распре. Сердцем я, естественно, выбирала свою родную одесскую семью, но факты говорили сами за себя: я уехала от них и сейчас торчала в Иерусалиме, за столом у другой своей семьи.

До чего странно, что люди придают такое значение национальной принадлежности, думала я, и что именно эта бессмысленная абстракция разделяет их и раскидывает через границы, несмотря на то, что общего между ними намного больше, чем различного.

В отличие от Иерусалима, Одесса никогда не заставляла своих обитателей отождествляться с той или иной группой лиц – она объединяла людей, превращая их из представителей разных народов в просто одесситов.

– Так, – сказала рассудительная тетя Женя, кидая многозначительные взгляды на своих родителей, – давайте прекращать. Зачем ворошить прошлое? Зоенька с нами, и это главное. По-моему, ты очень устала от нашей болтовни. Пообщайся лучше с Михаль и Асафом.

Сказала своим детям несколько слов на иврите, и те увели меня в комнату для гостей, где перешли на неплохой английский и принялись рассказывать о своей школьной жизни. Учились они в самой лучшей школе в Иерусалиме, которая называлась “Леяда”. Я возразила, что Деревня Пионерских Сионистов является самой лучшей школой в Иерусалиме, но они презрительно фыркнули.

Михаль и Асаф обещали познакомить меня со всеми своими друзьями и сводить в Синематеку, где самая продвинутая иерусалимская молодежь смотрела нигде более не доступные фильмы, после чего заседала в кафе “Какао” с видом на Стены и на Бассейн Султана, в котором проходили крутейшие рок-концерты. Еще они обещали познакомить меня с иерусалимской ночной жизнью, которая начиналась в подвальном баре “Андерграунд” в центре города, продолжалась за пивом в “Синей дыре” и заканчивалась суперпопулярной дискотекой “Оман-17” в рабочем районе Тальпиот, куда стекались все, кто учился или служил в этом городе.

Я спросила, неужели родители не запрещают им шляться незнамо где по ночам, на что Михаль ответила, что израильские родители верят в демократичное воспитание, полагаются на здравый смысл своих детей, доверяют им, и вообще, им скоро в армию, а это значит, что они уже практически взрослые люди.

Знаю ли я, в каких войсках я хочу служить? – спросил Асаф, вызвав у меня очередной шквал конфуза, потому что над этим вопросом я никогда не задумывалась, а, наверное, стоило.

Хотелось им сказать, что я всего лишь два месяца в Израиле и ничего еще не знаю ни про сам Израиль, ни про армию, но показаться полной идиоткой не хотелось, так что я сказала, что хочу быть армейским поваром. Они рассмеялись.

А когда меня стали спрашивать, правда ли это, что в России все пьют водку, едят свинину, от рождения сильны в математике и играют на скрипках, мне стало так неловко, что больше всего на свете захотелось вернуться к Алене, Натану, Юре, и даже девочки из Вильнюса привиделись мне кровными сестрами, гораздо более родными, чем эти чужие дети, которые думали, что я из России.

– Неужели ваша мама никогда не рассказывала вам об Одессе? – спросила я. – Вы же сами наполовину “русские”.

Михаль и Асаф переглянулись.

– Кому интересно далекое прошлое? – сказал Асаф.

– Вам не интересно узнать, откуда родом ваша семья и вы сами? – недоумевала я.

– Не особенно, – пожала плечами Михаль. – Какое это имеет значение? Мы же здесь родились. Наш папа тоже здесь родился, хоть его родители и приехали когда-то из Йемена.

– Из какого города? – спросила я.

– Не помню, – задумался Асаф. – Наверное, нам когда-то рассказывали, но я не уверен. Бабка и дед с той стороны не любят об этом говорить.

– Почему?

– Ты что думаешь, это просто, когда твоя мама русская, а папа – сефард? – удивилась Михаль моему непониманию. – Лучше прошлое забыть. А еще лучше – никогда не встречаться семьями на праздниках и по субботам. Иначе начинается такой балаган, что хочется сдохнуть.

– Но вы же все евреи! – не могла я понять.

– Евреи евреям рознь, – объяснил Асаф. – Ашкеназы это одно, а сефарды – совсем другое. Это как небо и земля. Ничего общего.

– А вы тогда кто?

– Когда как, – ответила Михаль. – Лучше всего быть ашкеназкой. Но не русской. Русской – совсем плохо. Русских не любит никто. Но и восточных не любят. Йеменские бабка с дедом натерпелись от этих ашкеназов, жили в жестяных бараках, как скоты, когда сюда приехали, по десять человек в одной комнате. Так что я не знаю.

– Мы и то и другое, – ответил Асаф. – Нам кругом не повезло. После армии я уеду жить в Америку. Буду работать грузчиком на перевозках, пока не разбогатею. Потом женюсь на американке. Если не найду подходящую девушку, тогда фиктивно. Отсюда надо ноги уносить, это каждому ясно.

– А я – в Австралию, – заявила Михаль. – Я буду разводить овец на ферме и производить экологически чистый сыр, а по выходным заниматься серфингом. Вообще терпеть не могу Иерусалим, потому что здесь нет моря. Это самый противный город на свете и самый скучный. Слушайте, а давайте сгоняем в Тель-Авив в следующие выходные!

– Ялла! – поддержал ее Асаф, что означало “давайте”.

– Я не могу, – сказала я. – Я наказана, и меня не выпустят из школы.

– Ой, – с внезапным сочувствием произнесла Михаль, – бедная девочка. Как ты вообще можешь так жить? Вдали от дома, без семьи, без нормальной еды в холодильнике. Это, наверное, хуже любой армии. Вам ничего нельзя, и вы все время под контролем. Ужас. Над вами там, наверное, издеваются, да?

– Нет! – Я почему-то возмутилась до глубины души. – Не издеваются. Я хочу вернуться в Деревню.

– Постой, но ты же должна была остаться у нас ночевать.

– Я передумала.

Встала с дивана и вернулась в гостиную. Тетя Женя и бабушка Сара накрывали сладкий стол.

– Я хочу домой, – сказала я.

– Господи, – всполошилась бабушка Сара. – Куда домой?

– В Деревню, – ответила я, – Сионистских Пионеров.

Глава 19

Многоводы

Так что, несмотря на кошмар, ужас, недоумение, причитания и уговоры, Трахтманам пришлось отвезти меня обратно в Деревню в самый канун субботы. Должно быть, они решили, что гойская семья совсем меня испортила, превратив в нелюдя.

Кажется, моим двоюродным досталось на орехи, потому что их посчитали косвенными виновниками моего внезапного побега. Но они не были ни в чем виноваты – просто мне всегда тяжело давались новые знакомства. К тому же запоздалая простуда наконец меня настигла, и после ужина в полупустом Клубе в компании Аннабеллы, Юры Шульца, литовок и Фридочки меня стало знобить, и я слегла с насморком.

Аннабелла куда-то подевалась вместе с Юрой, а у меня даже не было сил рассуждать, в самом ли деле решила она его соблазнить для пущей достоверности, или ей просто не хотелось от меня заразиться.

Часов в десять утра Фридочка заглянула ко мне с чаем, лимоном и вареньем, но я ей в сотый раз объяснила, что терпеть не могу чай. Тогда она приготовила мне гоголь-моголь.

Домовая попыталась в очередной раз выяснить, почему я не осталась ночевать у родственников, но у меня не было желания разговаривать. Фридочка не обиделась, но уходить не собиралась. Уселась возле моей кровати и принялась читать наши заповеди. На ее лице появилось задумчивое выражение, и она спросила, соблюдаем ли мы все пункты. Я пожала плечами. Потом она спросила, почему это мы решили никому ничего не рассказывать и друг друга ни о чем не расспрашивать, и как же доверительные отношения между членами одной семьи, коей мы теперь являемся?

– Не надо закатывать глаза, – пожурила меня Фридочка.

– Не надо читать чужие уставы, – парировала я.

Но домовая, вероятно, списала мою враждебность на счет болезни и измерила мне температуру. Градусник показал 37,9. Я заволновалась, потому что дома при таких результатах бабушка была бы на грани инфаркта, пила бы валидол и валерьянку, а мне бы вызывали врачей на дом, поили бы микстурами, ставили горчичники и банки, делали горячие ванны для ног и укутывали бы в уродливые и колючие пуховые оренбургские платки, ради таких случаев хранившиеся в чулане. К тому же я очень давно не болела – с тех пор, как начала заниматься акробатикой, – а воспоминания о таких событиях проистекали из очень раннего детства и окрашивались ощущением всеобщей тревоги, так что я была уверена, что домовая сейчас упадет в обморок или забьется в панических конвульсиях.

Однако Фридочка не выражала никаких признаков озабоченности и заверила меня, что это не температура, а детский лепет. Дала мне одну таблетку акамоля – главного израильского лекарства от всего на свете, включая месячные и гастрит, и наказала пить много воды. “Многоводы” было вторым главным лекарством в Израиле и тоже лечило от всех невзгод, вылетевших из ящика Пандоры.

Я послушно проглотила акамоль, запила его тремя стаканами воды и понадеялась, что теперь Фридочка оставит меня в покое, но не тут-то было.

Она принялась поигрывать массивными людоедскими бусами из лжеслоновой кости с таким видом, будто созревала для важного разговора, не решаясь его начать. В итоге она созрела, кто бы сомневался.

– Знаешь что, девулечка, я тебе скажу? Физические болезни иногда приключаются оттого, что на душе плохо.

Я моментально увидела за ее спиной тень психолога Маши и не могла больше отделаться от навязчивого видения – вероятно, дело было в температуре. Фридочка продолжила вдохновенно:

– Вот говорят, в здоровом теле здоровый дух. А я думаю, что все как раз наоборот: ослабленный организмик – это следствие ослабленного духа.

– Я знаю, – перебила я ее. – Это называется психосоматикой.

– Откуда ты знаешь? – В ушах домовой затряслись пятиярусные серьги.

– Виталий нам рассказывал на групповых занятиях. Он говорил, что советские дети часто болеют, вместо того чтобы переживать кризисы эмоционально, и телом выражают душевный стресс.

– Обалдеть можно, – выразила Фридочка свое восхищение. – Это то, чем вы занимаетесь с Виталиком? Я думала, вы изобретаете символы группы и играете в “Крокодила” на сплочение.

– Не, он нам рассказывает про подростковые конфликты, чтобы мы знали, чего нам ожидать от своего ослабленного стрессом духа.

– Шикарно! Так что же, Зоенька, лежит у нас на душе? – вкрадчиво спросила Фридочка. – Что заставило такую спортивную девочку захворать?

– Дождь, ветер и резкая перемена погоды, – ответила я. – Я еще не адаптировалась к средиземноморскому климату.

– Ты же из Одессы, – заметила Фридочка. – Там климат не сильно отличается от нашего.

– Ну и что, – мудро возразила я.

– Что же мы тогда имеем? – сдвинула Фридочка брови над голубыми тенями.

Я промолчала.

– Окно в уборной сломали, подрались с Юрочкой, поругались с Тенгизом, поссорились с бабушкой и дедушкой, которые нас так любят и так ждали. По-моему, Зоенька, тебе не очень весело.

– Я ни с кем не ругалась, – снова пришлось мне возражать. – Но мне редко когда бывает очень весело. Постоянно весело может быть только дуракам.

– Тебе грустно! – набросилась Фридочка на след эмоции, и я подумала о том, что нашим мадрихам больше всего на свете нравилось охотиться на наши чувства и любое их проявление являлось для них чем-то вроде победного трофея.

– Мне не грустно. – Я начинала раздражаться. – Я просто заболела. Я же не подделала свою температуру. А вы обвиняете меня в том, что я симулянтка.

– Боже упаси! – Фридочка схватилась за бусы. – Я тебя ни в чем не обвиняю, девулечка моя! Я пытаюсь понять…

– Нечего тут понимать, – сказала я. – Меня пересекают шизоидные линии, вот и все.

Трудно описать то выражение лица, которое появилось у Фридочки после этой фразы. Наверное, так выглядел голодный Торопыжка, когда проглотил утюг холодный.

– Где ты набралась такой блажи? Это Виталик вам диагнозы ставит? Да он вообще не психолог!

Я обиделась от имени Виталия, которого очень уважала. Разговор опять уходил не в ту степь, и я невольно задумалась о том, как же так получалось, что каждый раз, когда я с кем-нибудь заговаривала, в итоге оказывалась в тупике недоразумения и недопонимания. В самом деле, лучше было быть немой.

– Как дела у Тенгиза? – решила я сменить тему, понимая, что от домовой просто так не отделаться.

– Что ты имеешь в виду? – опять насторожилась Фридочка. – Он на тебя не сердится за происшествие с окном, если ты это имеешь в виду.

– Да ничего я не имею в виду! – повысила я голос и закашлялась. – Я просто спрашиваю, как у него дела. Он же мой мадрих! Неужели только вам можно вечно лезть к нам в душу, а нам нельзя даже поинтересоваться, как вы поживаете?

– Позвать к тебе Тенгиза? Ты хочешь с ним поговорить?

– Нет! – вскричала я. – Не хочу! Чего вам всем от меня надо? Почему вы не можете оставить меня в покое? Я что, выгляжу как сумасшедшая? Веду себя как сумасшедшая? Я не нарушаю школьные правила, не встречаюсь с мальчиками, не пью, хорошо кушаю. Почему вы вечно подозреваете меня в каких-то скрытых грехах?

Фридочка, кажется, перепугалась. Дернула бусы слишком сильно, и они порвались. Рассыпались пластмассовые костяшки, заскакали по плитам. Она бросилась их собирать, распихала по карманам зеленого сарафана.

– Ладно, девулечка, – сказала она. – Отдыхай себе. Набирайся сил. И пей многоводы. Каникулы закончились, завтра уроки начинаются.

Слюняво поцеловала меня в нос и вышла.

Я наконец осталась одна, но долгожданное облегчение не наступило. Мне захотелось выть.

Попробовала завыть, но без толку – я совсем осипла. Я была так одинока, как только может быть одинок человек, если у него нет дома и некому пожаловаться на такое прискорбное положение вещей, потому что он сам во всем виноват.

Мне вдруг стало жаль моих родителей, которые, вероятно, с ума сходили, потому что я уже две недели им не звоню, а мое последнее письмо придет к ним еще через две, когда все опять изменится и больше не будет актуальным то, что я тогда писала.

Меня одолело желание позвонить домой прямо сейчас, немедленно. Я попробовала произнести вслух пару фраз. Я сказала пустой комнате: “Фриденсрайх фон Таузендвассер”, но получилось беззвучно – я напрочь лишилась голоса, только губы шевелились, как у золотых рыбок в деревенских водоемах.

Почему я никогда не умела делиться своими историями? Почему не умела выражаться устно, а только письменно? Что это за проклятие такое, запечатавшее мои уста, сделавшее мои переживания недоступными для нормального человеческого диалога?

Во мне словно обретались два разных человека – один внутри, а другой снаружи. И они были настолько непохожими, что, внезапно это осознав, я ужаснулась.

Тому, кто жил внутри, несмотря на то, что ему никогда не бывало скучно, было очень одиноко. Ведь ни одно живое существо с ним не общалось; никто его не знал.

А тот, кто жил снаружи, можно сказать, вовсе даже и не жил. И пусть факты и говорили о том, что одиноким он не был, он страдал от неизбывной тоски, как будто прозрачная непроницаемая стена отделяла его от живых людей, которые находились так близко и так далеко одновременно. Протяни руку – ударишься о твердь и никого не встретишь.

Впервые за всю свою сознательную жизнь я об этом задумалась. Именно такими словами.

И мозг мой запылал.

А может быть, у меня просто поднялась температура.

Я выпила многоводы из пластмассовой бутылки, которую Фридочка заботливо оставила на моем столе, и пошла спать.

Дюк опять не стоял на своем положенном месте, над Потемкинской лестницей было пусто, и я лихорадочно искала его по всей Одессе, а свихнувшиеся памятники спрыгивали с пьедесталов и плясали падеспань, громыхая гранитом и бронзой по всей Рехавии. Граф Воронцов вертел цепями над головой, как художественная гимнастка лентой. Пушкин вместе с Лаокооном стучались в двери археологического музея, а безликие скифские бабы бились головами о Стену Плача. Девочка Зита пыталась скрыться от пулеметчика, стрелявшего ей в спину и попавшего в Тенгиза.

Я проснулась в холодном поту, за окнами было темно, суббота на исходе, каникулы Суккот закончились.

Надо мной нависли Алена и Натан Давидович.

– Привет, Комильфо, – сказал Натан. – Ты что, заболела?

– Явно да, – ответила Алена вместо меня. – Она слишком долго тут проторчала. Аннабелла ее, сто пудов, загрузила своими истериками. В следующий раз ты поедешь со мной к моим и я не буду слушать твои гнилые отмазки. Хочешь чай?

– Она не пьет чай, – сказал Натан Давидович. – Вы же тыщу лет знакомы.

– Да, точно, – сказала Алена. – Вечно забываю. Как можно не пить чай? Это нелогично.

– Не во всем следует искать логику, – возразил Натан. – Некоторые факты логике не поддаются, они просто есть. Принести тебе печеньки, Комильфо?

– Нет, – сказала я беззвучно.

– Бли-и-ин… – протянула Алена.

– Она потеряла голос, – справедливо заметил Натан. – Может, приготовить ей горячее какао?

Я покачала головой.

– Займусь, – сказала Алена и вышла.

– Ты все равно со мной не разговариваешь, так что, есть у тебя голос или нет, сути дела не меняет.

Даже если бы я и хотела возразить, в данный момент у меня не было никакой возможности так поступить.

Натан развалился на Алениной кровати и принялся вертеть в руках кубик Рубика.

– Интересно, почему это ты со мной не разговариваешь? Из-за тех окурков ведь? Из-за Тенгиза? Очевидно же, что тебе было стыдно перед ним за опоздание и ты не хотела его разочаровывать. Слушай, а ты, случайно, не влюбилась в нашего мадриха?

Я подскочила на кровати и метнула в Натана бутылку с водой, а потом подушку, будильник, учебник по ивриту и стенд для ручек. Не все предметы достигли цели, но некоторые все же – да.

– Что за кипиш! – Натан Давидович прикрыл голову руками. – Мало ли что бывает на свете? Я бы сам в него, наверное, влюбился, будь я девочкой. Что в этом такого? Мне очень нравится Миленочка, между прочим. Она такая лапочка, когда злится, краснеет так клево и не знает, что сказать.

Я отвернулась к стене и нацепила наушники на голову. Нажала на кнопку, но батарейки сели, и плеер закряхтел, вхолостую жуя кассетную ленту.

Вошла Алена с чашкой какао, накрытой бутербродом с шоколадным маслом, и попыталась всучить мне все это художество, но я сделала вид, что меня здесь нет. Алена тяжело вздохнула.

– Кризисная ситуация, – объяснил Натан. – Но ничего страшного! Дадим Комильфо время подумать о вечном, но не покинем ее и будем своим молчаливым присутствием напоминать ей о том, что хоть она и свинья, мы по ней соскучились.

– Свиней не выбирают, – поддержала его Алена.

Уселась на стул и принялась поедать мой бутерброд и пить мое какао.

Потом пришла Аннабелла, бросила “здрасьте”, спросила, не вернулся ли Арт. Ей ответили, что понятия не имеют. В позе одетой махи она залегла на свою кровать и принялась листать журнал, ворча, что я сломаю ее плеер.

Молчаливого присутствия не получилось, потому что Натан Давидович от природы не умел молчать. Так что мне пришлось выслушивать про елки, шалаши и эмигрантов.

А что еще мне оставалось делать?

Глава 20

Мочалок командир

В воскресенье я на уроки не пошла с разрешения Фридочки, потому что мне стало еще хуже и голос не вернулся. Погода опять испортилась, было пасмурно, хмуро, и я беспомощно валялась в комнате с севшими батарейками в плеере. Я взялась за дневники Анаис Нин, которые мне всучила Аннабелла, но от этого чтива моя температура подскочила еще выше.

Я погрузилась в межвоенный Париж, с его дымными барами, мюзик-холлами, развратными женщинами, станциями, поездами, необузданными страстями, шуршащими письмами, и сама драматическая Анаис, занятая познанием себя, полностью завладела моим воображением.

Несмотря на мои пятнадцать лет, я была довольно невинной особой, ведь ничего крамольнее “Анжелики” я не читала, и до отъезда в Израиль каким-то невероятным образом мне удавалось избегать сведений о том, что, похоже, было известно всем моим сверстникам и даже их младшим братьям и сестрам. В моем целомудренном представлении, в советских традициях воспитанном на католических и пуританских романах, плотская любовь оскверняла любовь духовную. Но Анаис Нин предлагала какой-то иной способ существования, лишенный условностей, рамок и границ. Мне показалось, что я поняла, чем она привлекла Аннабеллу, которая тоже не поддавалась никаким разумным определениям. В манере мышления Анаис кровопускание вполне могло показаться способом поиска собственных крайностей, которые так будоражили эту писательницу. Да и оскорбительное слово “андрогинна” более не казалось мне таким уж оскорблением, поскольку выходило, что в Париже того времени неопределенность в сфере различий между полами была очень даже в моде. Анаис Нин открыла мне окно в непонятный и непознанный мир людей, занятых запутанными приземленными отношениями.

Дочитав про совместный поход Генри Миллера и Анаис в бордель, где они смотрели спектакль, в котором две женщины занимались любовью и назывались такие части тела, о которых я никогда прежде не слышала, я отложила книгу, потому что у меня горели щеки и мутилось в глазах.

Я не знала, как ко всему этому отнестись, потому что, с одной стороны, я почувствовала себя духовно оскорбленной, а с другой – просвещенной.

Я опять задумалась о своих родителях, образованных людях, и задалась вопросом, почему они никогда не посвящали меня в эту сферу жизни, как будто это было сакральное, а не общедоступное знание. Аннабелла оказалась права – я жила в потемках, и мои родители все эти годы только тем и занимались, что скрывали от меня все самые главные вещи, от еврейства до секса, видимо надеясь, что я сама потом со всем разберусь, и думая, что не их дело мне в этом помогать. Слава богу, что я от них сбежала.

А ведь еще вчера вечером так по ним скучала.

Наверное, мне не стоило знакомиться с физиологией соития и низменными страстями при температуре тридцать восемь, потому что крайности, в которые я успела впасть за эти сутки, добра не сулили.

А потом я стала читать “Лолиту”. Лучше бы перечитала “Тома Сойера”.

Это чтение окончательно сразило меня наповал. Листая страницы чудовищной книги, на месте Долорес Гейз я все ярче представляла себе Аннабеллу, а на месте Гумберта – ее загадочного отчима, и в конце концов в ужасе отбросила книгу, с трудом осилив финал. Я и представить себе не могла, что такое бывает на свете, что россказни эти – не воплощение извращенной фантазии автора, а всамделишний реализм, но меня пронзила страшная догадка, и ответ на вопрос, почему этот роман так обожает Влада, стал очевидным. Ничто мы не любим так сильно, как то, в чем узнаем себя. Я удивилась собственной проницательности и стала было спорить сама с собой, но ничего не вышло, я проиграла. Аннабелла была порождением смертного греха, и ее желание самоубиться стало мне яснее ясного. Меня заколотила дрожь, и я погрузилась в туман.

Я попила воду и акамоль, но облегчение не наступало, и я то проваливалась в беспокойный сон, то обратно из него выныривала в не менее беспокойную реальность чужой страны и чужих людей и понятий.

От безысходности я принялась воображать, как умираю на чужбине. От чахотки, например, или от малярии. Бледная, зеленоватая, со взмокшими волосами, похожая на Эмму Бовари, наглотавшуюся мышьяка, или на Кэтрин Эрншо после родовой горячки. И вот к моему смертному одру по очереди подходят все члены нашей группы и прощаются со мной. Вот рыдает Алена, не представляя себе, как жить дальше, потеряв бывшую лучшую подругу. Вот Аннабелла бьется в истерике, заливаясь слезами, а я беззвучно заклинаю ее обратиться за психологической помощью к Маше, и она клянется исполнить мою последнюю просьбу. Соня, Берта и даже все москвичи, включая Арта, умоляют о последней милости – простить их за то, что они не разглядели во мне богатый потенциал и никогда не пытались узнать меня поближе, а игнорировали, будто я была пустым местом. Вот Юра Шульц готов умереть вместо меня, отдав свою жизнь в качестве выкупа Ангелу Смерти. Вот Натан Давидович кается во грехах, заверяя, что я вовсе не андрогинна, а очень даже женственна, даже больше, чем Милена, и он страшно сожалеет, что целовался с Аленой на желание, вместо того чтобы пригласить меня в беседку над водоемом с золотыми рыбками, сжать в объятиях и сказать, как Генри Миллер: “Никогда прежде не дружил я с интеллектуальной женщиной. Все мои подруги до меня недотягивали. А вот с вами мы на одном уровне”.

Последний образ так меня поразил и смутил, что я покрепче закрыла глаза и спряталась от самой себя под одеяло, быстренько представив себе терзания Тенгиза, снедаемого чувством вины, потому что он так и не успел поговорить со мной, а я уже умерла, и вообще, будь я на десять… нет, на двадцать лет старше… Тут я опять вспомнила злополучную Лолиту и чуть не задохнулась от кашля.

Я моментально переместилась на торжественные проводы моего трупа в Одессе под звуки похоронного марша. И вот уже мои родители в глубоком отчаянии бросаются на гроб и просят прощения за то, что покинули меня на произвол судьбы, а потом обвиняют Антона Заславского, Фридочку и опять Тенгиза, что те позволили мне читать неподобающие книги, не уберегли меня, не вызвали врача на дом, не поставили банки вместе с горчичниками, а я взяла и померла.

Вот Тенгиз говорит моему папе, что это он, папа, виноват в том, что я умерла, а вовсе не Тенгиз, потому что папа не научил меня проговаривать свои эмоции и вообще никогда не обращал на меня внимания, так что моя безнадежно покалеченная психика психосоматически себя уничтожила. Вот папа кричит Тенгизу, что ему нельзя было становиться воспитателем, поскольку тот не умеет находить подход к детям, которых ему доверили, и эти дети предпочитают смерть такому бесчеловечному обращению. Вот Тенгиз бросает перчатку в лицо моему папе, а папа достает шпагу и размахивает ею перед лицом Тенгиза. Вот они стремительно шагают на бульвар и на площадке между Дюком и Потемкинской лестницей скрещивают оружие, а мой дед служит им секундантом. И тут Фридочка и моя мама вместе с бабушкой бросаются им наперерез, слезно умоляя прекратить ребячество, потому что смерть не отменяет смерть и меня все равно не вернуть.

И все они, смирившись с неизбывным горем, садятся на ступеньки под Дюком и предаются воспоминаниям обо мне. Вот, говорят они, я была исключительным и удивительным ребенком. То есть девочкой. То есть… девушкой. Как прискорбно, что никто меня никогда не понимал, но приходится признать, что это было и невозможно, поскольку простые смертные не способны проникнуться столь многогранной личностью. Вот, говорит Тенгиз, я знаю, что она втайне от всех писала роман, и там такие потрясающие герои, такой ошеломительный дюк, владыка Асседо, и такой демонический, невозможно красивый Фриденсрайх фон Таузендвассер. Так давайте же его издадим посмертно и переведем на все языки мира, потому что весь белый свет обязан обогатиться ее фантазией, и тогда она будет вечно жить в сердцах людей, память о ней никогда не сотрется и имя ее – Комильфо – будет греметь по Земле.

И тогда мама и папа удивляются до умопомрачения, а бабушка – до инфаркта, и говорят: быть не может, что мы не знали о ее романе, какая жалость, что мы были не в курсе и никогда не просили дать почитать. Но суть-то в том, что они вообще никогда мной не интересовались, не то что романом, а теперь поздно, поздно. А Фридочка говорит, что я оставила этот роман в наследство и назидание будущим поколениям детей и родителей, неспособных найти общий язык друг с другом и разлучающихся, вместо того чтобы пытаться наладить связь.

Я могла так продолжать до бесконечности, упиваясь злорадством и одновременно печалью, тоской и виной. Я уже находилась на пороге осознания того, что с некоторых пор мне это стало нравиться намного больше радости, веселья, юмора и хорошего настроения, но до конца эту мысль додумать не успела, потому что Алена явилась меня проведать.

Часы сообщали о том, что в школе сейчас пятая перемена.

– Привет полумертвым, – сказала Алена, жуя бутерброд с арахисовым маслом и подавая мне его кровного брата. – У тебя все окей?

Я кивнула.

– Ты, как всегда, пропускаешь все самое интересное. – Глаза Алены лихорадочно блестели новостями. – На большой перемене Арт со своей компанией наехали на Шульца в туалете. Леонидас заседал в дальней кабинке и все слышал, так он мне сообщил.

Я сделала большие глаза, и Алена, воодушевленная редким с моей стороны проявлением интереса к групповым сплетням, продолжила:

– Арт типа предъявил Шульцу, что тот лезет к его девушке, и поэтому ему кранты. Неужели Шульц реально приставал к Владе во время каникул?

Я ничего не ответила, но сдвинула брови, из чего Алена, вероятно, заключила, что меня подменили.

Я взяла тетрадку и ручку и написала: “Они его убьют”.

– Не собирались они его убивать. В итоге решили развести Юру на бабло, чтобы унизить.

Я опять сделала вопросительное лицо.

– Шульц должен отдать Арту половину своей стипендии в качестве откупа, – объяснила Алена человеческим языком.

Я написала: “Он согласился??!!?!”

– Леонидас сказал, что Шульц сказал, что подумает.

“Что за бред? – написала я. – Почему он не пожаловался учителям?”

– Ты сдурела, что ли? – сказала Алена. – Каким учителям? Он и так на учете из-за нашего окна. Извинялся передо мной сегодня. Милый мальчик, скажи?

“Ему поверят. Всем же ясно, что Арт мудак. Арт тоже на учете”, – написала я.

– Откуда ты знаешь? – спросила Алена.

Я пожала плечами.

– Что вообще здесь происходило на каникулах?

Я опять пожала плечами и написала: “Юре нужно помочь. Он жертва обстоятельств”.

– Как помочь? – спросила Алена. – И каких обстоятельств? И какое тебе вдруг дело до Шульца?

Я написала, что долго рассказывать и вообще, это не моя тайна, но моя вина, а Юру нельзя бросать на произвол судьбы, и если Алена моя лучшая подруга, пусть и бывшая, то ей не следует меня расспрашивать, а следует помочь мне помочь Юре.

– М-да, – сказала Алена. – Похоже, что рыцарские романы у нас снова в моде. А я думала, ты читаешь здоровую эротику.

Алена открыла книжку и вслух зачитала: “Я, Анаис, теперь умерла для секса. Перегорела, выжжена, сожгла в себе всякую веру и все мои великие иллюзии”.

– Великие иллюзии, понимаешь ли! Нет, здесь тоже не все здорово. Там, где порылась Влада, здорово быть не может.

Несмотря на то что Алена была права, я вырвала у нее книгу и жирными печатными буквами написала: “Юре надо помочь!”

– Хорошо, хорошо, не нервничай, – сказала Алена. – Я попытаюсь выяснить, что там Арт замутил. Все, мне надо бежать. У нас еще четыре часа иврита, сдохнуть можно.

Алена убежала, а я снова осталась одна, встревоженная больше прежнего.

Два урока спустя Алена опять меня навестила и принесла банан.

– Слушай, там нехилая движуха, – сообщила она. – Юрец отказывается разводиться на бабки. Красавчик. Решил сыграть в героя. Арт и Юра забили стрелку в эвкалиптовой роще за теннисным кортом. После отбоя.

“Надо кому-то рассказать”, – написала я, сама толком не зная, надо ли.

– Ни в коем случае, – уверенно сказала Алена. – Мы должны сами разбираться со своими проблемами. Иначе какого, извините, мы тут делаем?

В каком-то смысле Алена была права. К тому же пару дней назад я уже выяснила, что наши проблемы – это всегда проблемы для вожатых, а лишних проблем Тенгизу мне создавать не хотелось, тем более что я пребывала в полной уверенности, что эту проблему создала я сама, позвонив Арту по просьбе Аннабеллы и сдав ему ни в чем не повинного Юру.

Я написала: “Ты понимаешь, что Арт придет на стрелку не один, а со всеми своими друганами?”

– Конечно, – согласилась Алена. – Он трус, подлец и каналья. Так это называется в твоих романах? Но, честно говоря, не думаю, что москвичи на такое поведутся. Они все же не идиоты, и никто не хочет, чтобы его отправили домой. Разве что Мишаня придет, у него мозгов – кот наплакал.

Я написала, что неизвестно, что им важнее – понты или здравый смысл, и Алене пришлось согласиться и с этим.

– Что же ты предлагаешь? – спросила она.

“Мы тоже туда придем, – ответила я письменно. – Позови Натана и кавээнщиков”.

– Не, ну ты реально бредишь, – возмутилась Алена. – Ты собралась драться с Мишей из Чебоксар?

“Делай что хочешь, – написала я, – а я не оставлю Юру в беде”.

Весь вечер я провела в волнении. Фридочка, явившаяся в начале своей смены с ужином в алюминиевом контейнере, списала мои терзания на счет болезни. Соблазн обо всем ей рассказать был велик, но я ему не поддалась. Раз уж до сих пор молчала, какой смысл было открывать рот именно сейчас? Пришлось бы рассказывать обо всем – об Аннабелле, о вранье, о собственной дурости, слишком многое объяснять, так что лучше было и дальше молчать.

Когда появилась Аннабелла, я ее спросила письменно, в курсе ли она намечающихся событий.

– Разумеется, в курсе! – оскорбилась она.

“Так разрули ситуацию, – я написала. – Скажи Арту, что мы все сочинили”.

– Ты совсем свихнулась? – шикнула на меня Аннабелла. – Я не стану разубеждать его в том, что Юра меня домогался. Ты ведь так достоверно все ему изложила. Арт собрался подвергать свою жизнь опасности ради меня, а ты предлагаешь его отговаривать! Сразу видно, что ты никогда никого не любила. В любом случае ты мне очень помогла, и я по гроб тебе благодарна. Ты настоящий друг и спасла нашу любовь.

Аннабелла сняла ненавистную ей бесформенную школьную толстовку, подправила макияж, переоделась в длинное шерстяное платье и направилась в Клуб на ежедневную вечернюю групповую беседу с вожатыми.

За две минуты до групповой беседы в комнате появился Натан Давидович с шоколадкой.

– Ну ты даешь, Комильфо, – сказал он. – Да ты реально больше мальчик, чем девочка, но мне пофиг. Но раз вы с Аленкой просите, я не могу вам отказать. Пойду я защищать Юру Шульца, ибо хороший он человек. Только ни на кого больше не рассчитывай – Леонидас и Фукс не дебилы, чтобы гулять по Деревне после отбоя.

Тут я поняла, что предпочла бы, чтобы Натан не мог отказать исключительно мне, без всякой связи с Аленой, но быстро прогнала непрошеную мысль.

Мне трудно было представить, каким образом тщедушный Натан Давидович собирался защищать Юру Шульца от Арта и Миши из Чебоксар, и я написала, что тоже пойду отстаивать Юру, на что Натан повертел пальцем у виска и сказал, чтобы я поступала как знаю и что отговаривать он меня не станет, потому что это бесполезно, но с температурой все же стоит отлеживаться, а не совершать подвиги.

“Это мои проблемы”, – написала я, при этом ощущая огромную благодарность.

Вернувшись после беседы, на которой все делились впечатлениями о каникулах, Алена сказала, что тоже пойдет на стрелку, потому что не оставлять же бывшую лучшую подругу на произвол собственного идиотизма, а заповеди есть заповеди, но такого тупизма она никогда в жизни не видела.

И хоть мы ее не просили, Аннабелла все же дала нам знать, что никуда с нами не пойдет, и раз мы решили ввязываться в ее личную жизнь, это наши проблемы, но никак не ее. Она пойдет спать, потому что утро вечера мудренее, но замечательно, что мы решили пойти посмотреть, кто кого победит, потому что она услышит из первых уст, как обстояли дела.

Такое равнодушие меня не порадовало, но я уже понимала, что не стоит изумляться поступкам Аннабеллы.

Отбоя я ждала с трепетом, и мне даже показалось, что я пошла на поправку, потому что хоть зачастую тело оказывается сильнее эмоций, иногда эмоциональное возбуждение все же побеждает телесную слабость, а вот как и когда это происходит, похоже, не известно никому, даже психологам.

В половине одиннадцатого Фридочка, как обычно, пришла поцеловать нас перед сном, пожелала спокойной ночи и выключила свет.

Десять минут спустя мы с Аленой встали с кроватей и набросили куртки.

– Удачи, – сказала Аннабелла и отвернулась к стенке.

Мы прокрались по темному коридору. На парковке у общежития, прячась за грузовиком, нас ожидал Натан с натянутым капюшоном, закутанный до носа в полосатый шарф.

Прячась между кустов и пальм, мы пробрались к эвкалиптовой рощице за теннисным кортом, где не было фонарей, но под светом луны можно было различить силуэт Юры Шульца, которого колотило не то от холода, не то от нервов.

– Что вы здесь делаете?! – удивился Юра.

– Пришли, чтобы не дать свершиться убийству, – ответил Натан, присоединяясь к Юриным скачкам с ноги на ногу.

– Зачем ты притащил девчонок? – спросил смутившийся Юра.

– Я их не притаскивал, это они притащили меня, – сказал Натан.

– Идите спать, пока не поздно, – гордо изрек Юра. – Я сам разберусь.

– Ладно тебе, – вмешалась Алена. – Раз уж пришли, нет смысла уходить.

– Они мне ничего не сделают, – заявил Юра. – Я пять лет занимался каратэ. Любительски, по книгам.

– Почему любительски? – спросила Алена.

– Потому что родители не хотели отпускать меня в секцию. Они считали, что это пустая трата времени, которое лучше использовать для математики, робототехники и немецкого. Но я все равно находил время для занятий. И я взял с собой нож. На всякий случай.

– Что?! – громко прошептал Натан. – Ты с дуба рухнул?

– Ну, мало ли что, – сказал Юра. – Их много, а я один. Это в целях потенциальной самообороны. Я не собираюсь пускать его в ход.

– Ненормальный, – сказала Алена. – Отдай мне нож. Ты теперь не один.

– Уходите, а? – Юра был непреклонен. – Он не острый. Это чисто для уверенности.

И Юра достал из кармана и показал нам столовый ножик для намазывания масла на хлеб, из набора, что хранился в кухонном ящике в Клубе.

– Ты дегенерат! – воскликнул Натан. – Выбрось нож! Если у тебя случайно его обнаружат, тебе же хана!

Упрямый Юра отрицательно покачал головой.

Натан приблизился к нему и попытался вырвать нож из рук, но Юра увернулся, и оба неуклюже повалились на землю, а из-за теннисного корта показалась незнакомая фигура.

Коренастый человек в черном пальто, ни слова не говоря, схватил за шкирку Натана и оттащил от Юры. Ножик упал на камень, звякнув. Человек поднял оружие. Повертел в руках.

– Надо же, – протянул он, – чем занимаются по ночам отборные ученики программы “НОА”. Куда только смотрят ваши вожатые?

– Мамочки, – прошептала Алена. – Это Фридман. Всех начальников начальник и мочалок командир. Нам конец.

– Господин Шульц, – бесцветно произнес командир мочалок, твердою рукою поднимая с земли оцепеневшего Юру, – вам же было вынесено предупреждение. Мы с вами подписали договор. И трех дней не прошло, как вы его нарушили. Нож? Однако это интересно.

– Я… мы… – залепетал Юра. – Это не то, что вы подумали!

– А что я должен думать, – спросил начальников начальник, – когда мне докладывают о том, что мои подопечные собираются драться посреди ночи в моем учебном заведении?

– Кто вам доложил?! – потеряв страх, спросил Натан с недоумением.

– И это то, что вас волнует, Натан Давидович? Подумали ли вы о своей матери, когда нарушали школьные правила? Побеспокоились ли о дурной славе, которую навлекаете на Еврейское Сообщество Сионистов?

– Вы разберитесь, прежде чем делать выводы! – повысил голос Натан, отряхивая штаны и поправляя очки. – Сперва выслушайте нас, товарищ Фридман!

– Я вам не товарищ, господин Вакшток, – отрезал Фридман. – Разбираться будем в моем кабинете. Следуйте за мной, милостивые господа. Вы тоже, барышни.

Мы поплелись за нарочито вежливым Фридманом в здание начальников и директоров. Меня бросало то в жар, то в холод, и казалось, что все происходящее было продолжением муторного сна.

Кабинет, в который нас впустили, оказался мне знаком – тот самый кабинет, в котором проходило заседание с психологом Машей, но от этого легче не стало. Изнутри он выглядел так же, как сам начальник, – аккуратный, строгий и без излишеств. На столе лежали идеально сложенные папки, стояли сувенирные стенды с именными ручками, подарочные часы и лоток для почты. На стенах висели грамоты в коричневых рамках, фотографии очень хмурых бывших учеников и портрет премьер-министра. Все это внушало ужас.

Фридман – гладко выбритый, крепко сбитый человек средних лет с коротко остриженными седеющими волосами, несмотря на невысокий рост, транслировал запредельное величие.

Начальник снял пальто и оказался в пиджаке, в выглаженной белой рубашке, заправленной в черные брюки с безупречными стрелками, а кожаные ботинки его излучали блеск. Более того, на нем был галстук, а галстуков в Израиле отродясь никто не носил. По крайней мере, за эти два месяца мне ни разу не встретился мужчина в галстуке, даже в Рехавии.

Фридман сел в кожаное вертящееся кресло за столом и указал нам на стулья напротив. Мы тоже сели.

– Послушайте, Семен Соломонович, – начал Натан, – я понимаю, как все это выглядит со стороны, но, уверяю вас, вы все неправильно поняли. Мы вовсе не собирались драться. Посмотрите на нас. Разве мы похожи на драчунов? Да мы же ботаники и книжные дети, как будто вы сами не знаете.

Фридман молча поигрывал злополучным ножиком. Воодушевленный его молчанием, Натан продолжил:

– Дело в том, что Юре назначили…

– Никто мне ничего не назначал, – поспешно перебил его Юра. – Я всего лишь хотел потренироваться в метании ножей в деревья, а Натан и девочки решили мне помешать. Они ни в чем не виноваты.

– Не слушайте его, Семен Соломонович, у него не все дома. Послушайте лучше меня. Арт собрался мстить Юре по личным причинам и назначил ему встречу после отбоя. Юра испугался, что его покалечат, и взял с собой нож для самозащиты.

– Ничего я не испугался! – вскричал Юра. – Никто меня никуда не звал!

– Что ты несешь? – воскликнула Алена. – Арт собрался напасть на Юру после отбоя со всей своей компанией, а мы…

– Неправда! – снова перебил Юра. – И я не просил вас выгораживать меня. Я сам несу ответственность за свои поступки.

Натан тяжело вздохнул и поправил очки с видом умудренного жизнью философа, как будто он наблюдает за всем этим со стороны и для него самого никаких последствий идиотского происшествия не намечается.

– Вы же педагог, Семен Соломонович. Неужели вы не видите, что в Юре взыграл запоздалый юношеский бунт? Некоторые молодые люди бунтуют, попирая общественные устои, а иные, напротив, максимизируют понятия о социальных нормах и доводят их до абсурда.

– Значит, вы, Натан Давидович, считаете в порядке вещей являться на мордобой, пусть даже назначенный вам, вместо того чтобы сообщать о нем отвественным за ваши жизни? – сурово вопросил Фридман.

– Не уверен, – попытался увильнуть Натан. – Все зависит от предлагаемых обстоятельств и от действующих лиц.

– Предлагаемые обстоятельства таковы, – сказал Фридман, поглаживая чисто выбритый подбородок, – что господин Шульц имел намерение ввязаться в драку, о чем свидетельствует холодное оружие, которое он с собой захватил. При этом другое действующее лицо, а именно господин Артем Литманович, счел подобные обстоятельства неприемлемыми и оповестил об этом лично вашего покорного слугу. Смею заметить, что мы стремимся привить вам общественные нормы, согласно которым физического насилия следует избегать.

– Тут имеет место моральная дилемма, – подхватил Натан Давидович интонацию Фридмана. – Я бы использовал ее для нашего же личностного роста, обсудив ее вместе с группой.

Тонких губ начальника коснулась едва заметная улыбка.

– Вы далеко пойдете, господин Вакшток, если, используя ваши риторические способности, откажетесь от демагогии. Никакой моральной дилеммы тут нет, поскольку господин Шульц, да и вы, милостивые дамы и господа, нарушили школьные правила, соблюдать которые давали слово, подписывая контракт с программой “НОА”.

– Мы ничего плохого не сделали! – вскинулась перепуганная Алена. – Мы всего лишь хотели защитить Юру! Откуда нам было знать, что Арт не придет его убивать?

– Ваши мотивы мною не рассматриваются, как и мотивы господина Литмановича. Существуют факты. Я вижу перед собой нож, который мой подопечный носил с собой на территории учебного заведения. Господин Литманович мудро поступил, избежав схватки. Меня удивляет, дамы и господа, что вы не отдаете себе отчета в том, что означает готовность пустить в ход режуще-колющий предмет.

Такая черствость была за гранью моего разумения. Меня распирало от мыслей и слов, а я не могла ничего сказать. Я чувствовала себя рыбой, выброшенной на сушу.

– Носить с собой оружие запрещено школьными правилами. И вам это прекрасно известно, раз вы сами пытались отобрать его у господина Шульца.

– Оружие! – передразнил начальника Натан, у которого иссякли прямые аргументы, и он решил перейти к косвенным. – Да им невозможно даже поцарапаться!

– Именно по этой причине я не вызываю полицию, – невозмутимо промолвил Фридман, – а всего лишь назначаю вам наказание за несоблюдение правил программы и учебного заведения, а господина Шульца отправляю домой первым же рейсом.

– Не надо, – пробормотал Юра. – Пожалуйста. Я не хочу домой. Я обещаю больше так не делать.

– Вы уже обещали, – отрезал начальник. – Вы подписали договор и немедленно его нарушили. Вам невозможно доверять.

Тут мне стало совсем плохо. Наверное, я страшно побледнела. А может быть, покраснела. Я не знаю, но факт, что начальник впервые обратил на меня внимание.

– А вы почему все время молчите, госпожа Прокофьева?

Я даже не успела удивиться, что Фридман знает мою фамилию.

– У нее ангина, – вместо меня ответила благородная Алена. – Или бронхит. Это пока неизвестно. Но голос она потеряла. И вообще, у нее высокая температура. Комильфо еле жива. Уже два дня подряд болеет. Ничего не ест и только пьет воду и акамоль. Она точно ни в чем не виновата. Она жертва обстоятельств.

Я собралась возразить, но только прохрипела нечто нечленораздельное, а от натуги побледнела еще больше. Или покраснела. Как бы там ни было, по невозмутимому лицу Фридмана пробежала непонятная тень.

Он встал из-за стола и подошел ко мне:

– Откройте рот, госпожа Прокофьева, будьте так любезны.

Я не поняла, чего он от меня хочет.

– Рот откройте, как если бы вы были у врача, – объяснил Фридман, – и скажите: “А”.

Я широко открыла рот и сказала беззвучное “А”.

Фридман вернулся на свое место и скрестил руки на груди:

– Вас направили к врачу?

Я покачала головой.

– А к школьной медсестре?

Почуяв неладное, я решила больше не шевелиться.

– Я спрашиваю, была ли госпожа Прокофьева у медсестры? – обратился Фридман к остальным присутствующим.

Все молчали.

– Понятно. – Нижнее левое веко Фридмана предательски дернулось, чем выдало его с потрохами. – У меня к вам вот еще какой вопрос, милостивые господа. Раз уж мы с вами беседуем, скажите мне, пожалуйста: довольны ли вы вашими вожатыми?

– Довольны, – быстро проговорила Алена. – Очень довольны.

– Да, – сказал Натан. – Вполне.

– Нет, то есть да, – рассеянно пробормотал Юра, чьи мысли явно были заняты делами намного важнее вожатых.

– В таком случае почему вы не обращаетесь к ним за помощью? – спросил Фридман, и бесцветный его тон неожиданно обрел окраску. – Почему Артем обращается ко мне, а не к Тенгизу? Почему Зоя не потребовала у Фриды очереди к врачу или хотя бы к медсестре? И если она не может говорить, почему вы не сделали этого вместо нее? Если ваши вожатые каким-то образом…

Тут Фридман осекся, видимо решив, что наговорил лишнего.

– Двери моего кабинета всегда для вас открыты, вот что я имею в виду. Фрида и Тенгиз прекрасные воспитатели, лучшие из лучших, но они всего лишь люди, а людям свойственно ошибаться.

Я успела подумать о том, что мне не суждено понять израильский подход, когда во имя ответственности, откровенности и доверия от людей требовалось переступать границы порядочности и докладывать вышестоящим о промахах подчиненных или подопечных, но, видимо, эта моральная дилемма будет меня преследовать всю оставшуюся жизнь, и сейчас мне ее не решить…

В общем, я успела об этом подумать, и еще – представить себе, что из-за меня Натану и Алене запретят до конца жизни выходить за пределы Деревни, Юру Шульца выгонят домой, а Тенгиза и Фридочку с позором уволят, а потом в глазах у меня помутилось окончательно, и я даже успела сообразить, что если сейчас потеряю сознание, то увольнения им точно не избежать, и поэтому схватилась за рукав сидящего рядом Натана Давидовича и взмолилась дюку, чтобы он вытащил меня за волосы из этого болота, но Фриденсрайх фон Таузендвассер только усмехался и что-то говорил о роке, о боли, о неисправимых ошибках, о катастрофе – и я провалилась в не-здесь, в тысячу бездонных вод и в полный мрак.

Глава 21

Маша

– Проходи. Зоя, не так ли? Присаживайся.

И как в тот, первый, раз, села в кресло напротив.

Кабинет был уютным и теплым. На полу лежал коврик. Обогреватель включен. На окнах – задернутые занавески. На столике стояли часы, повернутые циферблатом к психологу Маше, коробочка с бумажными салфетками и два стакана с водой – один для меня, один для нее.

– Здравствуй. Я – Маша, психолог.

Я собралась обидеться на то, что психолог Маша полагает, будто я ее не помню, да к тому же делает вид, что не помнит меня. – Я вас помню. Вы беседовали со мной в Одессе. Как поживает ваш ребеночек?

– Я тоже тебя помню, – печально улыбнулась психолог Маша, вероятно в десятый раз пожалев о том, что меня приняли в программу “НОА”. – Спасибо, у нас все хорошо.

– Рада слышать, – сказала я. – О чем я должна с вами говорить?

– О чем хочешь. Обо всем, что приходит в голову, – любые мысли, ассоциации, воспоминания. Здесь нет никаких правил. Кроме трех.

– Каких?

– Во-первых, ты должна знать, что всё, что ты мне расскажешь, останется между нами. Такой у нас договор.

– Всё-всё?

– Абсолютно всё. Кроме того, о чем ты сама разрешишь мне говорить с другими, и кроме второго правила.

– А это что за правило?

– Если ты расскажешь мне о том, что у тебя есть намерение навредить себе или другим, об этом я буду обязана доложить твоим родителям и воспитателям. Как и в том случае, если я узнаю от тебя, что кто-то угрожает твоей жизни.

– Вы что, думаете, что я самоубийца какая-нибудь или преступница? – возмутилась я.

– Я вовсе так не думаю. Мы просто заключаем договор, для того чтобы ты могла мне доверять.

– И вы не будете обсуждать меня на заседаниях с воспитателями?

Этот вопрос явно смутил психолога Машу, и она почесала нос.

– Обсуждать тебя, наверное, придется, от этого никуда не деться, ведь часть нашей работы – думать о каждом из вас, но я никогда никому не стану докладывать о том, что происходит между нами.

– А третье правило какое?

– Наша встреча длится ровно пятьдесят минут. Если мы придем к соглашению работать вместе, мы будем встречаться раз в неделю в одно и то же время. Приходить на встречи – твоя ответственность.

– Окей, – сказала я. – А почему пятьдесят минут, а не сорок пять и не шестьдесят две?

– Таково правило, – ответила психолог Маша, снова почесав нос. – Пятьдесят минут кажутся тебе слишком долгими? Слишком короткими?

– Понятия не имею. Так о чем я должна с вами разговаривать?

– О чем хочешь, – повторила психолог Маша. – Я в твоем распоряжении.

– Давайте вы лучше будете задавать мне вопросы, а я буду отвечать.

– Давай начнем так, если так тебе будет проще. Как ты думаешь, почему ты здесь оказалась?

– Потому что Фридочка сказала, что я должна срочно к вам сегодня прийти. Я и пришла.

– Но по какой причине Фридочка тебя ко мне направила?

– Вам это известно не хуже, чем мне.

– И все же?

– Это обязательно рассказывать? Вы же и так все знаете.

– Как хочешь. Мне кажется важным услышать твою точку зрения.

– Ладно. – Увиливать было глупо. – Дело было так. Я заболела, у меня пропал голос. И я, это… слегка… потеряла сознание в кабинете Фридмана. Но я очень быстро пришла в себя, ничего страшного не произошло, зря все всполошились. Потом он отвез меня в больницу. Кажется, она называлась “Врата справедливости”, что-то в этом роде. Мы просидели три часа в реанимации, дожидаясь очереди. Все это было ужасно с самого начала, потому что у Фридмана в машине был крутой дистанционный телефон – он вообще очень крут, этот ваш Фридман, как барин какой-нибудь, – и он все время кому-то звонил и разговаривал на иврите. Он, наверное, думал, что я идиотка и ничего не понимаю на иврите. Но я многое поняла. Я всегда понимаю то, что не должна понимать, и слышу то, что не должна слышать. Он сказал Фридочке, чтобы срочно звонила моим родителям. Они, сто процентов, довели мою бабушку до инфаркта. Теперь родители захотят забрать меня домой, я в этом совершенно уверена. А потом он орал на Тенгиза.

– Орал? – переспросила психолог Маша. – Фридман?

– Ну что вы цепляетесь к словам. Не орал. Тихо говорил. Но злобно и страшно.

– Так. А дальше что было?

– В итоге у меня обнаружили стрептококк, и мне прописали антибиотики, но врач, который меня принял, сказал Фридману, что следует срочно показать меня психиатру, потому что с моим эмоциональным фоном и с головой не все в порядке. Но Фридман вроде решил не спешить с психиатрами и предпочел срочно показать меня вам.

– Почему врач решил, что тебе нужен психиатр?

– Да потому что я разрыдалась у него на приеме, и тогда он выгнал Фридмана из кабинета и решил остаться со мной наедине. Он, наверное, сделал вывод, что меня тут в Деревне мучают и надо мной издеваются, что вовсе не правда. Но он, вероятно, рассказал Фридману, что я у него ревела, потому что в вашем Израиле принято всем все моментально докладывать, и за это, наверное, премии выдают тому, кто быстрее всех настучит. Я целый час просидела с этим доктором, и он задавал мне идиотские вопросы, которые никак со стрептококком не связаны.

– Ты говорила, что у тебя пропал голос. Как же ты разговаривала с врачом?

– Голос вернулся, – вспомнила я.

– Когда именно?

– Какое это имеет значение?

Психолог Маша сделала такое лицо, которое я назвала про себя “Старательно делаю вид, что не задаю вопрос, но сгораю от любопытства, и у меня не получается это скрыть”.

Я прокашлялась. Я все еще хрипела.

– Врач задавал мне странные вопросы, типа, боюсь ли я темноты, пауков, змей, толпы и высоты, кажется ли мне, что за мной гонятся инопланетяне или разведка, что меня подслушивают, что я мессия, сплю ли я, ем ли, потеряла ли я в весе или резко поправилась, и все такое. На все это можно было отрицательно качать головой, ничего не говоря. А потом он спросил, слышу ли я голоса и вижу ли я предметы или людей, которых другие люди не слышат и не видят.

– А ты? – Психолог Маша подалась вперед всем корпусом.

– А я кивнула положительно.

– Ага, – воодушевилась психолог Маша и сделала лицо “Наконец я нарыла клад!”. – Значит, ты сообщила врачу, что слышишь голоса и видишь несуществующие предметы.

– Ну да.

– И это правда? – спросила психолог Маша с лицом “А вдруг клад – подделка?”.

– Конечно правда. Мне надо было врать этому доктору? А вы не слышите голоса и не видите несуществующих людей, когда читаете книги или когда воображаете что-нибудь?

Психолог Маша опять почесала нос.

– Я тебя внимательно слушаю, – на всякий случай дала она мне знать, как будто не представляла сейчас собой одно большое и любопытное ухо.

– Ну так потом врач спросил меня, вижу ли я что-нибудь или кого-нибудь прямо сейчас в том его кабинете, кроме него и моего отражения в окне за его спиной. Наверное, вы правы и я должна была ему соврать. Но я так долго молчала, что мне это надоело. Мне вообще, честно говоря, все надоело, и я решила проверить, вернулся ли мой голос, и я произнесла это вслух. Так он неожиданно вернулся именно в тот момент.

– Несуществующий предмет?

– Голос!

– Что же ты произнесла вслух? – Психолог Маша чуть ли не подскакивала в кресле от нетерпения.

Вероятно, я была уникальным случаем в ее короткой практике и она уже воображала себе, как доложит обо мне ее мадриху и наставнику, главному психологу всех психологов, которого знали все и о котором Тенгиз сказал, что он хороший мужик; и получит большую и жирную психологическую премию. Может быть, благодаря мне ее сразу возведут в ранг “настоящего психолога” из ранга “интерн”. Эта мысль мне приглянулась, потому что говорила о том, что я способна на хорошие поступки, а не только на гнусности и непростительные ошибки.

– Фриденсрайх фон Таузендвассер, – сказала я.

Зачем я это сказала, я и сама не знаю. То есть знаю. Тогда, с врачом, когда я впервые в жизни произнесла вслух это имя, мне так понравилось, что я не удержалась от соблазна и в этот раз.

– Что? – Тонкие брови психолога Маши приподнялись.

– Фриденсрайх фон Таузендвассер, – повторила я, и дурацкая улыбка растянула мой рот до ушей, хоть я и очень старалась казаться серьезной душевнобольной, чтобы психологу Маше было со мной интересно и полезно. Она ведь так старалась.

– Фриденсрайх фон Таузендвассер, – старательно повторила психолог Маша, но в ее интонации не было ни вопроса, ни тревоги, ни недоумения вроде тех, что появились у врача в больнице, и даже больше не было любопытства.

В ней было просто желание познакомиться. С ним. То есть со мной.

Услышать, как это имя произносит вслух другой человек, оказалось событием еще более значительным, чем произнести его самой.

Странно, но в тот момент такое появилось у меня отчетливое ощущение, будто кто-то одним рывком открыл наглухо запертую глубоко внутри меня дверь чулана и порыв свежего морского ветра ворвался в чулан, сметая пыль, затхлость и запах нафталина. И все будто встало на свои места. Я прямо задохнулась от неожиданности.

– С тобой сейчас что-то произошло, Зоя, – подметила психолог Маша. – У тебя преобразилось лицо. Можешь рассказать мне, что ты сейчас чувствуешь?

– Свободу, – ответила я не задумываясь.

– Свободу. – Психолог Маша тоже улыбнулась. – Freedom.

Я чувствую себя Фридом?! Тут у меня явно зашевелились волосы на голове, потому что такого ясновидения я не ожидала даже от психолога Маши, и на какой-то миг я не на шутку испугалась за свое душевное здоровье и задалась вопросом, не мерещатся ли мне в самом деле несуществующие голоса, но психолог Маша имела в виду нечто иное.

– Freedom, – повторила она. – “Свобода” по-английски. Корень у этого имени такой.

Я была настолько ошеломлена всем происходящим снаружи и внутри, что больше не находила слов. Да и возражать, впрочем, было бессмысленно. Наверняка психологу Маше, как и мне, нравились лингвистические головоломки.

Мне вдруг показалось, что мы очень похожи – я и Маша. Быть может, Маша тоже в детстве сочиняла разные истории, сбегала к ним от страхов и сомнений, придумывала несуществующие миры и несуществующих героев. А потом повзрослела и стала психологом, чтобы обогатить свое воображение с помощью других людей, у которых тоже были свои истории и свои выдумки, о которых они ей рассказывали.

Быть может, когда я вырасту, я тоже стану психологом, ведь ничего увлекательнее, чем знакомиться с тайнами чужих чуланов, на свете быть не может. Это даже лучше, чем сочинять. В конце концов, каким бы богатым ни было человеческое воображение, оно всегда ограничено самим собой. Без глаз и ушей другого человека, без свидетеля оно задыхается, погибает, схлопывается. Почему я никогда этого не понимала?

– Ты видишь его сейчас в этой комнате? – спросила Маша.

– Я всегда его вижу, – ответила я. – И не только его.

– Это не галлюцинация, – с излишней уверенностью сказала Маша. – С тобой все в порядке. – А потом добавила: – Правда?

Она спросила с надеждой. Словно ожидала от меня правильного ответа. Словно ожидала, что я дам ей право на ее собственную галлюцинацию.

– Вы же психолог, – ответила я на Фридочкин манер, – вы и разбирайтесь. Но если вы меня спрашиваете, то мне кажется глупым ставить диагнозы человеку с богатым воображением.

– У тебя очень богатое воображение, – повторила психолог Маша, которая любила повторять за мной слова и фразы, словно работала не психологом, а эхом. – Я помню, еще с экзаменов.

– Вы, случайно, не знаете – из-за меня их теперь уволят?

– Кого уволят? – встрепенулась психолог Маша, будто покинув длительное сновидение.

– Фридочку и Тенгиза. Потому что они вроде как забили на мое здоровье и решили, что все у меня само пройдет, а мне стало только хуже.

– Ты ощущаешь чувство вины?

– А вы бы не ощущали чувство вины, если бы из-за вас уволили ваших воспитателей и выгнали домой одногруппника?

– Выгнали? – повторила психолог Маша с вопросительным знаком.

– Ну да. Юру Шульца. Фридман отправит его домой, потому что я затеяла весь этот сыр-бор.

– Зоя, – сказала психолог Маша, – мне кажется, ты слишком многое на себя берешь.

– Вам неправильно кажется, – возразила я.

– Мне кажется, – проигнорировала она мои слова, – что ты почему-то видишься самой себе разрушительной силой, как будто ты способна совершать какие-то невероятные пакости и вредить людям. Но мы же уже знаем, что у тебя очень богатое воображение.

– Но это не воображение, а реальность. Это я подбила Арта приревновать Аннабеллу… то есть Владу к Юре, и из-за этого они затеяли драку, на которую Арт не пришел, а настучал вместо этого Фридману на Юру. И теперь Юру отправят домой, а он ни в чем не виноват. И Фридочка тоже ни в чем не виновата, она заботилась обо мне, кормила, поила и давала акамоль. Она же не врач, откуда ей было знать, что у меня стрептококк, а не просто простуда? И Тенгиз тем более ни в чем не виноват. Если он временно пренебрег своими обязанностями и пустил нас на самотек, то только потому, что вы сами…

Тут я осеклась.

– Что ты хотела сказать? – насторожилась психолог Маша.

– Да ничего, – спохватилась я. – Наше время истекло. Пятьдесят минут прошли.

Маша в замешательстве бросила взгляд на часы.

– Да, ты права, – спохватилась она с заметным волнением. – Но ты не должна следить за временем. Это моя обязанность.

Я пожала плечами, потому что понимала, что психолог Маша еще очень зеленая и, наверное, пока не научилась идеально выполнять свои психологические обязанности.

– Спасибо, Маша, – сказала я, желая ее приободрить. – Вы мне очень помогли. Вы настоящий психолог.

Психолог Маша не удержалась от улыбки и в этот раз.

– Зоя, – промолвила она, – ты хочешь со мной работать?

Хорошая жизнь была у психолога Маши, раз это называлось “работой”.

– И что это значит – “работать с вами”?

– Я предлагаю тебе регулярно встречаться со мной, раз в неделю.

– У меня есть выбор? – удивилась я.

– Да, – сказала психолог Маша, – это твое решение.

– Я хочу с вами работать, – ответила я. – По-моему, вы меня понимаете, потому что вы и сами еще очень молодая и не успели забыть, как это, когда детство заканчивается.

– Молодая? – переспросила психолог Маша.

– Ну да. Вам от силы двадцать лет. – Нет, двадцать ей быть не могло, раз она отучилась в университете. – Ну, может быть, двадцать пять. – Я попыталась посчитать в уме годы армии, учебы, интернатуры, но ни к какому однозначному выводу не пришла. – Может быть, тридцать… Сколько вам лет?

– Почему тебе хочется знать? – спросила психолог Маша.

– Мне просто интересно, – сказала я, но тут же поняла, что это не полная правда. – Мне хочется, чтобы вы были для меня настоящей.

– Мне сорок лет, – ответила Маша, и у меня открылся рот.

– Не может быть! Вы же только что родили сына!

Она пожала плечами и встала из кресла:

– Я рада, что ты согласилась со мной сотрудничать, Зоя. Я буду ждать тебя на следующей неделе в это же время. Это время теперь принадлежит тебе.

Глава 22

Хабиби

Группа целую неделю бурлила слухами о происшествии в роще, разделившись на два стана: тех, кто поддерживал Юру Шульца, и тех, кто продолжал лебезить перед Артом. Леонидас и Фукс из земляческой солидарности примкнули к нам, но целыми днями придумывали хохмы про недальновидность Юры.

Они даже стишок сочинили:

Юра Шульц – отличный парень,

Взял на стрелку нож тупой,

Но мозги в трусах оставил.

Так вали теперь домой!

Стишок подхватили все – и те, кто были за Юру, и те, кто были за Арта, и те, кому было все равно.

Двойная мораль Арта и его приспешников, умудрявшихся одновременно выступать против стукачества и поддерживать оное, не подлежала моему пониманию, но все взрослые поддерживали Арта, и даже Фридочка при всех похвалила его на групповой беседе, сказав, что он мудро поступил, избежав физического насилия.

Арт цвел и пах, рядом с ним пахла и цвела Аннабелла, а Юра чах, потому что его донимали постоянными беседами, заседаниями и разбирательствами со всеми начальниками, директорами и директорами начальников, коих в Деревне Сионистских Пионеров было немало, а над ними возвышалось управление программы “НОА”.

– Лучше бы они меня сразу выгнали, чем терпеть эту неизвестность, – в отчаянии сказал нам Юра за ужином. – Мои родители с ума сходят, думают, что Израиль превратил меня в криминала.

Мы теперь всегда ели за одним столом.

– Они тебя не выгонят, – уверенно заявил Натан Давидович в десятый раз.

– Откуда ты знаешь? – в десятый раз спросил Юра, ковыряясь вилкой в яичнице, потонувшей в масле.

Ежевечерний молочный рацион, состоявший из желтого сыра, брынзы, соленого творога “Коттедж”, яиц вареных, яиц жареных, квелых помидоров, отмороженных огурцов, хлеба и розовых йогуртов “Бадди”, совсем еще недавно казавшийся мне раем вегетарианца, настолько осточертел, что я принялась мечтать о бабушкиных рыбных котлетах под малиновым соусом, которые она готовила на именины, годовщины и День Победы.

– Они сотрясают воздух для устрашения и профилактики драк среди учащихся, но выгонять тебя не станут, потому что это подорвет репутацию программы “НОА” в Деревне, – в десятый раз ответил Натан. – Это же очевидно, что больше, чем о нас, они заботятся о хваленом имени лучшей школы в программе, в Израиле и во всем мире вообще. Потерпи еще немного. Поверь мне: они помашут кулаками, и все забудется.

Я Натану не поверила и решила вместо того, чтобы сидеть сложа руки, ожидая у моря погоды и милостей от природы, написать Антону Заславскому душераздирающее письмо, так как мне казалось, что декан программы “НОА” являлся главным начальником всех начальников, а в подобных случаях следовало сразу же обращаться к высшей инстанции, тем более такой распрекрасной, как этот человек.

В тот период мне много чего казалось.

Уважаемый Антон,

Пишет вам Зоя Прокофьева, ученица Деревни Сионистских Пионеров, “девочка из Одессы”. Смею надеяться, что Вы меня помните. Вы встречали меня в аэропорту и провожали в Иерусалим. Вы мне рассказывали про заповеди и про гранатовые косточки и играли в автобусе бардовские песни на гитаре. Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить Вас за Вашу заботу и сообщить Вам, что Ваши песни мне очень понравились. Все Ваши наставления я запомнила и пытаюсь заповеди не нарушать, но это не всегда удается, поскольку, как пел Б. Окуджава в память о В. Высоцком, “безгрешных не знает природа”. Пишу я Вам, чтобы заступиться за моего одногруппника, а именно Юру Шульца, которого хотят посадить на чемоданы и отправить к Вам за провинность. Вы, вероятно, услышите о нем много гадостей, как то: что он сломал окно в нашей комнате и залез к нам в туалет, а потом нарушил ультиматум и спровоцировал мордобой, который в итоге не случился, потому что Юрин враг не явился на поле битвы, однако наш начальник и Ваш наместник, Семен Соломонович Фридман, нашел у Юры холодное оружие.

За все это Юру хотят изгнать из Деревни, но я спешу Вам сообщить, что дела обстоят вовсе не так, как кажется с первого взгляда, а совсем иначе. Юра ничего плохого не делал. Он вообще кругом невиновен. Окно он не ломал, а взял на себя чужую вину. Драку вовсе не он спровоцировал, а другой член нашей группы, который сперва хотел отобрать у Юры стипендию. Что же касается ножа, Юра просто испугался, что на него нападут четверо сразу, а его никто не поддержит, и поэтому он пришел вооруженным. То была мера предосторожности. Он вовсе не собирался пускать нож в ход, тем более что это был тупой безвредный столовый ножик для масла. Умоляю Вас, Антон, не дайте несправедливости свершиться! Юра Шульц круглый отличник, честный человек и мухи не обидит. Он просто слишком благородный, а благородство от глупости мало чем отличается, и их часто путают, как путают в Вашем Израиле стукачество с честностью.

Надеюсь, что Вы рассмотрите и это свидетельство и не станете уповать лишь на то, о чем Вам докладывает господин Фридман.

На всякий случай сообщаю Вам, что, несмотря на некоторые трудности с адаптацией, в Деревне все превосходно, чудесно и замечательно, как Вы и обещали. У нас лучшие на свете мадрихи, которые тоже ни в чем не виноваты. Они тем только и занимаются, что заботятся о нашем благополучии и здоровье, но они тоже люди, а мы – подростки, и они не могут за всем доглядеть. К тому же с нами работает прекрасный психолог Маша, с которой я теперь регулярно встречаюсь и которая мне очень помогает, о чем мне хотелось бы рассказать ее мадриху, главному психологу всех психологов, но я не знаю, как его зовут, так что, если сможете, передайте ему, пожалуйста.

С глубоким уважением и благодарностью, Зоя Прокофьева.

Я осталась очень довольна своей инициативой, откровенностью и дипломатическими способностями. Письмо отправила, выяснив у Фридочки адрес дирекции программы “НОА”, под предлогом, что мои родители желают письменно связаться с управлением.

Ложью это было только наполовину. На днях мне позвонили родители, заставив сильно пожалеть о куче денег, которые они потратили на долгий разговор с заграницей, и об их испорченных нервах.

Кабинет вожатых набрала мама, но бабушка и дед вырывали трубку, и тогда все начали кричать хором наперебой. Они желали знать в деталях о состоянии моего стрептококка, наказывали ходить в тапочках, застегивать куртку, избегать сквозняков и пить чай, говорили, что здесь за мной никто не следит и я впервые в жизни попала в больницу, чего в Одессе со мной никогда бы не случилось, и что уезжать из дома было глупостью, дуростью, опрометчивой ошибкой и идиотизмом, как ни крути.

Я пыталась им объяснить, что со мной все в порядке и я всем довольна, но они меня не слушали, угрожали, что напишут в это самое управление программы “НОА” и пожалуются одесским представителям Еврейского Сообщества Сионистов на безалаберность работников Деревни.

Я возразила, что у меня теперь есть личный психолог, который обо мне лично заботится, на что бабушка возопила: “Как?! Ты что, психически ненормальная? Зачем тебе психолог, Комильфо? Это они сводят тебя с ума в том Израиле! Все это закончится твоей принудительной госпитализацией в психушке! Господи боже мой, почему я не отговорила Олега и не запретила ему ее отпускать? Чем я думала?”

Дед бабушку немного успокоил, сказав, что времена изменились и психологи входят в моду, о чем он недавно читал в “Вечерней Одессе”.

А я, чтобы отвлечь их от болезненой темы, разыграла козырь: рассказала, что встретилась с Трахтманами. Подробно о встрече не стала докладывать, потому что это было очень дорого, и обещала описать ее в следующем письме, но со всем доступным мне воодушевлением заявила, что от Трахтманов я в полном восторге, что они чудесны и прекрасны и теперь будут заменять мне семью в Израиле, так что нечего за меня беспокоиться.

Как на это среагировала мама, трудно было с точностью себе вообразить, тем более что постоянно все трещало и прерывалось, но я почувствовала, что новость, хоть и была предсказуемой, все же застала маму врасплох.

Я поспешила сменить тему и попросила поговорить с папой, но тут повисла пауза, вероятно вызванная маминым замешательством из-за Трахтманов, а трубку вырвала бабушка и сказала, что папа на работе, что показалось мне странным, поскольку на часах было десять вечера, но трубка тут же перекочевала к деду, который объяснил, что в папиной школе затянулось родительское собрание, а потом они быстро со мной попрощались, и я обрадовалась, что они забросили идею писать в штаб и жаловаться на Деревню.

Этот разговор оставил во мне неприятный осадок из противоречивых и неопределенных чувств, в основном связанных с тем, что уже не раз преследовало меня со времени известия о том, что я еврейка: от меня требовали выбора между двумя сторонами, которые конфликтовали между собой. И столько было этих сторон и столько конфликтов, что казалось, будто меня раздирают на много разных частей и кусков и ничего цельного не остается. Мне казалось, что найти истину во всем этом многоголосии – неподъемная задача для пятнадцатилетнего ребенка.

Впрочем, в пятнадцать мы порой видим истину намного яснее, чем в сорок. Но чтобы дойти до этого осознания, следует прожить сорок лет. Как минимум.

Мне стало слишком трудно молчать. Поэтому после очередной встречи с психологом Машей я потребовала у Алены смертельную клятву молчания, а потом рассказала ей правду о том, что произошло на каникулах Суккот. Дело было на панорамной точке на вершине холма, куда я позвала бывшую лучшую подругу погулять между последней математикой и ужином.

– Офигеть, – подытожила Алена, когда справилась с первичным шоком. – Мы живем с монстром и с больной на всю голову.

– Влада не монстр, – возразила я, – у нее просто богатый внутренний мир, подростковые конфликты и кошмарный отчим. Это я – монстр. Я соврала Арту.

– Ничего страшного, – равнодушно бросила Алена. – Влада так или иначе дала бы своему дебилу знать, что Юра к ней приставал. Ты только ускорила события, вот и все. Никто не станет тебя винить за эти разборки Арта с Юрой, но раз уж тут все поощряют стукачество, я бы на твоем месте рассказала мадрихам про Владу. Она чокнутая. Кто ее знает, на что она способна.

– Она не чокнутая. Она очень умная девочка, а Арт сводит ее с ума, и она запуталась в самой себе, хоть сама этого не понимает… Мы должны ее оберегать, чтобы она не самоубилась. Короче, я не могу ничего рассказать.

– Но почему?

Я умолкла.

– Колись, Комильфо! – нетерпеливо рявкнула Алена. – Сказала “А” – говори “Б”.

И я рассказала ей о том, что подслушала.

– Офигеть! – повторила Алена с новым выражением. – Тебе удалось узнать, где и когда проходят заседания вожатых с психологом! Да ты нарыла клад!

– И это то, что тебя волнует?! – возмутилась я. – Я тебе только что сообщила о том, что Тенгиз потерял дочку!

– Да, это очень печально, – покачала головой Алена. – Очень жаль Тенгиза, только чем мы можем ему теперь помочь и при чем тут Влада?

В этот момент я пожалела о своей откровенности.

– Знаешь что, Аленка, – сказала я, став еще откровенней, – вот именно по этой причине я с тобой шесть лет не разговаривала.

– Чего? – Аленины брови поползли вверх.

– Я тебе тогда рассказала, что мою любимую лошадь отправили на колбасу, а ты даже бровью не повела. Ты бесчувственная как бревно.

– Это ты слишком чувствительная, – заявила хладнокровная Алена, вовсе не собираясь обижаться. – Ты всю жизнь ходишь в этой своей маске “меня тут не стояло, и мне все по барабану”, как будто не понятно, что тебе еще как не по барабану, слишком не по барабану и даже больше не по барабану, чем всем остальным. А этот твой барабан вообще ни к селу. Себе дороже. Зачем тебе чужие проблемы? У тебя своих достаточно.

– У меня нет никаких проблем, – сказала я. – Лично у меня все хорошо. У меня было замечательное детство, у меня были… то есть и сейчас есть мама, папа, бабушка, дед и богатое воображение, а у половины наших одногруппников – проблемы в семье и не пойми что у них дома происходит.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Алена. – Ты столько всего подслушала?

– Да нет, это дедукция. Дети из нормальных семей не уезжают из дома на край света.

– Ты-то тогда зачем уехала?

– Не знаю. Так получилось.

– Да ты тоже чокнутая. “Получилось”! Тебя кто-то заставлял? В чем твоя проблема?

– А твоя в чем? У тебя тоже нормальная семья.

– Я хотела увидеть мир, – уверенно произнесла Алена.

– Много мира ты увидела из этой Деревни.

– И получить хорошее образование.

– Ав Девятой школе в Одессе очень плохое было образование, да?

– Я всегда знала, что я еврейка и что мое место в Израиле. Мои родители никогда этого от меня не скрывали и гордились своим происхождением, в отличие от твоей мамы.

То был удар ниже пояса.

– И поэтому они поменяли фамилию с Зимельсон на Зимовых и отправили в Израиль тебя, вместо того чтобы свалить самим.

– Они тоже приедут! – повысила голос Алена. – Я прокладываю им путь в Израиль!

– Ага, пионерка нашлась, – буркнула я, – и сионистка. Нормальные родители прокладывают путь своим детям, а не наоборот.

Алена резко встала со скамьи:

– Слушай, Комильфо, тебе опять необходимо со мной поссориться? Нет у меня нервов выяснять с тобой отношения. Я пошла. Шалом и всех тебе благ.

И моя бывшая лучшая подруга развернулась, собравшись уходить.

Только все это уже когда-то происходило, и неважно, кто уходил, я или она, но история не должна повторяться, потому что это скучно и нудно, как заезженная пластинка.

И я ее окликнула.

– Ну? – повернулась ко мне Алена своим гордым профилем.

– Ну… извини, – я сказала. – Не уходи. Я не хотела тебя обижать. Я всегда злюсь, когда мне грустно.

– У тебя в голове проводка разлажена. Поплачь, и тебе станет легче.

– Но у меня нет никаких причин для слез, – сказала я. – У меня все хорошо. Это у других плохо.

Алена покрутила пальцем у виска:

– Можно подумать, что для слез нужны причины.

– А что, не нужны?

– А что, к тебе потом приходит злая училка и требует, чтобы ты написала доклад, по каким именно причинам ты пролила каждую слезу, с железным обоснованием, аргументацией и научными доказательствами?

– Понимаешь, – сказала я, – я не могу рассказать Тенгизу про Аннабеллу… то есть Владу, потому что за это ее стопроцентно выгонят, ведь калечить себя – намного хуже, чем безобидный столовый нож, а если она самоубьется в итоге, как обещала, то Тенгиз решит, что это на его совести. Я точно знаю.

– Никогда в жизни не слышала ничего тупее, – сказала Алена. – Откуда ты знаешь, что решит Тенгиз? И что будет, если она самоубьется здесь, в Деревне?

– Мы ей не позволим. Ты должна мне помочь. Это на нашей совести.

– Бред, – мотнула головой Алена. – Ты понимаешь, что это бред? Влада – манипуляторша. Она пригрозила самоубийством, чтобы превратить тебя в марионетку, которой сможет управлять. Смотрю, ей удалось.

– Ты поклялась, что никому не расскажешь, – напомнила я лучшей подруге. – Кроме того, это прописано в девятой заповеди нашей комнаты: мы никому никогда не разбалтываем наши секреты.

– Ты дуреха, – Алена печально на меня посмотрела, – ты не понимаешь, что тебя используют. Можно подумать, что ты в нее влюбилась, в эту царевну Несмеяну.

– Да не в нее! – вырвалось у меня.

– Бляха-муха, – пробормотала Алена с озарением, – неужели в Тенгиза? Я поняла: ты его вообразила трагическим героем из своих книжек, втрескалась по уши и вознамерилась спасти.

Кажется, я страшно покраснела. Не знаю, не уверена. Во всяком случае, мне захотелось провалиться сквозь землю, и чтобы меня поглотила разверзшаяся Голгофа, и чтобы никто не пришел на мои похороны, и чтобы все забыли мое имя, фамилию и прозвище отныне и во веки веков.

Смущение – самое мучительное чувство на свете.

Алена все качала головой, как озадаченная неваляшка, и цокала языком.

– Окстись немедленно, Комильфо. Ему лет сорок, если не все пятьдесят! Ты ему в дочки годишься… нет, во внучки… Твоя любимая Маша что, спит на ваших встречах, вместо того чтобы тебя лечить? Что за гон вообще?

Но Алена глубоко заблуждалась. Во всяком случае, я никакой любви не ощущала. И даже никакой влюбленности. Все это являлось делом чести и внутреннего благородства. Мои мотивы были светлы, непорочны и вызваны высоким чувством справедливости.

– Ты неправа, – выдавила я из себя. – Мне плевать на Тенгиза. То есть не плевать как на человека, но плевать как на…

– Если ты просишь, – Алена, вероятно, решила избавить меня от адских мук стыда, – я никому ничего не расскажу. Но это полнейший тупизм. Ты и так наделала делов…

Моя лучшая подруга осеклась, вспомнив, что несколько минут назад уговаривала меня, что я ни в чем не виновата.

– Фридман его уволит? – еле слышно спросила я.

– Почему? – не поняла Алена.

– Потому что я заболела и меня никто не лечил, а это ответственность вожатого – заботиться о здоровье подопечных.

– Не уволят, дура, – сказала Алена. – Ты думаешь, так просто найти хорошего вожатого для работы в интернате? Натан говорит, что мадрихи получают минимальную зарплату, что они вечно перерабатывают, работают во внеурочное время, а за дополнительные часы им никто не платит.

– Зачем же они это делают? – спросила я.

– Видать, из любви к искусству, – ответила моя лучшая подруга.

Алена, Натан и я тоже не избежали разбирательств. После того как я немного поправилась, а психолог Маша, вероятно, убедила командира мочалок, что я не страдаю галлюцинациями или, во всяком случае, страдаю ими не в тяжелой форме, Фридман вместе с Тенгизом вызвали нас в кабинет по одному.

Алене и Натану был сделан строжайший выговор вместе с предупреждением, и они получили наказание: вместо уроков они должны были заседать в библиотеке и писать сочинение об эффекте постороннего наблюдателя за актом физического насилия. Кроме того, им назначили убирать весь наш общажный корпус в течение месяца.

Потом в офис позвали меня.

Фридман возвышался в своем кожаном директорском кресле над Тенгизом, который от природы был выше командира мочалок, но сидел на низком школьном деревянном стуле, и вид у него был страшно злой. У Тенгиза, не у стула.

Фридман зачитал витиеватую лекцию об ужасах последствий покрывательства насилия, потом спросил, как я себя чувствую и помогают ли мне антибиотики.

– Не выгоняйте, пожалуйста, Юру, Семен Соломонович! – взмолилась я. – Ну пожалуйста! Ну неужели вы не понимаете, что из себя представляет Арт, а что – Юра?

– Прошу вас не обсуждать с нами ваших соучеников за их спиной, госпожа Прокофьева. Это не комильфо. Тем более что моральный облик Артема Литмановича к данному вопросу не относится.

– Это комильфо! – не выдержала я. – И очень даже относится! Тенгиз, скажи ему! Ты же знаешь, что Арт…

Тенгиз так на меня посмотрел, что я невольно оборвала свою пламенную речь. Потом сказал:

– Зоя, позволь взрослым решать, что комильфо, а что – нет.

– Но вы постоянно всё не так понимаете!

– Что именно мы не так понимаем? – вежливо поинтересовался Фридман.

– Всё! Всё вы не так понимаете! Зачем вы позвонили моим родителям? Они теперь переживают, думают, что мне здесь плохо, и жалеют о том, что они меня сюда отправили!

– Госпожа Прокофьева, неужели вы полагаете, что нам следовало скрывать от вашей семьи состояние вашего здоровья? Мы – партнеры ваших родителей, их временные уполномоченные, но нам их никогда не заменить, и они всегда были и останутся самыми главными людьми в ваших судьбах.

Мне захотелось разозлиться, но вместо этого дыхание перехватило, глаза предательски защипало, и я вонзила обгрызенные ногти в ладони, чтобы не разреветься.

– Семен Соломонович, – с подчеркнутым уважением сказал Тенгиз, – обещаю вам, что я разберусь с Зоей.

И тихо добавил несколько фраз на иврите. Потом опять перешел на русский:

– Зоя прекрасно понимает, что заслужила наказание. Она раскаивается.

Я попыталась понять, что сказал Тенгиз начальнику на иврите. Многие слова были мне незнакомы, но понятых было достаточно, чтобы осознать, что Тенгиз взбунтовался против начальника, решив выгораживать меня за свой счет.

Фридман бросил на Тенгиза странный взгляд, который показался мне угрожающим.

В последнее время мне слишком многое казалось.

– Тирага, хабиби, – “успокойся”, – бесстрастным тоном промолвил начальник, но слово “хабиби” прозвучало зловеще, как харкающее проклятие. – Ани эфтор отха ми-зе. Бишвиль зе ани по.

Должно быть, эти взрослые думали, что на уроках иврита мы занимались чем угодно, только не ивритом; что Милена просто так в течение двух месяцев ежедневно маячила перед доской по пять часов; что мы не научились извлекать корни из слов, превращать корни в глаголы и не помнили, что глагол “лефатер” означал “уволить”.

“Ани эфтор отха” – “Я тебя уволю”.

– Не увольняйте его, пожалуйста! – выпалила я. – Не слушайте его! Он ни в чем не виноват!

– Не виноват? – с удивлением переспросил Фридман.

– Если бы вы, Семен Соломонович, не дай бог, потеряли ребенка, вы бы тоже не всегда могли трезво рассуждать и полностью исполнять обязанности вожатого!

При этих словах Фридман очень быстро заморгал, а на Тенгиза я взглянуть не решилась.

Молчание повисло в кабинете. Страшное и беспросветное. Начальник осторожно покосился на своего подчиненного.

– Зоя, – бесцветным голосом произнес командир мочалок, – будь любезна покинуть кабинет.

– Но…

– Прошу тебя, выйди.

– Семен Соломо…

– Выйди вон! – шепотом сказал Фридман, и ничего ужаснее я никогда в жизни не слышала.

Я вышла вон.

Натан Давидович и Алена сидели на лесенке у входа в здание директоров и начальников. Угрюмо выковыривали веточками грязь из щелей между ступеньками, ждали меня.

– Что с тобой такое? – спросил встревоженный Натан, взглянув на мое лицо. – Тебя что, заставили туалеты драить или опять окурки собирать?

– Что значит на иврите “хабиби”? – спросила я.

– Это дружеское обращение, – объяснил Натан. – Только оно арабское в оригинале. Нечто вроде “мой милый”.

– Как же… – Я окончательно растерялась. – Фридман же пригрозил, что его уволит, что для этого он здесь… Это что, злая ирония такая, называть его “милым”, прежде чем увольнять? Как будет на иврите “уволю”?

– Комильфо, тебе задали выпустить новую редакцию ивритско-русского словаря в качестве наказания?

– Отвечай!

– Уволю – “эфатер”.

– А что тогда значит “эфтор”?

– В каком контексте? – спросил Натан.

Я повторила сказанные Фридманом фразы. Натан Давидович перевел:

– “Я тебя от этого избавлю. Для этого здесь я”. Одни и те же корни в разных глагольных структурах обретают разные смыслы. – Глаза под очками восторженно заблестели. – Но в принципе, у “увольнять” и “избавлять” одна и та же глубинная суть. Не зря у них один и тот же корень. Надо же, я никогда раньше об этом не думал. Иврит – мудрый язык.

– Боже, – я осела на ступеньки, – Фридман вовсе не собирался его увольнять. Он хотел ему помочь, чтобы он… Какая же я дура! Мне нужно срочно умереть.

– Или серьезнее заняться ивритом, – понимающе сказал Натан. – Ты на уроках только и знаешь, что строчить какую-то ерунду в своих тетрадках, вместо того чтобы слушать Миленочку и смотреть на нее.

И мечтательно улыбнулся.

– Пошли в библиотеку, – горько вздохнула Алена и зашвырнула веточку в кусты бугенвиллеи.

Глава 23

Черный кофе

От Тенгиза я бегала долго. Дней пять, наверное. Стоило мне его завидеть, как я удирала в противоположный конец Деревни, в курилку, хоть и не курила никогда; скрывалась в кустах и в самом дальнем углу столовой, а однажды даже залезла на дерево. Ужаснувшаяся Фридочка потом за это меня заставила писать сочинение на тему “Флора в Деревне Сионистских Пионеров”, и мне пришлось брать интервью у садовников, которых на школьной территории было не меньше, чем начальников, и они вечно тарахтели газонокосилками, скрипели железными метлами и шумели пылесосами для опавших листьев в шесть часов утра, когда спится слаще всего, а подъем аж в шесть тридцать.

На групповых беседах, когда выхода не было и приходилось присутствовать при нравоучениях, разборах полетов прошедшего дня и планах на завтрашний, я пряталась за спины Алены и Натана, а после окончания действа сломя голову неслась в комнату. В свободное время в Клубе в те дни я вообще не показывалась.

Тем временем креативные Леонидас, Фукс, Берта и Соня вместе с мадрихами и Миленой занялись планированием вечера, на котором нашей группе предстояло в развлекательно-познавательной форме ознакомить всю Деревню, ее спонсоров и благотворителей с культурой нашей бывшей родины, которой больше не существовало на картах мира.

Юру продолжали мурыжить, но к концу третьей недели после происшествия в эвкалиптовой роще всем стало ясно, что Натан Давидович прав и провинившегося домой не выгонят.

Более того, всем стало ясно, что исключением из программы нас просто пугают и миф этот не более реальный, чем чемоданы и Антон Заславский, которого тоже, вероятно, выдумали.

Я не собиралась никого разубеждать, несмотря на то что замечала, что Арт распоясался пуще прежнего и теперь курил по ночам в коридоре общежития, закупался пивом в супермаркете и распивал его вместе с Мишей из Чебоксар и москвичами Никитой и Марком, прикапывался к ни в чем не повинному Натану, называл его изером-обезьяной и доставал Юру, как только мог, угрожая ему смертью, увечьями и бойкотом. Натан Арта игнорировал, как будто того не существовало в природе, что бесило Арта еще больше. Юра реагировать не смел, только багровел, как закатное небо.

К тому же в отсутствие Аннабеллы Арт оказывал откровенные знаки внимания мультяшной Вите, которая и в присутствии Аннабеллы смотрела на него катастрофически громадными глазами, которые от обожания становились еще более катастрофическими.

Поскольку Юру не выгнали, Арт поверил, что в Деревне можно делать все что угодно без серьезных последствий.

Что же касается Аннабеллы, то ее настроение улучшилось, так как Арт был к ней благосклонен, ходил с ней по Деревне за ручку и обнимал на виду у всех с таким видом, будто она была его личной принадлежностью. Выглядела она прекрасно, так что даже самый внимательный взгляд не мог бы распознать в ней страдающую личность. Аннабелла была чудесной актрисой.

Я помнила, что говорил о ней Тенгиз на заседании, и очень надеялась, что ее все же отправят к психологу Маше, но, видимо, у Маши и у всех остальных были дела поважнее, как, например, профилактика насилия, вечер для спонсоров, мои галлюцинации и стрептококк.

Когда вожатые отсутствовали, что случалось редко, но все же происходило, Аннабелла просила нас с Аленой выйти из комнаты, потом заявлялся Арт, запирал дверь на ключ, и чем они там занимались, я знать не желала. А выходили мы, потому что не хотели, чтобы она опять впала в разрушительную меланхолию.

Но в разрушительную меланхолию она все равно впадала, как ни крути.

Аннабелла начала курить и теперь каждую перемену тусовалась в курилке. Арт просил ее стрелять сигареты у местных, потому что ей никто никогда не отказывал, а ей нравилось в этом убеждаться. Аннабелла подходила к какому-нибудь Моше или Ицику, хлопала глазами, говорила на ломаном иврите: “Я хочу курить, тяжелый экзамен”, – получала одну сигарету, просила еще одну, для следующей перемены, а потом подходил Арт и заявлял Моше или Ицику: “Бен зона, я тебе башку откручу, если ты еще раз заговоришь с моей девушкой”, – и закуривал стреляную сигарету.

“Зона”, как мы уже давно выяснили благодаря Милене, означало “проститутка”. “Бен зона” был сыном вышеназванной. Все остальные слова Арт произносил на чистом русском языке, но израильтяне его прекрасно понимали благодаря внешнему облику Миши из Чебоксар. Аннабелла при этом явно казалась самой себе царицей разбойников, атаманшей, королевой короля. Израильтяне потом отыгрывались на наших девчонках, писали анонимно на досках в классах излюбленное “Русские – шлюхи”, “Купите дезодоранты” или “Соня всем дает”, на уроках спорта свистели и улюлюкали бегающим и прыгающим в длину, а однажды кто-то ущипнул Виту за попу в столовой. Все заржали, а она так и не поняла, кто это был. Арт сказал, что разберется, но до разборок дело не дошло. Арт никогда не отвечал за базар, только угрожал.

После визитов Арта к Аннабелле в нашей комнате она походила вовсе не на королеву короля, а скорее на тряпку дворника, и когда мы с Аленой возвращались, всегда говорила нечто жизнеутверждающее, вроде: “Сексуальные отношения необходимы для подпитки вселенской энергии”. Или: “Настоящая женщина должна всегда быть желанной”. Или: “Пока вы не испробовали постель, наивные дурехи, вы не жили. Нечего ценить девственность, и чем раньше вы ее лишитесь, тем лучше будет для вас”.

В такие моменты мне казалось, что Аннабелла никогда не читала Анаис Нин – максимум перелистнула пару страниц. Мне даже начало казаться, что она и “Лолиту” толком не прочла. А когда я попробовала поговорить с ней о Высоцком, она не могла вспомнить, в какой песне поется про птицу Гамаюн.

После визитов Арта она запиралась в ванной, и сколько бы мы с Аленой ни стучались к ней и ни пытались вломиться в дверь, она не открывала. Вандализмом с окнами я больше не собиралась заниматься, так что нам с Аленой ничего не оставалось делать, кроме как пытаться вдолбить Владе в голову, что она поступает глупо, дебильно, по-идиотски, паршиво, галимо, фигово, а дальше Алена начинала материться как последний сапожник, но Влада не слушала. Вообще в такие моменты в комнате как будто было только ее тело, а ее самой не было.

Она понимала, что мы никому не расскажем. Мы же честные девочки из Одессы, соблюдающие все заповеди почти всегда, за очень редкими исключениями.

Но на самом деле все было не так плохо, как я описываю. Да и Арт оказался не таким монстром, каким представлялся в первые месяцы нашего знакомства. Должно быть, и с ним кто-то когда-то поступил не по-человечески. Монстров на свете не бывает. Как не бывает всемогущих и всеведущих вожатых. Как не бывает очень долгого плохого.

Но я не сразу все это поняла, а некоторое время спустя. А сейчас я скрывалась от Тенгиза.

Надо отдать ему должное: он меня искал. Только без особого энтузиазма, будто нерешительно. Подозрительно, что он нашел меня именно в четверг. А в среду у меня состоялась очередная встреча с психологом Машей. Правда, психологу Маше я ничего про Тенгиза не рассказала – мы общались на другие темы, – но я уже знала, что психолог Маша в среду по вечерам общается и с воспитателями.

Признаться, соблазн сходить подслушать очередное заседание был велик, но я сдержалась. Я и так пребывала в тайной уверенности, что моя психолог промоет Тензигу мозги, и эта тайная уверенность меня тайно грела.

О таких вещах никому невозможно рассказать, даже психологу, которая внезапно становится “твоей”. И об этом тоже ей не расскажешь. Уж точно не на третьей встрече. И даже не на четвертой. А может быть, и не на сороковой. Все зависит от того, насколько доминантны в тебе шизоидные линии и какую часть твоей головы они пересекают в данный момент.

Тенгиз меня выцепил, когда я рылась вечером в кухонном ящике в Клубе, чтобы сварганить себе салат из тунца, кукурузных зерен, соленых огурцов и майонеза. Я его не ждала, потому что в четверг вечером была не его смена, но он явился.

Ничего не говоря, помог мне открыть консервы тупой и ржавой открывашкой, потому что новую нам все никак не выделяли. Перемешал все ингредиенты. Вынул из шкафчика две тарелки и без спросу переправил часть салата себе. Большую часть. Мне осталось совсем мало. Три ложки от силы. Ну, может быть, четыре.

Захрустел огурцами. В два счета прикончил свою порцию. Спросил, почему я не ем. Я не знала, что на это ответить. Потом в Клуб зашла Берта, и Тенгиз принялся ее расспрашивать, как обстоят дела с хореографией для культурного мероприятия. Берта рассказала, как эти дела обстоят, потом пришла Соня, а за ней – Вита с Юлей, Алена, Натан Давидович, зашуганный Юра, Марк, который, несмотря на преданность Арту, всегда глядел на Тенгиза горящими глазами. Вплыла Аннабелла, презрительным взглядом окинула помещение и, ни на кого не обращая внимания, заявила Тенгизу, что ей срочно нужно к врачу, у нее разыгрался хронический гайморит, пусть завтра же закажет ей очередь, и вот уже половина группы окружила моего мадриха. Решили репетировать танец, врубили музыку, и оказалось, что он вовсе меня не искал, а просто так пришел навестить группу, и вовсе он был не моим мадрихом, а всеобщим.

Я удалилась в комнату. Открыла тетрадь, но не успела написать и пяти страниц, что было очень мало, поскольку писала я очень быстро, как в дверь постучали, и оказалось, что Тенгиз все же заметил, что я исчезла.

Он спросил, почему я не участвую в готовящихся танцах, я ведь акробатка и могу порадовать всех своими акробатическими талантами. Я ответила, что ненавидела акробатику всю свою жизнь и занималась ею только потому, что меня мама заставляла, а талантами меня природа обделила, и вообще, я терпеть не могу выступать перед публикой с тех самых времен, как хоровик сказал, что я не пою, а кричу, и каждое соревнование, чемпионат, первенство, состязание и показательные выступления давались мне ценой многих и многих нервов.

Тенгиз сказал, что ему очень жаль такое слышать, что мой хоровик – плохой воспитатель, и посмотрел на меня с такой укоризной, будто я и хоровик были одним лицом. Спросил, не уроки ли я делаю. Я сказала, что не уроки. Он поинтересовался: если не уроки, то что тогда я пишу? И я ответила, что всегда пишу, когда хочу что-нибудь кому-нибудь рассказать.

– И что же ты хочешь мне рассказать? – спросил Тенгиз.

Я сказала, что не ему, а в общем, то есть не хочу, а у меня просто такой способ справляться с моим внутренним миром. Это я процитировала слова психолога Маши со вчерашней встречи.

И тогда он сказал:

– Я хочу кое-что рассказать тебе. Пойдем в кабинет вожатых.

Я пошла за ним в кабинет вожатых, где он приготовил себе турецкий черный кофе. Я сказала, что тоже хочу черный турецкий кофе, хоть никогда черный кофе не пила. Он спросил, как мне его готовить – сколько ложек сахара и сколько ложек кофе, но поскольку я никогда его не пила, то сказала, пусть приготовит так, как готовит себе.

– Ты сперва попробуй, – сказал Тенгиз и протянул мне свой стакан, – это на любителя.

Кофе оказался очень горячим, очень крепким, очень терпким и очень горьким, без сахара, с резким привкусом и запахом какой-то восточной пряности. Так пахло на арабском рынке в Старом городе – лампами Аладдина, Сезамом, коврами-самолетами и почему-то средневековой Кастилией или Арагоном, Гвадалквивиром, который шумит и кипит или бежит и бурлит, я точно не помнила. Этот черный кофе мне сразу понравился, и я поняла, как много в жизни пропустила, никогда прежде его не пробовав.

– Ясно, – сказал Тенгиз.

Не стал забирать у меня стакан, а насыпал две переполненные ложки черной пудры из зеленого пакета с рисунком пальмы в еще один. Залил кипятком. Размешал. Постучал ложкой о стекло. Отхлебнул.

Сел за стол. Стал вертеть зажигалку между большим, средним и указательным пальцами. Пальцы у него были крупные и совсем не изящные.

– Что это за запах? – спросила я, принюхиваясь к содержимому стакана, чтобы не задохнуться от непроговоренных слов.

– Hell, – зловеще ответил Тенгиз.

Я содрогнулась.

– Хель. Как же это по-русски… Кардамон.

– А. Ага. – Я принялась старательно разглядывать мутную гущу, которая все никак не растворялась.

– Я понимаю, что Юра ни в чем не виноват, – сказал Тенгиз. – Мне это очевидно. То есть не совсем не виноват, но не он один виноват.

– Ну, хорошо, – сказала я, не отрывая взгляда от оседающей тьмы, хоть и несколько обрадовалась. – Почему же ты ничего не предпринимаешь?

Тенгиз не ответил. Вместо этого спросил:

– Зачем ты написала Заславскому?

Я испугалась, что опять наделала делов, и в ужасе воззрилась на Тенгиза. Но упрека на его лице не увидела, хоть он и сказал дежурно:

– Не комильфо так поступать. Никогда не стоит перепрыгивать через ступени иерархии. Держи это в голове, когда в армию призовешься.

Он помолчал.

– А чисто по-человечески ты правильно сделала, что написала, – сказал Тенгиз после паузы. – Все лучше бездействия. Правда, я бы на твоем месте поступил по-другому.

– По-какому? – спросила я.

– Я бы организовал всю группу и уговорил бы всех сражаться за своего одноклассника во имя справедливости. Группа – это сила. Необязательно во всем полагаться на старших – бывают ситуации, в которые взрослых не посвящают, и так должно быть. Вы имеете право хранить секреты. Но вы и сами на многое способны. Будете. Если станете когда-нибудь одной семьей, а не одесскими девочками и мальчиками из Москвы.

– Это помогло? – спросила я.

– Что помогло? – не понял Тенгиз.

– Мое письмо Заславскому.

– Понятия не имею, – ответил Тенгиз. – У дирекции программы “НОА” свои пути, и они неисповедимы. Но Антон мне позвонил, чтобы поинтересоваться, какие именно заповеди ты не соблюдаешь.

– Все я соблюдаю, – пробурчала я.

– Все, кроме “Не впадай в гнев”, “Не впадай в печаль” и “Не впадай в уныние”.

– Это не то! – всполошилась я. – Ты все путаешь. Это не еврейские заповеди, а христианские смертные грехи.

– Да что ты говоришь?! – Тенгиз сделал очень удивленное лицо. – Ну, значит, ты не соблюдаешь девятую еврейскую заповедь.

– Это какую? – Я не помнила их порядок.

– “Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего”.

– Я не произносила никакого ложного свидетельства!

– Ты уверена? – Тенгиз просверлил меня взглядом.

И я опять ужаснулась его проницательности. А может быть, просто Арт настучал ему на меня и рассказал, что это я позвонила ему на каникулах и сдала Юру.

Я опять уставилась на кофе.

– Пей, – сказал Тенгиз. – Остынет.

Я сделала глоток. Потом еще один.

– Вот и хорошо, – кивнул он. – Вот и прекрасно.

– Ты это мне хотел рассказать? – пробормотала я.

– Нет, – сказал Тенгиз. – Я хотел рассказать тебе про свою дочку.

Тут я испытала нечто странное, похожее на удар молотом по голове, или по сердцу, или по полу под ногами.

– Я, честно говоря, долго думал, стоит ли об этом с тобой говорить. Ты же умная девочка и понимаешь, что мы вас стараемся оберегать от своих личных проблем. Но в итоге я пришел к выводу, что скрываемые проблемы гораздо опаснее, чем те, которые у всех на виду. Тем более что существуют вещи, которые скрыть невозможно, хоть мы и пытаемся их засунуть поглубже, запереть на замок. А тогда они обретают тайную власть и работают как серые кардиналы, которых невозможно поймать и уличить. Они все разрушают из своего бункера, поэтому разумнее выпустить их на волю и так обезвредить. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я все прекрасно понимала.

– Это тебе психолог Маша сказала?

– Да, – почему-то признался Тенгиз. – Она неплохой психолог.

– Я знаю, – согласилась я. А про себя спросила: “И что же дальше?”

– Ничего, – ответил Тенгиз. – Я не знаю, что на свете может быть хуже, чем потеря ребенка, но иногда Всевышний посылает нам ужасные испытания, чтобы указать путь к исправлению.

– Ты что, религиозный? – удивилась я.

– Нет, – ответил Тенгиз. – И в бога не верю.

– Зачем же ты это говоришь?

– Не знаю. Может быть, чтобы найти какой-то смысл и какие-то слова.

– Лучше бы ты шел к психологу Маше, – зачем-то сказала я.

– Наверное, ты права, – не стал он спорить. – Наверное, я не должен был с тобой об этом говорить. Я не знаю, как правильно.

И надолго замолчал. Пил кофе, обхватив стакан обеими руками.

Тут я вдруг поняла, что давно перестала слышать его акцент. Он будто говорил на чистом русском языке. Мне нравилось, как он говорил. И нравилось, как он молчал.

– Никто не знает, – сказала я. – Наверное, этому не учат даже в психологических университетах.

– Но, смотри, – сказал Тенгиз, – ты знаешь, и я знаю, что ты знаешь, и ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Логично предположить, что правильнее сказать это вслух, чем избегать темы, которая все равно никуда не денется. Тебе не кажется?

Я страшно боялась, что он спросит, откуда я знаю, но он не спросил.

– Логично, – согласилась я. – Я никому не скажу.

– Можешь говорить, если хочешь. Это не тайна. Это просто чрезвычайно печальный факт.

– Хочешь рассказать о ней? – осторожно спросила я.

– И да и нет, – ответил Тенгиз.

– Ты поэтому стал вожатым? Из-за исправления?

– Мне хочется так думать, – ответил Тенгиз. – У меня вообще-то совсем другое образование: по профессии я инженер-теплотехник. Сема меня взял в Деревню по старому знакомству. Мы в Союзе вместе в армии служили, в войсках связи в Улан-Удэ. Потом оба репатриировались в семьдесят третьем: мы из Батуми, а он – из Кишинева.

Это “мы” врезалось мне в слух больше всего остального, что он сказал. Потом я стала подсчитывать в уме теоретический возраст Тенгиза, принимая во внимание все известные мне числа и даты.

– У нас с женой долго не было детей. В Израиле с этим проще. Медицина у нас хорошая, лучшая в мире.

Я не знала, что сказать. Я подумала: “Кошмар какой”.

– Так и есть, – грустно улыбнулся Тенгиз, – кошмар.

– Ты не хотел родить еще одного ребенка? – спросила я и тут вспомнила про вернувшуюся в Батуми жену. Наверное, ей уже было поздно рожать новых детей.

– Нет, – сказал Тенгиз. – Видимо, время было неподходящее. Как говорит наша Маша, непроработанная травма мешает двигаться дальше. Сперва ее нужно проработать. Но кто знает, я же еще не умер. Может быть, когда-нибудь. Мне еще и пятидесяти нет.

“Наша Маша” – это мне понравилось. А потом я услышала про пятьдесят лет. Моему папе было сорок пять, а он выглядел как папа Тенгиза. Ну, может быть, как старший брат. Сильно старший. Лет на десять. Ладно, на семь. Должно быть, в Израиле воздух консервирует людей и они не стареют. Или, когда тебе пятнадцать, все, кто старше двадцати, сливаются в одно неопределенное “взрослые”, а их различия в возрасте не поддаются категоризации. Мир делится всего на две категории: “мы” и “они”.

– Ты ужасно откровенный, просто вообще.

– Ну да, – вздохнул Тенгиз. И спросил, с опаской меня оглядывая: – Может, зря?

– Нет! – Теперь я была в этом уверена. – Не зря! Почему зря?

Тенгиз не ответил, но я понимала почему: потому что он боялся, что мои неокрепшие мозги не способны справиться с такой информацией, а еще он боялся, что теперь я перестану видеть в нем вожатого и буду видеть человека. И во Фридмане тоже, и перестану и его бояться. И вообще во всех взрослых стану видеть просто людей.

Но я и так всегда видела в них людей. Неужели ему это не было ясно? Я даже в памятниках видела людей.

“Скажи и ты ему что-нибудь откровенное, – горячо зашептал мне прямо в ухо Фриденсрайх фон Таузендвассер, – доверие в обмен на доверие”.

“Колись, Комильфо, – приказал дюк, – Дьявол и сто преисподних, действуй!”

– Я не понимаю, зачем я приехала в этот Израиль, – сказала я. – Какого рожна мне дома не хватало? Почему мои родители меня отпустили?

– Ты повзрослела, и пришла пора выбирать свой путь. Твои родители наверняка это понимали. Может быть, даже лучше, чем ты сама.

“Кривишь душой”, – пропел Фриденсрайх.

“Правду говори”, – потребовал дюк.

– Я боюсь, – сказала я.

– Чего боишься? – спросил Тенгиз.

– Сказать правду.

– Я не боюсь, а ты боишься? – удивился он. – Не верю.

Воцарилось короткое молчание, а потом Тенгиз сказал:

– Неужели ты боишься меня? – и на его лице нарисовалась досада.

Почему он опять не понял? Не его я боялась, а за него. И заповеди нарушать не хотела, и клятвы. И почему я должна понимать его без слов, а он меня без них понять не может?

“Всего лишь слова, – гаркнул дюк. – Диск земной от слов не пошатнется”.

“Очевидно, что этот господин и так все знает, – улыбнулся Фриденсрайх фон Таузендвассер, накручивая на палец длинный черный локон, – слова нужны тебе, а не ему. Прочнее такелажа бригантины слова людей сплетают. Веревочных дел мастер… ”

– Аннабелла… то есть Влада… У нее есть бритва, которой она себе режет вены. То есть не вены, а кожу, и иногда угрожает покончить жизнь самоубийством. А Арт, козел, ее вечно доводит до этого состояния, в котором ей хочется себя калечить. Они… ну, короче…. это самое…

– Занимаются сексом, – подсказал Тенгиз.

– Да, но она этого не хочет, а он ее заставляет. Она соглашается, потому что боится, что он ее бросит. Она такая красивая, а думает, что никому не нужна. Я не знаю точно, что с ней там сделали в ее прошлом, но, по-моему, ее обесчестили.

– Обесчестили?! – Вероятно, Тенгиз не ожидал такого старомодного слова.

– Ну… Растлили. Как Лолиту в “Лолите”. Как Лару в “Докторе Живаго”.

Тенгиз пробормотал нечто нечленораздельное на грузинском и поскреб лысину.

– У Маши, наверно, мало свободных часов, но вы можете отдать Владе мое время, ей нужна помощь намного больше, чем мне. Со мной все в порядке, честное слово.

Тенгиз положил руки на стол, подался вперед и снова стал взрослым неопределенного возраста.

– Не бойся, я тебя не выдам. Спасибо, что ты мне об этом рассказала. Это не стукачество, а спасение жизни. Я только очень тебя прошу: если в следующий раз ты обнаружишь Владу за этим занятием, не ломай окна, а сразу позови меня. И за меня не бойся, я – калач тертый.

– Хорошо, – сказала я.

– На этом расстанемся?

Мне очень не хотелось с ним расставаться.

Я глотнула еще кофе, и привкус кардамона унес меня в Сарагосу, в которой я никогда не бывала.

Мне захотелось рассказать ему еще что-нибудь откровенное. О себе.

– Я… пишу книгу.

Тенгиз приподнял брови, а у меня заколотилось сердце. Он спросил:

– О чем?

Мне вдруг стало мучительно неловко, как будто я призналась в очередном смертном грехе.

– Я все время пишу, даже на уроках. Милена меня за это ругала.

– О чем? – повторил Тенгиз свой вопрос.

Стоит выпустить наружу то, что внутри кажется настолько значительным, как появляется страх, что снаружи это важное испортят небрежностью, запятнают и осмеют. Я обыскала Тенгиза взглядом на предмет презрительности, но ничего не нашла.

– О благословенном морском крае под названием Асседо. Там может произойти все что угодно. Асседо правит справедливый и грозный дюк. У дюка есть вассал, маркграф Фриденсрайх фон Таузендвассер. Они были лучшими друзьями с детства, но страшно поссорились в молодости. Жена Фриденсрайха умерла при родах, а он из-за этого выбросился из окна и остался калекой. Дюк за это предал Фриденсрайха забвению, и тот не выходил из своего замка шестнадцать лет. А сына воспитал дюк как своего родного. Когда сын вырос, ему открылась тайна его рождения, и он отправился на поиски своего всеми забытого отца, в порыве отчаяния случайно оседлав лошадь своего сводного брата, Василису. Дюк поскакал за ним… Но я не знаю, какой там основополагающий сюжет. Это все у меня пока никак не увязывается.

– Лошадь звали Василисой? – спросил Тенгиз невпопад. – Как твою знакомую лошадь-одесситку?

Как он запомнил?! Я ему об этом рассказывала целых сто лет назад, в мой первый день в Деревне.

Он сделал глоток остывшего кофе.

– Все что угодно, говоришь, в Асседо может произойти? Там воскресают погибшие лошади?

Я кивнула.

Тенгиз молчал и странно на меня глядел.

– Я подарю твоей дочке память, – выпалила я.

Вдруг что-то поменялось в кабинете вожатых, воздух стал плотным и задрожал. И как будто стены маленького помещения, увешанные объявлениями, расписаниями, рекламами пиццерий и фалафельных, нашими фотографиями и поздравительными открытками, разъехались в разные стороны, облупились, обнажили голую кладку, превращая кабинет в мастерскую, наполненную ретортами, колбами и перегонными кубами, над которыми клубились горячие пары.

Напротив сидел человек, чей возраст измерялся не годами, а столетиями.

– Зита, – сказал человек, и черные, как самая мрачная ночь на свете, глаза тускло замерцали. – Ее имя Зита.

– Я знаю, – пробормотала я.

– Асседо благословенно, – сказал человек. – Я приду к финалу.

– Что? – пробормотала я. – Куда ты придешь?

– Черноморские старухи из уст в уста передают легенду о семи жертвах, которые необходимо принести желающему не просто попасть в Асседо, но и провести туда других. Это страшно и не всем по силам, и ты бойся, но из тебя получится хороший проводник.

Закрыл мрачные глаза и исчез. Передо мной снова сидел мой мадрих.

– Вот тебе… Как ты сказала? Основополагающий сюжет? Бери и пользуйся. Семь страшных жертв ради исполнения какого-нибудь желания. Классика. Пусть твои герои не просто так болтаются по Асседо, а, например… вызывают мага, который поможет им исполнить самое заветное желание. У них же должна быть сверхзадача.

Стены тоже вернулись на свои места. С одной из них на меня взирала я сама в идиотской розовой кепке, которую меня заставили надеть, потому что на экскурсии без кепок ходить нельзя, потому что может хватить солнечный удар и обезвоживание, и еще надо пить многоводы, литра два как минимум. Я была заснята в обнимку с Аленой на фоне Стены Плача. То есть не совсем в обнимку – Алена меня обнимала, а я вытянулась солдатиком.

Фотография была сделана во время экскурсии по Иерусалиму, самой первой. Около двух месяцев назад, или трех, я не помнила точно. Неужели прошло три месяца с тех пор, как я здесь очутилась? Мне казалось, что от силы пять дней. Максимум – шесть. Или сорок лет. Время в Израиле какое-то очень размытое.

На ту экскурсию Тенгиз с нами не поехал.

– Зита, – повторила я. – Красивое имя.

– Когда мы собирались уезжать, – сказал Тенгиз, – в Союзе как раз вышел в прокат индийский фильм про Зиту и Гиту. Он был бешено популярен. Моя жена была от него без ума. Ты его смотрела когда-нибудь?

– Нет, – призналась я.

– Посмотри при случае. Он забавнее твоих гардемаринов.

Я не стала спорить. Я понимала. Я бы тоже с радостью назвала своего сына Сашкой или, на худой конец, Алешкой. Впрочем, Атосом бы не назвала. И Морисом тоже нет.

– Иди гуляй, – сказал Тенгиз и отобрал у меня стакан. Только жижа на дне осталась.

Из летописи Асседо

Глава XX. Легенда о маге

Легенда о маге

Беседка, увитая плющом, пряталась в кустах шиповника. Фриденсрайх фон Таузендвассер сидел за столиком в кресле о четырех колесах. Теребил развязанные под горлом тесемки белой батистовой камизы, подперев голову другой рукой. Черные локоны, слегка тронутые лунным следом, падали на белую бумагу. Горели свечи на столе. Бутылка киршвассера стояла рядом с подсвечником, чернильница и гусиные перья в подставке, пузырек с изумрудной жидкостью.

Удивительной красоты человек открылся взору Зиты, пленник собственной слабости и собственной силы. Пламя свечей подчеркивало его дерзкую безупречность. Но красота его была усмешкой. Горькой иронией Всевышнего. Она предопределила его судьбу задолго до того, как он был способен осознать, как использовать этот злой дар. Людям кажется, что наружность – печать Господня, признак высшей благосклонности. Красивые люди, обласканные вниманием, восхищением и щедрой любовью, ни в чем не знают преград и до смертного одра не верят в свою финальность. Им кажется, что Всевышний бережет их для некой высшей цели.

– Кто вы? – спросила на всякий случай, не ожидая услышать ответа.

– Фрид, – усмехнулся человек, не ведающий ни мира, ни покоя.

– Те, кто дали вам такое имя, не знали вас совсем.

– Вы правы, – снова согласился Фриденсрайх. – В наши тревожные времена родители часто умирают задолго до того, как успевают узнать своих детей.

– Вам повезло, – сказала Зита. – Вы еще успеете узнать собственного сына. Пусть же Отец Небесный однажды впишет вас в Книгу Судеб именно под этим именем: Фрид.

Фрид ничего не сказал.

– Почему ни разу за все эти шестнадцать лет вы не призвали дюка, вашего друга и соратника? – задала Зита еще один вопрос. – Почему не желали встретиться с собственным сыном?

– Я горд и упрям. Мне не нужны милости. Я ждал, пока дюк не изменит своего решения. Я проверял, кто из нас сильнее. Как видите, я опять победил.

– Что же вы делали в течение шестнадцати лет?

– Ждал, – ответил Фрид.

– Вы лжете. Самому себе.

– Войны внутренние заменили мне внешние битвы. Я боролся с самим с собой, сроком, со своей предавшей меня душой и со своим бесполезным телом. – И это было больше похоже на правду.

– Нет, не то, – все же возразила Зита. – Душа не может предать человека. Раз вы решили лишить себя жизни, значит, на то у вас были причины. Иногда следует уничтожить себя, чтобы воскреснуть. Душа это знает. Слава богу, что вы остались живы. Что вы делали в течение шестнадцати лет?

– Я прятался от мира. От глаз людских. Я стыдился себя. Было время, когда я и представить себе не мог, что Фрид Красавец, о силе и отваге которого слагали баллады, покажется в таком плачевном виде всему Асседо и окрестностям. Мне не хотелось быть посмешищем.

– А сейчас?

– Сейчас мне все равно. Я давно понял, что люди не способны разглядеть то, что спрятано за их собственным воображением.

Фриденсрайх печально улыбнулся.

– Какие бредни, – с упреком промолвила Зита. – Какие ужасные глупости вы говорите, господин фон Таузендвассер. Я не верю ни единому вашему слову. Зачем вы лжете и увиливаете?

– Я не лгу. – Левое веко Фриденсрайха предательски дернулось. – Правда бывает многоликой. Не ищите одну-единственную. Каждый человек состоит из противоречий. Люди неоднозначны, как и их мотивы.

– Нет, – уверенно сказала Зита. – Вы умнее меня, образованнее и способны играть словами, доводя людей до исступления, но жизнь научила меня отличать правду от кривды. Чем вы занимались в течение шестнадцати лет?

Фриденсрайх улыбнулся:

– Вы очень любопытны, сударыня. Когда человек длительное время пребывает вдали от других, он обнаруживает в себе неожиданные склонности. Когда я мог, я посвящал все свое время и силы перу и бумаге.

– Вы писали? – удивилась Зита. – О чем?

– О дочери, которой у меня никогда не было и не будет, о двух городах, которых никогда не существовало, о временах, которые никогда не наступят. Я писал о том, о чем говорить не комильфо. Я находил утешение в иллюзии, что я способен к созиданию, а не только к разрушению. Вымысел целебен. Я не жил в этих городах, но я наблюдал за их жизнью, и в такие счастливые минуты мне казалось, что я свободен от самого себя.

– Что же вы сотворили? – спросила Зита с огромным интересом.

Взгляд Фриденсрайха затуманился и стал еще более нездешним.

– Одессу.

– Одесса… – протянула завороженная Зита.

– Благословен город Одесса. Господь добр к его веселым жителям. Железные кони несутся по вымощенным улицам града, не зная устали, звеня и громыхая. Огонь и свет добывается из воздуха. Вода и пища дается каждому без усилий, ведь мор, засуха и гиблые урожаи городу не страшны, как не страшны ему враги, которых у него нет, и нет необходимости окружать его стеной. Все пути к нему и из него открыты. Ни нищих нет в Одессе, ни обездоленных, а тот, кто болен, – тому находится лекарство. Страж города, идол над высокими ступенями, сбегающими к порту, привечает огромные корабли, которым не нужны паруса и не нужна благосклонность ветров. В отличие от Асседо, в Одессе может произойти все что угодно. Никаких законов в ней нет, никаких ограничений, и за три часа пути каждый может переправиться из нее в Град Обетованный, стоит только пожелать.

– Но зачем покидать такое чудесное место даже ради Обетованного Града? – спросила Зита.

– Зачем? Я и сам не знаю. Не моя это воля.

– Чья же? – спросила Зита.

– Гой, которую я сотворил. Я не властен над нею. Как не властен я над вами, хоть это и противоречит моим желаниям.

– Мне бы хотелось прочесть ваше творение. Мне бы хотелось познакомиться с дочерью, которой у вас никогда не было.

– Возьмите и прочтите. – Фриденсрайх указал на кипу бумаг. – Сберегите их в память обо мне.

Зита положила ладонь на бумаги. От листов исходило мягкое тепло.

– Фрид, – вдруг сказала Зита, – вы ни в чем не виноваты. Вы просто были молоды.

– Ничего вы не понимаете, – сквозь стиснутые зубы процедил Фриденсрайх. – Шестнадцать лет я мог так жить. Но сорок лет не проходят бесследно. Еще несколько месяцев, и все закончится. Дюк явился вовремя. Кейзегал всегда знал меня лучше всех. Я надеялся, что он убьет меня. Но не вышло. Я надеялся, что он поможет мне убить себя, но он воспрепятствовал мне. Не верьте мне, Зита, – я не хочу умирать. Я никогда не хотел умирать. Я никогда не помышлял о смерти. Я наивно полагал, что все мне позволительно, что рок хранит меня, что игра со смертью – всего лишь игра, из которой я непременно выйду победителем, как выходил победителем из любой схватки. Но все это – сущие бредни. Я люблю жизнь, со всей ее бесцельностью, болью и неизбежностью. И с каждым днем я люблю ее все больше, несмотря на день ото дня растущий соблазн покончить с нею раз и навсегда. Не забавно ли это? Дюк забрал меня из северного замка, потому что пришло время. Время прощаться с жизнью. Прощаться с нею, с миром.

– Вам не слушатель нужен, не друг, не враг и не любовница. Вам нужен лекарь, – поняла Зита.

– Никакой лекарь мне не поможет, – возразил Фриденсрайх. – То, что я над собою учинил, не подлежит исцелению. Я давно с этим смирился. Я старею, и каждый день ужаснее прошедшего. Не лекарь мне нужен, а волшебник. Маг. Чародей. Чудотворец. Колдун. Шаман. Алхи…

– Где его взять? – перебила Зита. – Разве существуют на свете колдуны? Где их искать, скажите мне, Фрид! Вам необходимо помочь.

Страшная усмешка исказила прекрасное лицо, и Зита увидела посмертную маску, в которое оно скоро превратится.

– Не стоит мне помогать, – сказал Фриденсрайх. – Гиблое это дело. Сущие бредни. Маги – выдумка молвы.

– Что вам известно о них? – уцепилась Зита за последнюю надежду.

Фриденсрайх откупорил зеленый пузырек, капнул на язык три капли. Прикрыл глаза.

– Существует старинная легенда о Маге, но я не верю в сказки. К тому же эта сказка слишком бесчеловечна, чтобы задумываться о ней всерьез, да и слишком бессмысленна, ведь, чтобы заручиться помощью чародея, человек должен принести семь нечаянных жертв.

– Нечаянных? – переспросила Зита в ужасе.

– Взыскующий помощи Мага не должен знать, что совершает жертву. Как можно знать, не ведая, хотите вы спросить, и, не ведая, знать? Я и сам не понимаю. Дурацкая легенда. Басни из чердака.

– Каких жертв требует Маг? – пробормотала Зита, и змеевидные волосы зашевелились на ее голове.

– Черноморские старухи за плетением сетей и чисткой рыбы рассказывают, что по зову взыскателя Маг отворяет Врата Милосердия и дарует милость, которую затребует проситель. Эту легенду записал в своих научных трудах преподобный Гню. Так говорят черноморские старухи: пронзи сердце друга и чрево врага. Отними жизнь у девственницы, царство – у короля. Пожертвуй рукой возлюбленной и глазами сына…

Фриденсрайх сплюнул три раза через правое плечо. На всякий случай. Зита тоже поплевалась, в знак солидарности.

– А… седьмая? – осторожно нарушила молчание.

– Седьмую жертву принесет та, которую погубил взыскатель, и тогда Маг явится к несчастному и отворит Врата Милосердия.

В оцепенении глядела Зита на Фриденсрайха. Тот горько усмехнулся:

– Преподобный Гню большой фантазер. Не стоит верить ни единому его слову, тем более если слышите их под влиянием одибила, навевать который на женщин я столь горазд. Доктор Дёрф недаром порвал с ним отношения.

Собрал бумаги со стола и протянул их Зите.

– Повесть окончена? – спросила Зита.

– Нет, – ответил Фриденсрайх. – Мне не успеть.

– Мы найдем Мага, – прошептала Зита. – Обязательно найдем. Вам нельзя покидать Одессу.

Глава 24

Письмо № 3

Дорогие все,

я вам давно не писала, потому что времени было очень мало. Сперва мы были заняты приготовлениями к большому концерту. Это было торжественное представление нашей программы, которое состоялось в середине ноября.

Мы долго готовились к выступлению перед всей Деревней. Безумно устали, потому что после уроков постоянно репетировали танцы, песни и юмористические сценки. В итоге все со всеми переругались, Фридочка похудела килограммов на пять, а Тенгиз выкурил блоков десять сигарет. Берта и Соня поссорились, потому что никак не могли поделить сольный номер в танце и в итоге попросили, чтобы их разделили и перевели в разные комнаты. Арт хотел получить главную роль в сценке про то, как мы прилетаем в Израиль на самолете, – роль пограничника, который проверяет наши паспорта на границе и никак не может выговорить наши имена и фамилии. Но Тенгиз отдал эту роль Юре Шульцу. Арт был в бешенстве и опять принялся наезжать на Юру, потому что с Тенгизом ругаться он больше не решается. Творческий вечер прошел успешно. В Деревню приехали всякие спонсоры и важные деятели, а также представители программы “НОА”, включая самого главного директора и начальника – Иакова Вольфсона, основателя нашей программы. Перед нашим выступлением он толкал длиннющую речь на высоком иврите, из которой я мало что поняла, кроме того что он очень гордится нашими успехами и рад, что мы попали на историческую родину, принадлежащую нам по праву рождения, и что все евреи должны жить в Израиле. Откуда он знает, где должны жить все евреи?

Нам постоянно говорят, что нам пора переходить на иврит, даже в общении с воспитателями и между собой. Мне нравится иврит, но родной язык нравится не меньше. А когда мы выходим за пределы Деревни, например в супермаркет, и говорим там между собой по-русски, на нас часто косятся местные, включая взрослых людей, и иногда даже делают замечания, мол, в Израиле следует говорить на иврите и не затем мы сюда приехали, чтобы говорить на чужом языке, и от этого мне становится неловко, будто я совершаю нечто запретное. Такое отношение меня обижает и злит, потому что я в самом деле стараюсь как можно быстрее научиться говорить на иврите. Но это же не значит, что я должна забыть русский.

В общем, потом началась очередная порция экзаменов и мы съездили на трехдневную экскурсию в пустыню Негев.

Все экзамены я сдала относительно успешно (по ивриту получила 96 из 100, по английскому — 92, с математикой намного хуже — 77). Ивритом я очень увлеклась, потому что, как вы знаете, я люблю лингвистические головоломки, а еврейские слова – одна сплошная головоломка, и в них много чего закодировано.

В начале второй четверти мы наконец начали изучать и другие предметы, которые идут в аттестат зрелости: литературу, историю и Танах (Библию). Только вы не подумайте, что нас тут пытаются заставить стать религиозными. Танах изучается в литературном и историческом ключе – мы просто разбираем книгу, пытаясь понять старинный текст. Это очень интересно. Его нам преподает учительница, которую зовут Веред, что на иврите значит “роза”. Она пожилая и очень развита духовно. Веред родилась в Белоруссии, но перед самым началом войны, когда ей было пять лет, ее родители бежали в Палестину через Польшу и на корабле тайком приплыли в Хайфу. Веред сохранила русский язык, но он ломаный, так что Танах она нам преподает на двух языках.

На первом уроке Веред нам рассказала, как следует толковать Библию и, по сути дела, любую книгу. Оказывается, в Танахе заложено четыре уровня смысла и они определяются аббревиатурой ПаРДеС: Пшат (самый простой уровень понимания), Ремез (намек), Драш (метафорическое толкование) и Сод (секретный мистический уровень). До Сода (секрета) добираются только мудрецы, да и те – не раньше сорока лет. А кто пытается понять секретный уровень Библии раньше, тот может наломать дров, повредиться в уме или даже умереть. Смысл этого всего в том, что понять секреты жизни может только человек, который пребывает в мире с самим собой. Тогда он может спокойно зайти в Пардес, понять все на свете и выйти из него обратно в настоящий мир с миром и без вреда для головы. Поскольку я уже месяца два еженедельно занимаюсь с моим психологом Машей, я думаю, что велики шансы, что скоро приду в состояние мира с самой собой. Намного раньше, чем мне исполнится сорок лет.

А еще “пардес” означает на иврите фруктовый сад. Это очень забавно, потому что наша Деревня сильно напоминает пардес. Мою соседку Аннабеллу тоже все время пытаются отправить к психологу Маше, но она отказывается к ней ходить. Пару раз все-таки сходила, и я ее потом допытывала, как было, но ей не понравилось. Она сказала, что психология – оружие в руках власть имущих, которые изобрели эту лженауку для того, чтобы стричь всех под одну гребенку, всех выравнивать, строить и вправлять мозги таким образом, чтобы все люди удовлетворяли потребности элит, определивших, что правильно и что нормально, и не бунтовали. Где она набралась этой чуши, я понятия не имею, но уже поняла, что Аннабелла хоть и мало читает, обладает аналитическим умом и способна делать серьезные выводы на основе небольшой информации. Только жаль, что ее выводы всегда какие-то извращенные.

Я попыталась понять, чем именно Аннабелле не понравилась сама психолог Маша, а не абстрактная наука психология, на что Аннабелла заявила, что психолог Маша злая, враждебная и обиженная жизнью тетка, за наш счет проживающая бурную молодость, которой сама была лишена, потому что она однозначно провела детство забитым ребенком, нелюбимым и недооцененным, а Аннабелле вовсе не хочется подпитывать заниженную самооценку психолога Маши, доверяя ей свои проблемы, чтобы психолог Маша при этом казалась самой себе великой психологиней и чего-то стоящим человеком.

Я была в ужасе от таких слов, но они на меня слегка повлияли. Некоторое время я смотрела на психолога Машу другими глазами и даже сама начала ее подозревать в злостных намерениях. Но довольно быстро вспомнила, что Аннабелла умеет все переворачивать с ног на голову и лучше ее не слушать, потому что себе дороже.

Еще хотела вам рассказать про экскурсию в пустыню. Вначале мне, как и всем остальным, казалось полным дебилизмом три дня и две ночи проторчать в дикой жаре днем и в диком холоде ночью, и мы не понимали, что может быть интересного в серых песках, голых камнях и лазании по горам. Многие пытались отмазаться от поездки, и я в том числе, и даже использовала для этого день рождения бабушки Трахтман, на который меня позвали. Но Тенгиз сказал, что, при всем уважении к бабушке Трахтман, часть наших обязательств – участвовать во всех школьных мероприятиях, и обещал, что пустыня мне понравится намного больше, чем вечер в русском ресторане в Ашдоде, где фальшиво поют воровские шансоны и Аллу Пугачеву под синтезатор. Так что пришлось ехать в пустыню. Тенгиз оказался прав. Не знаю, как насчет русского ресторана, но в Негеве было чудесно, прекрасно и невероятно замечательно. Я даже и представить себе не могла насколько. Никогда в жизни не была так счастлива, и мне кажется, что я теперь самый счастливый человек на свете. Так что вы можете быть спокойными, потому что все плохое в моей жизни закончилось и теперь начинается только хорошее.

Как дела у вас? Что у вас происходит? Как там Кирилл

в Москве? Вы мне очень редко пишете и очень кратко.

Я давно не разговаривала с папой. Всегда, когда звоню, его нет дома. Пусть он мне позвонит, а то я обижусь и подумаю, что он обо мне совсем забыл.

Целую вас крепко и обнимаю,

Ваша Комильфо.

Надо признаться, что в том письме я утаила происшествие огромной важности, которое касалось Арта. Исторические документы никогда точно не отражают реальность.

Я не знаю, что Тенгиз наговорил Арту после нашей беседы за кофе, но было ясно, что ему теперь было запрещено появляться в нашей комнате. После разговора с Тенгизом Арт принялся доставать меня лично, потому что понял, кто доложил о нем мадриху. Он угрожал мне смертью и увечьями, кидался кожурой от мандаринов на переменах, делал подножки и пускал обо мне нехорошие слухи, вроде того, что мне нравятся девочки, а не мальчики, и что именно поэтому я нажаловалась Тенгизу – приревновала Аннабеллу к Арту.

Я сперва молчала и терпела, а Маша туманно намекала, что жертвами становятся только те, кто готов быть жертвой. Я не была готова, но чего-то ждала.

Однажды во время урока спорта, когда мы наматывали круги вокруг эвкалиптовой рощи, а я оторвалась ото всех, потому что бегала быстро, Арт и Миша из Чебоксар оказались за моей спиной и принялись в нее дышать.

– Комильфо, эй, Комильфо, крыса лоханутая!

– Коровище галимое!

– Шиза!

– Даешь Тенгизу, шлюшка малолетняя!

И один из них плюнул мне в затылок. Плевок липкой струей потек по позвоночнику. Я подумала: вот странные люди, как можно думать обо мне, что я уродина и лесбиянка, и одновременно предполагать, что наш мадрих захочет вступить со мной в интимную связь и что я этого тоже захочу. Это же противоречивые и даже противоположные постулаты.

– Задротка!

И тут я перестала терпеть. Развернулась и тоже смачно плюнула. Но не в лицо этим нахалам, а просто себе под ноги.

Потом сказала, продолжая бег на месте:

– Дорогой Артем, клянусь, я устрою тебе вендетту, которая будет гораздо хуже всего, что ты можешь себе представить. А Мишу я заведомо прощаю, потому что он, бедняга, не ведает, что творит.

Кажется, их не очень впечатлило, потому что они заржали. А я помчалась еще быстрее вперед по кругу, чтобы успеть пробежать все заданные три киломметра до конца урока.

По дороге я пыталась сообразить, как же исполнить свое обещание и какую такую изощренную месть изобрести, чтобы даже Арт ее был не способен вообразить. Я представляла, как закалываю Арта под покровом ночи вилкой, оставляя в его теле много дыр, может быть, даже выколю ему на закуску глаза; или как топлю его в унитазе, а он вырывается, задыхается, захлебывается и умирает в длительной агонии. Я придумывала, как обрызгаю его любимую питу с хумусом средством от тараканов или же налью хлорку в его бутылку для воды, можно даже сразу после физры, чтобы он не заметил и от жажды все выхлестал. Еще мне привиделось, как я разбиваю его самодовольную башку о стекло веранды в Клубе, то есть стекло об его башку, а потом ввинчиваю его горло в острые края… Но потом мне стало стыдно от таких фантазий и я поняла, что для такого человека, как Арт, а может быть, и для всех остальных людей тоже грубое насилие – не месть. И пришла к умозаключению, что нет вендетты хуже публичного унижения. А его придумать было проще простого.

Ночью, когда Аннабелла заснула, я шепталась с Аленой и рассказывала ей о своем хитроумном и далекоидущем плане.

– Что за вопросы! Конечно, я с тобой. Только ты думаешь, это сработает?

– Все зависит от качества фломастера, – ответила я.

– Я найду тебе фломастер, – обещала Алена. – Моя знакомая из израильского одиннадцатого учится в художественном классе.

Я подивилась, что у Алены есть знакомые израильтянки, да еще и старшеклассницы, а Алена сказала:

– Да, блин, ты что, совсем меня не знаешь, Комильфо? Я со всеми дружу. Я же свойский пацан.

Так что в один прекрасный день мы выследили Арта по дороге на кружок гитары, куда он шел один, приперли его к забору и заявили ему, что он балабол, полный дешевых понтов, и папенькин сынок и что только и умеет, что угрожать и издеваться над слабыми, в число коих я не вхожу, и нам по барабану, выгонят нас из программы или нет, пусть рассказывает кому хочет, но на этом весь его беспредел заканчивается, и точка.

Люди часто верили в то, что я шизанутая, и это, наверное, страшнее, чем физическая сила, тем более что Арт последней особенно и не обладал. Пока Алена с ним воевала, а он вырывался, для пущей убедительности я очень страшно сверкнула глазами и достала жирный фломастер, который раздобыла Алена. Мне кажется, он подумал, что это газовый баллончик или что-то подобное, потому что сильно испугался.

На групповых занятиях Виталий однажды нам рассказывал, что существует три способа реагировать на опасность: бежать наутек, атаковать или впадать в ступор. Выяснилось, что Арт предпочитает последний вариант, потому что, увидев, как я достаю из кармана неопознанный предмет, он перестал бороться с Аленой и застыл. А пока он пребывал в ступоре, я написала черным фломастером ему на лбу на иврите слово “зона”. И даже успела поставить точку.

У этого события были чудотворные последствия. А потом и чудовищные, но только потом.

Фломастер израильской Алениной подруги оказался первоклассным – краска водой не смывалась, а откуда у пацанов ацетон? И не просить же ацетон у девчонок в таком виде. Арт целых два дня старался не показываться никому на глаза, потому что тень позорной надписи все еще можно было различить. Но поскольку мы жили в общежитии и круглосуточно находились друг у друга на виду, эти старания ни к чему не привели, и все члены группы так или иначе увидели надпись на лбу у Арта или услышали о ней от кого-то, кто ее видел. И даже израильтяне о ней прознали. Арт, естественно, был катастрофически унижен, а поскольку он и не думал никому рассказывать, что такое с ним проделали две девчонки, он ни настучать на нас не посмел, ни доложить своим прилипалам.

После этого случая все перестали воспринимать Артема Литмановича всерьез, включая даже его главного почитателя, Мишу из Чебоксар, и ореол крутизны и навороченности Арта в один миг потускнел.

Но что самое главное, его разлюбила Аннабелла. Это было очень странно, поскольку ее великая любовь пропала моментально, тоже в одно мгновение, как рукой сняло. Как будто она была влюблена не в Артема, а в его ореол и статус. А когда пропали статус и ореол, пропали и человек, и любовь. Видимо, Аннабелла не могла любить просто человека: ей было позарез необходимо, чтобы это был самый важный, самый особенный и самый значительный тип в глазах других.

Я сперва радовалась такому волшебному исцелению от любви, которая Аннабелле ничего хорошего не приносила. Она успокоилась, бросила курить и начала нормально питаться. Еще я страшно гордилась собственной доблестью, отвагой и изобретательностью. Но потом, когда я смотрела на Арта, который возымел отныне вид побитого щенка, переехал на последнюю парту и ни с кем не разговаривал, а особенно с Мишей, который теперь его чурался, как чумного, кроме тех случаев, когда вместе с Никитой, Марком, Витой и Юлей на переменах его всячески гнобил и обзывал петухом и опущенным, меня начали мучить угрызения совести. Метод, который я использовала, ничем не отличался от методов самого Арта.

– Я сделала ужасную вещь, – призналась я Тенгизу за неделю перед отъездом в пустыню, потому что больше не могла молчать.

И все ему рассказала.

Тенгиз долго ничего не говорил. Попивал свой черный кофе и рассеянно крутил зажигалку.

– Это действительно ужасно, Комильфо, – заключил он в конце концов. – Самая настоящая дедовщина.

– Ты меня накажешь? – спросила я с надеждой.

– Не собираюсь, – отрезал Тенгиз. – Если я тебя накажу, тебе станет легче, потому что тебе покажется, что ты искупила свою вину. А ты не заслужила облегчения.

– Я ведь хотела помочь Аннабелле. Я хотела… Она избавилась от этой идиотской влюбленности благодаря мне!

Тенгиз молчал, и лицо его ничегошеньки не выражало.

– Я тебя разочаровала? – спросила я в ужасе.

– Меня? – переспросил Тенгиз. – При чем же тут я?

Я не знала, что на это ответить.

– Ты все еще не доверяешь мне, – сказал Тенгиз.

– Почему? – удивилась я.

– Если бы доверяла, то пришла бы и рассказала о том, что Артем тебя достает, и не стала бы заниматься произволом. Дело не во Владе, не надо за нее прятаться. Это была твоя личная месть.

– Значит, ты видел, что он меня достает! – возмутилась я. – Почему же ты ничего не предпринял?

– Никогда не жди спасения, Комильфо, – сказал Тенгиз. – Проси, если чего-то хочешь.

Это было совершенно несправедливо.

– Но я не ждала спасения! Я действовала сама!

– Вот теперь и расплачивайся, – сказал Тенгиз. – И не ожидай от меня искупления, которое не в моих силах тебе подарить.

– Я тебя ненавижу, – вырвалось у меня.

– Нет, – покачал головой Тенгиз, – не меня.

В ярости я вскочила со стула, хлопнула дверью и вылетела из кабинета в парк. Было сухо, дождливый период временно прекратился. Я добежала до деревенских ворот, с мольбой посмотрела на охранника, но тот лишь покачал головой: из Деревни нельзя было выйти без пропуска.

– Ну и не надо! – крикнула я стражнику, который по-русски ничего не понимал. – Можно подумать! Чего я там в вашем Иерусалиме не видела. Вот возьму позвоню Заславскому и вернусь в Одессу. И все вы пожалеете.

– Асседо благословенно, – ответили за моей спиной. – Одэсса это состояние детства, и больше ничего.

Я резко обернулась. Тенгиз закуривал сигарету, мрачно уставившись на ворота.

– Да ладно, ты комильфо, – он сказал. – Сильна ты духом, раз не боишься выдуманных чудовищ. Они ведь страшнее всего остального. Может, это мне стоит у тебя поучиться. Не твоя вина в том, что ты мне не доверяешь. Значит, я должен стараться сильнее.

Куда уж сильнее?

– Не “Одэсса”, а “Одесса”, – сказала я.

– Одесса, – повторил Тенгиз так, как надо.

Глава 25

Пустыня

Пустыня оказалась совсем недалеко – она начиналась минутах в сорока от Иерусалима, и неслыханным было делом, как изменился пейзаж за столь краткое время, превратившись из сочно-зеленого и лиственного в серо-белый и бугристый. Узкая дорога петляла между пыльными холмами, сбегая вниз.

Фридочка, стоявшая рядом с водителем, завладела микрофоном и во время пути забавляла нас командным соревнованием на сплочение: кто из двух автобусных рядов первым передаст ей из рук в руки синие носки, красную резинку для волос, ручку “пилот” или кожаный шнурок для шеи с пацификом, тот получит очко.

Сперва все сделали вид, что им предложили полную скукотищу и что они слишком взрослые для таких дурацких игр, но домовую поддержал Натан Давидович, сидевший через проход от меня, я поддержала его, а меня – Алена, с которой мы занимали два соседних сиденья. Затем включились и остальные, и артефакты летали по всему автобусу, покуда участники соревнования рылись в рюкзаках в поисках нужного предмета, орали и швырялись грязными ботинками. Вероятно, все это стало возможным, поскольку Арт в поход не поехал, сказавшись больным, и отправился на эти три дня к родственникам, а это значило, что презрительных морд никто не строил.

Наш левый ряд продул на одно очко, когда ни у кого не нашлось туши для ресниц фирмы “Ланком”, которая, естественно, обнаружилась в ряду противников у Аннабеллы. После этого наш ряд обвинил Фридочку в предвзятости, и она предложила поиграть в “я кидаю вам слово, а ряды соревнуются, кто быстрее вспомнит песню, в которой это слово фигурирует”.

Сперва были предсказуемые дождь, тучи, осень и листья, а потом задача усложнилась, и появились прозаические слова, которые в поэзии появляются реже, типа сигарет, телефона и жирафов.

И хоть “дым сигарет с ментолом” заорали хором и правый ряд, и левый, я первой вспомнила “вдруг раздастся гром небесный телефонного звонка”. А еще я первой вспомнила песенку про жирафа, который влюбился в антилопу. Так что на этот раз наш ряд победил, и не будет неуместным заявить, что благодаря мне.

Потом мы разбились на группки поменьше и еще несколько минут играли в “контакт”, но я не успела разгадать слово “вольфрам”, которое загадал Натан Давидович, потому что перед нами выросло Мертвое море.

Несмотря на поздний ноябрь, в самой нижней точке земного шара было очень жарко, и мы тут же разделись до купальников и побежали в воду, которая была похожа не на воду, а на жирный холодец, и выталкивала тела наружу, отчего купающиеся напоминали бревна, особенно после того, как измазались черной лечебной грязью.

Девочек в купальниках вполне стоило спрятать от глаз представителей туристической арабской шпаны, вовсю свистевшей, мяукавшей, улюлюкавшей и издававшей прочие туземные звуки, так что хорошо, что они были покрыты грязью.

Аннабелла не раздевалась и в море не заходила, а ела в тени ванильное мороженое с арахисом, нацепив темные очки и шелковый платок на голову, как какая-нибудь французская актриса в бегах от папарацци. Должно быть, не хотела светить свои шрамы от бритвы.

Хотя застывшее Мертвое море, окруженное белыми соляными лужами и розоватыми холмами и похожее на марсианский пейзаж, было потрясающе красиво, изнутри оно мне не понравилось, потому что от него у меня сильно защипало кожу на ногах. Дело в том, что за день до отъезда Аннабелле наконец удалось уговорить меня впервые побрить ноги.

Надо сказать, она приложила немало усилий, задавшись этой благородной миссией, потому что вначале я наотрез отказывалась, считая бритье ног потаканием глупым женским предрассудкам и утверждая, что естественное безобразным быть не может. Моя мама ноги отродясь не брила, и ничего, прожила себе спокойно жизнь. На это Аннабелла опять говорила, что я и моя мама жили не просто за железным занавесом, а в железной тюрьме первобытного разума, и как вообще допустимо в пятнадцать лет существовать на земле с небритыми ногами, и что это преступление против человечества, не говоря уже о мужском поле.

В итоге я побрила ноги на спор. Аннабелла обещала, что если я их побрею, она отдаст мне свои лезвия и больше не будет резать себе ими кожу, пока я сама их ей не отдам. Так что я лишилась волос на ногах и заработала красную сыпь, а в глазах Аннабеллы почти стала человеком, и если бы не цельный купальник, больше похожий на костюм водолаза или на кошмар девственницы, то стала бы человеком полностью.

Короче говоря, я довольно быстро вылезла из Мертвого моря и присоединилась к Аннабелле, которая не захотела доедать свое мороженое и отдала мне кончик вафельного конуса – самый лакомый кусочек, потому что кончик был пропитан застывшим шоколадом.

Закутавшись в рыжее деревенское полотенце, щурясь от солнца, я сидела рядом с чокнутой девочкой Владой под пляжным зонтиком, хрустела вафлей с шоколадом, смотрела на дымчатые светлые холмы, на зеркальную гладь самого странного в мире моря, на плескающихся, визжащих и орущих членов нашей группы и, кажется, впервые за три месяца не скучала по дому, не задавалась вопросами, зачем я приехала в Израиль, кто все эти люди и что между нами может быть общего.

Может быть, дело было в том, что я поняла: чужая среди чужих – своя. А может быть, в тот момент мне просто было хорошо, и я его не пропустила.

Потом из моря выполз Натан Давидович, похожий на худосочную английскую борзую. Попрыгал на одной ноге, затем на другой, пытаясь вытряхнуть воду из ушей, и направился к нам. Уселся рядом, заулыбался.

Кажется, я никогда прежде не видела его без очков. К моему удивлению, выяснилось, что подслеповатые глаза у него золотистые и как будто в веснушках. А еще оказалось, что не только рот до ушей у него всегда смеется, но и глаза тоже, и брови, и даже куцый и совсем не еврейский нос.

– Ты побрила ноги? – спросил наблюдательный Натан Давидович, чем поверг меня в неописуемое смущение.

– Моя работа, – с гордостью заявила Аннабелла и на всякий случай вытянула и свои ноги в джинсах, но Натан их проигнорировал.

– Можно потрогать? – спросил Натан и, не дождавшись ответа, с детской непосредственностью провел рукой по моей ноге, как по своей собственной.

Только непосредственность оказалась не такой уж и детской, а я от шока даже не успела его ударить.

– Клево. Как попа младенца, – оценил Натан Давидович.

– И много младенческих поп ты перетрогал за свою богатую приключениями жизнь? – язвительно спросила Аннабелла.

– Две, – как ни в чем не бывало ответил Натан. – У меня трехлетние братики-близнецы.

– Серьезно? – спросила я, внезапно обидевшись, и вовсе не из-за ноги. – Ты никогда мне не рассказывал.

– Ты никогда не спрашивала. Ты даже не знаешь, где я жил в Одессе.

Натан был прав. Я понятия не имела, где в Одессе он жил. Как странно.

– И где ты жил в Одессе?

– На Гоголя. Напротив Дома с атлантами.

– Серьезно? – не поверила я. – Я дворы на Гоголя знаю как свои пять пальцев. Я их все облазила вдоль и поперек. Неужели мы никогда раньше не встречались?

– Наверное, нет, – сказал Натан, ковыряясь в ухе. – Если бы мы там встретились, я бы тебя здесь узнал.

– Я оставлю вас одних предаваться ностальгическим воспоминаниям о вашем богом забытом селе. – Аннабелла встала и направилась к Милене, которая мечтательно полулежала на соломенной подстилке, расстеленной на песке.

– Это любовь, – вдруг вздохнул Натан Давидович, застав меня врасплох.

Я резко повернулась к нему, но он указывал пальцем на нашу классную руководительницу.

– У кого любовь? – пробормотала я.

– У нее с Тенгизом.

– Что?!

– Да ты слепая, Комильфо. Неужели ты не видишь, как они друг на друга смотрят? И как она к нему наклонялась, когда автобусы уезжали, и прощалась, как будто они сто лет не увидятся, но прикоснуться не смела. Как в песне про тонкую рябину, которая мечтала перепрыгнуть через тын, чтобы прижаться ветвями к дубу.

– Не может быть, – пробормотала я.

“Все это” вполне можно было бы назвать ревностью, только я уже не понимала, кого ревную и к кому.

– Почему? – спросил Натан. – Они что, не люди?

– Она что, не замужем? – спросила я в ответ.

– Нет, – ответил Натан.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что она религиозная, а голова у нее непокрытая.

– Религиозная?

– Ну да. Это же сразу видно по ее одежде. – Натан сощурился. – Она такая скромняшка и целомудренная, рукава у нее всегда ниже локтя, воротники – под горло, а штаны – как юбки. Только она не ультрарелигиозная, а национально-религиозная.

– Угу, – буркнула я, вовсе не желая выслушивать очередную лекцию о нюансах израильского общества.

– Ей ужасно хочется до него дотронуться, а нельзя даже руку ему пожать, – продолжал комментировать Натан Давидович.

Мне немножко стало не по себе.

– Почему нельзя дотронуться? – спросила я, придя в себя.

– Елки, Комильфо, ты опять тормозишь! Это одна из заповедей о цниюте, скромности: мужчинам и женщинам нельзя дотрагиваться друг до друга.

– Никогда? – ужаснулась я, потому что на уроках Танаха нам о таком не рассказывали. – Как же они детей рожают?

– Не никогда, а до свадьбы. А после свадьбы можно только законным мужу и жене.

– Кошмар какой.

Впрочем, может, это и не кошмар был вовсе, а что-то было в этом правильное. Наверное, когда муж впервые прикасается к жене, если он раньше к ней никогда не прикасался, от этого случается ядерный взрыв у обоих. А если оба до этого вообще никогда не касались противоположного пола…

– Я бы так не смог, – сказал Натан. – Поэтому я и не религиозный. Если бы не этот целибат, может быть, и стал. Все остальные заповеди соблюдать легко.

– А ты… что… Уже… это?

– Что “это”? – Он соизволил оторвать взгляд от спины тонкой рябины.

– Ну… с девушкой… уже?

– Не-а, я всю жизнь ждал тебя, – широко улыбнулся Натан, и, как всегда, невозможно было понять, серьезен он или прикалывается.

– Ты какой-то придурочный, – сказала я. – Тенгиз никогда в жизни не женится на Милене.

– С чего ты взяла?

– Ни с чего. Так мне кажется. Это не комильфо – жениться на коллегах.

– А на одногруппниках – комильфо?

– Чего?

– Я бы на тебе женился. Представь, какая у нас была бы хорошая совместная жизнь. Ты бы меня в упор не замечала, тебе было бы фиолетово, чем я целыми днями занимаюсь, и я мог бы разбрасывать грязные носки по всему дому, не опускать сиденье унитаза, свинячить на кухне и круглосуточно смотреть футбол.

– Ты любишь футбол?

– Нет, я не люблю футбол, я люблю баскетбол. – Натан Давидович встал. – Я уже два месяца занимаюсь в баскетбольной секции в Деревне, между прочим. Так, к слову. А еще я умею играть на скрипке, пописываю стишки и терпеть не могу вареный лук. Ты вообще знаешь, как меня зовут? – И он направился к автобусу. Вероятно, чтобы достать очки. Я посмотрела ему вслед. Очень он был какой-то нескладный для баскетбола и вообще для спорта. Наверное, он мне соврал. Должно быть, я в самом деле никогда не задавала ему вопросов. Мне очень захотелось, чтобы он вернулся. Но он не вернулся, а его догнала Алена и тоже залезла в автобус.

Я опять взглянула на Милену. Представила рядом с ней дуб. Вспомнила, как они прощались на стоянке у общежития. Вожатый желал учительнице хорошо провести время и не тратить нервы попусту. Как можно было углядеть в этих простых фразах романтическое чувство? Моего богатого воображения на такое не хватало, но, возможно, мои шизоидные линии мешали мне замечать то очевидное, что происходит между двумя людьми. Неужели Натан прав? Но нам Тенгиз сообщил, что по личным обстоятельствам не может поехать на экскурсию. Будь у него роман с Миленой, он наплевал бы на личные обстоятельства и не упустил бы шанс плотно побыть с ней пару дней.

Не-по-себе продолжалось. Но это было какое-то неопределенное не-по-себе, сопровождаемое мурашками по коже. Как если бы Натан Давидович все еще проверял действие бритвы на моих ногах.

Я не помню, как мы доехали до пункта начала похода. Да и сам поход трудно было запомнить в деталях, потому что в пустыне все одинаковое, и вообще непонятно, как экскурсовод, молодой, загорелый до черноты израильтянин в арафатке на шее, который присоединился к нам у ворот заповедника, разбирался, куда нас вести по этой серо-желтой бесконечности.

Аннабелла, Вита и Юля моментально забыли о своем намерении не выходить из автобуса, чтобы не испортить дорогущие кроссовки, и всю дорогу активно шагали впереди всех, болтая с этим экскурсоводом, чтобы попрактиковать иврит. Аннабелла практиковала лучше остальных.

Мы долго шли по пыльным тропинкам; держась за заботливо вбитые в камни железяки, лазали по довольно опасным горам, под которыми разверзались пропасти; набрели на маленький водопад с окультуренным водоемом, в котором опять искупались; на привале сели на муравейник и повскакивали с криками; повстречали одного скорпиона, поорали и по этому поводу; по приказу Фридочки подобрали мусор, оставленный не нами, а какими-то свиньями; под раскидистым фиговым деревом попили многоводы и пошли дальше.

Все это, вероятно, было очень красиво и душеспасительно, и, разумеется, то, что рассказывал экскурсовод про историю, геологию, географию, флору и фауну этой пустыни, было очень познавательно, и никаких сомнений нет и в том, что, окажись я в этой пустыне месяцем раньше, я бы не только все запомнила в деталях, но и разукрасила бы детали желтыми песчаными дюнами, которых в Негеве отродясь не водилось, сарацинами с кривыми саблями наголо, с островерхими шлемами, верхом на неутомимых, степенно покачивающихся верблюдах, гаремами падишахов, красавицей в парандже и шароварах, заснувшей в тени под пальмой, медлительными караванами, раскинувшимися вдали цветными шатрами, миражами и оазисами, но ничего такого не произошло, потому что мое воображение само превратилось в высохшую пустыню.

А все потому, что ничто не привлекало моего внимания, кроме спин Алены и Натана, маячивших впереди, а спины их подразумевали нарушение всех возможных заповедей о цниюте. Мой взгляд был прикован к этим спинам и жадно ловил каждое их движение, и ничего с этим поделать было невозможно, как ни старалась я отвлечься на вечереющий ветер и на стремительно падающее вниз солнце, вдруг окрасившее бесцветные горы во все цвета востока.

А вместе с солнцем холода упали на пустыню, и я поняла, куда мы шли. Шли мы к настоящему бедуинскому шатру, раскинувшемуся посреди бескрайнего безлюдья. Но и настоящий бедуинский шатер совсем не воодушевил меня, как не пробудили мое иссякшее воображение медные подносы, плов, который мы ели руками, горячие хлебные лепешки, прямо из железной печи, мятный запах чая, лившегося из изогнутого носа чугунного кувшина, и все такое прочее, экзотическое и жутко ориентальное, включая самих хозяев шатра, которые ради нас напялили костюмы с шароварами, черными платками, узконосыми тапочками и вообще очень походили на персонажей из “Дюны”.

– Что с тобой такое? – спросила заботливая Милена и налила мне вместо чая кофе. – Ты устала от ходьбы?

Я дернула одним плечом, на израильский манер. Этот жест отпрыски Фридочки всегда демонстрировали, когда капризничали, и он оказался очень прилипчивым и таким естественным, как если бы я с детства его использовала. То же самое можно было сказать и о собранных в щепотку пальцах, означающих в Израиле “погоди”, и уже трудно было представить, как я жила без этого жеста целых пятнадцать лет.

– Выпей кофе, – улыбнулась Милена. – Бедуины его хорошо готовят, не то что…

Она осеклась, но ясно было, что она хотела сказать. К Милене я никогда особенных чувств не питала, мне только все время хотелось ее защитить от наглых, буйных и неуправляемых нас. Наверное, Тенгизу тоже.

А потом опять что-то рассказывали, пели, валялись, бегали в вонючий биотуалет, а на самом деле – покурить, Миша шепотом интересовался, не взял ли кто-нибудь с собой бухло, но бухло почему-то никто с собой не взял, а сам Миша настолько привык слушаться более харизматичных одноклассников, что собственную инициативу не проявил. Повздыхали по этому поводу, но утешились армейскими байками, которые принялся рассказывать экскурсовод. Байки были про периодическую службу запаса, которую он, как и все дееспособные израильские мужчины, нес на северной базе под Ливаном, где был ответственным за чудо-радар, распознающий летающие предметы чуть ли не с термосферы или других каких-то заоблачных высей.

Алена с Натаном так и просидели рядом весь ужин. Интимно пихались локтями и толкались ногами, и все это закончилось тем, что она положила голову ему на плечо. Так что мне пришлось, подобно Натану, внутри себя с душераздирающим, откуда ни возьмись появившимся терзанием произнести: “Это любовь”.

Я была в ужасе и в тоске. И от внезапности терзания, и от внезапности прозрения, и я вспомнила их поцелуй в игре на желание, их совместное наказание в библиотеке, во время которого они занимались неизвестно чем, и Митю Караулова я вспомнила, и его бульдога, а потом посмотрела на Милену и поняла, что на всех наших собраниях она и впрямь тайком поглядывала на Тенгиза, и увидела в ее глазах отражение той же самой тоски. А может быть, мне померещилось.

Но все это привело к тому, что когда началась игра в “Мафию”, прежде мне незнакомая, но невероятно увлекательная, я увлеклась ей разве что слегка.

В первом же раунде мне выпало быть мафией вместе с Бертой, Мишей и Натаном. Миша сразу спалился, потому что плохо понял правила. Берта спалилась на хихиканье, и ее тут же вычислила Соня, уговорив всех проголосовать против подруги. Так что мы с Натаном остались вдвоем убивать мирных жителей. И когда по указу Фридочки город заснул и мафия проснулась, мы посмотрели друг другу в глаза.

Мой взор был полон невысказанного упрека и глубоких неожиданных мучений, а Натан продолжал улыбаться, как на фотографии, и рот его улыбался, и брови, и нос, и даже уши.

Мы долго не могли решить, кого прирезать этой ночью. Мне хотелось прирезать самого Натана, но его мог прирезать только маньяк, а кто был маньяком, пока еще оставалось тайной. Натан жестами предложил отделаться от Юры, но я назло ему настаивала на устранении Алены, многозначительно кивая в ее сторону.

– Мафия, еще долго будете заниматься личными разборками? – спросил проницательный Фукс, честно не открывая глаз. – Мочите уже кого-нибудь.

Я не спускала глаз с Алены, и в итоге Натану пришлось сдаться и кивнуть.

Но Алена не умерла этой ночью – она оказалась доктором и воскресила саму себя. Весь следующий раунд я обвиняла ее в том, что она – мафия, но Натан ее вовсю выгораживал. Я увидела в такой стратегии не конспирацию, а только любовь, и следующей ночью опять возжелала уничтожить Алену.

Натан повертел пальцем у виска, уперся как баран и заулыбался еще пуще прежнего. Он делал мне знаки, которые должны были означать “я сдался прошлой ночью, теперь твоя очередь делать по-моему, поэтому выстрелим же без промаха в дона Шульца”, но я усиленно делала вид, что не понимаю его жестикуляции, и говорила ему голосом громкой тишины: “Вы, дон Натан, играете в двойную игру, которую мой клан поддерживать не собирается. Доставайте револьвер и цельтесь в синьору Алену”. На это Натан беззвучно отвечал: “Я вынужден отказаться от вашего предложения, синьора Комильфо, и моя пуля этой безлунной ночью пронзит лишь только дона Шульца, или я выстрелю вхолостую”.

– Ребятушки, ребятушки, принимайте решение, – раздался голос Фридочки, и я обожгла Натана испепеляющим взглядом и еле заметно кивнула на Юру.

Юра оказался маньяком. Мирные жители опять нас не вычислили и сами разделались с ни в чем не повинной Аленой. А потом мы вдвоем истребили Олю из Вильнюса, которая оказалась комиссаром.

Короче говоря, после последнего ночного набега мы с Натаном победили.

– Дай пять, – сказал Натан и протянул открытую ладонь, – мы сила вдвоем! Все Палермо нервно курит в стороне от одного нашего вида.

На самом деле каждому, кто хоть раз играл в “Мафию”, прекрасно известно, что членам мафии вовсе не обязательно играть командой и что, по сути, самый эффективный игрок за мафию играет в одиночку и подставляет своих собратьев. Выигрыш в этой игре не командный, а личный.

Я неожиданно обрадовалась и собралась было дружески хлопнуть Натана по руке, но тут же поняла, что он наглым образом играет моими чувствами, можно сказать, с самого первого дня нашего знакомства, когда он обозвал меня андрогином, а я никому не позволю играть моими чувствами, так как я не жертва, а сильна духом, так что я сказала, что мне срочно нужно в туалет, и вышла из шатра.

Мне очень хотелось предаться глубокому разочарованию, душевным терзаниям, беспредельному удивлению от пронзившей меня внезапно и беспощадно стрелы Амура, и я отошла подальше от людских голосов, треска генератора и электрических огней и собралась излить свое негодование в пустоту. Но вне шатра вовсе не оказалось пустоты, а обнаружилась вековая, плотная и очень насыщенная тишь.

Яркие звезды раскинулись на небесном куполе, а некоторые из них медленно и грациозно падали, похожие на спутники. Ночь была холодной, но в толстом свитере я не ощущала холода, а только приятное дуновение сухого ветра на лице. И ветер этот шептал старинные слова на незнакомом языке, который я почти понимала. То был язык моих предков.

Нет, глупости. То был язык первой любви. Которая всегда приходит внезапно, неожиданно, вдруг и непонятно, с какого перепугу. Как кирпич на голову. Как песня, которую слушала фоном сто пятьдесят раз по радио, за уроками, за едой, за мытьем посуды, за чисткой зубов по утрам – и в один прекрасный день услышала. То есть не прекрасный, а обычный день. Один из ста пятидесяти, и нечего тут романтизировать. А потом еще сто пятьдесят дней подряд ломаешь голову: где же были мои уши раньше? И так проходит год.

Я развернулась, чтобы возвратиться в шатер, и наткнулась на Натана.

Я даже не удивилась. Я хотела ему сказать, что он придурок, и что зачем он оказывает Алене и мне одновременно знаки внимания, и что я не понимаю, когда он прикалывается, а когда – серьезный, то есть серьезным он не бывает никогда, только на уроках у Милены, и что я вовсе не собиралась в него влюбляться, он совершенно неподходящий кандидат, и не мой типаж, и вообще он урод жизни, и ничего красивого в нем нет, и ничего складного, и ничего величественного, и это скоро пройдет, это просто у меня наваждение такое, потому что я начиталась Анаис Нин и потому что все должны быть влюблены в пятнадцать лет хоть в кого-то, хоть в первого попавшегося, это такой закон природы.

Но я ничего такого не сказала. Я сказала:

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

А Натан сказал:

– Вы ошиблись, сударыня. Натан Давидович Вакшток, к вашим услугам.

Поклонился и поцеловал мне руку.

Глава 26

Первый

Мы взгромоздились на огромный валун, нависший над опасным ущельем, свесили ноги и уставились в пустыню. Слава богу, что было темно, потому что мы все еще держались за руки. Темно – если не считать звезд и половинку лунного сыра.

А что делать дальше, я понятия не имела, как не имела понятия, о чем и как разговаривать с Натаном, явно переступившим черту приятельства, если темы для разговора не касались сплетен о старших, о членах группы, израильского общества или книжек. Но поскольку язык у Натана был подвешен намного лучше, чем у меня, я решила передать ему ответственность за дальнейший диалог, и спросила:

– И дальше что?

– Вообще не знаю, – озадачился и Натан, а весь его кураж как рукой сняло. – Наверное, мы теперь встречаемся? Гуляем? Я твой парень, а ты – моя девушка?

Как будто ржавым крюком провел по стеклу.

– Фу! – Меня прямо передернуло. – “Девушка”!

– Предложи другое слово.

– Ну… – затянула я.

– Вот тебе и “ну”. – Натан нервно потряс мою руку.

– Разве обязательно все это определять?

– Не обязательно.

Мы опять замолчали.

– А… это самое… – Мне было очень неловко, но Натан терпеливо ждал, и я пересилила себя. – Мы теперь должны поцеловаться?

Натан посмотрел на меня поверх очков:

– Я буду счастлив, если ты меня поцелуешь, но мы ничего никому не должны.

Почему-то меня эти слова обидели. Наверное, потому что я ожидала от Натана проявления инициативы.

– Ну так давай поцелуемся, – совсем осмелела я, потому что понимала, что если не скажу это сейчас, потом не отважусь и буду есть себя поедом из-за упущенного момента.

– Давай, – сказал Натан.

Я закрыла глаза и с огромным и невыносимым трепетом, страхом и ужасом принялась ждать. Подождала. Подождала еще, но Натан продолжал ничего не делать.

– Почему ты ничего не делаешь? – открыла я глаза.

– А ты почему?

– Я не понимаю, – начала я раздражаться. – Ты с таким энтузиазмом целовал Алену при всех в игре на желание, а теперь не можешь… меня?

– Это другое. Там было при всех, – объяснил Натан. – Я был в ударе и хотел произвести на тебя впечатление.

– Очень умно, – буркнула я, хоть мне и польстили такие слова. – Хочешь, вернемся в шатер, и ты меня – при всех?

– Глупая ты женщина, – буркнул и Натан. – Не хочу я при всех. Я смущаюсь. Что в этом непонятного?

– Понятно, – вздохнула я. – Я тоже.

– Значит, давай вместе смущаться, – предложил Натан.

И мы некоторое время вместе смущались, а он теребил мои пальцы, а его – были немного влажные от пота. Я тоже принялась теребить его пальцы, как всегда теребила ручки и карандаши на экзаменах. Я нащупала заусенец на его указательном, и непреодолимо захотелось его сгрызть. Это навязчивое желание заслонило собой все остальные, и даже смущение. Некоторое время я пыталась держать себя в руках, но потом не выдержала.

– Можно я сорву этот заусенец? – И я потрогала его подушечкой своего большого пальца. – Он мне очень мешает. Ну пожалуйста!

Натан криво улыбнулся:

– Сорви, только чтобы не больно.

– Ой, спасибо, – обрадовалась я.

Поднесла его палец к зубам, оскалилась, чтобы не прикасаться к нему языком, и осторожно отгрызла лоскуток кожи.

– Все? – спросил Натан.

– Ага.

Я внимательно оглядела его пальцы, находившиеся прямо перед моим носом.

– Ты что, давно не стриг ногти?

– Кажется, подстриг в позапрошлый понедельник. А что, они слишком длинные?

– Относительно. У тебя вся пустыня под ногти забилась.

– Я постригу сегодня, если у тебя с собой есть ножницы. Но лучше завтра.

– У Аннабеллы точно есть. Она тебе одолжит.

– Слушай, а почему ты все время называешь ее Аннабеллой, хоть все зовут ее Владой?

Натан несколько оживился и, кажется, обрадовался, что я упомянула свою соседку, ведь в состоянии беспросветного конфуза между двумя третий отсутствующий оказывается спасительным веянием свежего воздуха в затхлом помещении.

– Ей больше подходит, – объяснила я. – Разве она – Влада?

Натан пораскинул мозгами:

– Нет, она точно не Влада. Влада – это слишком приземленно. Но Аннабелла?! Хорошо хоть, что не Хуана-Кончита-Антония. Это ты сама ей такую кликуху придумала?

– Не, не я. Это ее второе имя или первое. Ты разве не слышал, как она представлялась в Клубе?

– Не помню. Я никогда особо не обращал на нее внимания.

– Она тебе не нравится? – сильно удивилась я, немножко обиделась за Аннабеллу и втайне возликовала из-за себя. – Она же нравится всем мальчикам и даже мужчинам.

– Она нравится всем первые три минуты. Ладно, может быть, пять. Но это длится до тех пор, пока она не откроет рот.

– И чем тебе не нравится ее рот?

– У нее все в порядке со ртом, но не с тем, что он произносит.

– И что ее рот произносит?

– Да чушь всякую, и сразу видно… то есть слышно, насколько то, что у нее внутри, отличается от того, что снаружи.

– Верно. А Алена?

– У Алены не отличается. Она открытая. У нее то, что внутри, то и снаружи, в большинстве случаев.

– А вы… ты… ну…

– У тебя тоже отличается. Ты постоянно говоришь не то, что хочешь сказать.

– Алена тебе нравится?

– Нравится как друг.

– Вы целую пустыню вместе исходили, как влюбленная парочка, и на меня никакого внимания не обращали, – решила я высказать свое возмущение.

– Странная ты какая-то, – сказал Натан. – Это ты на нас внимания не обращала, как обычно. Отдалилась и почему-то решила брести одна в гордом одиночестве. Разве кто-то тебя прогонял?

– Мне казалось, что я буду пятым колесом.

– Третьим, – поправил Натан. – И никакое ты не колесо, и никакая мы не парочка, нам просто забавно вместе – Алена мой дружбан. И неужели тебе нужно особое приглашение?

Я хотела сказать, что да, очень даже нужно, но не сказала. И еще хотела сказать, что это очень приятно, когда тебя приглашают, зовут, ищут, когда ты прячешься, и настаивают на твоем присутствии, когда делаешь вид, что тебе все равно.

Но я не сказала, потому что была уверена, что Натан Давидович это знал, потому что если бы не знал, не пошел бы меня сейчас искать. К тому же мне было ясно, что он кривил душой и у него таки да был скрытый мотив: он хотел, чтобы я приревновала. А на примере Арта и Аннабеллы я уже знала, что от ревности до любви – один шаг. Так что все у него получилось как по нотам.

Диалог опять зашел в тупик. Натан нервно постукивал пяткой по каменюке. Подул холодный ветер, и я, приоткрыв рот, занялась попытками ухватить зубами язычок молнии свитера, чтобы зубами же натянуть змейку повыше к носу. Мои попытки тоже зашли в тупик. Меня охватили нервозность и все нарастающее разочарование из-за непривычной неразговорчивости и заторможенности Натана Давидовича, от которого я ожидала обычной развязности, активности и пофигизма. Да он, в конце концов, не далее как сегодня днем гладил меня по ноге! Но то опять было “при всех”. А при не всех он даже не улыбался.

Неужели в него я влюбилась? Точно в него? Точно влюбилась? Мне внезапно опять стало не по себе, потому что я испугалась, что сейчас взвалю на себя обязательство с ним гулять, встречаться или быть его, прости господи, девушкой, а потом окажется, что я совсем его не знаю, что он совершенно мне не подходит, что я, как всегда, все себе выдумала и что дело не в Натане Давидовиче вовсе, а в соперничестве с Аленой. Даже к Тенгизу я испытывала, а может, и по сей день испытываю более сильные чувства, хотя это скорее восхищение и глубокая привязанность, смешанные с жалостью, а жалость, как известно, наикратчайший путь к женскому сердцу, да и вообще Тенгиз гораздо больше похож на романтического героя, чем Натан Давидович, и он, по крайней мере, не стал бы тормозить, если бы сидел на камне посреди ночи в пустыне рядом со мной, то есть с Миленой, и знал бы, что сказать, что делать и как себя вести, потому что он опытный человек и мужчина. Так что мне явно придется увиливать, отмазываться, искать поводы для расставания с моим, о господи, парнем, какое ужасное слово, а это совсем уже гиблое дело, так что лучше прямо сейчас оборвать роман, пока не поздно.

И я открыла было рот, чтобы прервать наши отношения, выпустив с такими усилиями наконец пойманный язычок молнии, но Натан меня опередил:

– Так кто же таков этот Фридрих фон Вассерман?

Я вздрогнула от неожиданности, повернулась, а Натан Давидович опять широко и знакомо улыбался, а зубы у него были крупные, белые и очень веселые, на щеках – ямочки, и тут я поняла, что у него совсем другое лицо, когда он улыбается. У меня аж все внутри потеплело, потому что у меня внутри было гораздо полнее, чем снаружи.

– Ты козел. – Я стукнула его по плечу. – Не Фридрих, а Фриденсрайх. Фриденсрайх фон Таузендвассер.

Я тоже невольно заулыбалась до самых ушей, а может, и шире.

– Это из какой книги? Погоди, не подсказывай. Сам вспомню. Цвейг, что ли?

– Не Цвейг.

– Фейхтвангер?

– Не-а.

– О, Ремарк! Точно.

– Да не Ремарк, – возразила я, хоть в каком-то смысле Натан был прав во всех своих предположениях.

– Достоевский?

– Сам ты Достоевский!

– Сдаюсь, – признал Натан свое поражение. – Не помню я такого персонажа.

– Ясное дело, не помнишь, – загадочно улыбнулась я. – Я сама его выдумала.

– Уалла! – сказал Натан, а это восклицание на иврите означало “серьезно?”, или “не может быть!”, или “да ну, ты гонишь!”, или “как интересно!”, или “однако!”. Все зависело от интонации и контекста. А вообще слово было арабским.

– Уалла, – подтвердила я.

– Давай рассказывай. – Натан выпустил наконец мою руку, повернулся ко мне всем телом и скрестил ноги по-турецки.

– Что тебе рассказывать?

– Про книгу, которую ты сочиняешь.

– Откуда ты знаешь про книгу? – изумилась я.

– Ты же все время пишешь что-то в тетрадках. Получается, пишешь ты про этого… Почему имя такое немецкое? Он что, нацист, фашист? Фриднес… ё-моё, не получается выговорить, язык сломается.

– А ты попробуй. Скажи вслух. Ну пожалуйста! Это очень важно. Просто необходимо: Фриденсрайх фон Таузендвассер.

– Ладно, раз важно. – Натан торжественно выпрямил спину и провозгласил: – Фриднесрайх фон Таузендвассер.

– Фрид-е-нсрайх.

– Фриденсрайх фон Таузендвассер! – громко крикнул прямо в пустыню.

Эхом прокатилось имя по ущелью под нами, и в ответ порыв ветра взметнул и без того взлохмаченные волосы Натана Давидовича, которые он стриг намного реже, чем ногти. У меня все внутри замерло, а потом затряслось.

У Натана получилось очень красиво. Он даже специально придал имени немецкий акцент. Благо картавой ивритской “р”, похожей на немецкую, он владел в совершенстве с рождения. То есть с тех пор, как научился говорить. Чего не скажешь обо мне, да и ни о ком другом из нашей группы.

– Можно просто “Фрид”.

– Так бы сразу и сказала. Фрид. И что с Фридом? Что за герой? Почему он немец? Книга так и называется – он главный герой? О чем эта книга?

Я уже рассказывала об этом Маше и Тенгизу, поэтому в третий раз было не так страшно.

– Ну, книга – это громко сказано. Это еще не книга. Так, наброски, черновики. Может, когда я стану человеком, дозрею до настоящей книги.

– Ты уже человек, моя дорогая Комильфо, – неожиданно по-взрослому сказал Натан Давидович. – Так что там происходит?

Я вздохнула, а Натан понял, чем было вызвано мое замешательство.

– Очень трудно пересказывать книги. Но это же твоя книга. Ты ее сочиняешь. О чем ты пишешь?

В некоторые моменты мне казалось, что не существовало на свете человека косноязычнее меня.

– Ну… В общем… Я не знаю… Все происходит в Асседо… Асседо это южная провинция огромной восточной империи, где солнце никогда не восходит, и всеми провинциями правит злой император, но это не важно. При трагических и ужасных обстоятельствах Фрид однажды захотел умереть и прыгнул в ров своего замка из окна четвертого этажа. Но умереть у него не получилось, и он остался калекой на всю жизнь. От него все отвернулись по приказу его друга и сеньора дюка, и даже сама Смерть от него отвернулась, и он до сорока лет прожил в своем северном замке Таузендвассер в полном одиночестве как изгой. Но спустя шестнадцать лет его юный сын, которого он проклял и отверг, нашел его и вызволил из замка, а дюк его простил. И тогда Фрид Красавец снова вошел в моду, как в юности, самоубийства стали модными, особенно среди юных барышень, а в Асседо начались всякие приключения и бардак, который Фрид туда снова внес. А сын Фрида, которого дюк воспитал, и одна иудейская женщина, которая во Фрида влюбилась, решили найти для него лекарство от покалеченности. Потом оказалось, что эту иудейскую женщину, Зиту, очень много лет назад, когда она была еще ребенком, и задолго до того, как он бросился в ров, Фрид чуть не погубил, когда участвовал в погроме в Сарагосе. А в Сарагосу они с дюком ездили, чтобы привезти императору арагонскую невесту. В общем, они все вместе с испанцами и остальными послами напились во время пира, принялись буянить, устроили погром на иудеев и перерезали всю родню этой женщины, но она чудом спаслась и с тех пор скиталась по свету, и с ней случались ужасные вещи, включая долгий плен в публичном доме, пока она не попала в Асседо и случайно не встретилась с Фридом. Но все это стало известно только потом. А пока она влюбилась во Фрида и узнала, что существует древняя легенда о том, что человек может призвать Мага, который исполнит одно его желание. Но Маг не появляется просто так: чтобы его вызвать, человек должен принести семь случайных жертв, сам не зная, что приносит жертвы и призывает Мага. А Фриденсрайх это такой тип, который всем приносит несчастья. Так что велики шансы, что у него получится призвать Мага и выздороветь.

– М-да, – промычал Натан Давидович в глубокой задумчивости. – Как в “Незнайке в Солнечном городе”, только наоборот. Но я не понимаю, зачем такому человеку выживать и выздоравливать. Не лучше ли было бы для всех, если бы он умер?

На это я не знала, что ответить.

– А эротика там есть? – спросил Натан.

– Чего?!

– Постельные сцены. Ты же сказала, что там есть про бордель.

– Какие постельные сцены, ты что, чокнулся? Я ничего об этом не знаю. Но там есть про любовь немножко, да.

– Про любовь… – повторил Натан и улыбнулся.

– Сними, пожалуйста, очки, – попросила я у него.

Не задавая больше лишних вопросов, Натан Давидович снял очки. Я посмотрела ему в глаза и вдруг увидела, что это родные глаза родного человека. И не важно, буду я с ним встречаться или гулять, целоваться или расставаться, он всегда будет членом моего племени.

– Я пишу об Одессе наоборот, – сказала я. – Ты ведь знаешь, что у Одессы есть волшебная сторона, в которой все на свете может произойти, и все можно перевернуть с ног на голову, и оно все равно будет настоящим и всамделишным? Ты же жил в самом центре, во дворе на Гоголя.

– Знаю, – подтвердил Натан. – Только в Иерусалиме я жил в квартале Нахлаот, во дворике на улице Нарбата. А там этой сказочной стороны намного больше.

– Знаю, – согласилась и я. И добавила осторожно: – А еще я пишу о ком-то вроде папы.

– Это как? – спросил Натан.

– Ну, о ком-то сильном, который всегда меня оберегает, защищает и поддерживает.

– А твой настоящий папа тебя не защищает и не поддерживает?

– Мой настоящий папа очень хороший, – поспешила я выгораживать папу перед Натаном. – Он очень умный человек и талантливый педагог. Но он все время занят… то есть был занят моим перспективным старшим братом и своими учениками, а у него их миллион, потому что он учитель математики и завуч. Мне кажется, я ему не очень интересна как личность. В детстве он еще кое-как мной занимался, ходил со мной гулять на Бульвар и водил в археологический музей, который за Лаокооном, и в краеведческий, а потом, когда я повзрослела, особо на меня внимания не обращал. Но я и сама не очень старалась с ним общаться. Самое интересное, что мы сблизились именно перед моим отъездом, и это было здорово. Но потом он опять будто пропал, и мы очень редко с ним разговариваем по телефону.

– Ага, – сказал Натан, – папы, они такие, как правило. Очень занятые люди. Правда, у нас все наоборот. Мой папа с нами постоянно нянчился, а мама делала карьеру. Да и посланницей в Одессу поехала она, а папа – к ней в довесок. Так кто тебя защищает и поддерживает?

– Дюк. Он был со мной с самого детства. Это как… ну я не знаю, я не верю в бога, но я думаю, что у каждого человека есть какой-то вымышленный друг, герой, к которому он обращается в моменты отчаяния.

– Вроде понимаю, о чем ты. – Натан опять засмущался, но взгляда не отвел. – Когда я был маленьким, у меня была такая игрушка, одноухий заяц, его звали Бандруевич. Сперва папа рассказывал мне о нем сказки, которые он для меня перед сном сочинял, а потом я сам начал придумывать ему всякие приключения, искал его в заколдованном лесу, где бродят дикие жирафы и добрые вепри, кормил его кашей и не мог без него заснуть. Никому не говори, Комильфо, или я придушу тебя собственными руками, если ты кому-нибудь расскажешь, но я привез его сюда.

– Вот это оно! – обрадовалась я и даже захлопала в ладоши. – Покажи мне Бандруевича! Ну пожалуйста!

– Ладно, – сказал Натан, – покажу, при случае. Но я его в пустыню с собой не брал. Он лежит на дне моего чемодана в Деревне. Только никому не рассказывай.

– Ты никогда не думал стать психологом? – спросила я.

– Нет, – ответил Натан. – Я стану адвокатом или политиком. У меня язык хорошо подвешен, и я хорошо разбираюсь в мировых конфликтах.

Поразительно, каким взрослым мог быть Натан Давидович, когда речь заходила о высоких материях, и каким становился ребенком, когда от него требовалось поцеловать девчонку, то есть, прости господи, девушку, не на виду у всех.

– Зря ты не вставила в свою книгу эротические сцены. – Натан дернул меня за ухо. – А ты ведь сказала, что там есть влюбленная женщина. Каждый уважающий себя современный писатель должен уметь красочно уложить своих героев в постель.

Я пнула его ногой. Потом рукой. А он перехватил мою руку, потянул к себе, так что я чуть не свалилась с каменюки прямо в ущелье, и поцеловал меня в губы с языком.

Поцелуй был странным. Сначала мокрым, слюнявым и довольно омерзительным, а еще я ощущала неприятные колючки над верхней губой Натана. Я не знала, куда девать свой язык, что делать с зубами, чтобы они не бились об его зубы, и как повернуть голову, чтобы не мешали носы, и практически замерла и не шевелилась.

Но Натан сам под каким-то правильным углом развернул свою голову, присмирил свой длинный язык, и я почувствовала его губы. Они были одновременно твердыми и мягкими, плотными и податливыми, как плюш или как абрикос, и, что самое главное, доброжелательными. Они как будто приглашали меня к себе в гости, а не тащили силой в чужой дом. Так что я осторожно постучалась языком в дверь, а потом и перешагнула порог.

В доме оказалось проветрено и уютно. И не просто дом это был, а дача, на одной из станций Фонтана. Там трещали деревянные половицы, на окнах были голубые рамы с отколупывающейся краской, и было много книг в старых шкафах, и были продавленные мягкие кресла и легкие зеленые абажуры, и пахло недавно прошедшим дождем, прошлым, будущим и настоящим.

И я сама не заметила, как меня отпустило, как больше не слежу за своими движениями, и за его тоже не слежу, и как поглощаю эти губы, как если бы откусывала тот самый в меру спелый абрикос, и все это было вкусным, летним, свежим, честным, радостным, и вдруг, я точно не поняла отчего, но стало как-то глубже, чем было раньше, что-то пошло изнутри и как-то опаснее, и щекотнее, и щекотливее, и мои руки сами собой полезли в его волосы, чтобы ближе к себе притянуть, а волосы оказались жесткими на ощупь и густыми, и в них было трудно просунуть пальцы, но я все равно продралась, а он засмеялся мне в рот: “Эй, леат-леат!” – что значило на иврите “помедленнее”, и потащил меня на себя, а я не хотела отрываться губами от вкусноты, потому что эта вкуснота была не только во рту, но и начала без спросу расползаться по всему телу, то есть, точнее, по позвоночнику, от самого затылка – дотуда, где у меня, кажется, начинались бедра, а может быть, просто попа, так что я повалилась на него всем телом, когда он повалился на каменюку, и мне совсем не было страшно, и дух захватило, как на качелях, точнее, на американских горках, когда стремительно несешься вниз и ёкает и сосет под ложечкой, и где только эта ложечка находится? Уж точно не в ребрах, а может, и в ребрах тоже, но не только там, а еще в животе – в общем, меня так унесло, что я сама себе диву давалась, и Натану Давидовичу тоже, потому что он как будто чувствовал то же самое, я это точно знала, хоть он мне об этом не сообщал, и хотя между нами было много одежды и только рты наши были голыми и слитыми, оказалось, что во рту существует магический рычаг, который будоражит все остальное тело, душу и спинной мозг и выключает мозг головной.

И мне непреодолимо захотелось чего-то, чему я не знала слов, хоть и читала Анаис Нин, и “Анжелику”, и несколько женских эротических романов, которые были полным фуфлом голландским, от которых меня буквально выворачивало, но я все равно всегда дочитывала до конца, потому что бросать книгу, даже если она фуфло, не комильфо. Но все равно слов у этого не было, потому что это было больше чем слова, и до слов, и по-еле слов, и вне слов. Мне казалось, что такое может быть только у меня и ни у кого больше на земле, на планете, во всей вселенной, потому что не может быть, что все люди на свете такое испытали и никому не рассказали. Это было такое ошеломительное открытие, что я чуть с ума не сошла прямо там на месте, и так меня вштырило, что захотелось громко орать от счастья, от предвкушения, от изумления и особенно – от нехватки слов.

– Не может быть, – прогундосила я Натану в рот, – что все об этом знают и молчат!

– Заткнись, – прошептал Натан.

Но я оторвала от него свою голову, потому что если бы не нашла этому подходящих слов, то точно рехнулась бы, потому что ощущения без слов были слишком сильными, мощными, непреодолимыми и неопровержимыми, а слова их, с одной стороны, усмиряли, а с другой – усиливали, как прямо сейчас, когда Натан прошептал “заткнись”, а это вообще было уму непостижимо.

– Ну реально, как такое может быть? Что это вообще такое?

– Ты замолчишь уже, наконец? – спросил Натан, снова намереваясь завладеть моими губами, зубами и языком, а его руки шарили у меня по свитеру чуть выше попы, но до попы не смели добраться, и я с ужасом поняла, что к сожалению.

– Они все врут! – не унималась я. – Они все обманывают! Это невозможно описать! Что это?!

– Это любовь, – сказал умудренный какими-то другими уроками литературы Натан, – а мы даже не разделись.

– Это? Любовь? Нет, это не любовь.

– Любовь, любовь.

– Ужасно пошлое слово.

– Найди другое, только думай быстро.

Я быстро подумала. Очень быстро. Я никогда в жизни так быстро не думала.

– Это либидо!

– Открыла Америку, – сказал Натан и обнял меня крепко. – Ты какая-то придурочная.

Но это не я была придурочной, просто все книги врали.

Глава 27

Новый год

Потом мне казалось, что на мне написано, что у меня случился первый поцелуй, и очень хотелось, чтобы заметили все.

Мне хотелось, чтобы мир остановился и отдал должное такому событию, и чтобы затрубили в фанфары, и ударили в литавры, и свершили бы торжественную церемонию моего официального вступления в мир взрослых, с речами и грамотами. А я бы стояла на стуле с венком на голове и читала бы эпическое стихотворение.

Моя бабушка точно бы заметила, я была уверена, – не ускользнули бы от ее внимания мои припухшие и покрасневшие губы, как если бы я объелась вишней.

Я даже потом их специально покусывала и пощипывала, чтобы сохранился этот испорченный вид, ожидая, что кто-нибудь непременно подойдет ко мне и скажет: “Ах, Комильфо, да никак ты вчера поцеловалась впервые! Ты так изменилась за эту ночь! Ты теперь настоящая женщина!” Но никто не подошел и ничего такого не сказал, даже искушенная Аннабелла, потому что все были заняты верблюдами, на которых мы катались во второй день пребывания в пустыне.

В общем, в мире и его окрестностях ничего не изменилось, и от этого у меня опять появилась фрустрация, потому что кричать о том, что я теперь искушенная женщина, хотелось во всеуслышанье, а я никогда не отличалась экстравертностью.

Но это не совсем верно, что ничего не изменилось. Кое-что изменилось. Во-первых, я не могла заснуть полночи и ворочалась на матрасе, расстеленном на полу в шалаше. Спали мы все в кучу – мальчики в одной половине шалаша, а девочки в другой, как дикие кочевники.

Во-вторых, наутро я не знала, как вести себя с Натаном. Яркий солнечный свет внес реальность в наши вчерашние похождения и осветил их трезвостью, не лишенной неловкости, так что мне срочно понадобилось сделать вид, что ничего не произошло, и когда мы встретились возле умывальника с полотенцами и зубной пастой, я быстро засунула в рот щетку и принялась тщательно шкрябать зубы и плеваться, делая вид, что очень занята гигиеной полости рта.

Я избегала Натана и весь завтрак, на котором подавали козий творог в оливковом масле, и во время верблюдов тоже. Натан и поцелуй как будто существовали теперь отдельно друг от друга.

В-третьих, кое-что все же заметила Алена, но не во мне, а в Натане. Я видела, как она его о чем-то допытывала и расспрашивала, пока нам объясняли про верблюдов и как на них держаться, а Фридочка на нее шикнула. Я немного обиделась, что допытывала она Натана, а не меня, и мне очень хотелось, чтобы она и меня попытала, но этого не случилось.

В-четвертых, следует отдать должное Натану Давидовичу, чьи человеческие качества открылись мне в новом свете и в этот день: он больше не велся на мои попытки его игнорировать. То есть велся буквально до конца верблюдов, но когда мы вернулись на верблюжью стоянку, оказался рядом и больше от меня не отходил во время очередного похода по марсианскому ландшафту. Он не пытался заговорить о том, что вчера произошло, а нес всякую чепуху про Моисея, которого не впустили в землю обетованную, про сорокалетние скитания, пустынное поколение, манну небесную и все такое прочее, что я плохо слышала, занятая воспоминаниями о поцелуе, и за это я ему была особенно благодарна.

А потом он взял меня за руку. Кажется, это было во время привала, когда мы пили многоводы и объедались тунцом из консерв и красной капустой в майонезе с хлебом. И так, как он это сделал, было настолько обыденным и привычным, будто так было всегда и ничего удивительного в этом не было. И почему-то удивительным это не показалось никому – ни Аннабелле, ни Юре, ни Соне, ни Берте, ни кавээнщикам, ни москвичам, ни даже Фридочке и Милене. То есть они явно заметили, это было видно по их лицам, которые я потом внимательно изучала, но они как будто все только и ждали, когда это наконец случится, а когда случилось, им это показалось естественным. Фридочкино выражение лица было особенно одобрительным, потому что Натан Давидович был ее любимчиком, и ни для кого это не было тайной.

И в-пятых, удивительным было то, что я поняла, насколько мне вдруг стало важно мнение этих людей, которые три месяца назад были мне кругом и полностью безразличными.

А в скором времени они опять мне стали довольно безразличными, потому что я всецело была занята Натаном Давидовичем, и весь последующий месяц до Нового года я очень плохо помню, потому что он прошел как в тумане из сахарной ваты.

Мы потом часто и много целовались взасос, еще там, в пустыне, а затем в Деревне, при каждом удобном случае. Не на виду у всех, понятно. Мы бегали в беседки, в знаменитую эвкалиптовую рощицу за теннисным кортом, скрывались на пустыре за общежитием, иногда ходили на панорамную точку, и если никого там не оказывалось, оккупировали скамейку и целовались на ней.

Но потом наступила настоящая зима, стало совсем холодно, холоднее даже, чем в эту пору в Одессе, потому что в Одессе все помещения круглосуточно отапливались, а здесь – не всегда и не круглосуточно, хоть мы и жаловались вожатым, Фридману и Виталию, писали коллективные жалобы в дирекцию “НОА”, и наши родители тоже писали. В Одессе не было таких пронизывающих ветров, как в горном Иерусалиме, которые залезали под все куртки, свитера и ломали все зонты.

В общем, зарядили ливни, и пришлось нам с Натаном Давидовичем быть более изобретательными, а это значит, что мы целовались под козырьками всех бесчисленных деревенских зданий, однажды забежали в пустующую будку охранника, который, вероятно, отправился патрулировать территорию и забыл запереть дверь, иногда залезали через школьные окна в пустые по вечерам коридоры или подолгу оставались в компьютерном классе под предлогом делания домашних заданий и целовались там, когда все расходились. И конечно же мы целовались в библиотеке, что было особенно приятно, потому что там всегда было тепло, тихо, мало народу и пахло ковролином и книгами. Там мы целовались на всех переменах, спрятавшись от глаз библиотекарши в облюбованном проходе между отделениями химии и физики, куда, как правило, никто не забредал, поскольку Деревня была гуманитарным учебным заведением, так что будущих физиков и химиков в ней было кот наплакал, и не зря нас в нее определили.

В нашу комнату я Натана Давидовича не звала, потому что хоть заповеди и изменились триста раз с момента их написания, я оставалась верна своему первому слову. А в комнату к Натану ходить тоже не хотелось, потому что он ее делил с Леонидасом и Фуксом, а я вовсе не намеревалась выгонять кавээнщиков из законных владений, и особенно не хотелось, чтобы они сочиняли стишки про то, как мы целуемся.

Со всеми этими поцелуями я даже однажды пропустила встречу с психологом Машей, напрочь о ней позабыв. Я сперва помучилась угрызениями совести, думая, что зря потратила Машино время, а потом пришла к выводу, что раз я забыла о встрече, значит, мне больше не нужна психологическая помощь и поддержка. Это было логично, потому что я теперь была счастливым и практически полностью взрослым человеком, о чем я и сообщила Маше на следующем нашем свидании в среду.

Маша ничего не сказала, а посмотрела на меня очень вопросительно, что всегда развязывало мой язык, даже перетруженный поцелуями.

Я объяснила Маше, что обрела счастье, покой и волю, что меня больше ничего не тревожит, плакать мне больше не хочется, я ни на кого не злюсь, не агрессирую, не фрустрируюсь по мелочам, и мне теперь очень даже понятно, зачем я покинула дом родной и уехала в Израиль, потому что Израиль теперь мой дом, и мне здесь хорошо и прекрасно, и замечательно, и я иногда езжу в гости к Трахтманам, и мне с ними вполне комфортно, и я могу при случае обратиться к ним за поддержкой, а Деревня – самое лучшее место на планете, и лучшего периода в моей жизни никогда не было и, может быть, даже и не будет, а это вовсе не надо анализировать, потому что от анализирования хорошего может поплохеть, а счастье вообще не терпит понимания, оно не из головы, и все у меня складывается, и учусь я хорошо, и проблем с одноклассниками больше нет, потому что Арт притих, и хоть это и подозрительно, мне абсолютно плевать, потому что группа наконец у нас сплачивается (я этого не замечала, это Фридочка так говорила).

– Ты влюбилась, Зоя? – спросила психолог Маша, чем, честно говоря, вывела меня из себя и укоренила в решении завершить нашу работу надо мной.

Я ответила все же, что не влюбилась и что это пошло – так обо мне думать, как будто я какая-то героиня из сентиментальных романов, для которой любовь – самый главный в жизни источник счастья.

Психолог Маша вздохнула и сказала следующее:

– Я понимаю твое желание завершить терапию, потому что когда человек счастлив, ему вовсе не хочется копаться в себе. Он счастлив, и все. Но мне кажется, что такое решение слишком скоропалительное. И дело вовсе не в том, что ты нуждаешься в помощи или поддержке, – вовсе нет, я вижу, что ты сильная и вполне в состоянии сама справляться. Дело в том, что ты еще много чего можешь извлечь из наших встреч, именно потому, что ты так хорошо и талантливо работаешь. Смотри, какого прогресса ты достигла за столь краткое время.

Я обдумала Машины слова, которые застали меня врасплох, потому что, с одной стороны, это был комплимент, с другой – сопротивление моему решению, а с третьей – выходило, что психолог Маша считает, будто мой прогресс являлся исключительно плодом наших встреч. И этот тройной смысл мне не очень понравился, о чем я тут же Маше и заявила, потому что привыкла уже, что с ней лучше сразу прямо все говорить, а не строить морды, которые она все равно вычисляет.

Я видела, что психолог Маша сдержала очередной вздох, а ее грустные глаза погрустнели еще больше, как всегда бывало, когда ей казалось, что она понимает суть вещей лучше меня, но не хочет принижать мое достоинство и поэтому оставляет свои прозрения при себе.

Я спросила:

– Почему вы сдержали вздох?

А Маша вместо ответа сказала:

– Ты очень чуткая девочка.

– Я не девочка! – сказала я.

– Кто же ты? – спросила Маша.

Мне хотелось сказать “девушка”, но я терпеть не могла это слово. Мне хотелось сказать “женщина”, но я прекрасно понимала, что это не совсем так. Кем же я была?

– Я Комильфо, – сказала я очень гордо. – И все у меня комильфо.

Маша спорить не стала. Она сказала:

– Ты многое понимаешь, Зоя, иногда слишком многое. И ты, несомненно, должна понимать, что то, что сейчас с тобой происходит, это этап. Раньше был плохой этап, и все тебе виделось в мрачных тонах. Он прошел. А сейчас это хороший этап, и все тебе видится в ярком свете. Но и он пройдет. – Она сделала паузу, будто задумавшись, стоит ли продолжать, и в итоге своих умных коней не придержала: – Это называется идеализацией. Но жизнь не черная и не белая, Израиль не черный и не белый, и Деревня тоже, и все остальное. Правда где-то посередине, и она серая. А ты еще не там.

– Вы говорите банальности, – разозлилась я на психолога Машу, внезапно вспомнив слова Аннабеллы про обиженную на жизнь тетку, и мне почему-то захотелось ее еще больше обидеть. – Вообще-то я таки все это понимаю, нам Виталий объяснял еще в самом начале года про параболу настроений учеников программы “НОА”, и про адаптацию, и про интеграцию, и про все эти ваши умные штуки. Но вы что, хотите меня типа с небес спустить такими пониманиями? Вам обязательно надо, чтобы я страдала, чтобы вам было со мной интересно?

– Мне с тобой всегда интересно, – грустно улыбнулась Маша. – И поэтому тоже мне бы хотелось, чтобы мы продолжили работать. Мне не хочется от тебя отказываться.

Я не знаю, честно говоря, что сказал бы главный наставник всех психологов на такое Машино откровение, но мне оно понравилось. И факт, что осталось в моей памяти на долгие-долгие годы, и, вероятно, не будет преувеличением сказать, что навсегда.

Мне в самом деле казалось, что я успешно завершила свое психологическое созревание – на пять, если не на пять с плюсом. И было невероятно важно Маше это доказать. И она поняла, что мне очень важно ей это доказать, и не стала больше настаивать. Я поблагодарила ее от всей души за то, что позволила мне быть открытой и откровенной. И стало немного грустно, но не так, чтобы очень. А Маша сказала, что если она мне когда-нибудь понадобится, она всегда здесь. И еще спросила на прощание:

– А что там Фриденсрайх? Как он поживает?

И снова стала родной, знакомой и молодой, и вовсе не теткой, и уж точно не обиженной жизнью, и зря я ее обидела Виталием, с которым она явно конкурировала на психологическом поприще. Я не удержалась от улыбки до ушей.

– У него тоже все в порядке. Он тоже счастлив и обрел покой. Он познакомился с одной девушкой. Она отважная беглая иудейка. После погрома в Сарагосе, где испанские вельможи прирезали всех ее родных, долго скиталась по миру, потом ее похитили и продали в бордель в ужасном краю Авадлом, где она провела десять лет. Но она убила хозяйку борделя, пристукнув ее кочергой по голове, и удрала в благословенное Асседо со своей подругой Джокондой. А удрала она именно в Асседо, потому что у нее была дочь, которая родилась прямо там же, в борделе, а коварная хозяйка продала дочь на аукционе, и выяснилось, что ее купил заезжий пират, гроза морей, который пиратствовал у берегов Асседо. И там, в Асседо, она и встретилась с Фриденсрайхом и дюком. Они оба в нее влюбились и обещали отыскать пропавшую дочь. Ее зовут Зита.

Об этом я могла говорить бесконечно, и иногда только об этом и говорила на протяжении всех пятидесяти минут, и тогда казалось, что их не пятьдесят вовсе, а от силы пять, так быстро утекало время, а Маша слушала с неподдельным интересом, улыбалась, иногда хихикала, а иногда даже смеялась в голос, и почему-то после таких встреч мне было особенно здорово, как будто меня напоили, накормили, обогрели и спать уложили. И вот теперь было точно так же, и я собралась отказываться от идеи расставаться с Машей. Зачем, в самом деле, с ней прощаться? Какая разница, больная я или здоровая, если мне с ней хорошо. И я хотела сказать…

– Зита… – эхом повторила Маша.

Боже, какая я дура. Убить меня мало. Кочергой по голове.

Но прежде чем я успела обдумать, чего это я, собственно, дура и за какие грехи меня следует убивать, ведь я всего лишь назвала имя, известное нам обеим от одного и того же источника, который ничего ни от кого не скрывал, и я никого не предавала и никакие чужие тайны не разглашала, Маша спросила:

– Скажи, Зоя, что у тебя происходит с Тенгизом?

А я тут же отрезала:

– До свидания, Маша, спасибо вам за все, я больше к вам не приду.

И встала.

– Постой, Зоя…

Маша тоже встала и даже схватила меня за рукав, что было делом неслыханным, потому что она никогда ко мне не прикасалась. То есть не схватила, а только дотронулась, но показалось, что собралась заковывать меня в наручники и вести к верховному судье.

– Это важная тема, – она сказала голосом судебного пристава, а может быть, даже и прокурора. – Мадрихи – важные для вас люди. Наверное, самые важные сейчас… И вы для них важны, но…

– Ничего мы не важные! То есть они. И вообще у него роман с Миленой.

Уничтожить и предать забвению. Забвению!

– С Миленой?! Как же?..

Но я не стала слушать дальше, вылетела из кабинета и побежала целоваться с Натаном в библиотеке, которая через полчаса закрывалась.

Я поняла, что Маша имела в виду про этапы, когда наступило тридцатое декабря, и не запахло снегом, не запахло елкой, и не запахло мандаринами, и не запахло вареными яйцами и картошкой для оливье, и селедкой тоже не запахло, и вообще ничем привычным не запахло. А на групповых дискуссиях, и на личных, с нашими воспитателями мы долго обсуждали, надо праздновать Новый год, живя в Израиле, или не надо, а в Израиле его никто не праздновал, а если и праздновали, то почему-то называли именем христианского святого, Сильвестра. А Натан Давидович был ярым противником празднования и утверждал, что это христианский обычай и нет смысла его переносить в Израиль, раз мы решили порвать с нашим диаспорским прошлым, и Хануки нам должно быть достаточно, и Тенгиз с ним соглашался. А я вовсе не собиралась порывать со своим диаспорским прошлым, и мне, как и многим другим, очень хотелось праздника и волшебной атмосферы, и предвкушения, и подарков, и чтобы “Ирония судьбы” и президент по телевизору, и чтобы было как дома.

Мы впервые с Натаном поссорились. И не целовались целых два дня, и даже не разговаривали. А Тенгиз вместе с Фридманом убедили Фридочку, что праздновать не надо, потому что это противоречит идеологии, которой придерживается Деревня в частности и Израиль в целом, и ей пришлось согласиться, потому что она была в меньшинстве, а слово начальника – закон. И мы зажгли ханукальные свечи.

И хотя свечи на подоконнике Клуба и были красивыми и история ханукальная была весьма впечатляющая, я ее тогда не оценила, потому что опять злилась, и мне казалось, что нас ущемляют в наших гражданских, исторических и человеческих правах, пытаясь истребить из нас то, что истребить невозможно.

Короче говоря, все это закончилось слезами. Рыдали все. Даже некоторые мальчики. По поводу и без повода, и такое было ощущение, что наша группа превратилась в похоронную процессию, оплакивающую непонятно что, точно как на поминках, на которых я, слава богу, никогда не бывала.

Более того, я случайно застукала рыдающего Арта. То есть он не совсем рыдал, но глаза у него были на мокром месте. Это случилось, когда я поздней ночью почувствовала острый голод и, несмотря на правила, отправилась в Клуб. Свет был включен, а Арт сидел на диване в пижаме и пожирал хумус ложкой прямо из упаковки. Он посмотрел на меня со страшной ненавистью и даже показал средний палец, но я все равно увидела, что он ревет. И это зрелище настолько не укладывалось в голове, особенно пижама, что на какой-то очень и очень короткий миг я преисполнилась к нему сочувствием. Но миг прошел, а мне до Арта никакого дела не было, я даже его больше не ненавидела, ответный палец ему не показала и пошла мазать шоколадное масло на засохший ханукальный пончик и запивать молоком.

Но Фридочка все же несколько взбунтовалась против Тенгиза и начальника и, хоть это не была ее смена, вечером тридцать первого декабря притащила в Клуб приготовленные дома бадьи оливье и шубы, покупной торт и виноградный сок вместо шампанского. Вероятно, Тенгиз закрыл на это глаза. Мы посидели, поели, попили, но настроения никакого не было. До президента и курантов мы не досидели, потому что отбой никто не отменял, Тенгиз в конце концов пришел и отправил всех спать. Натан есть оливье демонстративно не явился.

Мы вполне могли бы устроить себе собственную вечеринку, продлив оливье в комнатах, и, думается мне, Тенгиз и на это закрыл бы глаза, но настолько все было испорчено, что опять никто не купил бухла. Миша из Чебоксар очень переживал по этому поводу.

Первого января все мы пошли в школу, и уроки велись как обычно, и хоть Милена и поздравила нас с Новым годом, она это сделала как-то искусственно и деревянно. В классе было холодно, и мы потребовали включить кондиционер, но выяснилось, что пульт сломался, долго искали батарейки, Милена искала волонтера, чтобы сходил в хозяйственные учреждения, которые были на другом конце Деревни, и Натан вызвался пойти. А когда он вышел из класса, стало еще холоднее, а к холоду добавилась пустота.

Я посмотрела в окно, в которое билась скучная сырость, серая слякоть, бестолковая пасмурность и склизкая непогода и ничего даже близко похожего на снег, и с тревогой почувствовала, что заскользила вниз по кривой параболы.

Глава 28

Сексуальное воспитание

Унылый период после неновогодней Хануки длился до бесконечности. Каникул не предвиделось аж до марта, нагрузка в школе увеличилась, экзамены стали еженедельным событием. Мы учились с восьми утра до пяти вечера. Темнело рано, а мы еще сидели в классах, и от этого тупое уныние все возрастало. Потом делали домашние задания, иногда репетировали очередные показательные выступления, участвовали в групповых беседах и к концу дня полумертвыми заваливались в кровати, отказываясь даже от вечернего душа.

Казалось, нас специально загружали по самые брови, чтобы не оставалось свободного времени впадать в зимнюю хандру, которой так боялись в программе “НОА”. В принципе, такой метод был эффективным: когда ты занят повседневностью, скучать по родителям и по домашней еде, размышлять о смысле жизни и завидовать местным, которые после уроков отправлялись домой, не остается сил.

Поэтому, вместо того чтобы скучать, размышлять и тосковать, все повально болели.

В январе у многих внезапно появились неопознанные симптомы – головокружение, одышка, повышенная потливость, боль в суставах и исчезновение аппетита, что являлось причиной прогулять спорт. Поход к медсестре мог принести отгул от хотя бы еще одного урока, но бессердечная медсестра, как правило, ставила диагноз “простуда” и прописывала акамоль и многоводы, от дальнейших занятий не освобождая.

Для тех, кто настаивал, что скоро умрет, оставалась еще одна возможность – поход к врачу. Бедная Фридочка сбивалась с ног, разъезжая с мнимыми и не очень больными по очередям в больничную кассу. Там врачи чаще всего ничего опасного для жизни не обнаруживали, но иногда, чтобы перестраховаться, направляли на рентгены, анализы крови и кардиограммы, и считалось большим достижением заработать очередь к ортопеду или дерматологу, потому что на визит к ним тратился целый учебный день.

Мне не удалось ничем заболеть, хоть я и честно прислушивалась к себе ежеминутно, сидела рядом с Аннабеллой, которая температурила и ничего не ела, пила какао из одной чашки с кашляющей Аленой, но все без толку. А поскольку мне не хотелось придумывать болячки, я очень ждала возвращения стрептококка, но он пропал без вести.

В какой-то момент красота и живописность Деревни перестали радовать глаз и примелькались и стали повседневностью, а потом пустило корни ощущение тюремного заключения. Все повторялось изо дня в день, как в недавно вышедшей картине “День сурка”, которую мы смотрели в Клубе на пиратской кассете с гнусавой озвучкой. В этом фильме все мы узнали обреченность и скорбь ученика программы “НОА”, в чьей жизни ничего нового никогда не происходит, одни и те же рожи всегда маячат перед глазами, всегда говорят одно и то же, и однажды можно вообще перестать разговаривать, потому что заведомо знаешь, как отреагирует собеседник.

От такой безвыходности мы узнали друг друга так досконально, как никогда прежде никого не знали, даже собственных братьев и сестер, не говоря уже о родителях. Мы могли с закрытыми глазами рассказать, из чего состоит содержимое тарелки каждого на завтраке, обеде и ужине, не сомневались, кто получит сотню на английском, а кто опять провалит иврит, могли угадать, что наденет Вита в четверг, а Аннабелла – во вторник, автоматически распределяли вещи горками во время дежурств у стиральной машины, зная, кому принадлежат черные свитера, а кому – зеленые носки.

И хоть у нас не было привычки делиться друг с другом нашим прошлым, проблемами в семье или просто чувствами и мыслями, не касающимися Деревни, мы автоматически считывали эмоции друг друга и заражались недовольством, ворчанием, обидой или тревогой, случайно встреченной кем-то у кого-то поутру в Клубе, распространенной потом как по бикфордову шнуру в классе, взрывающейся динамитом за обедом.

Это и было то романтическое групповое сплочение, о котором говорили взрослые: мы не разделяли общей идеи или глубокой привязанности друг к другу – с некоторыми ребятами я едва ли обменивалась парой фраз, – мы просто превратились в один организм, дышащий в унисон. И вовсе не надо было над этим усиленно работать – так случилось само по себе.

Ярким событием в этом вязком болоте из череды одинаковых дней стал урок сексуального образования.

В один прекрасный день все члены воспитательской команды, включая Милену и самого Фридмана, пришли на групповую беседу. Их сопровождали два незнакомых человека: красивый молодой человек в интересных очках и грубоватая женщина, типичная израильтянка – ненакрашенная, в бесформенной одежде, с густыми длинными неухоженными волосами, и при этом выглядевшая так, будто неряшливый внешний вид – не помеха для привлекательности.

Нам торжественно объявили, что, поскольку мы подростки, нас следует посвятить в сферу жизни, которая неизбежно, когда-нибудь, однажды, вовсе не сейчас, а в очень далеком будущем, но все же нас затронет. Вероятно, все они явились вместе, чтобы разделить неловкость на шестерых.

Раздались громкие смешки, потому что когда взрослые открыто говорят о сексе в группе подростков, так полагается делать. Арт и Аннабелла презрительно фыркнули дуэтом. Потом посмотрели друг на друга с откровенной ненавистью. Я не посмотрела на Натана Давидовича, потому что мы все еще вели холодную войну на почве еврейской и советской самоидентификации, но знала, что он на меня посмотрел, и поэтому покраснела, а может быть, и побледнела. Я скучала по поцелуям.

Нас поделили на группу мальчиков и группу девочек. Мы наклеили на кофты наклейки с нашими именами, группу мальчиков увел за собой интересный очкарик, а группой девочек завладела неряшливая израильтянка. Коренные израильтяне ни в чем не знали неловкости.

Женщина достала из рюкзака деревянную статуэтку без головы, туловища, ног и рук, чем повергла всех девочек, включая даже Аннабеллу, в глубокое замешательство.

Тут я точно покраснела. Зарделась. Побагровела. Запунцовела.

– Я – мадриха сексуального образования. Я родилась в Израиле, но мои родители из русских. Я кибуцница, и меня зовут Жанна, – представилась женщина на неплохом русском, но с сильным ивритским акцентом. – Вы знаете, что это такое?

Она сунула статуэтку в руки Алене. Та судорожно хихикнула.

– Какой ужас! – вырвалось у Аннабеллы.

– Это не ужас, а мужской пенис, – сказала кибуцница Жанна, будто в природе существовали и женские пенисы.

Ивритский акцент несколько сгладил немыслимость последней фразы. Алена, опять хихикнув, бросила мужской пенис Вите, а та – Соне. Но Соня его не поймала, и он со стуком упал на пол. Жанна его подняла и укоризненно покачала головой.

Признаюсь честно – я никогда прежде такого не видела. Разве что в детском саду, когда неуправляемого Колю Токарева прилюдно сажали на горшок в качестве наказания. Или на пляже в Одессе, где бегали голые малыши всех полов. И еще на снимках античных скульптур в бабушкиных музейных журналах про Эрмитаж и жемчужины Лувра. Но они были намного меньше, если не были прикрыты виноградным листом, и в другом направлении. Неужели у Натана Давидовича тоже был такой?

Вероятно, в пятнадцать лет все, что касается интимных отношений, как будто находится в разных ящиках секретера и никак друг с другом не соприкасается. В одном отсеке лежат будоражащие поцелуи и застенчивые прикосновения через лифчик, в другом – трепетная и мучительная первая любовь, в третьем – страсти по Жоффрею де Пейраку или Ральфу де Брикассару, туманно и властно овладевающими героинями книг, в четвертом – тревожное и стыдливое любопытство, касающееся собственной наготы и лишения девственности, и только на дне самого дальнего отделения, запертого на чугунный засов с тяжеленным висячим замком, рядом с чудовищными дамскими романами, покоятся мраморные стволы, гордые жезлы и твердые тараны. И все равно от буквальных пенисов все это так же далеко, как от взрослой жизни.

Мои родители никогда не занимались моим сексуальным воспитанием, книжек “Откуда я взялся?” и “Девочка-девушка-женщина” в нашем доме отродясь не водилось, так что всему мне пришлось учиться на пальцах. То есть на деревянном пенисе Жанны.

Аннабелла быстро совладала со своим неожиданным глубоким замешательством и картинно всплеснула руками:

– Как пошло вы ЭТО называете!

А Вита и Юля сказали: “А… ” и “О… ”.

Оля и Рената, правильные девочки из Вильнюса, были возмущены до глубины своих хорошо воспитанных душ.

– Как вы смеете! – задохнулась Оля. – Это просто… это просто…

– Это просто половой член, – сказала кибуцница Жанна, – репродуктивный орган мужского организма. Он есть у половины человечества. Я покажу вам, как надевать на него презерватив.

Кибуцница Жанна разорвала зубами шуршащий пакетик, извлекла из него напальчник большого размера и, как колготку, напялила на страшную статуэтку. Потом снова стянула через голову – если то, что было сверху, являлось головой.

– Кто-нибудь хочет попробовать?

Никто не ответил, многие отвели взгляды, а некоторые, наоборот, застряли, и не сумели отвести.

– Что, никому не интересно? – Жанна вытянула статуэтку перед собой, а напальчник, как сдувшийся шарик ослика На, болтался в другой руке.

Никто энтузиазма не проявил.

– Я же не говорю, что вы должны завтра начать тренироваться на настоящих мальчиках, – сказала кибуцница, поглаживая деревяшку, – но предохранение важнее всего остального. Когда настанет день, вы должны знать, как себя вести в такой ситуации. Вы же не хотите забеременеть. Вас сразу исключат из программы и отправят домой.

– Мы еще такими вещами не собираемся заниматься, – с негодованием сказала Рената из Вильнюса. – И мы не ненормальные, чтобы рожать детей в пятнадцать лет.

– Да, – согласилась Жанна, – ты права. Я начала с левой ноги. Давайте заново. Расскажите мне, что вам приходит в голову, когда вы слышите слово “секс”.

– Что это за бред? – возмутилась Аннабелла. – Это просто смешно! Меня же не из пальца сделали. Всем известно, что настоящая женщина должна быть сексуальной и всегда желанной. Но с этими молокососами, которые в нашей группе, действительно нет смысла заниматься любовью. Они ни черта в этом не понимают. И вообще они еще дети.

Можно было подумать, из ее памяти начисто стерлись похождения с Артом.

– Спасибо, Влада, – сказала Жанна, прочитав имя, наклеенное на облегающий свитер из ангоры. – Кто еще хочет поделиться мыслями о сексе?

– Он какой-то очень большой, – с заметной дрожью в голосе сказала Алена, косясь на статуэтку. – Вы уверены, что это точная копия?

– Все люди разные, но этот пенис приблизительно соответствует среднестатистической величине. – Жанна внимательно оглядела деревяшку. – Может быть, чуть больше среднего.

– Наверное, очень неудобно, – скривилась Алена, – с таким вот жить.

– Я не понимаю, – продолжала сопротивляться сексуальному воспитанию Рената, – почему мы занимаемся этой ерундой, вместо того чтобы готовиться к английскому?

– Мы пожалуемся родителям! – поддержала ее Оля. – Когда мы поступали на программу, нам не говорили, что нас будут заставлять заниматься ЭТИМ!

– Чем “ЭТИМ” я заставляю вас заниматься? – удивилась Жанна.

– Говорить об ЭТОМ и смотреть на ЭТО! – Оля указала пальцем на статуэтку. – Это некультурно! Это дикость какая-то! Вы что?

И она оглядела всех присутствующих в поисках поддержки. Кавказские девчонки усиленно закивали.

– Но ЭТО же классно, – возразила Вита. – Правда?

И обратилась за помощью к грудастой Юле.

– Наверное, – осторожно сказала Юля. Потом исправилась: – Да, сто процентов классно.

– Израильские пацаны постоянно ЭТО нам предлагают, – сказала Берта. – Только они не ЭТО имеют в виду. Это типа оскорбление такое.

– Вот именно, – поддакнула Соня. – В Деревне ни с кем нельзя ЭТИМ заниматься ни в коем случае. Стоит тебе с кем-нибудь поцеловаться, и все сразу будут знать, что ты даешь.

Опять повисло молчание. Тяжелее всего было скромным азербайджанкам, с которыми я никогда толком не общалась. Они ни слова не произносили и не знали, куда себя деть.

– Окей, – сказала Жанна. – Скажу честно: вы моя первая группа русских. Меня к вам пригласили, потому что трудно найти русскоговорящего сексуального куратора. Я имею в виду, мадриху по сексуальному образованию. Наверное, было бы лучше, если бы к вам позвали кого-нибудь, специализирующегося на религиозных девочках. Я не понимаю, что с вами делать.

– А мы что, сильно отличаемся от нерусских? – спросила я интересу для.

– Израильские ребята в вашем возрасте как минимум смотрели фильм “Лимонное эскимо”.

– Фу, какая мерзость! – снова воскликнула Аннабелла. – Я видела этот фильм. Это кошмарный низкопробный продукт израильского любительского кино.

Жанна не уделила внимания ее словам.

– Израильтяне любопытны и задают вопросы. Они меньше смущаются. Мне кажется, у вас, как и у верующих, эта тема запретная. Смотрите: ваше тело должно стать источником наслаждения, а не проблем и стыда. Вы должны с ним близко познакомиться. Секс – это естественная часть жизни и любви. Но прежде чем им заниматься, желательно научиться о нем говорить.

– Нечего об ЭТОМ говорить, – опять возразила Рената. – Всем и так ясно, что оно существует. Это личное дело каждого. Мы не хотим. Зачем вы нас заставляете?

– Затем, чтобы вы стали меньше бояться и стесняться. Ведь если вам страшно на эту тему говорить, представьте, как вам будет страшно это делать.

– Нам не страшно, – сказала я назло. – Просто мы с вами незнакомы, а вы нам сразу показываете это… ну…

– Ну?

– Ну, ЭТО!

– Что “ЭТО”? – продолжала настаивать Жанна.

– Ну, пенис! – не выдержала я.

– Молодец, Зоя, – одобрительно улыбнулась Жанна. – Наименования половых органов все свободно используют в качестве ругательств, но в нормальном контексте почему-то стесняются произнести вслух. Давайте начнем называть вещи своими именами, и сразу станет легче жить.

Потом, вопреки протестам, мы тренировались называть еще некоторые вещи своими именами. Жанна показывала нам слайды венерических заболеваний, от которых захотелось никогда в жизни не приближаться ни к пенисам, ни к их носителям, рассказывала о личной гигиене, о противозачаточных таблетках и спиралях, о менструальном цикле, о мастурбации, о яйцеклетках и сперме и о том, что всегда следует прислушиваться к своим желаниям. Протесты несколько смягчились, и, заинтересовавшись, все перестали кашлять и сморкаться, но легче жить не стало.

В скором времени выяснилось, что Жанна, как и все образованные израильтянки, – феминистка и что нас опять воспитывали в неправильном – шовинистском – подходе. Она рассказывала нам о кибуцном открытом воспитании, где секс – не табу, где детей с малых лет приучают любить и уважать свое тело, знакомиться с ним и не чураться его, и тогда отношения между мужчинами и женщинами радостны и свободны, как дыхание или спорт, а не страшны и каверзны, как экзамен или война. Я принялась представлять себе сеновалы, запах сочной травы, голых загорелых людей в панамках и сандалиях, смеющихся коров – и мне захотелось переехать в кибуц.

Жанна с Аннабеллой долго спорили о том, можно ли девушке первой предложить парню встречаться, а Аннабелла хлопотала лицом и говорила, что это ни в какие ворота не лезет и что уважающая себя женщина должна уметь манипулировать мужчинами, кокетничать и флиртовать, но никогда не делать первый шаг, поскольку это унизительно. Вита, Юля и девчонки из Азербайджана с ней полностью соглашались, а остальные колебались, так и не определившись, кто такая настоящая женщина и как с ней быть.

У Жанны глаза на лоб лезли от такой средневековой ереси, и она прилагала много усилий, чтобы донести до нас, что настоящая женщина, как и настоящий мужчина, – это вопрос биологии, а не искаженных понятий, и много еще чего о неправильно устроенном патриархальном режиме, о том, что мужчинам выгодно заставлять женщин думать, будто они слабы и бессильны, а это вовсе не так. И что мы должны помнить, что мы вправе открыто говорить о своих желаниях и о нежеланиях тоже, а не ждать, что нас поймут без слов, потому что понять нас могут неправильно.

В какой-то момент Жанну унесло от пенисов в заоблачные сферы, но некий здравый смысл в ее пламенных речах был, и, по большому счету, я тоже так думала, и пока она говорила, я все время вспоминала тот ужасный инцидент, когда застукала Арта и Аннабеллу в кровати. Только мне казалось, что таких, как Аннабелла, Жанне никогда не переубедить, потому что невозможно переубедить жертву в том, что она не жертва. Но в основном я думала о Натане Давидовиче, пытаясь в воображении приклеить ему пенис, что мне никак не удавалось.

К концу четвертого часа этого интенсивного ликбеза я ощущала себя одновременно просвещенной и помутившейся рассудком. А это потому, что прежде мне казалось, будто я все поняла про секс, когда впервые поцеловалась с Натаном, а оказалось, что вовсе ничего не поняла. То есть не то чтобы не поняла: просто прочувствовать и понять – разные вещи, и обе необходимы. А еще потому, что содержимое полок в ящиках моего любовного секретера смешалось, и стало затруднительнее разделять романтического Жоффрея де Пейрака и венерические заболевания, первую любовь и яйцеклетки, поцелуи и беззащитную наготу, и я стала думать о дюке и о Фриденсрайхе фон Таузендвассере.

Но как бы там ни было, эти четыре часа пролетели быстрее, чем один час математики, а к концу мастер-класса все, включая азербайджанок и кроме Аннабеллы, захотели после школы вступить в какой-нибудь кибуц.

Никто и не заметил, что за окнами стемнело, а дождь все лил и лил.

Мы попрощались с Жанной, и я направилась прямиком в Клуб, где мальчикам, вероятно, демонстрировали женские половые органы. Там стоял галдеж, полная вакханалия, и вещи назывались своими именами, как, впрочем, и всегда.

Я выцепила Натана Давидовича, схватила его за рукав и вывела на террасу под деревянный козырек. Сильные порывы ветра кидали дождь нам в лицо. Он немножко удивился.

Я ему решительно сказала:

– Ты, вместе со своим иудаизмом, козел, раз не понимаешь, что Новый год – это советский семейный праздник и что Новый год и Рождество – разные вещи.

– Вообще-то не совсем так, – взялся за свое Натан. – Ты не полностью права.

– Блин, – опять разозлилась я, – я же к тебе с хорошими намерениями! Я сама пришла мириться! Ну почему ты не можешь никогда признать, что ты в чем-то ошибаешься?

– Мы оба ошибаемся, – почесал ухо Натан Давидович. – Это не разные вещи. И Новый год, и Рождество, и Ханука – у них у всех один и тот же языческий источник. Это все поздние мутации первобытного праздника зимнего солнцестояния. Его испокон века праздновали в тот период, когда день становился длиннее ночи. Так что Новый год и…

– Ты зануда, – сказала я.

– Есть такое, – согласился Натан Давидович. – А ты молодец, что перестала делать вид, будто меня не существует. Мне нетрудно было первым к тебе подойти, но я сдержался, потому что хотел, чтобы ты попробовала расстаться с дурацкой привычкой игнорировать людей, когда тебя погладили против шерсти.

Я чуть ли не лишилась дыхания от такого проявления мужского шовинизма. Мне захотелось двинуть его коленом по мужскому половому органу.

– Я по тебе соскучился. – Натан вовремя перехватил мое колено, а потом и голову и поцеловал меня взасос.

Я прислушалась к своим желаниям и не поняла, чего мне больше хотелось, – чтобы он продолжал целовать меня взасос или чтобы не продолжал, потому что он совсем охамел. Вероятно, и Аннабелла была в чем-то права и порой мужчин следует заставлять охотиться на тебя, а не открыто бросаться им на шею. Желания – очень противоречивая штуковина.

Я отодралась от него губами и языком и на всякий случай отошла на шаг назад.

– Я хочу с тобой переспать, – сказала я.

Натан Давидович снял очки и протер стекла о рукав школьной толстовки. Взгляд у него был абсолютно расфокусированный.

Глава 29

Вещи и имена

– Да, – сказал Натан Давидович, водружая очки обратно на нос.

– Что “да”?

– Что неплохо вы потрудились на уроке сексуального образования.

– Ты что, мне отказываешь? – И не была уверена, испугалась ли я отказа или почувствовала облегчение.

– Нет, – ответил Натан. – Просто я не знаю, что сказать.

Опять он приобрел тот замороженный вид, как тогда на камне в пустыне, когда не решался меня поцеловать. Вот и иди пойми, надо называть вещи своими именами и озвучивать свои желания или не надо.

Я вполне могла бы обидеться, потому что мужчины отказывают только ненастоящим женщинам, но тут вовремя вспомнила, как на протяжении всей жизни Эшли Уилкс отказывал Скарлетт, а она точно была настоящей женщиной и никоим образом не андрогином, так что я несколько успокоилась. Но далеко не полностью.

– Слушай, может, на самом деле тебе мальчики нравятся, а не девочки? – спросила я на всякий случай, потому что мы и это обсуждали на уроке с Жанной. – Ты поэтому со мной встречаешься? Потому что я похожа на мальчика?

– Ты окончательно поехала мозгами, – очнулся Натан.

– Неужели ты хочешь только целоваться со мной и больше никаких желаний мое тело у тебя не вызывает?

Натан улыбнулся, и от его улыбки мои собственные желания стали во много раз понятнее.

– С чего это ты взяла?

– Потому что если бы ты их испытывал, ты бы знал, что сказать.

– Не обо всех желаниях обязательно говорить вслух. Некоторые и так очевидны.

– Ты имеешь в виду свой пенис? – Я внимательно посмотрела на его ширинку, но никаких очевидных признаков желаний не узрела, а это, судя по всему, было плохим знаком.

Натан так прыснул, что его слюна немножко попала мне на нос.

– Ой, извини. – Он утер мой нос своим рукавом, но это было бессмысленным поступком, потому что дождь и так швырялся в лицо брызгами, которые от слюней едва ли отличишь.

– Я вызываю у тебя смех? – с последними остатками достоинства спросила я.

– Не ты, а твоя манера выражаться.

– Не понимаю, что тут смешного. Я называю вещи своими именами. Пенис есть, а слова нет? Или у тебя нет пениса?

– Есть у меня пенис, – продолжал ржать Натан. – Я даже разрешу тебе его потрогать, если ты попросишь.

– Ты несерьезный человек, – начала я закипать. – Почему ты все время паясничаешь?

– Я более чем серьезный человек. – Натан приложил нешуточное усилие, изображая серьезное лицо, даже губы трубочкой сложил, чтобы затянуть улыбку покрепче. – Только я не хочу с тобой спать, потому что тебе вдруг показалось, что это комильфо. Ты сейчас не на себя похожа, а на Аннабеллу.

– Не похожа я на Аннабеллу! – воскликнула я.

А ведь месяца три назад я все бы отдала за такое сравнение. Как быстро меняются приоритеты – и моргнуть не успеешь.

– Вот именно, – подтвердил Натан. – Если тебе необходимо это услышать ушами, то твое тело вызывает у меня желание, и у моего пениса – тоже.

Фраза была невероятно корявой, но мне она почему-то невероятно понравилась.

– Как же ты обожаешь слова, – верно заметил Натан Давидович. – Но может быть, было бы лучше, если бы я сказал, что я тебя люблю?

Такого я никак не ожидала. Я совершенно остолбенела от неожиданности. Почему-то эти слова оказались во много раз страшнее пенисов – настоящих и буквальных. То есть буквенных. То есть словесных. Словных. Словарных.

– Это тоже новости, как и наличие у меня пениса? – Натан опять улыбнулся, на этот раз нагло. – Ты же хотела называть вещи своими именами.

Если повторить одно слово много раз, оно теряет смысл. “Пениспениспениспе… ”

– Да я же тебя люблю с тех пор, как увидел тебя первый раз в Клубе. Ты сразу была такая… нашенская и тоже не от той стенки. Все как надо.

Вот не умел Натан Давидович, несмотря на свою сообразительность, делать комплименты, хоть ты тресни.

– А ты меня? – он спросил.

– Что?

Он оказался совсем близко. Надо мной нависла улыбка, полная мокрых зубов и поцелуев, и капли дождя на стеклах очков, и длинная шея с выпирающим кадыком, и заостренный подбородок, еще не мужской, с редкими колючками и подсыхающей царапиной от неумелой бритвы. У всех вещей были свои имена.

Он прижался губами к моим волосам, а пенисом – к животу, где-то в районе пупка. Я никогда такого раньше не чувствовала. Даже когда мы валялись на камне в пустыне. Там было слишком ошеломительно и потрясающе. А сейчас – просто было.

– Ты меня не любишь?

Я не знала, что на это ответить, хоть ты тресни. Лучше бы он об этом не заговаривал. Лучше бы мы всегда только целовались и делали вид, что только губы у нас взрослые, а в остальном мы бесполы.

Он продолжал наступать, а я отступала, пока не оказалась прижатой к низкому деревянному ограждению клубной террасы, и дождь залил мне голову, как душ.

– Ты меня любишь?

Натан положил мою ладонь себе на ширинку. Под джинсами было твердое и теплое, как картошка, вынутая несколько минут назад из углей костра. Может быть, пять минут назад или семь, и ты ее завернула в подол рубашки, чтобы не обжечься, а потом проверила, достаточно ли она остыла.

– Та-а-ак, – сбивчиво продышал мне Натан в шею, где-то у начала уха или конца, смотря с какой стороны смотреть. – Русский язык – это для нас слишком трудно.

И лизнул мою шею языком.

Любовь – это не вещь, и у нее нет имени.

– Скажи на иврите.

Он что-то делал с моей шеей, а почему-то казалось, – что с затылком или лбом, я точно не могла определить, потому что все нервные окончания органов головы закоротили и все обычные маршруты восприятия нарушились. Я вообще не соображала, чего он от меня хотел, потому что слова перестали звучать в ушах, а отпечатывались на коже.

– На иврите скажи, – написал он на шее или на лбу, на затылке, а может быть, и на ключице. – Тагиди бе-иврит. Ани…

– Ани, – повторила я, как он просил.

– Оэвет…

– О… э… вет…

Натан опять оказался прав. Ведь иврит находился в другом отсеке моего мозга, в том, который еще не был перегружен чужими смыслами. Иврит огибал ту запруженную площадь, на которой все те люди, о которых я когда-либо читала, которых когда-либо видела или слышала, произносили “я тебя люблю”, пытаясь перекричать толпу. И на этом окольном пути, в безлюдном переулке, в глухой подворотне, как шпионы, слова на иврите подкрались ко мне бессмыслицей, а вырвались, одевшись в мой личный, непорочно чистый, единственный и неповторимый смысл.

– Аниоэвет… Ани оэвет отха.

Я повторяла, повторяла, сперва осторожно, испуганно, нащупывая почву, как человек, который учится ходить, и с каждым повтором слова звучали все отчетливее и смелее, все сильнее, все правильнее.

Вначале было чувство. Потом у чувства появился объект.

Я выскользнула из цепких угловатых объятий Натана и посмотрела ему в лицо. Я положила холодные ладони ему на щеки, на тонкую кожу, под которой прощупывался знакомый рельеф скул и челюстей, которые складывались в лучезарную улыбку. Глаза видели и руки осязали одно и то же. Он был правильным, он был таким, как надо. С ним было как дома.

– Ани оэвет отха, Натан, – я сказала. – Отха ани оэвет.

– Мои поздравления, – сказал обрадованный объект. – Комильфо лишилась словесной девственности.

Моя первая любовь говорила на иврите.

– Пойдем ко мне, – шепнул он по-русски. – Я попрошу Леонидаса и Фукса потусоваться в компьютерном зале. Я как раз позавчера поменял постельное белье. Фридочка заставила.

Я оцепенела.

– Пошли, поставим Алену на шухер. Нам на уроке раздали презервативы. Между прочим, “Дюрекс”. Прикинь? Халявные.

– Пошли, – повторила я эхом.

И мы пошли. Точнее, я поплелась.

– Тебе страшно? – спросил Натан, когда мы очутились у двери его комнаты.

– Вообще нет, – соврала я.

Дверь открылась. Потом Натан куда-то ходил и с кем-то говорил. Дверь захлопнулась. Я лежала в постели, закутанная до носа в шерстяное одеяло без пододеяльника, который Натан не удосужился натянуть. Почему Фридочка не заставила? Непонятно откуда взялась свеча и зажглась. И откуда у Натана была зажигалка? Причем настоящая “Зиппо”. Он же не курил. И Фукс не курил. И Леонидас. Что-то забулькало и куда-то полилось. Перед моими глазами оказался пластиковый стакан.

– Что это? – пробормотала я.

– Водка, – шепнул Натан. – Для храбрости. Мишаня милостиво одолжил из своей заначки. Пей, пей.

– Но я никогда…

– И я никогда, – сказал Натан, выпил и скорчился. На дне осталось.

– А Миша что? Ты ему типа?..

– Ничего я ему не сказал. Я сейчас разденусь.

На мне лежал Натан Давидович, колол бедра бедрами и стягивал свитер. Мой. Его уже был стянут. Потом деревенскую футболку, а дальше расстегивал лифчик. Лифчик у меня был совсем никудышный. Наследство от маминой юности. Он давно был ей мал, и она мне его подарила, когда я стала физически развиваться. То есть как подарила? Однажды я его обнаружила лежащим на моей кровати дома. Я спросила у мамы, что это, а она ответила, что я уже барышня и на море больше не комильфо ходить без купальника. Теперь же приходилось со скорбью признавать, что мое физическое развитие достигло предела, а лифчик все еще был по размеру.

– Откуда у тебя зажигалка?

– Юра подарил на Новый год. Ему двоюродный брат прислал на день рождения, но ему не нужно.

– А тебе она зачем?

– Мало ли. Вдруг в Клубе спички закончатся, а я буду умирать от голода и надо будет срочно сварить вермишель.

Слово “вермишель” меня страшно рассмешило. Я не сдержала смешок.

– Что ты ржешь?

– А если Юре понадобится сварить вермишель?

– Юра не ест вермишель.

Это было правдой. Юра вермишель почему-то не ел. Он ел салаты и куриные ноги, которые иногда покупал в супермаркете по скидке, семь шекелей за десять ног, и пек в духовке.

У Натана ноги тоже куриные, если честно.

Он меня целовал и шарил руками по органам моего организма.

– А свечку где ты взял? Ты что, давно собирался со мной переспать и заранее приготовился?

Эта мысль меня неожиданно оскорбила. А ведь несколько минут назад я была оскорблена мнимым отказом со мной переспать. Я на себя разозлилась – что я за противоречивый человек такой? Потом поймала себя на том, что если он сейчас передумает, я буду рада. Больше, чем если не передумает. И опять разозлилась – я же готова, на сто процентов готова. Надо ловить момент, как тогда с поцелуем, чтобы потом не сожалеть всю жизнь об упущенном. И тут поняла, что сама передумала, хоть и не знала почему. Но сказать об этом стало невозможным, тем более если я не понимала, почему передумала, а без объяснений вдруг менять свое мнение не комильфо. Я же не маленький ребенок, в конце концов. И назло стала сильно целовать Натана в ответ и даже опутала его ногами и изо всех сил их стиснула вокруг его талии. Натан ойкнул и сказал, что я своими акробатическими мышцами его сейчас придушу. Я опять оскорбилась, потому что он этими словами сдул всю мою вновь нахлынувшую инициативу, и опустила ноги.

Мне было неудобно от его острых бедер, и под головой тоже что-то мешало, а о пенисе Натана я старалась не думать. В этот миг было бы лучше, если бы у него не было пениса, как обычно. Я просунула руку под подушку и нашарила какую-то вещь. Вытащила. Перед моим носом оказался зеленый плюшевый заяц с проплешинами.

– Это Бандруевич! – воскликнула я с искренней радостью. – Какой он милый!

Натан издал странный выдох и скатился с меня к стенке.

Мы были голыми сверху. Слишком голыми.

– Не хочешь – так и скажи, – сказал Натан Давидович.

Я ничего не ответила и прижала Бандруевича к своей голой груди.

– Ты сама не знаешь, чего хочешь.

– Я знаю, что не не-хочу.

А еще я знала, что не хочу обижать Натана.

– Достойная мотивация, – буркнул Натан и, кажется, поправил под одеялом свой пенис, но я не уверена.

Ничего остроумного в ответ не придумывалось.

– Комильфо?..

– Ну я не знаю!

– И кто же тогда должен решать? Пушкин?

Захотелось возразить, что Дюк, но я не успела, потому что в дверь громко постучали.

Я натянула одеяло на голову, но все видела, так как оно было в некоторых местах истерто почти до дыр. На пороге стоял огромный бронзовый памятник, с головой, повернутой в коридор, а за ним маячила Алена и отчаянно жестикулировала.

– Ужин, Натан Давидович, – сказала статуя голосом Тенгиза, – ты опаздываешь. Сегодня жареная рыба. Вкусная, мамой клянусь. Как ты любишь.

Натан спрыгнул с кровати и крикнул:

– Не заходите, я не одет! Шнурки поглажу и бегу!

Не помню, когда в последний раз я была так рада ужину.

Глава 30

Пропавший

Бесцветную и депрессивную зимнюю полосу безвременья учеников программы “НОА” нарушила череда событий, снова приведших к большому взрыву.

Все началось с того, что Арт совершил очередную отчаянную попытку наладить отношения с Аннабеллой, вероятно не найдя лучшего способа исправить свою безнадежно испорченную репутацию.

Аннабелла в ту пору сильно заинтересовалась кулинарией, поскольку на нее произвел неизгладимое впечатление помощник повара, араб из Бейт-Цафафы, во время дежурства на кухне похваливший ее ухоженные руки, и послала Арта на виду у всех в Клубе, заявив, что он и в подметки не годится жарким восточным мужчинам и как она вообще могла снизойти до него, хилого и малолетнего, какая роковая ошибка, и пусть все знают, что в постели он ничего не стоит.

Видимо, это было последней соломинкой, сломавшей спину верблюда.

Арт сильно побледнел и по старой привычке поискал взглядом поддержки своих соседей по комнате, Никиты и Марка, но те давно публично притворялись, будто с ним незнакомы. Затем Арт с мольбой посмотрел на Мишу из Чебоксар, но тот был занят футбольным матчем, который показывали по телевизору, и никакого внимания на происходящее не обращал. И вообще с некоторых пор Миша и Юра Шульц, проживавшие по некой ошибке природы и воспитателей в одной комнате, завели дружбу на почве компьютерных стрелялок.

Чтобы сохранить последние остатки достоинства, Арт громко заявил, что Аннабелла – шалава, что каждый, кто хочет, может ее поиметь, включая вонючих арабских поваров на кухне, и что вся наша группа – конченые ублюдки и даже кое-что похуже, и что мы все поплатимся за то, как мы с ним обращались. Встал и вышел из Клуба. Никто и бровью не повел.

Пошла вторая половина футбольного матча, закончилась, били пенальти. Потом начались дебаты, на какой канал дальше переключать: девочки хотели в сотый раз смотреть “Красотку”, а пацаны – “Терминатора”. Страсти разгорелись.

Натан Давидович предложил проголосовать, чтобы принять демократическое решение, но его тут же послали все остальные носители пенисов, справедливо заметив, что девочек в группе больше, чем мальчиков, и этот статистический факт аннулирует демократичность решения.

Поднялся переполох.

Непонятно откуда возник еврейский вопрос, и высокое собрание принялось разбираться, кто больше еврей, а кто – меньше. Всплыли мамы, папы, бабушки и дедушки, закон о возвращении, воспоминания о консульских проверках, и выяснилось, что аристократическая ценность каждого из членов группы зависит от количества еврейской крови, текущей в его венах.

Внизу иерархической лестницы оказались те, у кого только мама еврейка по папе или папа по дедушке, как у Алены и у Миши из Чебоксар; евреи по папе со стороны папиной мамы стояли на ступень выше; над ними возвышались те, у которых мамы были еврейками по материнской линии, то есть как у меня; а почетный пьедестал занимали те, у кого евреи были все со всех сторон, как, например, у самого Натана, а также у Леонидаса, Юры, Берты и Сони.

Но Соне и Берте их фактическое превосходство показалось недостаточным, и они решили смешать с землей всех остальных соперников. Евреи Молдавии евреистее всех остальных евреев, даже всесторонних, утверждали они, потому что там у них в Калараше и в Бендерах, в отличие от всяких там Одесс, пеклись о чистоте крови, не перемешивались с гоями, всегда ели мацу на Пасху и постились в Судный день.

Возмущению Натана, на чей бесспорный еврейский авторитет впервые осмелились посягнуть, не было предела. Настоящие евреи, кипятился он, живут не в Калараше и Бендерах, а в Израиле. Чем есть мацу на Пасху, лучше бы Сонино и Бертино семейства репатриировались в Палестину, подобно их землякам-первопроходцам.

Не менее возмущенная дискриминацией своего папы по дедушке, Алена, в качестве козырного туза, извлекла какого-то сомнительного прапрадеда – резника из не менее сомнительной Чадыр-Лунги, которая внезапно тоже оказалась в Молдавии, чему страшно возрадовались хором поющие Соня и Берта.

– В где?! – с презрением переспросил Натан. – Это что за богом забытая дыра?

– Бессарабия – это не дыра, а очаг европейского еврейства, – с достоинством заявила Алена.

Тут и я не выдержала, потому что почувствовала себя преданной и обманутой.

– Так ты не коренная одесситка?!

– Коренных одесситов не существует. – Алена гневно на меня посмотрела. – Самой Одессе всего двести лет. Все наши предки кочевали туды-сюды по Бессарабии и по чертам оседлости, а потом обосновались в Одессе, не так уж давно. Но и это временно. Натан прав: в итоге все они и оттуда свалят.

Подобная двойная мораль меня возмутила.

– Ты вообще на чьей стороне? – спросила я у Алены.

– На стороне еврейского народа! – воскликнула Алена с невыносимым гонором. – О котором ты ничего не знала еще год назад!

Я задохнулась от негодования, но тут неожиданно на помощь пришла Аннабелла. Все это чушь, бред и басни, сказала она, которые евреи придумали, чтобы повысить чувство значимости презираемого всеми народа, и вообще она, Аннабелла, крещеная, чем очень гордится, и ей нет дела до наших низких распрей, потому что она – единственная настоящая аристократка среди всех нас. Золотой крестик ей достался от прабабушки, Владиславы Велецкой, бывшей примы в Мариинке, дворянки, так что ее православная кровь голубее всех наших кровей, вместе взятых.

Тут все замолчали и спохватились.

Спохватились не из-за дворянской прабабушки Аннабеллы, а поскольку вдруг заметили, что на часах было около полуночи, но никто не пришел нас разгонять по комнатам и объявлять отбой, который всегда железно был в десять, кроме как в праздники, в выходные и по особым случаям, допустим, на чей-нибудь день рождения.

Все моментально забыли о благородных предках и заинтересовались Тенгизом, чья смена была в тот вечер, а Юра Шульц, как ответственный и пуганый еврей со всех сторон, пошел звать мадриха, хотя все его отговаривали, раз на нас любезно забили. Но упрямый Юра все равно пошел за Тенгизом.

Тенгиз в эти самые минуты пребывал в кабинете в обществе Милены, которая с некоторых пор зачастила к нам после уроков под всяческими предлогами, как, например, желание помочь нам с домашними заданиями.

В кабинете было включено радио, и песни со станции “Гальгалац” заглушали все внешние звуки. Юра божился потом, что Милену и Тенгиза разделял стол, что они корпели над отчетами и расписаниями и вовсе не занимались тем, о чем можно было бы подумать.

Когда Тенгиз и Милена ворвались в Клуб, вид у них был заметно виноватый. Тенгиз с плохо скрываемым замешательством спросил, почему мы не спим, а кто-то в оправдание сказал, что мы занимаемся еврейским самопознанием, но мадриха это не убедило, и он в порыве чувств нас пересчитал. Тогда и выяснилось, что недостает Арта.

Тенгиз широким шагом направился в третью комнату, но Арта там не было. Далее были исследованы все остальные комнаты, ванные, подсобные помещения и веранда. Парковка. Пустырь за общежитием. Гараж на пустыре.

Тенгиз вернулся в Клуб и на всякий случай заглянул за диваны и под стол. Следом за Тенгизом ступала Милена, мы – за ней, а Тенгиз даже не совершал попыток нас прогнать. Он опомнился, когда вся гурьба очутилась у теннисного корта, и рявкнул: “Марш по комнатам!” Поскольку напряжение передалось всем, спорить никто не стал, и мы беспрекословно выполнили приказ. Но спать, естественно, никто не собирался.

Через полчаса в Клуб явился Фридман, и все опять высыпали наружу.

Фридман вместе с Тенгизом сурово нас допрашивали, пытаясь выяснить, что предшествовало исчезновению Арта и куда он мог подеваться, но ничего, кроме “Влада его послала”, на ум не приходило.

Арта искали всю ночь. Под утро я, кажется, задремала, а когда проснулась, его все еще не нашли.

Первые уроки мы пропустили, потому что по расписанию был иврит с Миленой, а Милена и утром обнаружилась в Клубе. Полусонная и дрожащая, съежившись в кресле, она листала крохотную книженцию размером со спичечный коробок и беззвучно шевелила губами, что придавало ей несколько безумный вид. По этому ее виду мы и пришли к выводу, что Арта не нашли. Мы столпились у входа и не решались зайти в Клуб.

– Она читает Теилим, – сказал Натан шепотом, что было излишним, потому что в кухонном отсеке, стоя к Милене спиной, Фридочка так громыхала сковородками, тарелками и приборами, что священной тишиной даже близко не пахло.

Тем не менее Миша из Чебоксар, проявивший внезапный и не присущий ему интеллектуальный интерес, также шепотом спросил:

– Это че еще за хрень?

– Это Псалмы царя Давида, а не хрень, – терпеливо объяснил Натан Давидович. – Когда случается что-то плохое, читают подходящую главу и таким образом обращаются к Богу за помощью. Но можно и просто так читать, когда случается не плохое, и вообще, когда хочется помолиться.

– Ну че, помолимся, братаны, – серьезно сказал Миша, – чтобы Арт не подох. Че надо говорить?

Все с большим удивлением посмотрели на Мишу.

– Че уставились? – проворчал Миша, проявляя неожиданный гуманизм. – Он, конечно, лошара и за базар не отвечает, но все равно человек.

– Человек, – согласился Натан и решительно подошел к Милене.

– Доброе утро, Милена Владимировна. Его не нашли?

– Нетушки, – вместо Милены ответила Фридочка и с яростью плюхнула огромный омлет со сковородки на тарелку. – Ешьте.

Чем усугубила волнение присутствующих, поскольку завтракали мы всегда и железно в столовой, а ничто не пугает так, как нарушение привычного распорядка дня. Казалось, что со вчерашнего вечера всяческий порядок был нарушен безвозвратно.

Мы ели молча, несмотря на то, что вопросы жалили язык. Милена тоже села за стол, но к пище не притронулась. Фридочка уминала овощи за обе щеки, громко и негодующе хрустя огурцами и луком, как будто они были в чем-то виноваты.

Перемасленный омлет и пересоленный салат закончились, но никто не решался встать из-за стола.

– Сотрите с рожиц эти скорбные выражения, деточки, – не выдержала домовая, – мы не на похоронах. Никуда Арт не денется.

– А если денется? – угрюмо спросил Миша.

– А если денется… надо было раньше думать. – Фридочка выдернула тарелку из-под Мишиного подбородка. – Что это за группа, которая создает себе козла отпущения?

– Никакого козла мы не создавали, – возмутилась Алена. – Вам прекрасно известно, что Арт сам изначально всех гнобил и унижал. Из-за него Юру чуть не выгнали. Это его вина, что теперь с ним никто не хочет общаться, даже его лучшие друзья и бывшая девушка. Скажи ей, Влада!

Но Аннабелла ничего не сказала, и по ее лицу сложно было понять, о чем она думает. Она и ночью с нами не разговаривала. Пошла себе спать как ни в чем не бывало.

– Блин, – выдал Миша, – это нереально, что его до сих пор не нашли. Он стопудово бухает за курами.

– Что ты сказал? – переспросила Фридочка. – За какими курами?

– В курятнике же, – объяснил Миша. – Мы нашли ключи от сарая с кормом, когда нас заставляли убирать за курами, еще в октябре. Мы там тыщу раз бухали, когда я еще его уважал.

– Почему ты до сих пор молчал?! – Милена вскочила из-за стола.

– Вы пили алкоголь?! В Деревне?! – Фридочка тряхнула челкой, и металлические побрякушки в ее ушах зазвякали.

– Пили, – признался и Никита. – Но всего лишь один раз.

– Мы только попробовали, – поспешно сказал Марк, – но нам не понравилось, мы же спортсмены.

– Спортсмены они! – Фридочка стукнула кулаком по столу. – Никакой управы на вас нет!

– Почему ты молчал до сих пор, Миша? – повторила Милена. – Целая ночь прошла. Полицию вызвали. Весь город обыскивают. Что ты себе думал?

– Вот поэтому и молчал, – не без резона заметил Миша. – Нафиг надо, чтобы ко мне прикапывались. Я-то тут при чем? Меня ни разу не спалили. У Арта всегда куча заначек бухла в комнате, но он ни с кем не делится. Он с выходных привозит, от тетки своей. У меня ничего такого нет, можете проверить. Я бы не настучал на него никогда, думал, он быстро шуганется и сам вернется, но тут такое дело…

– Я вас не знаю, ученики программы “НОА”, – произнесла Милена с глубокой горечью. – Полгода с вами работаю и до сих пор не понимаю, что вы за люди.

И стремительно вышла из Клуба.

Миша верно угадал. Через несколько минут Арта нашли в бессознательном состоянии в запертом изнутри сарае за курятником. Рядом с ним валялась пустая бутылка “Александрова”, самой мерзкой, по слухам, водки на свете, хуже даже “Кеглевича”. Но еще там была пустая бутылка кока-колы, пустой пакет от чипсов и пустая банка от маринованных огурцов. Наверное, благодаря им Артем Литманович не скончался от алкогольного отравления.

Его тут же переправили в больницу. Машина скорой помощи подъехала прямо к сельскохозяйственной зоне, мигая красными фарами и вереща сиреной. Видать, для пущего устрашения, поскольку никакого транспортного движения, способного ее задержать, в Деревне не было. Растревоженные курицы громко кудахтали и хлопали крыльями, когда Арта выносили на носилках из курятника. Мы стояли и смотрели. Лицо у него было бледно-желтого цвета.

Вечером мы захотели поехать в больницу навестить Арта, но нас не пустили. До конца дня с нами никто из взрослых не заговаривал.

Целый день мы сидели в Клубе тише воды ниже травы и перешептывались между собой, ахая и охая, как бабушки на завалинке. Телевизор смотреть было неохота. Аннабелла листала свои журналы, Алена хмурила брови, Натан Давидович грыз морковку, я – ногти. И всем было ясно, что это еще не главная буря, а только ее предвестник.

К десяти вечера появился Тенгиз, сообщил, что все в порядке, Артем пришел в себя несколько часов назад, его здоровью ничего не грозит, и послал нас спать.

На следующее утро отец Арта, по совместительству частный предприниматель и не то совладелец, не то заместитель директора какой-то колоссальной российской бензоколонки, явился в Деревню из самой Москвы, никого о своем приезде не предупредив, и устроил колоссальный скандал.

Сперва он скандалил с охранником на воротах, отказавшимся впустить на территорию Деревни арендованный черный джип размером со слона, на который потом глазели наши мальчишки. Охранник вызвал по рации Фридмана.

Поняв, о ком речь, Семен Соломонович тут же впустил человека в малиновом пиджаке не по погоде с рисунком змеи на спине, в узких кожаных ботинках и с огромными золотыми часами на запястье на парковку администрации. Об этом нашей группе доложил Никита, который после уроков подрабатывал уборщиком листьев у ограды за драгоценные пять шекелей в час.

Фридман пригласил господина Литмановича к себе в кабинет, но тот отказался и потребовал, чтобы его вели прямиком к главному директору всея Деревни, поскольку не пристало ему разбираться с такой мелкой сошкой, как руководитель заштатной программы “НОА”. Фридман, не повышая голоса, вежливо увещевал господина Литмановича, объясняя, что после четырех часов пополудни директор всея Деревни покидает пост и уходит домой, о чем нам доложила Берта, возвращавшаяся с урока танцев. Но все было тщетным, и человек в малиновом пиджаке продолжал горланисто качать права.

Права господина Литмановича заключались в том, что он деснами бился с одной из главных раввинш Москвы и справлял с ее многочисленным семейством чуть ли не каждую субботу, не говоря уже о праздниках, устраивал у себя дома общинные трапезы, реставрировал за свой счет общинную синагогу, а она, раввинша, в свою очередь водила тесное знакомство с депутатами израильского парламента, то есть кнессета. А это означало, что господин Литманович – высокого полета птица.

Господин Литманович ничуть не был смущен тем фактом, что его слышали проходившие мимо члены педагогического коллектива и ученики, и продолжал, размахивая кулаками, грозиться, что полетят головы с плеч всех так или иначе сопричастных к программе “НОА” в Деревне в частности и в Израиле вообще.

Программа “НОА”, заявлял он во всеуслышание, вовсе не исполняет своих обязанностей перед родителями учеников и самими учениками. Ничего в этой дилетантской программе, в этой кодле крохоборов, в крахе всех его патриотических и сионистских надежд не отличается от порядков прогнившей советчины. Дети тут предоставлены самим себе, пущены на самотек, дедовщина процветает во всей красе и включает поощрение публичных унижений и потакание грубой силе. Вожатые же, вместо того чтобы заниматься подопечными, водят шуры-муры друг с другом во время работы и не имеют ни стыда, ни даже совести. А он, господин Литманович, истинный и подлинный еврей по отцу, по матери и по матери ее матери, отмечающий каждый божий праздник, не кушающий свинину, открывший магазин кошерной жратвы на Большом Спасоглинищевском и жертвующий ежемесячно Сообществу Сионистов кучу бабла, верил же, верил, что в Израиле все по-другому. Как же он заблуждался!

Собственного единственного сына и наследника доверил он заботам безалаберных халтурщиков. Следовало ему знать, что халявный сыр бывает только в мышеловке, но он все же повелся на сионистские идеалы и на веру в соплеменников. Как можно было быть таким наивным патриотом? Нога его сына никогда больше не ступит на землю израильскую, ни единой копейки не пожертвует он больше ни одной еврейской организации, и не зря, ох не зря процветает антисемитизм, поскольку жиды всегда были и останутся жидами, а мудрые народы Запада всегда это знали и чуяли. Жидовщину, кричал господин Литманович, не истребить из евреев никому и никогда, даже такому человеку, как он, сам господин Литманович, жизнь положивший на улучшение репутации евреев России и окрестностей, но все бессмысленно, бесполезно и коту под хвост. Следовало, следовало ему понимать, что евреи, сбежавшие за границу, трусы и выродки, не способные ни на что толковое в собственной отчизне, да и здесь не способны, что вполне предсказуемо, собственно говоря, если пораскинуть мозгами.

Пусть знает Фридман: то, как обращались здесь с его отпрыском, как превратили жизнерадостного и яркого юношу в запуганное и несчастное существо, которое не нашло никакого иного выхода, кроме как пить горькую, дойдет до высших инстанций. Пусть Фридман не сомневается: завтра же до самого всесильного Иакова Вольфсона дойдет, основателя и главнейшего директора программы “НОА”, которому нанесет он, господин Литманович, личный визит и разнесет всю дирекцию в пух и прах, камня на камне не оставит, пока не восстановит справедливость.

А потом, гори оно все огнем и синим пламенем, пойдет он, господин Литманович, сегодня же вместе с сыном своим Артемом в первую попавшуюся православную церковь, да хоть в ту, что на Русском подворье, и обратится, мать вашу всех, в христианство. И так давно пора.

На каком-то этапе Семен Соломонович перестал отвечать. Молча слушал и покорно кивал. Я сама видела, потому что когда Берта ворвалась в общежитие и рассказала, что происходит, все тут же высыпали наружу, и я тоже высыпала. Подоспела к финальным репликам.

Фридман был белым как штукатурка, а папа Арта обращался к нему на “ты”, и дело было вовсе не в израильской нелюбви к официозу и формалиозу. То было совсем другое “ты”.

– Весело вам живется, пионеры-сионисты? – посмотрел на нас господин Литманович, когда выкачал из Фридмана все оставшиеся права, и погрозил нам кулаком. – Не пороли вас достаточно в детстве ваши папки и мамки, совсем страх потеряли. Угостить бы вас ремнем, знали бы, как своего товарища шестерить.

– Прошу вас, не разговаривайте неподобающим образом с детьми, – пришел в себя Фридман, – это неуместно.

– Да посмотри ты на них! – снова заорал папа Арта. – Какие они дети? На них целину поднимать можно. Жиреют тут на твоих харчах. Их бы на малолетку заслать, научились бы уму-разуму, вместо того чтобы в твоем санатории прохлаждаться. Но и Артемка тоже хорош – не умеет за себя постоять и пить не умеет. Дохляк он, баба. Не вырастил я из него мужика – значит, сам виноват. Ну, ничего, ничего, все поправимо.

Мне неизвестно, удалось ли господину Литмановичу разнести дирекцию программы “НОА” в пух и прах и обратиться в христианство в тот же день, но Арт больше в Деревне никогда не появлялся. Папаша его закидал все сыновние пожитки в чемоданы и отправился восвояси, хлопнув дверью черного джипа.

Мы глядели ему вслед со смешанными чувствами, но почему-то ни злорадства, ни облегчения среди них не было. Даже Аннабелла выглядела немного расстроенной, хотя я уверена, что и она, как и все мы, сожалела не столько о человеке Артеме Литмановиче, по которому страдала когда-то до потери пульса, ума и разума, сколько об утерянном звене цепочки, которая никогда больше не будет цельной и в которой отныне и навеки образуется кусочек пустоты.

Поскольку я была уверена, что к этой новообразующейся пустоте я тоже руку приложила, мне было не по себе. Хотелось попросить у Артема прощения за то, что я унизила его и испортила его репутацию и положение в обществе, написав у него на лбу “зона”, но знала, что этому не суждено случиться. Я лишь вцепилась покрепче в руку Натана и пыталась вообразить, как будет выглядеть наша группа без Арта, а сердце щемило. Ведь когда исчезает человек, которого ненавидишь, ты лишаешься чего-то жизненно важного. Впрочем, я давно уже не ненавидела Арта, я скорее его жалела.

Один из членов группы нас покинул, не попрощавшись, а вместе с ним покинула нас и уверенность в нашей неприкосновенности и сохранности. Получалось, что каждый из нас мог вот так вот взять и исчезнуть, по велению высших сил или собственной дурости. В нашей иллюзорной групповой броне появилась брешь.

Я поняла, между прочим, что все чаще и чаще мыслю в личном местоимении первого лица множественного числа. Меня самой становилось все меньше. “Нас” становилось все больше.

Но истинная катастрофичность последствий этого происшествия открылась лишь пару дней спустя.

Сперва мы боялись, что домой в Чебоксары отправят и Мишу, за пьянство. Но Мишу домой не отправили, а вместо этого пролетел слух, что кого-то из членов нашей воспитательской команды увольняют. Слухи в Деревне никогда не оказывались беспочвенными. Программа “НОА” была очень иерархическим предприятием: над каждым директором возвышался другой директор, и никто не был защищен от высшей силы. Каждый человек может взять и пропасть.

Вполне возможно, что человек в малиновом пиджаке все-таки дошел до самого главного начальника всех начальников, того самого Иакова Вольфсона, легендарного основателя программы, который когда-то толкал речи на нашем показательном мероприятии; или даже до самих членов израильского парламента, а может быть, и до самого главного раввина Израиля. Черт его знает, – главных людей было слишком много. Иногда казалось, что их было больше, чем учеников. Естественно, это тоже было иллюзией. Несмотря на то что иногда не получалось в это поверить, я помнила, что вселенная программы “НОА” не состояла из одной Деревни Сионистских Пионеров, – школ было много, и в них было много групп, а в них – множество учеников. Мы были точкой на карте. Только Деревня все же была одна, как сказал однажды Тенгиз. Другой такой не было и не будет. А без Тенгиза не было и Деревни. Во всяком случае, для меня.

Когда-то я ошибочно полагала, что Семен Соломонович способен уволить наших воспитателей, но теперь понимала, что он их никогда и ни за что не уволит и скорее пожертвует собой, чем даст их в обиду. Еще я теперь понимала, что Фридман далеко не всесильный – он был всего лишь наместником в одной очень маленькой провинции в очень большой империи.

Очевидно было, что чья-то голова должна слететь с плеч, чтобы смыть пятно безответственности с руководства программы. Только вот чья голова заплатит за нанесенный еврейскому народу в лице семейства Литмановичей и кошерных пожертвований ущерб, пока было неясно. От нечего делать мы принялись предлагать ставки: пять кровных шекелей на кандидата на увольнение. Кандидатура Тенгиза, разумеется, лидировала, потому что на его смене Арт напился вусмерть, пока вожатый слушал музыку вместе с классной руководительницей. То было самым грустным пари в мире.

По ночам я молилась неизвестно кому, чтобы тот, на кого падет меч правосудия, не был Тенгизом. Впрочем, известно кому молилась: только одно создание на свете обладало для меня всемогуществом. Но и он больше не казался мне всесильным, хоть и был памятником и мною сотворенным кумиром.

Глава 31

Жертва

Тревога и любопытство совсем меня доконали, и настолько надоело находиться в подвешенном состоянии касательно нашего дальнейшего будущего, что ничего не оставалось делать, кроме как воспользоваться козырем, который я самой себе обещала никогда больше не разыгрывать.

Тайну совещаний мадрихов с психологом Машей я никому, кроме Алены, не раскрыла, даже Натану. Так что в начале марта в среду вечером я в одиночестве вторично отправилась в здание директоров и начальников подслушивать педсовет.

В этот раз дождя не было, только пронзительный ветер бушевал в деревенском парке, который и зимой не облетал, потому что в Израиле листья, кажется, приколачивали к ветвям, иначе непонятно было, зачем Деревня содержала такое количество садовников; но дверь в кабинете так и не починили – она по-прежнему не захлопывалась.

Внутри было больше народу, чем в прошлый раз. Прислушавшись, я поняла, что и Фридман там присутствует, и почему-то Виталий, ведущий наших групповых занятий.

Трындела в основном Фридочка, но на неважные и дурацкие темы, такие как намечающийся пуримский карнавал, планирование пасхальных каникул, зарплаты, которые недоплатили, отчеты, которые недописали. Потом она принялась жаловаться на своих собственных детей, подхвативших грипп, и на мужа, который зимой отказывается косить траву на их участке. Семен Соломонович предложил прислать к ним частично субсидированного садовника, но домовая отказалась, потому что при таком раскладе муж совсем отобьется от рук. Затем она взялась расхваливать внешний вид торта, который испекла Милена, и восклицала, что ей не терпится попробовать его на вкус. Мне было непонятно, почему все выслушивают эту ерунду, вместо того чтобы решать, кого увольнять, или хотя бы обсуждать нас.

Похоже, Виталий был того же мнения, потому что в какой-то момент он бордельеру пресек, своим рассудительным тоном заявив:

– Друзья, я тут у вас редкий гость, так давайте соберемся и не будем забалтывать щекотливые темы пустыми разговорами. Маша, ты тут ответственная. Давай, веди группу.

– Да, да, – спохватилась безответственная психолог Маша, внезапно заробев. – Виталик прав, давайте.

– Давайте, – согласился и Семен Соломонович.

– Что “давайте”? – спросила Фридочка.

– Говорить о насущном, – ответил Виталий, несмотря на то что прочил психолога Машу в лидеры, – и расставаться.

– Зачем говорить о расставании? – воспротивилась Фридочка. – Когда придет время, тогда и попрощаемся. Пока оно не пришло, никто ни с кем не расстается. Лучше поедим торт. Сделать вам чаю? Кофе?

Я испугалась, что домовая выйдет из кабинета и направится в кухонный закуток готовить чай, и собралась было уносить ноги, но Виталий опять пришел мне на помощь.

– Ты же понимаешь, Фрида, – сказал он, – что так не бывает. Попрощаться нам все равно придется, но нам отпущено некоторое время, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

– Расставание, между прочим, – подхватила психолог Маша, – является главной темой программы “НОА”, поскольку наши ребята пережили преждевременное расставание и пребывают в разлуке с домом и семьей ежечасно, ежеминутно. Уметь прощаться – это очень важный навык. Мы должны подавать им пример, чтобы и они поняли, как следует правильно прорабатывать этот болезненный процесс.

– Вы, разумеется, правы, Мария Леонидовна, – тактично сказал Фридман, и я вполне могла себе представить, как он галантно целует руку психолога Маши, но очевидно, что этого не произошло в действительности. – Подводя итоги, следует признать, что, как это ни прискорбно, Артема Литмановича мы проворонили. Я не раз пытался образумить его отца, связывался с ним по телефону и пытался донести до него, что Артему было бы неплохо к нам вернуться, что каждому человеку полагается шанс на исправление, но никакого положительного результата мне добиться не удалось.

Общий вздох прокатился по кабинету, а Тенгиз сказал:

– Я ничуть не жалею. Некоторые ситуации неисправимы. Не надо было Арта принимать, я вам всегда говорил: это было чудовищной ошибкой. К тому же политические мотивы его приема, о которых мы почему-то никогда не упоминали…

– Дома ему будет только хуже, – перебила Фридочка. – Такой папаша искалечит ребеночку психику окончательно и бесповоротно.

– Мы не являемся программой спасения детей от родителей, – вмешался Виталий.

– Не стоит осуждать родителей, – поддержала его Маша. – Они единственные родители, которые даны. И им тоже нелегко жить в разлуке и доверять самое дорогое, что у них имеется, незнакомым людям.

– Я бы никогда и ни за что не отправила своих детей в чужую страну, – вдруг заявила Фридочка. – Это неправильно с точки зрения природы.

– Вот какие противоречивые чувства ты испытываешь по отношению к проекту, в котором работаешь, Фрида. – Психолог Маша снова тяжело вздохнула.

– Я тебя умоляю, – фыркнула домовая. – Я не способна к противоречивым чувствам. Мне жалко этих детей, поэтому и опекаю их как могу. Пытаюсь обеспечить им домашние условия вне дома, которого их лишили. Капля в море.

– Лучше не будем лишать молодых людей ответственности за решение, которое они сами приняли, – предложил Виталий. – Это их личный выбор. Он достоин уважения.

– О чем ты говоришь? – снова возразила Фридочка. – Они детишки, деточки, совсем еще малютки. Зайди в общежитие и посмотри, как спят в обнимочку с мягкими игрушками эти молодые люди. В таком возрасте сознательных выборов не бывает.

– Я хочу с вами попрощаться, – неожиданно прервала дискуссию о нашем этапе развития Милена дрожащим голосом, и все за дверью замерло и перестало шевелиться. – Мне было хорошо с вами. Можно даже сказать, это было лучшее время за всю мою жизнь. Ешьте, пожалуйста, торт. Кому отрезать?

Никто не выразил желания есть торт, кроме Фридочки.

– Мне, пожалуйста, – попросила она. – Ты для глазури употребила горький шоколад или молочный? Надеюсь, ты тесто на масле замесила, а не на маргарине. Маргарин вреден и делает мне изжогу. Я не понимаю, как вы, религиозные, живете на маргарине.

– Минуточку, – попросил Виталий, – Милена хотела что-то сказать. Говори, Милена, говори.

– Что тут скажешь, – тихо произнесла Милена. – Это мое осознанное решение и личный выбор, да?

– Да, – уверенно ответил Виталий.

– Ты не должна была так поступать, – так же тихо произнес Тенгиз. – Не должна была. Зачем?

– Мы это сто раз уже обговорили, – сказала Милена. – Я подала заявление на увольнение, и его одобрили. Как только мне найдут замену, я уйду. Незачем опять к этому возвращаться. Я всего лишь хотела использовать эту встречу, чтобы со всеми попрощаться.

Все опять замолчали.

– Тенгиз, ты хотел еще что-то сказать или спросить у Милены? – нарушила тишину психолог Маша.

– Я ничего не знаю, – сухо сказал Тенгиз, – и ничего не понимаю. Не знаю, с кем ты все это обговаривала сто раз, но точно не со мной. Ты меня избегаешь, Милена, с воскресенья. Что произошло на комиссии?

– Все к лучшему, – уклонилась от ответа Милена. – Дети справятся с моим уходом. Они ко мне не так уж сильно и привязаны.

– Не совсем так, – аккуратно поправил ее Семен Соломонович, – но, к сожалению, объективно говоря, лишать их классной руководительницы – наименьшее из зол.

– Почему обязательно необходимо их кого-то лишать, э? – не выдержал Тенгиз, и его грузинский акцент заметно усилился. – Что это за идиотизм такой, Сёма? Куда ты смотришь? Почему ты ничего не предпринял?

– Лучше бы мы обсуждали пуримский карнавал, – печально заметила Фридочка. – Ничего не готово, а на носу еще и покупка билетов на лето, и сажание деревьев на Ту Бишват, будь они неладны, и пасхальный седер, и конец семестра с табелями. От этих ковыряний в себе я устаю больше, чем от двойной смены. Мы зря тратим время.

– Твое негодование абсолютно понятно, – спокойно обратился Виталий к Тенгизу, опять проигнорировав Фридочку, – но, как представитель дирекции программы, я отвечу: здесь, в Деревне, произошла серьезная неполадка: пропал ученик. Вы же сами вызвали полицию и затрезвонили во все колокола. Наилучшее, что Милена может для вас всех сделать, это взять ответственность на себя. Ты поступаешь благородно, и я восхищен твоим поступком и его высокой ценой. Двое членов педагогической команды, во время рабочей смены…

– Прекрати немедленно! – вдруг взорвался кто-то очень несдержанный, и я с изумлением поняла, что этим кем-то была психолог Маша. – Что за бесчеловечность с твоей стороны! Никто ни в чем не виноват, все мы люди.

– Я никого не обвиняю, – невозмутимо сказал Виталий. – Я констатирую щекотливость ситуации.

– Обвиняешь еще как! Нигде не написано, что отношения между членами педагогической команды запрещены. Вот, например, в школе в Ашкелоне…

– Ты же психолог, Маша, – прервал ее Виталий. – Где твоя хваленая этика?

– Не надо попрекать меня психологией, – огрызнулась Маша. – Я не только психолог, я, между прочим, еще и живой человек, хоть вы все постоянно об этом забываете. И когда творится несправедливость, мне трудно молчать. Объясните и мне, пожалуйста, почему Милену увольняют? В чем она провинилась?

– Меня никто не увольняет, – робко возразила Милена. – Ты искажаешь факты, Маша. Это мое решение.

– Какой бред! – вскричала Маша, больше вообще на себя не похожая. – Не я искажаю факты, а у вас у всех искаженное восприятие реальности! Тебя Фридман заставил пойти на такой шаг? У вас, Семен Соломонович, со всем уважением, особенный пиетет к Тенгизу, и вы необъективны. Ему бы вы уволиться ни за что не позволили. Это какая-то системная манипуляция. Из тебя, Милена, сделали козла отпущения.

– Маша, ты забываешься, – в очередной раз попытался образумить ее Виталий, – и переходишь на личности.

– Это вы все забываетесь, – не унималась Маша, – а мы и есть личности, а не шестеренки в механизме, которые можно заменять при неполадках. Я думала, мы уехали из Союза, в том числе чтобы избавиться от дебильной привычки искать крайнего и вывешивать его фотографию на доске непочета в назидание коллективу. Можно подумать, что Милена комсомолка, которую командир отряда застукал на Привозе спекулирующей жвачками. Какое-то “Доживем до понедельника”, честное слово.

“Привоз” так неожиданно упал на мой слух, что я осознала: в прошлой жизни, на собеседовании, психолог Маша так мне и не ответила на вопрос, одесситка ли она, а потом я больше никогда не спрашивала. Неужели она в самом деле не случайно оказалась на экзамене именно в Одессе, а не, скажем, в Чебоксарах? Я вдруг поняла, как по ней соскучилась, и поняла, что соскучилась по человеку, которого совсем не знаю. А еще до меня дошло, что испытываю невероятное облегчение, у меня даже коленки стали ватными от спавшего напряжения: терять Милену, конечно, очень жаль, но действительно, это наименьшее из зол. Раз Тенгиз остается, можно спокойно жить дальше.

– Мария Леонидовна, – произнес Фридман с присущей ему мягкой авторитарностью, – пропажа ученика – серьезнейшее дело. Расследовательская комиссия педагогической инспектуры не может сквозь пальцы глядеть на такое происшествие. Все мы посетили дисциплинарное слушание…

– Все вы посетили дисциплинарное слушание, но уволили вы Милену.

– Следует отметить, что мы никого не увольняли. Прежде чем мы получили рекомендации инспекторской комиссии, выяснилось, что на слушании Милена Владимировна самовольно предложила подать заявление об отставке. Вероятно, такое решение удовлетворило инспекторов, поскольку в отчете комиссии было сказано, что дисциплинарную акцию Деревня Сионистских Пионеров провела успешно, и более никаких требований к нам не предъявляется, кроме подачи на рассмотрение итогового документа о выводах и заключениях в отношении данного события.

У меня уши завяли от такого официоза и формалистики и еще от того, сколько людей было вовлечено в дело одного несчастного Арта, сколько карьер от него зависело и сколько отношений пошатнулось, потому что ему взбрело в голову наклюкаться в курятнике. Ученики и педагоги программы “НОА” были повязаны прочнейшими узами, и, как в самом начале, не ясно было, кто вершит чьи судьбы: взрослые – детей или дети – взрослых. Выходило, что наша разрушительная сила не мерещилась мне, когда я скрывала от Тенгиза похождения Аннабеллы в туалете, а была вполне реальной. Арт обещал, что нам мало не покажется, – впервые в жизни он выполнил свое обещание, возможно сам о том не подозревая.

Как и в первый раз, я начала жалеть о том, что подслушивала не предназначенное для моих ушей. Но и отказаться от такого соблазна не могла. Любопытство было самым опасным грехом на свете. Оно влекло людей в пещеры, из которых невозможно выбраться, в глубины, из которых невозможно всплыть, в леса, где теряешь тропу и аукать можно до бесконечности, но никто тебя не найдет. Но оно и являлось тем рычагом, что заводил механизм взросления.

Фридочке, судя по всему, тоже стало нехорошо от речей Фридмана, потому что она сказала:

– Ты дуреха, Миленочка. Сама, как маленькая девочка, со своим наивным идеализмом. Это пройдет с годами, пройдет, если только ты не выгоришь. Дай я тебя обниму, дорогуша ты моя бедненькая.

Мне неизвестно, разрешила ли Милена себя обнять, но, зная Фридочку, можно предположить, что домовая не стала ожидать формального согласия. Снова заговорила психолог Маша:

– Можно ли поинтересоваться, Милена, что ты там наговорила этой комиссии, что они так обрадовались твоей заявке на увольнение?

– Ты не обязана отвечать, – предупредил классную руководительницу Виталий. – Это твое личное дело.

– Опять личное! – снова взбеленилась Маша. – Что ты имеешь против личного, Виталик? Мы здесь собираемся, между прочим, чтобы говорить о личном.

– Эх, Маша, Маша, – вздохнул Виталий, – ты опять отождествляешься, вместо того чтобы проявлять профессионализм.

Тут Маша совсем потеряла психологическое достоинство, и я представила, что у нее заблестели глаза и она стала моложе на двадцать лет, как она умела делать, когда вовлекалась в мои истории и забывала, что она психолог.

– Не учи меня, ради бога, жить! – повысила она голос. – Я уже сорок лет Маша, и свой диплом я тоже не на Привозе купила. Неужели не понятно, что Милена жертвует собой ради…

Виталий оборвал ее на иврите. Он сказал: “Остановись, пожалуйста. Туда не лезь”. Будто забыл, что все остальные тоже говорят на этом языке не хуже родного.

Но психолог Маша уже залезла. И Тенгизу, наверное, это понравилось, потому что после короткой паузы он Машу поддержал и сказал тоном, с которым обращался к нам, когда мы плохо себя вели, и которому невозможно было сопротивляться:

– Ты, Милена, отказалась отвечать, когда я тебя об этом спрашивал. Не хочешь со мной разговаривать – поговори хотя бы с психологом. Что ты заявила комиссии?

Но Милена все еще была способна сопротивляться. Она сказала:

– Это мое личное дело.

– Личное, – повторил Тенгиз с усмешкой. – Честно говоря, я сам уже не понимаю, где проходит грань между личным и общим в этой Деревне. Когда выгодно, от нас требуется говорить начистоту, когда невыгодно – поощряют молчание. Определитесь, наконец, господа психологи, для какой цели мы здесь каждую среду собираемся и о чем должны говорить. А когда разберетесь между собой, сообщите нам.

Маша ничего не ответила. Вместо нее ответил Виталий, который, судя по всему, то ли решил Машу оберегать, то ли за ее счет выпендриваться, я так и не поняла. Но ответил он совершенно невпопад:

– По правде говоря, вам, друзья мои, не следовало забывать об отбое во время рабочей смены и стоило внимательнее следить за группой.

Но Маша, судя по всему, отчаянно боролась за лидерство и не была готова отдавать его коллеге, который к тому же и не был психологом, поэтому тоже заговорила невпопад.

– Если вы дороги друг другу, – взяла она себя в руки, опять призвав на помощь научные трактаты, – не позволяйте раскалывать вас и разносить по разные стороны баррикад. Мы все на одной стороне, баррикад нет, и Артема здесь больше нет, а он все еще продолжает свою деструктивную деятельность. Я не вижу причины, по которой двое равноправных коллег не могут быть вместе. Такая совместная работа, как у вас, располагает к интимности и к близости. Вы исполняете родительские функции. Родители – это пара. Совместная забота о детях создает романтический перенос друг к другу. Вы свободные холостые люди, почему бы вам не сблизиться? Но, как бы там ни было, в тот вечер вы занимались общим делом, а не друг другом. Кто бы что ни говорил, я вам верю. Вы оба способны соблюдать границы, это же очевидно каждому, кто с вами знаком.

– Странные вы люди, психологи, – сказал Тенгиз как-то отрешенно. – В дебри углубляетесь, на основании собственных измышлений делаете выводы, да еще и нас ставите в дурацкое положение. Если вам так необходимо знать о личном, между Миленой и мной не было и нет никаких личных отношений ни на работе, ни вне ее. Мы коллеги, занятые общим делом, и приятели, ничего больше.

– Как… – ахнула Маша. – Но… я думала…

И я тоже ахнула внутри себя, потому что я тоже думала. Как?! И мало того, что думала, сама же Маше об этом и рассказала на нашей последней встрече. Вот уже столько недель все мы пребывали в уверенности, что между нашим мадрихом и классной руководительницей процветает бурный роман. Этот роман был одной из главных тем всех наших разговоров, сплетен и мечтаний. Мы даже пророчили им свадьбу. Именно в сентябре, когда вернемся в Деревню после лета. Девчонки представляли, какие платья купят или сошьют во время каникул ради такого торжества, гадали, будет ли русская музыка, оркестр или диджей, а пацаны задавались вопросом, разрешат ли им на той свадьбе пить, как нормальным людям, или придется прятаться в кустах. Неужели мы все это выдумали?

– Может, хватит уже? – сказала Фридочка. – Это же невозможно слушать!

– Действительно, хватит, – повторила Милена, и мне пришлось сильно напрячь слух, чтобы ее расслышать. – Ничего личного между Тенгизом и мной никогда не происходило, как можно было такое подумать? Мы всегда занимались исключительно работой.

Я не знаю, как там было на самом деле, но мне показалось, что она заплакала. Вероятно, я услышала всхлип. А может, и он мне послышался. В Деревне никогда невозможно было с точностью знать, что происходило на самом деле, а что было плодом не в меру разыгравшегося воображения.

– И поэтому, – продолжила Милена, – я доложила инспекции, что я, тридцатилетняя религиозная незамужняя женщина, живущая на съемной квартире в Неве-Якове с мамой и двумя котами, заинтересовалась воспитателем класса, который веду. Я сказала им, что явилась в общежитие после работы, чтобы объясниться с этим вожатым и открыться ему. Я призналась им, что утратила трезвость суждения, потому что отчаялась найти подходящего спутника жизни. Я сказала им, что я вешалась на шею своему коллеге во время его рабочей смены в надежде, что он снизойдет до меня и проявит благосклонность. А он, как человек благородный, не мог меня прогнать. Это и послужило причиной его недосмотра за подопечными. Что еще мне оставалось делать? В ином случае уволиться попросили бы Тенгиза. Это была его смена.

– Господи, – прошептала Маша, теряя весь свой запал, – это уму непостижимо. И эти олухи инспекторы тебе поверили? Тенгиз ведь тоже давал показания комиссии. Тенгиз не стал бы врать. Тенгиз всегда говорит правду.

– Он всегда говорит правду, – далеким эхом отозвалась Милена. – Но они мужчины, они мне поверили. Они, я уверена, посчитали, что, как благородный человек, этот мадрих выгораживает несчастную женщину и поэтому врет.

– Я согласен с предположениями Милены Владимировны, – вставил свое веское слово Семен Соломонович.

– Ты что, Милена, такое себе возомнила? – мрачно произнес Тенгиз. – Почему ты решила, что я нуждаюсь в твоих жертвах?

– Не ты в них нуждаешься, – пробормотала Милена, тщетно пытаясь казаться решительной, – а наши дети. Которые нуждаются в тебе. Твой уход обернулся бы для них катастрофой.

Тенгиз что-то угрожающе гаркнул по-грузински, а потом на иврите: “Я тебе не верю”.

От этого страшного возгласа я вдруг будто отрезвела, выпала из ситуации и посмотрела на нее со стороны и издалека. Я подумала, как говорила моя мама: и в самом деле, что за драма? Ну уволили бы Тенгиза, и что такого? Натан говорил, что мадрихов всегда везде не хватает, он в два счета нашел бы работу. Зачем надо было Милене идти на такие жертвы, если ей было так хорошо с нами, а квартира у нее была съемная? Наверняка учителям новую работу найти сложнее. И почему каждый раз, когда речь заходила о Тенгизе, вокруг него был такой накал страстей и все будто пытались его от чего-то защитить и уберечь, словно ему самому было шестнадцать лет? Разумеется, я помнила про погибшую Зиту, но Тенгиз не походил на человека, который от своего несчастья потерял способность постоять за себя.

Почему Фридман ничего не предпринял и не опроверг перед комиссией басню Милены, поддержав тем самым ее увольнение? Если мыслить трезво, как ни крути, виноватым оказывался Тенгиз, поскольку прямая ответственность за нас в период пропажи Арта лежала исключительно на нем. Но мне не хотелось мыслить трезво, ведь рассудок в роли прокурора того обвиняемого, чьим адвокатом выступает сердце, абсолютно беспомощен. К тому же виноват во всем вообще был Арт. Это напоминание опять все расставило по правильным местам.

– Неправду ты говоришь, Милена, – произнес Тенгиз раскатистым голосом Горного Короля из пластинки моего детства, – а жалостью и снисхождением меня оскорбляешь. Если ты собралась меня спасать, то ошиблась адресом, мне это ни к чему. Мне казалось, ты меня знаешь. И никакое это не благородство с твоей стороны, а проявление мнимого превосходства. Ладно. Заседание для меня окончено. Будьте здоровы.

Я даже не успела юркнуть в угол, так стремительно Тенгиз покинул кабинет. Я побежала вниз по ступенькам, но недостаточно быстро, и он увидел меня, несущуюся по парку.

– Стой, Комильфо! Стой, кому говорят!

Я остановилась и обернулась. Дальше бежать было бесполезно: от Тенгиза я никогда не могла убежать, хоть он свой шаг не ускорял. Да и давно уже не хотела, собственно говоря.

– Ты чего? – Он оглянулся, заметил полоску света в проеме двери отдаленного кабинета. Понял. – Ясно, – сказал.

– Я не…

– Ты да, – сказал Тенгиз, приближаясь. – Очень даже да.

– Прости меня, пожалуйста, – заныла я в отчаянии. – Пожалуйста, пожалуйста! Пожалуйста, не увольняйся! Ну пожалуйста, я не смогу без тебя тут жить!

– И давно ты за нами следишь?

– Я не слежу, я…

– Ты случайно пробегала по лесу и увидела разбойничий огонек, так?

– Да… Нет… – сжалась я, ожидая, что сейчас мне влетит по полной программе.

Да, я, честно говоря, надеялась, что мне влетит. Очень надеялась. Только мне суждено было разочароваться.

– Елки-палки, – сказал Тенгиз, – что же такое творится в этой Деревне? Знаешь, Комильфо, иногда мне кажется, что мне все это снится. Нормальные люди так не действуют. Нормальные люди не выясняют отношения на публике. Нормальные люди все делают по порядку, проживают жизнь как положено, не становятся поперек дороги другим. Нормальные люди воспитывают собственных детей, а не чужих.

– Ты нормальный! – выпалила я громко и уверенно. – Ты самый нормальный мадрих на свете. Ну и что, что ты немножко ненормальный. Я тебя люблю.

Впервые в жизни я произнесла эту фразу на русском языке. И она вылетела из меня без грамма усилий, сама собой, как будто была самой обычной фразой на свете, самой обыденной и повседневной, как “доброе утро” и “ма нишма?”. И никакого намерения в ней не было. Только мне самой от нее стало тепло, как будто она зажгла во мне камин.

Тенгиз щелкнул зажигалкой, и пламя высветило нижнюю часть его лица, похожую на улыбку.

– Ты уже все уроки сделала? – спросил он.

– Все, честное слово.

– Поужинала?

– Поужинала.

– Коридор и Клуб убрала? Ты сегодня дежурная.

– Все я убрала сто лет назад.

– Тогда посиди со мной.

И сел на землю, прямо на влажную траву. Снял куртку и постелил рядом с собой. Похлопал по подкладке.

Я тоже села.

Он задрал голову и посмотрел на небо. Я тоже задрала. Рваные облака неслись в вышине как угорелые, то скрывая, то обнажая бледные звезды.

Тенгиз пускал кольца табачного дыма вверх, и дым был похож на эти облака, растворялся в мерзлом воздухе и исчезал.

– Тебе не холодно? – спросила я, когда он докурил.

Он пожал плечами.

– Она в тебя по уши влюблена.

– Милена?

Я кивнула.

– Это не имеет никакого значения, – сказал он. – Это неправильно, и все тут.

– Что неправильно?

Он почесал затылок.

– Ты же все слышала.

– Слышала.

– Наша Маша часто права.

Я была с этим совершенно не согласна. Прелесть Маши была в том, что она очень часто ошибалась. К тому же, не менее редко, самой себе противоречила. Это делало ее похожей на меня. Тем не менее я спросила:

– В чем она права?

– В том, что люди склонны попадать в плен собственных иллюзий. Очень заманчиво воображать себя матерью большого семейства. А матери нужен отец. Каждому человеку нужен партнер. Такой, который будет тебя понимать, говорить с тобой на одном языке, разделять те же заботы и проблемы. А когда такое происходит, кажется, будто это и есть любовь.

Разве Маша такое говорила?

– А отцу? – спросила я.

– Что?

– Отцу не нужен партнер в виде матери?

– Конечно нужен. Ло тов эёт а-адам левадо. Не хорошо быть человеку одному. Но я не ищу… Слушай, Зоя, не тяни меня за язык. Он у меня всегда развязывается в твоем обществе. Это не комильфо.

– Это никакая не иллюзия, – сказала я. – Это реальность. Если человек тебя понимает, как родной, зачем от такого отказываться?

Вообще-то я имела в виду Милену. Но слишком поздно спохватилась, так что я не знаю, как понял меня Тенгиз.

– Слабый я человек, – сказал он, – и бесчестный мужчина. Настоящий мужчина никогда бы не позволил женщине жертвовать собой ради него.

– Ты так говоришь, потому что ты грузин, – сказала я, и больше никаких границ между мной и моим мадрихом, казалось, не осталось. – У вас какие-то древние понятия о чести и о мужчинах. И о женщинах тоже. Милена просто тебя опередила. Что же тебе, по-твоему, теперь делать? Писать этой комиссии, чтобы и тебя уволили? Кому будет хорошо, если вы оба нас бросите?

– Я так говорю, – возразил Тенгиз, – потому что некуда мне идти. Не буду я никому писать. На самом-то деле Милена очень хорошо меня знает. На самом-то деле она меня спасла.

Я могла бы страшно обрадоваться таким словам, но этого не произошло, потому что они прозвучали обреченно. Мне стало невыносимо грустно. Настолько, что я вздохнула глубоко, чтобы не задохнуться от тоски, и закашлялась от дыма очередной зажженной сигареты.

– Как это некуда? Почему некуда? На мадрихов всегда большой спрос. Тем более на таких, как ты.

– Да-а-а, – мечтательно протянул он. – Вот как раз из Кадури на далеком севере двое сразу уволились. Не выдержали. Их начальница в отчаянии.

– Ты за нас не бойся, – в порыве альтруизма сказала я. – Если хочешь, переходи в Кадури на далекий север, мы справимся, честное слово.

Раздалось нечто, отдаленно похожее на смешок.

– Ничего смешного. Мы правда сильные. Сильнее, чем кажется на первый взгляд. Раз мы сумели с родителями расстаться, значит, сможем и с тобой. В конце концов, мы только полгода знакомы, всего ничего. Мы ведь, по сути, друг другу никто.

Я и сама не понимала, на кой ляд взялась уговаривать Тенгиза уволиться, причем с таким истинным намерением, совершенно забыв о себе. Странно все это было.

– Никто… – повторил Тенгиз. – Не могу я уйти из Деревни. На роду мне написано здесь работать. Роковая должность.

И кивнул неопределенно, видимо обозначая направление, в котором находились ворота с охранником.

Ужасно это прозвучало. Ужаснее некуда. А еще – обидно. И это говорил он мне, ученице в проекте, побуждающем детей уходить из родных домов неизвестно куда.

– Значит, это не твой личный выбор. Получается, ты вовсе не выбираешь здесь работать, и мы тебе не нужны, раз ты все это не выбрал.

А потом у меня опять вырвалось:

– Уходи. Уволься.

И испугалась, потому что опять получилось не то, что хотела сказать.

Он повернулся и посмотрел мне в глаза вопросительно:

– Сколько тебе лет, рэбенок?

– Шестнадцать будет второго мая.

– Мы отгрохаем тебе колоссальный день рождения. Ты такой в жизни не забудешь.

– Это аж через два месяца, – напомнила я.

– Ты любишь шарики?

– Нет, – призналась я.

– Почему?

– Потому что у меня день рождения выпадает на день после Первомая, когда и так все с шариками ходят на демонстрацию. И кругом везде куча шаров. Они теряют смысл.

– Инфляция шариков, – сказал Тенгиз.

– Типа того.

– А что тебе дарили на дни рождения?

– Книжки в основном дефицитные. Тетрадки, ручки и дневники. Иногда брали в Оперный на балет или в кино. Водили в “Золотой ключик” на Дерибасовской, и я могла выбрать любые конфеты в любом количестве. Когда я была совсем маленькой – игрушки дарили. Но не кукол, я их не любила, мне больше нравились машинки и солдатики. Может быть, потому что их всегда было немерено у моего брата, и я тоже хотела быть как он, а он мне не разрешал играть со своими армиями. А еще бабушка всегда пекла мой любимый торт с ежами.

– С какими ежами?

– Ну, это просто обычный шоколадный торт, украшенный шоколадными ежами. У них глаза из монпансье. На ежей много времени и труда надо потратить, поэтому бабушка его печет только по особым случаям.

– Ага, – сказал Тенгиз, – ежи требуют большого труда, особенно если их много.

– Ты так и не попробовал Миленин торт, – заметила я.

– Откуда ты знаешь?

– Я же слышала, что ты не чавкал.

Тенгиз опять издал смешок.

– Я чавкаю про себя.

Потушил сигарету, и смешок тоже погас. Опять стало тихо. Если прислушаться, можно было услышать заунывное пение муэдзина из невидимого в ночи минарета на одном из дальних холмов, окружавших Деревню. “Алла уакбар!” – пел муэдзин, и голос просачивался в ветер, они выли дуэтом, а потом пение растворялось, и оставался только ветер.

Мы были вместе и одновременно каждый по отдельности, мы находились рядом. Когда рядом с тобой кто-то присутствует, но не вторгается в твое существование, мысли могут течь спокойно, самостоятельно и непрерывно. Это как лечь на спину в море и закачаться на волнах. Другой человек – он как вода, которая тебя несет, а когда ты один, то ходишь по земле, и все зависит только от твоих собственных шагов.

Психолог Маша была хороша во многих смыслах, и ее меткие фразы многому меня научили. С Натаном Давидовичем мне всегда было хорошо, чем бы мы ни занимались, и даже ругаться с ним, признаться честно, было в кайф, но молчать так, как молчалось с Тенгизом, мне не удавалось ни с кем. Не знаю, почему так выходило, что когда Тенгиз ничего не говорил, у меня в голове придумывались целые миры. Иногда я специально заходила к нему в кабинет, чтобы послушать, как он молчит. Он писал свои отчеты, чинил приемники или видеомагнитофон, наводил порядок в документах, курил, пил черный кофе, а я сидела и слушала его тишину. А потом полночи писала под одеялом с фонариком, чтобы не мешать Алене и Аннабелле.

Мне подумалось, что, может быть, и Милена приходила к нему в кабинет в неурочное время, чтобы послушать его тишину. Детям всегда верится, что их родители обязаны друг друга любить, и приписывают романы равнодушным друг к другу людям, чтобы назвать их “мамой” и “папой”, “семьей”. Нехорошо быть человеку одному.

Мне было жаль Милену, мне было жаль Тенгиза, мне было жаль всех на свете, всех, кто неприкаянно колбасился по этому миру в неизбывном одиночестве. Только себя мне не было жаль – рядом с Тенгизом одиночества не чувствовалось, хоть он и молчал и думал о своем, а я абсолютно его не понимала. Наверное, это был его персональный дар – создавать иллюзию непрерывного присутствия.

На меня снизошел дивный покой, можно сказать – благодать, и захотелось, чтобы вечно сидели мы с Тенгизом на влажной траве, чтобы вечно мне было через два месяца шестнадцать, чтобы ничего никогда не менялось, кроме форм облаков на черном небе. Чтобы он никогда не ушел.

Я поняла, почему Тенгиз не хотел покидать Деревню: что бы здесь ни происходило, взрослые тут тоже были убережены от одиночества, как в первобытном племени, скрытом сводами пещеры от суеты и опасностей наружности. Несмотря на то что Деревня располагалась в самом сердце пупа Земли, она была изолирована от внешнего мира какими-то незримыми, но ощутимыми сберегательными чарами.

Впрочем, дело было не в чарах, а в людях, которые в них верили.

– Все это плохо кончится, – вздохнул Тенгиз, обращаясь непонятно к кому, но точно не ко мне.

Но поскольку кроме меня никого рядом не было, я сказала:

– Здесь самое место тому, что плохо кончается.

А он сказал:

– А ведь не существует в природе вещи, которая кончилась бы хорошо.

– Существует, – возразила я. – Некоторые книжки хорошо кончаются.

– Это как посмотреть. Если книжка хорошая, как бы счастливо она ни закончилась, для читателя ее конец всегда плох.

– Но ее можно перечитать. Мои любимые книги я перечитываю десятки раз. И каждый раз все начинается заново.

– Какая твоя любимая книга? – спросил Тенгиз.

– У нее еще нет названия, – ответила я. – И конца у нее нет. Потому что она еще не дописана.

– А, – улыбнулся Тенгиз. – Ну да, конечно. Ты уже нанизала сюжет на семь жертв, как я тебе предлагал? Последовательность появилась? Цель у героев?

– Ну-у-у, – я сказала. – Как бы да, но еще не совсем понятно, к чему это все ведет.

Потом он спросил:

– Скажи, а я – персонаж в твоей книге?

– Нет, – честно ответила я.

– Жаль, – вздохнул Тенгиз.

– А ты бы хотел им стать?

– Еще бы! Кому не хочется стать персонажем в книге?

– Я бы не знала, что о тебе писать, – еще раз призналась я. – Я мало что о тебе знаю.

А он сказал:

– Я думаю, дело в том, что ты просто еще не придумала мне имя.

Имя? Разве я могла дать ему имя?

– Имя не важно, важно, чтобы герой был хорошим, не держащим зла, умеющим прощать. А ты уже такой человек, – заверила я его. – Это я точно знаю.

– Имя – это самое главное, – сказал он.

А потом облака вдруг застыли в небе, как в стоп-кадре, и ветер перестал скрипеть в ветвях. Не тишина то была, а беззвучие. В черных зрачках напротив разверзлись провалы. И в эти бездны полетел весь мир, все прошлое, будущее и настоящее, все вещи, которые невозможно было починить, залатать или исправить, все фантазии, иллюзии и все мое воображение. Ничего там не было, ничего, кроме голой правды. Все когда-нибудь заканчивается. Всему приходит конец. Время в Израиле бежало быстро, намного быстрее, чем в Одессе. Совсем скоро мы поднимемся с земли, и каждый пойдет по своим делам. Совсем скоро мы расстанемся. Совсем скоро я стану взрослой. Совсем скоро каждый пойдет по своей дороге. Но я не испугалась. Такая правда наделяла смыслом именно этот момент. Единственный и никогда больше неповторимый. И я возьму его с собой, пронесу в памяти до самого конца. Начало марта. Иерусалим. Трава. Холодный ветер. Облака. Мадрих. И аж два месяца до шестнадцатилетия.

– У каждой истории должен быть конец. В ином случае не следовало все это затевать. Я приду к финалу. Ты меня туда проведешь. А я – тебя, – сказал Тенгиз.

– Обещаешь? – спросила я на всякий случай, хоть и ничегошеньки не поняла.

– Я же специалист по финалам. – Тенгиз поднялся с земли. – Когда что-нибудь плохо кончается, следует обращаться ко мне. Вставай, идем второй раз ужинать.

– Подожди, – попросила я. – Я хочу запомнить.

Мой мадрих послушно опустился обратно на землю и принял ту же позу, в которой находился несколькими минутами прежде: скрестил ноги по-турецки, покрутил в руках пачку “Лаки Страйк”, повернул голову в ту сторону, где находилась будка с охранником. На белой толстовке на груди было написано: “Деревня Сионистских Пионеров”. На нем были темно-синие джинсы, черные найковские кроссовки, а на шее болтался вязаный шерстяной шарф.

Высоко над ним, над кронами деревьев с приколоченными листьями, в черном небе пролетали рваные облака.

– Мне следует попросить прощения у Милены, – сказал Тенгиз, – и поблагодарить ее от всего сердца. Иногда я веду себя как кретин.

– Ага, – согласилась я.

Глава 32

Пурим

В середине марта Милена покинула Деревню, но прежде устроила отвальную. Принесла кексы, чипсы, газировку и цветные драже. Только шариков не хватало, чтобы окончательно перепутать прощальный вечер с днем рождения. Впрочем, музыки тоже не было. Когда Милена произносила прощальную речь, все девчонки рыдали, кроме Аннабеллы, и даже Миша из Чебоксар пустил скупую слезу.

Но хуже всех реагировал Натан. Его чуть ли не трясло, и он был первым, кто поинтересовался причиной ее ухода, потому что его не удовлетворило формальное объяснение: “В жизни каждого человека наступает пора двигаться дальше. Я понимаю, чем чревато покидать вас в середине года, но я ухожу не потому, что мне здесь с вами плохо, а потому, что в другом месте мне тоже будет хорошо. Я вас всегда буду помнить”. Не приходилось сомневаться, что речь продиктовала психолог Маша, когда взяла себя в руки и вспомнила о своих профессиональных обязанностях.

– Вас что, из-за Арта уволили, Милена Владимировна? – спросил Натан Давидович. – Давайте называть вещи своими именами.

А потом буквально слово в слово повторилось то, что я уже слышала в кабинете здания директоров и начальников, только действующие лица были другими, а все остальное то же самое – и про личное, и про общее, и про правду, и про ложь.

Натан негодовал и требовал истины и чтобы к нам не относились как к младшей группе детского сада. Остальные взрослые пытались сгладить углы, а Милена терялась и краснела, находясь в лихорадочном поиске корректного ответа.

– Вместо того чтобы буянить, – обратился к Натану Тенгиз, – ты лучше скажи Милене, что будешь по ней очень скучать, что тебе ее будет сильно не хватать и что ты очень опечален ее уходом.

– Это и так очевидно, – буркнул Натан.

Тут расплакалась Милена. Берта и Соня бросились ее обнимать, а кавказские девчонки принесли ей три стакана воды.

В тот вечер мне, как и Фридочке, показалось, что в Деревне уделяют слишком много неоправданного внимания прощаниям и что сам процесс от этого размусоливания слез и соплей становится намного болезненнее, чем если бы просто взяли, встали и ушли. Если бы моя семья в течение недель перед отъездом со мной прощалась, я бы ни за что не смогла уехать. А так все до последнего дня делали вид, будто ничего не происходит, и уезжать было легче.

А еще я приревновала Натана к Милене. И хоть головой понимала, что ревность моя ничуть не оправданна и что с таким же успехом Натан мог бы ревновать меня к Тенгизу, как известно, сердцу голова не указ.

Вероятно, сердцу Натана голова тоже не указывала, потому что в последующие дни с ним совершенно невозможно было общаться, он весь превратился в комок нервов, и единственная тема для разговоров, которая была с ним доступна, – это охаивание Деревни, программы “НОА” и всех к ним сопричастных. А особенно хотелось Натану охаивать ни в чем не повинную Веред, учительницу Танаха, временно сменившую Милену на посту нашей классной руководительницы. В этом благородном деле Натана с радостью поддерживала Алена, и они часами могли сравнивать Милену с Веред не в пользу последней, пародировать ее плохой русский, потом злобно ржать, жаловаться на то, что она занижает оценки, а затем обсуждать мифические другие школы, в которых нормальных училок стопудово не увольняют, потому что они на вес золота, а все остальные – просто глупые дуры, которые зазубрили наизусть учебники и ни в чем больше не шарят.

В такие моменты Натана Давидовича было трудно узнать – от его жизнерадостности и трезвости мышления не оставалось и следа, а чувство его юмора опускалось ниже уровня моря, и когда я смотрела на него под таким углом, мне с ним не то что целоваться не хотелось, а даже за уроки вместе садиться казалось неприемлемым, потому что это был какой-то чужой субъект, в котором меня раздражало все, начиная с очков и заканчивая застиранными футболками. Но потом это проходило, и я опять узнавала того, которому призналась в любви на иврите и с которым чуть не переспала, потому что у футболок был знакомый запах Натана Давидовича.

Мне же не хотелось охаивать Деревню, потому что, во-первых, лично мне она ничего плохого не сделала, а во-вторых, казалось, что если я присоединюсь к охаиванию, все положительные чувства по отношению к жизни вне дома, которые я успела накопить за полгода с лишним, испортятся или потеряются, а мои шизоидные линии, от которых, как я была убеждена, я практически избавилась, вернутся.

Ведь мне теперь очень даже нравилось общаться с людьми, целоваться, называть вещи своими именами, делиться своими мыслями, идти на контакт и даже играть в бутылочку. В какой-то момент, непонятно в какой именно, все это стало нравиться мне гораздо больше, чем гордое одиночество, и даже больше, чем мое собственное воображение, а когда я вспоминала годы, проведенные в домашнем чулане, мне становилось дурно и даже немного страшно.

Из-за этого у меня напрочь отпала охота возвращаться домой, и когда пришла весна и планы на лето для всех стали зримыми и ощутимыми, когда все принялись отсчитывать месяцы и недели до отлета, а некоторые – даже дни, первым делом каждое утро зачеркивая очередной квадратик в календарях, пришпиленных к доскам над кроватями, я с ужасом думала о том, как зайду домой, увижу чулан и мигом перепревращусь в такую, какой всегда была, как Золушка, когда часы пробили двенадцать.

– И какой ты всегда была? – спросила психолог Маша, когда я, несмотря на то, что мне было стыдно и совестно расписываться перед ней в своей недолеченности, попросила у Тенгиза назначить мне с ней встречу после пуримского маскарада.

Точнее, все было не совсем так. Не я попросила назначить с ней встречу, а Тенгиз предложил, а я с затаенной радостью согласилась. А Тенгиз предложил, потому что на пуримский маскарад я переоделась в неизвестночто.

– Господи, во что это ты нарядилась? – спросила меня Аннабелла, тоже переодетая в непонятночто.

– Это ты во что нарядилась? – вопросом на вопрос ответила я, потому что костюм у Аннабеллы был скорее отсутствием наряда, чем его наличием.

На груди у нее красовалась одна кожаная полоска, на бедрах – еще одна, каблуки у были едва ли не длиннее ног, веки черные, словно Аннабелла их углем размалевала, а губы такие красные, будто она объелась кетчупом и не вытерла рот. Белесый парик довершал все это великолепие.

– Я Мэрилин Монро, – ответила Аннабелла.

– А, точно, – не стала я ее разочаровывать, – как же я сразу не догадалась.

Потом в туалет вошла Алена и отпихнула Аннабеллу от зеркала, но ее костюм полицейской меня не так удивил, потому что она при мне его покупала в свободный вечер, когда нас отпустили для этой цели в центр города, где на улице Бен-Иегуда все магазинчики были полны товаров и мишуры для самого веселого еврейского праздника. Но я все же удивилась, можно даже сказать ошарашилась, потому что от полицейской на Алене была лишь фуражка, наручники и игрушечный пистолет на широком поясе. В остальном же она недалеко ушла от Аннабеллы.

И тут я поняла, что Алена почти никогда не красилась, разве что глаза подводила по особым случаям, как, например, в свой собственный день рождения, а сейчас она была загримирована по полной программе, то есть не так, как Аннабелла, а как нормальный человек, хоть и не как полицейский, и мне открылось, что моя бывшая лучшая подруга очень привлекательная девочка, то есть девушка, яркая и эффектная, и нос у нее правильный и вздернутый кверху, не то что у меня, и глаза у нее голубенькие, и брови выщипаны вразлет, и все как полагается, включая и тот факт, что под дулей, в которую вечно стягивала волосы, она настоящая блондинка. И куда, спрашивается, она эту красоту всю жизнь прятала? И зачем? А может, она ее не прятала? Может, она однажды расцвела за один вечер, как Золушка, превратилась в принцессу, а я и не заметила?

– Бог ты мой, во что это ты нарядилась, Комильфо? – спросила Алена.

Но я пропустила ее вопрос мимо ушей, а вместо ответа ахнула:

– Мамочки, какая ты, оказывается, красивая!

– Правда? – с ложной скромностью переспросила Алена, поправляя цыганские кольца в ушах.

– Обалдеть можно.

– В самом деле, неплохо ты накрасилась, – оценила и Аннабелла с некоторым испугом. – Только я бы на твоем месте подкоротила челку. Хочешь, подстригу?

Алена присмотрелась к своей челке, выбивающейся из-под фуражки, повернула голову влево, потом вправо.

– Нет, – пришла она к выводу. – Ты и ножницы – плохая компания.

Аннабелла под тональным кремом заметно побледнела, а я поспешила сгладить ситуацию и заверить ее, что она больше похожа на Мэрилин Монро, чем сама Норма Джин, а Аннабелла спросила, кто такая Норма Джин, что могло бы шокировать меня полгода назад, но больше не шокировало.

– Ты с ума сошла, Комильфо? – сказала Алена, не дождавшись объяснений про Норму Джин. – Я, конечно, все понимаю и очень тебя люблю, но иногда ты себя так ведешь, как будто с луны свалилась и с нормальными людьми никогда не общалась. Поменяй лучше костюм на что-нибудь, что тебе идет.

И она снисходительно поцеловала меня в лоб, словно я была неразумным грудничком.

С луны я не сваливалась, хотела я сказать, а Пурим не для того существует, чтобы наряжаться в то, что тебе идет, для этого существуют обычные дни, а в этот – воплощают своим видом самые дикие идеи, чтобы отметить, как все в персидском городе Шушане перевернулось с ног на голову. Но я не успела это сказать, потому что Алена и Аннабелла, стуча вразнобой каблуками, покинули туалет, а потом и нашу комнату.

Когда и я вышла из туалета, в комнату зашел Натан Давидович, переодетый в римского патриция, скорее всего – в Понтия Пилата, а точнее, завернутый в простыню и в сандалиях, как обычно, поверх носков.

– Во что это ты вырядилась? – в ужасе вскричал Натан. – Что с тобой такое? Нельзя в таком виде появляться на людях. Живо переодеваться! Я тебе помогу.

Я моментально жутко обиделась. Я вложила очень много усилий, картона и клейкой ленты в свою идею и ожидала, что Натан хотя бы засмеется, но он не засмеялся. А еще обиделась я потому, что, не сговариваясь, мы очень даже совпали идеями и вполне бы могли участвовать в конкурсе как самый оригинальный парный костюм. Но Натан Давидович явно так не думал.

– Пожалуйста, – сказал он, – я тебя умоляю, один только раз не выделяйся.

– Когда это я в последний раз выделялась? – удивилась я.

– Да по жизни, – туманно, но безапелляционно заявил он.

– Я думала, для этого существует Пурим, – возразила я. – Чтобы каждый выделялся настолько, насколько ему хочется.

– Ну это как-то… слишком, – скривился Натан. – Тебя не поймут.

– Мне пофиг, – ответила я. – Главное, чтобы ты понял.

– Я понимаю, – сказал Натан. – Да, это оригинально. Даже забавно… местами. Но как-то не хочется, чтобы ты была посмешищем.

– Это разве не смешно?

– Это две большие разницы, когда с тобой смеются и когда смеются над тобой. Ты же не клоун какой-нибудь, а девушка. Зачем ты себя уродуешь?

Давно я не была так сильно задета. С тех самых пор, как он обозвал меня андрогином. Тем более что он вообще не интересовался, во что я собираюсь наряжаться, потому что был весь поглощен трауром по Милене и охаиванием всего на свете и даже не пошел с нами в центр закупаться для маскарада.

– Кто бы говорил! – огрызнулась я. – Ты на себя посмотри! Не мог хотя бы чистую простыню у Фридочки попросить? И почему ты все время носишь сандалии с носками? Ты же израильтянин!

– Зря ты пытаешься на меня наехать, – пытался Натан сохранять спокойствие. – Я же о тебе забочусь.

– Врешь ты все. Ты не обо мне заботишься, а о том, что твои любимые аборигены о тебе подумают, когда увидят нас вместе.

– И когда это меня волновало, что обо мне думают? – справедливо поинтересовался Натан.

– Да по жизни, – ответила я.

– И это то, что ты обо мне думаешь?

– Да, – не раздумывая ответила я.

– Просто прекрасно, – сказал Натан. – Зачем ты тогда встречаешься с таким примитивом?

– Сама не знаю. С тобой вообще разговаривать невозможно в последнее время, и у тебя все мысли заняты Миленой и тем, как несправедлив этот злобный мир. Вот поэтому тебе и не смешно. И пусть меня засмеет хоть весь Иерусалим и окрестности, не твое дело. Ты мне не папа и не муж, детей я с тобой не крестила, и я свободная женщина и могу одеваться так, как мне взбредет в голову.

– А, не мое? – вскипел Натан. – Ладно, хорошо: не мое так не мое.

И вышел, хлопнув дверью.

Но кусок его простыни застрял в проеме, так что ему пришлось еще раз открыть дверь, вызволить свою тряпку и снова хлопнуть дверью. А во второй раз не так эффектно получилось, злорадно подумала я.

А когда я вышла в Клуб, где все собрались, прежде чем отправиться на общедеревенскую дискотеку в баскетбольном зале, выяснилось, что все девчонки вырядились в непонятночто. То есть понятно, во что, но мне почему-то казалось, что пуримский маскарад существует для воплощения оригинальных идей и интересных образов, тем более что был объявлен конкурс на самый творческий костюм. Однако я ошибалась. Оказалось, что пуримский карнавал существовал для того, чтобы люди наряжались так, как хотели бы наряжаться каждый день, но совесть и скромность им не позволяла. Во всяком случае, в понимании девочек.

Что же касается пацанов, то, судя по всему, они особого значения маскараду не придавали, и даже если кое-кто, как, например, Марк, Никита и Миша из Чебоксар, выкрасили волосы во все цвета радуги и повесили на шеи металлические цепи, а Леонидас и Фукс переоделись в гопников, то есть одолжили у Миши из Чебоксар адидасовские штаны, все они, очевидно, явились на маскарад, исключительно чтобы поглазеть на испанок, танцовщиц, ведьм, ангелов и демонов, а точнее – на парад коротких юбок, облегающих платьев и откровенных декольте.

Только Юра Шульц неожиданно переоделся в буржуя, то есть приобрел позолоченную цепь с подвеской в виде знака доллара, соорудил черный картонный цилиндр и подложил подушку под черную шелковую рубашку, чем очень меня восхитил.

Все это меня покоробило. Может быть, потому, что вместо того, чтобы смотреть на декольте остальных девчонок, все смотрели на меня, хихикали и вертели пальцем у виска.

Я, может быть, прислушалась бы к Натану, не будь он таким противным, и, взглянув на остальных девочек, пошла бы переодеться, но теперь это стало делом принципа, и, в чем была, так и отправилась за всей гурьбой в баскетбольный зал на дискотеку.

На дискотеке вся наша группа делала вид, что они не имеют никакого ко мне отношения, включая даже Алену. А я стояла у стенки в гордом одиночестве и пила фиолетовый виноградный сок, который вкусом даже близко не напоминал виноград, а был похож скорее на подтаявшую приторную конфету, – потому что в таком костюме танцевать было невозможно, даже если бы мне и хотелось танцевать. Но мне все равно не хотелось. Так что я делала вид, что мне на всех плевать, а на самом деле мне опять сильно захотелось в чулан. Этот порыв меня испугал.

От мигающих разноцветных огней закружилась голова, от пущенной завесы дыма защипало в носу, а потом сквозь дымку я увидела, как Алена и Натан выплясывают вместе. То есть не вместе, но рядом, под идиотскую песню “Эйс оф Бейс”. А Алена сняла полицейскую фуражку и нахлобучила на голову Натану. Но ощутила я не ревность и даже не обиду, а опять появилось муторное чувство, будто я этих людей не знаю, будто вижу их впервые, и этот первый раз вполне мог бы оказаться последним, а я ничуть бы не пожалела, потому что грош им цена.

Неожиданно ко мне приблизилась Аннабелла в сопровождении трех израильтян из старших классов, и я даже мимолетно ей обрадовалась, но оказалось, что она хотела, чтобы я подержала ее сумочку, потому что с ней неудобно танцевать.

– Они хорошо вместе смотрятся! – заметила Мэрилин Монро, поправляя сетчатый чулок.

– Кто? – спросила я, перекрикивая музыку.

– Натан с Аленой! – закричала мне прямо в ухо Аннабелла. – Я бы на твоем месте была осторожнее! Ты слишком часто забываешь о том, что ты женщина, а мужчину, даже такого, как Натан, нужно держать в постоянном напряжении, а то уведут!

Я собралась делать вид, что ничего не расслышала, но тут Аннабелла заявила:

– Ты как будто не в курсе, что твоя любимая Алена запала на него примерно с первого сентября!

– Что?! – закричала я, потому что мне показалось, что я не расслышала.

– До меня не доходит, что вы нашли в этом недоделанном, ну да бог с вами!

– О чем ты говоришь?! – недоумевала я, но на самом деле не совсем недоумевала.

– У нее любовь! Если она от него и отказалась, то только ради тебя! Это даже Натану известно!

– Что?!

– Можно подумать, секрет Полишинеля! Знают все, кроме тебя! Ой, медленный танец!

Аннабелла всучила мне свою сумочку и принялась с задумчивым видом выбирать партнера среди трех спутников, обступивших ее со всех сторон. Выбор пал на самого смуглого израильтянина, больше остальных напоминавшего помощника повара из Бейт-Цафафы. Счастливчик обхватил правнучку примы из Мариинки за талию и увел качаться столбами под “Леди ин ред”.

Я не хотела смотреть на танцпол. Не хотелось знать, танцуют ли вместе медленный танец Алена и Натан Давидович. Меня это не интересовало. Совсем. Отнюдь. Никоим образом. Вообще. Вместо этого отвернулась и вообразила могучую, ладную, стройную, мощную, развернутую в плечах фигуру в черном камзоле с белым шейным платком, с золотой портупеей, в сапогах с раструбами, со звенящими шпорами, в широкополой шляпе с пером. Нет, в витом серебряном обруче с лунным камнем на лбу. Нет, лучше в треуголке.

– Во что это ты нарядилась? – Фигура приблизилась ко мне. – Сейчас угадаю… Толстая бородатая женщина в цирке?

– Нет, – хихикнула я, подавившись фиолетовым соком. – Еще одна попытка.

– Пузатый гном?

– Нет!

– Беременный пещерный человек?

– Да нет же! По-моему, это очевидно.

– Совсем не очевидно, – возразила фигура в треуголке. – Хотя… если принять во внимание нежелание походить на обычных людей и пренебрежение общепринятыми нормами, можно предположить, что эта круглая штуковина, мешающая тебе танцевать, является бочкой, а ты сама – Диогеном.

– Неужели так сложно догадаться? – обрадовалась я пониманию.

– Сложно. Ты перемудрила.

– Это же оригинально! – возмутилась я. – Никто до такого не додумался, кроме меня.

– Оригинально… – покачала треуголкой голова. – Но ни к селу ни к городу.

– Это же Пурим! – воскликнула я. – Вы же нам сами объясняли, что это такой праздник, когда наступает бардак, и можно быть всем чем угодно, и может произойти все что угодно. Почему я должна быть такой, как все? Это скучно.

– Пожалуй. Но даже у бардака существуют свои правила, – заметила фигура. – А ты точно так же, как все, хочешь выпендриться. Только выпендриваться тоже нужно уметь. Выделяться – не значит разительно отличаться от других.

– Какой бред, – возразила я. – Не вижу разницы.

– Странное ты существо, Комильфо. Иногда ты рассуждаешь, как сорокалетний мыслитель, а иногда – как выпускница детсада.

– Это всегда так с подростками, – процитировала я Виталия, – у них разрыв между эмоциональным и интеллектуальным развитием.

– У них?

Я пожала плечами.

– Ладно, – сказала фигура, – будем считать, что это твой подростковый бунт. Принято. В протокол записано. Теперь вылезай из бочки и иди танцевать.

– Не хочу я танцевать!

– А что ты хочешь? Подпирать стенку? На бедном прокураторе Иудеи лица нет.

– Очень даже есть на нем лицо, – буркнула я. – Слишком много лица.

Треуголка отыскала взглядом простыню.

– Ясно. Вы с Натаном Давидовичем поссорились. Почему?

– По кочану.

– Слушай, Комильфо, а ведь ты очень давно не была в гостях у своих родственников и кроме поездки в город за костюмами никуда отсюда вот уже месяц не выезжала.

– Ну и что!

– А то, что она и тебя засасывает.

– Кто?

– Деревня. Так же с ума можно сойти: торчать круглосуточно в одном и том же месте, корпеть над уроками, а в свободное время выяснять друг с другом отношения.

Да неужели? Что ты говоришь?

– Мне здесь нравится.

– Я же говорю: засасывает.

– Не твое это дело! – вскричала я. – На себя посмотри! Ты же сам…

– Да, да, я помню, – вовремя перебил меня Тенгиз, но я уже успела ужаснуться самой себе. – У Маши все еще есть свободное для тебя время. Я назначу тебе встречу. Мне кажется, ты слишком поспешно от Маши отказалась. Мне кажется, я слишком рад обманываться, будто ты взрослый человек.

Я не уверена, что последнее предложение он сказал вслух. Вполне возможно, что я его себе вообразила.

– Не хочу я Машу! Сам иди к Маше! И вообще, во что ты сам вырядился?

– А ты как думаешь?

– В жуткого пирата, отгрызающего головы пленникам.

Тенгиз покачал головой.

– Ты в последнее время опять часто погружаешься в себя, – сказал он, а музыка стала тише. – Не думаю, что это идет тебе на пользу. Книги – это, несомненно, хорошо, но твои оценки ползут вниз. Почему ты ушла от Маши?

“Чтобы не говорить о тебе! – не сказала я. – Слишком много чести. Ты вообще мне никто. И не желаю ничего о тебе знать. Мне своих проблем по горло хватает”.

– И какой ты всегда была? – спросила меня психолог Маша, когда я, несмотря на то, что мне было стыдно и совестно расписываться перед ней в своей недолеченности, объявилась у нее в среду после Пурима с таким видом, будто меня приволокли к позорному столбу.

Но это быстро прошло. Через пять минут буквально от конфуза и следа не осталось, и такое было впечатление, что я с ней никогда не прощалась, не расставалась и не разлучалась, и я рассказала, что боюсь чулана.

– Я была как необитаемый остров.

– Прямо-таки необитаемый? – подвергла Маша сомнению мое лирическое сравнение.

– Обитаемый самим собой, – выкрутилась я. – Скажите, а шизоидные линии могут вернуться?

Психолог Маша задумалась. Думала она долго и выглядела сильно озадаченной.

– Я не знаю, как на это отвечать, – в конце концов призналась она и засыпала меня кучей встречных вопросов: – Что ты имеешь в виду? Откуда ты взяла про шизоидные линии? Ты решила сама себя диагностировать?

Я не стала рассказывать, что услышала про линии именно от нее. Мне не хотелось ставить ее в дурацкое положение. Вместо этого я спросила:

– Маша, а можно задать вам личный вопрос?

– Здесь тебе все можно, – ответила психолог Маша намного более уверенным тоном. – Ты когда-то уже интересовалась моим возрастом. Ты спроси, а потом мы сможем проверить, что ты имеешь в виду, когда задаешь мне личные вопросы.

– Ничего я не имею в виду. Мне просто интересно.

– Ты же уже знаешь, что в этом кабинете ничего не бывает просто так, – сказала психолог Маша.

– Вы увиливаете от ответа, – заметила я.

– Ты не задала вопрос, – заметила Маша.

– Вы одесситка? – осторожно спросила я, ожидая, что в ответ она спросит, почему мне это так важно знать, и сама же объяснит, что потому важно, что мне хочется быть на нее похожей, или чтобы между нами было много общего, или потому что я полагаю, что только похожие на меня люди могут меня понять, а непохожие – не могут, или потому что я разделяю людей на своих и чужих, на черных и белых, на хороших и плохих, а это свойственно подростковому возрасту, как свойствен ему поиск авторитетов, которых я ищу в ее, Машином, психологическом лице, а может быть, и не ищу, а, наоборот, пытаюсь опровергнуть и свергнуть, потому что если она на меня похожа, какой же она тогда авторитет, – никакой не авторитет, а просто Маша.

Но она просто ответила:

– Да.

А потом застенчиво улыбнулась и так опустила глаза, словно вся педагогическая команда Деревни во главе с Фридманом застукала ее у позорного столба или будто ожидая, что ее престиж в моих глазах резко упадет, и предупредила мой следующий вопрос:

– С Пересыпи.

Глава 33

Четыре причины для письма № 4

Здравствуй, Митя!

Пишет тебе Зоя П., она же – Комильфо. Надеюсь, ты меня не забыл. На всякий случай напоминаю, что мы с тобой были соседями с рождения, учились в параллелях, играли во дворе вместе с Аленкой З. и катались на велосипедах. То есть с Аленкой мы играли до тех пор, пока мы – то есть она и я – не поссорились. Потом втроем мы больше никогда не играли. А я уехала учиться в Израиль в сентябре прошлого года.

Если ты удивлен моим письмом, то я тебе объясню, почему я тебе пишу. Пишу я тебе по нескольким причинам.

Причина № 1.

Когда я уехала в Израиль, я с тобой не попрощалась. Это было очень некрасивым поступком с моей стороны. Я с тобой не попрощалась, потому что мне казалось, что я тебе не интересна и ты все равно меня забудешь, как только я уеду со двора. Теперь я понимаю, что ошибалась. То есть существует, конечно, шанс, что ты меня забыл и что я никогда не была тебе интересна, но я теперь хожу к психологу и вообще много думаю о своем прошлом и о человеческом поведении вообще и понимаю, что когда людям кажется, что их забывают и что они никому не интересны, это о многом говорит. Но говорит не о том человеке, который якобы их забыл, а о том, который посчитал, что его забыли. Если тебе интересно – в психологии это называется проекцией. То есть это когда я присваиваю тебе намерения, которых у тебя никогда не было, но я воображаю, что они у тебя были.

Извини, что я тебя гружу. Я не хотела тебя грузить, но дело в том, что когда я начинаю писать, мне потом трудно остановиться, и я пишу о чем попало, даже если это не имеет никакого отношения к тому, что я изначально хотела сказать. А изначально я хотела объяснить тебе причины, по которым я тебе пишу. Так вот. Я поняла, что без всякой связи с тем, помнишь ты меня или нет, я тебя помню и даже скучаю по тебе. И даже по твоему бульдогу. Помнишь, как он сгрыз Аленкин мяч? На самом деле мы с Аленкой именно из-за твоего бульдога и этого мяча и поссорились в третьем классе. Если бы твой бульдог мяч не сгрыз, может быть, Алена не пришла бы ко мне просить вынести мой мяч, а пришла бы, допустим, к тебе вместе со своим мячом. И тогда бы нам с Аленой не пришлось играть в резиночку, которую некуда было привязать, потому что ты тогда не вышел во двор, и у нас не было третьего, который необходим для игры в резиночку. Это нарушило равновесие.

В общем, я хотела тебе сказать, что мне очень жаль, что нам не довелось попрощаться, и очень надеюсь, что, когда я летом приеду на каникулы домой, мы с тобой сможем встретиться. Мне бы хотелось прокатиться с тобой на велике до парка Шевченко, например. Можно сгонять и на Французский бульвар. Еще можно просто сходить посидеть в Пале-Рояле, если ты вдруг разлюбил велики. Я уже полгода не каталась. В молодежной деревне в Иерусалиме, где я теперь живу и учусь, великов нет. Тут много чего есть, но не велики.

Я думаю, ты знаешь, что Алена тоже учится вместе со мной в той же самой школе. Мы помирились. Более того, мы с ней живем в одной комнате.

Причина № 2.

Мы с тобой никогда не разговаривали об Алене. Это странно. Алена мне однажды рассказала, что ты помогал ей с сочинениями после того, как я с ней поссорилась, а еще я однажды встретила вас вдвоем на Сабанеевом мосту, а это значит, что вы дружили или, по крайней мере, поддерживали дружеские отношения.

Вторая причина, по которой я тебе пишу, может показаться странной, и, наверное, ты даже подумаешь, что я некрасиво поступаю, задавая тебе те вопросы, которые сейчас задам, но у меня нет никакого другого выхода.

Я встречаюсь с парнем. Его зовут Натан. Я не могу сказать, что я его люблю, потому что думаю, что в нашем возрасте никто еще толком не знает, что такое любовь, а может быть, и в более старшем возрасте никто не знает, но не суть. Так вот, на днях я выяснила, что Алена тоже влюблена в моего парня. То есть в Натана. Мне не нравится слово “парень”, оно пошло звучит. Дело в том, что эта информация оказалась для меня совершенно неожиданной. То есть как бы не совсем неожиданной, я знала, что они много общаются и смеются над шутками друг друга, и когда-то, до того, как мы с Натаном стали встречаться, я действительно подозревала, что у них может что-то быть. Но потом Натан признался мне в любви, и все мои подозрения показались мне полнейшим бредом. А сейчас я снова их подозреваю.

С одной стороны, вряд ли Натан способен мне изменить с моей бывшей лучшей подругой, но с другой – почему, собственно говоря, не может? Каждый человек способен к предательству и к измене. Тем более что Алена за этот год нереально похорошела. Если бы ты ее сейчас увидел, ты бы понял, о чем я говорю (она не присылала тебе своих фотографий?). А в наше время внешность имеет очень большой вес в глазах других людей, и особенно – пацанов.

Вот поэтому я спрашиваю тебя, Митя, как нашего общего знакомого: как ты думаешь, способна ли Алена изменить мне с моим парнем?

Еще я хотела тебя попросить вот о чем: если окажется, что ты с Аленой переписываешься, не рассказывай ей, пожалуйста, что я тебе все это написала. Пусть это останется между нами. Я надеюсь на конфиденциальность, потому что, насколько я тебя знаю и помню, ты всегда был честным человеком.

Причина № 3.

Третья причина, по которой я тебе пишу, заключается в том, что я не понимаю, что происходит у меня в семье. За границу очень дорого звонить из Израиля, а из Одессы в Израиль – тем более. Когда я звоню домой из школьного автомата или из дома моих вторых бабушки и деда (я тебе не рассказывала, но выяснилось, что у меня целая семья вот уже сто лет проживает в Иерусалиме, а мне никто об этом не доложил до, буквально, прошлого года), то получается сказать два слова, и они тоже говорят мне два слова, которые сводятся к тому, что все хорошо, прекрасно и замечательно и как они по мне скучают и надеются, что у меня все хорошо. Я пишу им длинные письма, а они отвечают короткими записками и задают кучу вопросов обо мне.

А еще вот уже несколько месяцев, как я не разговаривала со своим папой. Меня это сильно волнует. Я не понимаю, почему он со мной не общается. Я предполагаю, что он на меня злится за то, что я уехала в Израиль, потому что он изначально был против, и хоть перед отъездом он дал свое согласие и больше мне не перечил и мне показалось, что он смирился с моим решением, вполне возможно, что после того, как я уехала, он опять начал сердиться и теперь наказывает меня молчанием.

Ты же живешь в одном доме с моими, а твоя мама – приятельница моей. Я тебя очень прошу, спроси у своей мамы, что там происходит. Или выясни, пожалуйста, у тети Люды, которая после обеда всегда сидит с тетей Катей на пороге четвертого подъезда во втором дворе. Они всю жизнь там сидели, лузгали семки и всех обсуждали, и я полагаю, что они и теперь там сидят, всем перемывают кости и лузгают семки. Существуют вещи, которые никогда не меняются.

Спасибо тебе, Митя, за то, что ты все это прочитал. Даже если ты не захочешь мне отвечать, я все равно тебе благодарна, потому что мне надо было кому-то излить душу. Засим прощаюсь с тобой и уповаю на то, что ты мне ответишь. Но даже если нет, ничего страшного.

Жду от тебя весточки.

Помню тебя всегда,

Комильфо (Зоя Прокофьева)

P. S. Забыла попросить тебя о последнем одолжении, которое, собственно говоря, и является причиной № 4 для написания данного письма.

Ты бы не мог сходить к Дюку, сфотографировать его для меня и прислать мне фотки? Я очень по нему соскучилась. Мне важно, чтобы фото было не только самого памятника, но и пьедестала со всеми горельефами и с ядром. И если я уже настолько обнаглела, чтобы тебя об этом просить, попрошу еще, чтобы ты не только Дюка сфоткал, но и графа Воронцова на Соборке. Его тяжелее фотографировать, потому что он намного выше, но я в тебя верю. Я даже помню, что когда-то ты ходил на фотокружок и твои шедевры публиковали в стенгазете (как, например, портрет нашей общей физички Натальи Максимовны).

Ты не волнуйся за деньги за пленку и марки (письмо получится толстым, если ты мне фотографии пришлешь) – когда я летом приеду, все тебе верну (можно даже с процентами). Спасибо тебе огромное!

Глава 34

Дешевая литература

В воскресенье ровно в четыре часа я стучалась в Машин кабинет, но никто мне не открыл.

Маша перенесла наши встречи на воскресенье по причине, которую я выяснять не собиралась, потому что мне казалось, что это не имеет никакого значения, когда встречаться с Машей. Но за эти выходные поняла, что значение это имело еще какое. Маша и среда у меня крепко связались, а вот Маша и воскресенье не клеились. Она же говорила: среда в четыре – это мое время. Так что же, теперь оно перестало быть моим и отдано кому-то другому? Некрасиво так поступать со временем, которое принадлежало мне, даже если я однажды от него отказалась. Я же потом передумала.

В субботу я поняла, что злюсь на Машу, и сделала вывод, что она таким образом мне мстит за то, что я с ней преждевременно рассталась в прошлый раз, когда решила, что излечилась окончательно, ее благословением не заручившись. А теперь мстит мне еще яростнее, забыв о встрече, которую сама же перенесла.

Во всем этом не было никакой логики, это я тоже понимала.

Я вышла из домика, в котором располагались социальные службы Деревни и Машин кабинет. Уселась на ступеньке перед входной дверью, потому что теперь я, как все израильтяне, тоже научилась сидеть там, где стояла. И даже иногда лежать. Непонятно было, зачем вообще в Израиле существуют стулья, раз к ним так пренебрежительно относятся. Можно было подумать, что сидящие на них испытывали постоянный дискомфорт и им жуть как хотелось сползти на пол или перелезть на стол. Даже культурная психолог Маша на наших встречах частенько залезала с ногами в свое кресло, скрещивая их, поджимая под себя, а иногда и вовсе скручивая в немыслимое сплетение, похожее на восьмерку. Но когда я узнала, что она родом с Пересыпи, такое поведение стало объяснимее.

Ноги израильтянам как будто постоянно мешали, и когда они не совершали акт ходьбы, то не знали, куда их деть.

Вообще израильтяне были странным народом, и привычки у них были странные. С одной стороны, у них напрочь отсутствовала брезгливость, этикет и эстетика, бардак у них был везде и никакого порядка, одевались они в задрипанные вещи, а писком моды считалось обрезать ножницами воротник футболки и ходить с торчащими из него нитками. Про бесформенные бутсы “Доктор Мартенс”, похожие на кошмар Аннабеллы, вообще нечего говорить. А еще они намазывали волосы жирным блестящим гелем, отчего волосы казались грязными, но пахли хорошо. С другой же стороны, израильтяне были редкостными чистюлями и могли посещать душ по два, а то и по три раза в день.

Именно так поступали мои двоюродные, Асаф и Михаль. Когда я гостила у тети Жени, ванная постоянно была занята и оттуда слышался шум воды.

К тете Жене я поехала на выходные. Она жила на южной окраине Иерусалима, в районе Гило, куда нужно было долго и нудно тащиться на двух автобусах, а забрать меня родственники не могли, потому что у тети Жени поломалась машина. Фридочка мне толково объяснила маршрут, а встречали меня на конечной остановке второго автобуса.

Пересадка была в центре, у памятника коню, и у большого универмага “Машбир”, и у красивого старинного фасада, лишенного здания, на котором были часы, три арки, две дырки и надпись “Талита Куми”. Когда-то Натан мне рассказывал, что прежде здесь был сиротский дом благородных девиц под предводительством немецких сестер-диаконис.

Некоторое время я разглядывала бездомный фасад, представляя монашек с белыми полотенцами на головах, с крынками в руках, снующих по выложенному камнем двору, и благородных сироток в серых дерюжных одежках, ангельски поющих на коленях хором гимн Богородице, сложив руки на груди, и пропустила автобус в Гило.

Прождала еще полчаса, а потом оказалось, что автобус, на который я в итоге села, держал путь не в Гило, а в обратную сторону, то есть в религиозный район Ар-Ноф. Это я поняла, когда в автобус все чаще стали заходить бородатые мужчины в шляпах и пиджаках, женщины в париках и кучи детей в одинаковых одеждах и с колготками, а колготок, кроме как религиозные дети, в Израиле никто не носил.

Так произошло потому, что я ждала автобус на противоположной стороне улицы имени короля Георга и вместо того, чтобы ехать на юг, поехала на север. Пришлось менять автобус в третий раз.

Автобус проехал улицу, которая когда-то была дорогой, ведущей в Вифлеем, и улицу, ведущую в город Хеврон, и все эти библейские названия сладко перекатывались на моем языке, тем более что сами улицы выглядели очень живописно и дома на них были старинными, времен британского ига и турецкого, – двухэтажные такие арабские дома из добротного белого камня, с колонками, с портиками и даже с круглыми башенками. И все утопало в зелени, потому что после Пурима наступила весна, розово цвел миндаль, и я отвлеклась и совсем забыла про Натана и про Алену.

Потом мы проезжали непривлекательную промзону с уродливыми приземистыми служебными постройками, мебельными магазинами, складами, сараями и гаражами, пораспиханными без всякой видимости планировки.

Там автобус застрял в пробке. Все машины стояли и бибикали, а водители вылезали головами и руками из окон, орали друг на друга, показывали средний палец, возмущались и божились, что за рулем машины, из-за которой все стоят, однозначно женщина, да к тому же “зона”. Кое-кто даже выскочил из автомобиля и побежал орать на белую “субару”, которая никак не могла припарковаться и поэтому перекрыла узкую улицу. Потом еще кто-то покинул руль, и еще кто-то, и три человека вразнобой, размахивая руками и хватаясь за головы, пытались руководить водительницей, чтобы она крутанула влево, а потом вправо, а потом дала назад. А дальше выяснилось, что за рулем была не женщина, а робкий русский дяденька в очках.

И тогда все стали кричать, что русским дают бесплатные машины и лучше бы не давали, потому что они не умеют водить и отбирают у израильтян рабочие места, а налоги растут, и бензин дорожает, курс доллара так вообще выше крыши, и скоро опять начнется война, и все из-за этих понаехавших. А русский дяденька что-то мямлил, извинялся и казался испуганным. Его потом похлопали по плечу, дали попить много-воды, вытащили из-за руля, сели вместо него за руль и припарковали ему “субару”. Пробка рассосалась, и мы двинулись дальше.

Пока мы двигались дальше, я подумала, что Тенгиз, как всегда, оказался прав, и что полезно иногда покидать Деревню, и что полезно покидать ее в одиночестве. И тут поняла, что уже неизвестно сколько времени не оказывалась в одиночестве. Поглядела на попутчиков в автобусе – и они оказались чужими. Впервые за очень длительный период я была окружена людьми, о которых ничего не знала и которые ничего не знали обо мне. Я опять могла быть Кемугодно и вовсе не обязательно Комильфо.

Одиночество – это не значит находиться в пустыне или на необитаемом острове, это значит быть окруженной людьми, с которыми у тебя нет никаких связей и отношений. Но это не пугает, а совсем наоборот: чужие люди – они все равно люди, а особенно в Израиле. Потому что в Израиле “чужой” это только условность, и между людьми намного больше общего, чем различного, а когда тебе что-то срочно нужно или необходимо позарез, то тут же между тобой и самым чужим человеком налаживается связь.

Но пока связь не наладилась, люди эти могли быть Кем-угодно, так что я принялась придумывать им истории с биографиями.

Я придумала, что грустный солдат с оранжевым беретом на плече, под которым болтался герб с синим треугольником и трехэтажным зданием, возвращается домой после битвы с арабами, где погиб его лучший друг. На пороге дома его встретит возлюбленная с букетом цветов, а он будет рыдать на ее плече.

Старушка, прижимавшая к животу пошарпанный ридикюль времен кайзера Вильгельма, несомненно, прошла Освенцим и выжила, потеряв всю родню в газовых камерах. У нее однозначно была сестра-близнец, которая погибла от опытов доктора Менгеле. Но старушка стойко вынесла все потери, удрала через забор Освенцима и пешком пришла в Иерусалим из Польши, несмотря на то что за ней гнались собаки и нацисты с автоматами кричали ей вслед: “Хальт! Хальт!”

Полный мужчина в синей запятнанной рубашке, громко и нервно что-то доказывающий водителю автобуса, был вдовцом. Его жена недавно скончалась от неизвестной науке болезни, и он остался отцом-одиночкой с шестью детьми и не успевал варить им обеды. Суп выбегал из кастрюли, сковородка пригорала, а в раковине возвышалась гора немытой посуды. Дети орали и были сопливыми, и только старшая дочка, одиннадцати лет от роду, помогала по хозяйству, и поэтому ее выгнали из школы за неуспеваемость.

Прыщавого несграбного ученика старших классов, уткнувшегося коленями в спинку переднего сиденья, бросила девушка и ушла к другому ученику старших классов. Другой был очень красивым, не прыщавым и сграбным, любимчиком учителей, успешным футболистом, непринужденно танцевал на взрослых дискотеках, попивая коктейли через трубочку, и его впускали бесплатно, потому что он корешился с вышибалами, с которыми играл в футбол, а они его пропускали, не взглянув на паспорт.

Водитель объявил конечную остановку, и все вышли из автобуса, и я – за всеми. На остановке меня ждали мои двоюродные, Асаф и Михаль, и ждали очень долго, о чем тут же и сообщили. Сколько можно меня ждать? Я извинилась и объяснила, что села не на тот автобус, а они сказали, что я – воздушный змей. Только на иврите это звучало намного лучше, потому что на иврите в слове “афифон” нет никакого змея, – это просто летающее нечто. То есть они хотели сказать, что я рассеянная, и были правы, так что я не стала их переубеждать.

Мы поднялись по ступенькам на улицу, которая находилась чуть выше той, на которой была конечная остановка автобуса, потому что Иерусалим расположен на горах и у него много уровней.

Самым примечательным в их беспорядочной квартире, в которой груды вещей, носков, книг, конспектов, нераспакованных пакетов, пледов, косметики и электрических кабелей валялись на полу, на мягкой мебели, на стульях и на столах, был огромный, продуваемый всеми ветрами балкон с видом на рыжее вади, с противоположной стороны которого на рыжем холме расположился арабский поселок с тонкими минаретами.

Мне хотелось постоять на балконе подольше, но Асаф и Михаль включили телевизор и настояли на том, что настало время смотреть самый важный в мире сериал – “Беверли-Хиллз 90210”. Пришлось сесть на кожаный диван, с которого одним движением руки Асафа была сметена на пол куча хлама, и глазеть на американских старшеклассников, которых играли тридцатилетние тетеньки и дяденьки.

Ничего интересного на экране не происходило. Тридцатилетние подростки переживали и страдали, потому что родители им не покупали на день рождения кабриолет, а вместо кабриолета покупали машину с крышей, а потом родители слезно извинялись, брали ответственность за содеянное и вели с подростками задушевные беседы на ступеньках их двухэтажных вилл с частными бассейнами.

Я вспомнила, как давным-давно мечтала уехать в эту дурацкую Америку, и подумала о том, как кардинально меняются люди. Потом задремала на диване, а Михаль меня растолкала и сказала, что я скучная. Асаф ее поддержал. Я вспомнила, как Алена говорила мне то же самое сто лет назад, и подумала о том, что люди не меняются.

После “Беверли-Хиллз” Асаф залез в холодильник, ворча, что в нем ничего съедобного нет. Достал два помидора, два огурца, жирную сырную намазку “Наполеон” с маслинами, нарезанный батон белого хлеба в целлофане и притащил все это на диван без тарелки. Только вместо того, чтобы сделать бутерброд, стал макать хлеб в сыр и отгрызать по очереди то от помидора, то от огурца, таким образом создавая бутерброд у себя во рту. Так продолжалось в течение трех ломтей хлеба, а мой двоюродный брат по-прежнему выглядел зверски голодным. Михаль тоже стала жаловаться, что мама, то есть тетя Женя, обед не варила вот уже три дня, потому что у нее отчет по ее научному исследованию, а папа спит, потому что работал в ночную смену.

Я спросила, неужели правда, что холодильник пуст, и они сказали: “Да”. Я решила проверить, и оказалось, что они соврали, а холодильник был переполнен овощами, фруктами, зеленью, яйцами, крупами, курицами, грудинками, фаршами и еще всякой всячиной. Я предложила сварить суп и поджарить картошку со шницелями, а Асаф и Михаль сделали такие лица, как у тех подростков из сериала, когда в их школе кто-то появлялся не в таких джинсах, какие были положены по бевер-лихиллзной моде. Я спросила, где у них кастрюли, сковородки, масло и доска для резки овощей, а они пораскрывали и перерыли все кухонные шкафчики и ящики в поисках.

Я попросила у них помочь мне нарезать грудинку, но они опять страшно удивились. Мы сошлись на чистке картошки, но отыскать шкрябалку не представлялось возможным, так что я всучила Михаль нож. Но вместо того, чтобы счищать кожуру, она непоправимо калечила картошку. Асаф между тем с азартом взялся резать лук, но быстро охладел и вернулся к телевизору. Михаль тоже ненадолго хватило.

Когда картошка и шницели были готовы, а суп еще варился, тетя Женя вернулась из университета и тоже сделала беверлихиллзное лицо. Но сразу поняла, что ее родных детей нечего подозревать в таком криминале, расцеловала меня в обе щеки и сказала, что не стоило все это затевать, но как приятно, когда возвращаешься с работы, а обед уже готов, и с укором поглядела на истуканов у телевизора. Я ощутила прилив гордости и в порыве чувств накрыла тете Жене стол. Ее отпрыски тоже подтянулись, а потом проснулся их папа, Томер, и все уплетали за обе щеки мой суп и пережаренные шницели – а шницели были пережаренными, потому что я их впервые в жизни приготовила, так как мясо не ела, – с таким аппетитом, будто они обедали в фешенебельном ресторане или как будто не жрали ничего с прошлой недели, как жители Освенцима. Тетя Женя потом призналась, что она очень редко готовит и что домашней пищей их, как правило, снабжает бабушка Сара.

Потом все отправились спать – кроме Асафа, который отправился в душ, – потому что одним из главных обычаев израильтян был полуденный сон с двух до четырех, и в это время многие магазины закрывались, не полагалось друг другу звонить, ходить в гости, а детям – играть на детских площадках. Там даже вывески такие были, на площадках: “С 14:00 до 16:00 не шуметь!”

Мне спать не хотелось, потому что отоспалась во время “Беверли-Хиллз”, и я отправилась на балкон с книгой – нам по литературе задали читать “1984”. Книга была жутко интересной, но на балконе плохо читалось, поскольку там было слишком красиво и ландшафтно, чтобы думать о таких ужасных вещах, как тоталитарные режимы. Так что я решила немного пописать. Но “немного” мне никогда не удавалось, и когда я оторвалась от тетрадки, над арабской деревней уже багровел закат и выли муэдзины.

Сонная, недавно проснувшаяся Михаль теребила меня за плечо и жаловалась на арабские молитвы. Они не давали ей спать и будили по утрам в полпятого, вонючие уроды, чтоб они сдохли.

Михаль сказала, что она ненавидит район Гило и своих родителей за то, что они живут здесь, а не в Рехавии, где живут все ее продвинутые школьные друзья. Потому что все нормальные люди живут в Рехавии, или в Катамоне, или в Немецкой колонии, или, на худой конец, в Кирьят-Иовеле, а не в этой дыре, где живут одни “арсы” – сефардские восточные жлобы, быдло или гопники. Но в Гило жилье дешевле, а у ее родителей нет денег, чтобы переехать ближе к центру, потому что мама, вместо того чтобы работать, как все нормальные мамы, бросила фармацевтическую компанию, где раньше работала, и решила с какого-то перепугу на старости лет делать докторскую степень по биологии, и кому это вообще надо. Ей очень мало платят. А папа… ну, папа восточный, что с него возьмешь. И вообще, она, Михаль, подумывает переехать к бабушке, чтобы быть ближе к своей самой лучшей в Иерусалиме школе, “Леяде”, и к своим друзьям, и к Синематеке.

Кстати, сообщила Михаль радостную новость, мы сегодня вечером едем в Синематеку с ее продвинутыми друзьями из “Леяды” смотреть новый крутейший фильм очень продвинутого режиссера. Едем мы на такси, потому что даже машину нормальную родители купить не могут, а их дряхлая тарантайка все время в починке, так что Михаль должна, как жизнью обиженная, разъезжать по городу на такси.

Все это Михаль сказала на иврите, а я почти все поняла. Это меня обрадовало. Но новости про Синематеку меня огорчили. Перспектива познакомиться с Михалиными продвинутыми друзьями не вызывала у меня воодушевления.

Потом Михаль приготовила себе растворимый кофе с молоком, который на кофе совсем не был похож, и ругалась с Асафом, кто первым пойдет в душ, несмотря на то что два часа назад Асаф уже искупался.

Тетя Женя предложила бросить жребий, а Михаль воспротивилась, потому что она была невезучей и обиженной судьбой. Ей, сказала Михаль, от восточного йеменского папы достались сложные для укладки волосы, вовсе на волосы не похожие, а похожие на мочалку, и ей нужен как минимум час, чтобы привести их в порядок.

Меня очень удивило, что Михаль недовольна своими волосами, потому что, на мой взгляд, у нее были самые чудесные волосы на свете – все в мелких кудряшках, как в пружинках, и я бы все отдала, чтобы у меня были такие. Но Михаль сказала своей маме:

– Почему ты не могла мне сделать такие гладкие и прямые волосы, как у тебя, у Зои и у всех нормальных русских? Неужели обязательно нужно было создать меня из всего самого плохого, что есть и у русских, и у йеменцев? Не то чтобы у этих позорных наций было много хорошего, но хотя бы немного русской красоты можно было мне генетически передать. Ты же биолог!

– Мы не русские, – в очередной раз попыталась я объяснить Михаль. – Мы из Одессы.

– Какое это имеет значение? – в очередной раз возразила Михаль. – Я все равно похожа на негра из Гонолулу! Вся черная. Почему ты не могла выйти замуж за нормального ашкеназа?

Швырнула на пол расческу, заявила:

– Я хочу сделать выпрямление волос!

И разревелась в три ручья.

Все это повергло меня в недоумение. У Михаль в самом деле была смуглая кожа, но очень красивая, гладкая, как лакированная мебель, и я бы с радостью с ней поменялась, отдав ей свою, которая, вместо того чтобы загорать, летом превращалась в борщ со сметаной, потом облезала, как с обшарпанного ридикюля, а к осени покрывалась веснушками. Но я не знала, как будут “веснушки” и “ридикюль” на иврите, и поэтому промолчала.

Михаль ворвалась в ванную и захлопнула дверь перед носом возмущенного Асафа, который закричал на тетю Женю:

– Ты всегда ее поддерживаешь! Ну и что, что она старшая? Я что, бесправный здесь? – а потом обратился к двери: – Я не поеду с тобой в Синематеку и останусь дома!

– Очень ты мне там нужен! – прозвучало из-за двери.

– Я тоже не поеду, – робко заявила я.

– Нет, ты поедешь, Зоя! – крикнула Михаль. – Я не стану сама таскаться в город на такси. Вдруг водитель окажется педофилом и захочет меня изнасиловать или похитить в Рамаллу?

Тетя Женя все это время молчала, стоя в коридоре у ванной, а ее муж Томер сидел на диване, щелкал фисташки и арахис, бросал скорлупки в стеклянную зеленую вазочку и смотрел телевизор, как будто происходящее его не касалось.

– Дженья, ты слышала, что Рабин и король Хусейн, с легкой руки Клинтона, ведут переговоры о заключении мира? – вдруг оживился Томер. – Думаешь, что-то из этого выйдет?

– Не знаю, – ответила тетя Женя. – Ты бы лучше помог мне заключить мир между твоими детьми.

– Сами разберутся, – сказал Томер, – не маленькие. Оставь их в покое. И сколько раз можно просить не разговаривать с Зоей по-русски? Она так никогда не научится ивриту.

На это я обиделась, потому что на иврите я уже разговаривала почти свободно, а понимала абсолютно все, кроме некоторых слов, таких как, например, “афифон”, которое сегодня выучила.

Я удалилась в комнату Михаль и принялась собираться, раз уж дома остаться не светило. Бросила взгляд в зеркало величиной в створку шкафа и, кажется, впервые за шестнадцать весен глубоко и всерьез задумалась над главнейшим вопросом в жизни каждой девочки, девушки и женщины: красива ли я?

Наверное, я была запоздалой в развитии, раз до сих пор об этом всерьез и глубоко не размышляла, но, судя по всему, в судьбе каждого подростка, даже отстающего в эмоциональном плане и обладающего шизоидными линияим, наступает этот роковой час.

Я подошла к вопросу обстоятельно.

Первым делом задала зеркалу вопрос: на кого я похожа?

Ответа не последовало. Я была ни на что не похожа, разве что, как ни странно, чертами лица немного на Михаль. Зато я знала, на кого мне хотелось походить, а именно на актрису, которая играла Анаис Нин в фильме “Генри и Джун”. Это было мне известно с тех пор, как я попросила у Фридочки взять этот фильм напрокат в видеотеке “Блокбастер”. Каждому из членов группы позволялось по очереди выбрать фильм, который ему хотелось бы посмотреть в закрытые выходные вместе со всей группой, а Фридочка, не разбиравшаяся в Анаис и в кино, не воспротивилась, хоть я и подозревала, что фильм окажется эротическим.

Так что в одну из закрытых пятниц мы врубили “Генри и Джун”, и вначале все, кроме поддержавшей меня Аннабеллы, зевали, закатывали глаза и жаловались на мой скучный и нудный выбор, и почему я не послушалась Алену и не попросила “Парк юрского периода” про динозавров, но потом, когда началась постельная сцена, все оживились и прилипли к экрану, а Фридочка ахнула, сказала: “От тебя, Зоечка, я не ожидала”, – и моментально выключила телевизор, несмотря на протесты и жалобы окружающих.

Но за двадцать минут показа я все же успела захотеть стать похожей на актрису, игравшую Анаис Нин, хоть между нами было мало общего, кроме пигмейского роста и длинного носа. Я потом допытывала Натана, что он думает про эту актрису, а он сказал, что ему больше понравилась та, которая играла Джун. А та была высоченной и белобрысой, с большими губами, и похожей на Алену, особенно когда Алена на Пурим навела марафет. Меня это задело за живое.

В общем, зеркало мне сообщило горестные вести: ни на Анаис, ни на Джун я даже близко не была похожа. А на кого тогда? Я принялась перебирать в памяти всех известных мне актрис, как, например, Алферову, которая играла Констанцию в “Трех мушкетерах”, или Лютаеву, игравшую Анастасию Ягужинскую из “Гардемаринов”, но с ними у меня тоже не было ничего общего, а никакие другие параллели в голову не приходили, разве что Муравьева из “Карнавала” до перевоплощения, и чем дольше я смотрела на свое отражение, тем больше оно разваливалось на отдельные куски, как портреты на картинах любимого Аннабеллой Пикассо.

В какой-то момент из цельной Комильфо я превратилась в длинный нос с ноздрями разной формы, в мутные глаза разной величины, в потрескавшиеся губы, в густые брови, заметно сраставшиеся посередине в одну, в круглые щеки и в не вовремя обрезанный подбородок. Я попыталась улыбнуться, а отражение явило мне зубы, стремящиеся в разные направления. Я обратила к зеркалу левый профиль, затем – правый и с досадой выяснила, что это два абсолютно разных профиля, которые вполне могут принадлежать двум разным и даже незнакомым людям.

Никакой симметрии в моем лице не обнаружилось, а симметрия, как известно по классическим законам живописи и по Леондардо да Винчи, является квинтэссенцией красоты.

Так что вывод напрашивался сам по себе: красивой я не была.

Я окинула взглядом свою фигуру в полосатой майке и в джинсах времен ранней перестройки, и выяснилось, что из-за проклятущей акробатики у меня слишком развитые плечи и грудная клетка, из-за которых моя грудь казалась еще меньше, чем была на самом деле; мускулистые руки, жилистые ноги, как у скаковой кобылы, и короткая бычья шея. И тогда стало ясно, на кого я похожа: на тяжелоатлета в цирке.

Такое прозрение нежданно-негаданно повергло меня в пучины отчаяния и чуть не причинило мне очередную травму головы. Неудивительно, что Натан Давидович при первом знакомстве сравнил меня с андрогином. Удивительным было другое, а именно тот факт, что Натан Давидович со мной встречался, целовался и что его пенис на меня реагировал.

И хоть Натан Давидович сам не был эталоном красоты, такому странному явлению все равно не было объяснения. Разве что он поступал так из жалости ко мне – Натан, не его пенис. Что же касается пениса, то Натан, вероятно, заставлял его реагировать на меня при поцелуях и обжималках, воображая себе актрису, игравшую Джун, безвременно нас покинувшую Милену или, что намного хуже, но и намного вероятнее, – Алену.

Единственным пятном надежды в этой беспросветности являлись волосы, успевшие подрасти за месяцы жизни в Израиле, потому что я, слава богу, постоянно забывала их подстричь. Теперь они доходили мне до лопаток и действительно были гладкими, блестящими и густыми. Так что, пожалуй, не зря Михаль их положительно оценила.

Я тяжело вздохнула, достала из рюкзака щетку и расчесала волосы, чтобы придать им еще больше лоска. Потом подумала о том, что Аннабелла не всегда гонит пургу, а иногда дело говорит. Жаль, что я к ней не прислушивалась. Но лучше поздно, чем никогда. Я покопалась в Михалиных ящиках для косметики – а косметики там было как в косметическом отделе магазина “Супер-Фарм” – и нашла подводку для глаз, тушь и пинцет.

Сперва я накрасила глаза на манер Анаис Нин, а это значило, что я нарисовала черные круги по всей линии век, воображая при этом, как мои невыразительные глаза превращаются в два тумана, или в два бездонных омута, или в два пылающих огнем любви фонаря, и только потом принялась выщипывать брови. А это оказалось роковой ошибкой.

Выщипывание бровей представляло собой кошмарную пытку, от которой глаза заслезились хуже, чем от сотни луковиц, а от слез у меня потекла тушь и обводка. Но от задуманного не отступившись, я продолжила истязание, пока брови не приобрели божеский вид. То есть стали двумя, вместо одной.

Потом я поплевала на ватку, вытерла со щек черные подтеки и заново накрасила глаза. А потом и губы – почему нет, раз уж я решилась на большие перемены. Поменяла полосатую майку на черную футболку, которая несколько сгладила атлетические плечи и к тому же хотя бы цветом походила на платья, которые носила Анаис, и осталась довольна если не результатом, то героической попыткой.

Из ванной вернулась мокрая Михаль с намазанными жирной пахучей слизью волосами и завернутая в огромное пушистое полотенце. Посмотрела на меня с недоумением, и ее лицо искривилось, словно она снова собралась реветь.

– Мама! – заорала Михаль. – У нас в русских генах есть зеленые глаза! Так нечестно!

Я ничего не знала про зеленые глаза в генах и весьма удивилась. Потом опять посмотрелась в зеркало.

– Это ошибка зрения, – попыталась я успокоить двоюродную сестру. – Это так кажется, потому что свет падает мне прямо в зрачки. Они никакие не зеленые, а…

Тут я запнулась, потому что не знала, как будет на иврите “болото”.

Чтобы не огорчать Михаль, я снова поплевалась на ватку и принялась стирать с глаз краску, тем более что от нее щипало глаза.

– Что ты делаешь, ненормальная? Вот, возьми. – Михаль, видимо, почувствовала облегчение и протянула мне бутылочку с голубоватой жидкостью для снятия макияжа.

Потом тетя Женя снабдила Михаль пятидесятишекелевой купюрой и всучила мне такую же. Я попыталась отказаться, но тетя Женя настояла, и мне пришлось ее взять, а Михаль возмутилась и попросила еще двадцатку, потому что нам не хватит на пиццу и на милкшейк в кафе “Какао”, а дома нечего жрать и она голодная.

Мы поехали на такси обратно в сторону центра. Водитель оказался не педофилом, а нашим общим дедом Ильей, который вызвался нас подвезти, потому что у него якобы была заказанная поездка в Гило и ему по пути. Я ему не поверила, а Михаль потребовала, чтобы он нас забрал ровно в двенадцать.

Иерусалимская Синематека мне очень понравилась, тем более что рядом с ней обнаружился памятник. То есть не совсем, конечно, памятник, а символический монумент, посвященный миру. Каменная стела, к подножию которой были припаяны ржавые бронзовые штуковины – колеса, нечто вроде плуга и старое оружие. Я прочитала надпись на иврите, но не поняла ее. Дед Илья, который решил нас проводить до самого входа в Синематеку, несмотря на протесты Михаль, объяснил, что на монументе написан стих из Библии: “Перекуем мечи на орала”.

Между оралами и Синематекой пролегала Геенна Огненная, а над ней был мост. Геенна оказалась лощиной в Иерусалимских горах. Во времена Библии там сжигали младенцев, греховно поклоняясь языческим божествам, за что Всевышний разрушил Храм, смешал Иерусалим с землей и выгнал всех евреев в диаспору, а теперь там проходили рок- и поп-концерты.

В широком дворе Синематеки была уйма народу, все до невозможности прилично одетые, культурные, причесанные и на обычных израильтян мало похожие, так что я сразу поняла, что это были ашкеназы, которые жили в Рехавии, Катамоне, Немецкой колонии или, на худой конец, в Кирьят-Иовеле. Дед Илья нас покинул и вернулся обратно к своему такси, когда убедился, что нас встречают Михалины продвинутые друзья.

Друзья в самом деле оказались продвинутыми и тоже не походили на деревенских израилетосов, хоть и были обуты исключительно в “Доктор Мартенс”. Их оборванный туалет явно был тщательно продуман и так задуман, чтобы распознавать в носителях любителей рок-музыки. Все в черном, так что мой выбор футболки, как ни странно, оказался в тему. У пацанов в ушах висели серьги, на груди на черных шнурках болтались металлические пацифики, и такие же у девочек – на бархатках на шеях. На футболках я распознала символику “Металлики”, “Нирваны” или “Ганз энд Роузес”, известных мне по Алениным кассетам.

С Михаль все поцеловались в щечку, и она представила им свою “двоюродную сестру из России, которая учится в Израиле на какой-то программе”. Изысканная молодежь с ненавязчивым интересом меня разглядела, потом одна из девочек громко и отчетливо спросила:

– ТЫ ИВРИТ – ДА?

На что я ответила:

– Я неплохо понимаю иврит.

– Bay! – сказала девочка. – Какая молодец!

И перестала обращать на меня внимание.

Далее мы стояли в очереди за билетами, и все друзья Михаль горестно и сокрушенно обсуждали самоубийство Курта Кобейна, а один из них утверждал, что умереть в двадцать семь лет – самое то, потому что после двадцати семи лет так или иначе жизнь заканчивается.

Михаль указала мне на афишу фильма, который мы собирались смотреть. На афише была изображена женщина с дымящейся сигаретой, лежащая на животе со скрещенными сзади ногами, и я с удивлением узнала актрису, похожую на Алену и игравшую Джун. Только у нее было аккуратное черное каре, почти как у Аннабеллы. Фильм назывался “Дешевая литература” и, судя по мнению Михалиных друзей, являлся нереальным прорывом в киноиндустрии.

Еще Михаль мне объяснила, что в отличие от других, непродвинутых израильских кинозалов в Синематеке во время показа запрещено есть и пить и попкорн тут не продается, потому что это кощунственно – хрустеть и жевать во время показа классики бывшей и будущей, так что если я хочу пить, нужно сходить в туалет и там заранее напиться многоводой.

Михаль не произнесла слово “кощунственно”, это были мои собственные домыслы.

“Дешевая литература” мне не понравилась. Я мало что понимала из происходящего, потому что английский был очень сложным, а в ивритских субтитрах я едва успевала прочесть первую строчку из двух. Там было много убийств и крови, какие-то люди размахивали пистолетами и бесконечно разговаривали. Потом длинноволосый убийца танцевал с Джун, а она перенюхала наркотиков, у нее пошла пена изо рта, и, чтобы ее спасти, ей вкололи шприц в самое сердце.

Смотреть на это было тошнотворно. Но каково же было мое изумление, когда в следующей сцене появилась та самая актриса, которая играла Анаис. Я аж заверещала от восторга, а Михалины друзья явно списали мой восторг на восхищение режиссерским гением и решили, что я тоже продвинутая.

Я шепотом спросила у мальчика, который рядом со мной сидел, – того самого, который хотел умереть в двадцать семь лет, – как зовут эту актрису. Он ответил, что ее зовут Мария де Медейрос, и, услышав такое чудесное имя, я снова не сдержала восторженного возгласа. На нас зашикали с соседних рядов.

Потом мы сидели на крытой застекленной террасе кафе “Какао”, с которой открывался обалденный вид на Геенну и на гору Цион, то есть Сион.

Мы ели пиццу и обсуждали фильм. Я заказала черный кофе. В беседуя была не особенно вовлечена, потому что мало что могла о фильме сказать, и даже не поняла, где у него начало, а где конец, но мой сосед по кинозалу взялся все мне объяснить и рассказал, что это такая новая мода в кино – спутывать сюжетные линии, и что режиссер картины Квентин Тарантино… Тут я снова подскочила на стуле от такого благозвучного имени, а мой сосед обрадовался моему вспыхнувшему интересу и принялся рассказывать о Квентине, и об актрисе, которая играла Джун, и о новой волне в американском кино, которую они сейчас проходят в их элитном классе со специализацией по визуальной коммуникации.

Потом этот парень предложил мне выйти с ним на улицу прогуляться. Он сказал, что хочет показать мне парк Блюм-фильд и фонтан, который пару лет назад там установили. Я была не против посмотреть на парк и на фонтан, тем более что на часах было одиннадцать, а дед Илья обещал нас забрать к двенадцати. Я попросила разрешения у Михаль, которая меня не расслышала, потому что была занята сидением на коленях у симпатичного фаната “Ганз энд Роузес”.

Мы вышли на площадку, опять поднялись по лестнице к мосту, обогнули орала с мечами и направились в парк.

По дороге выяснилось, что моего спутника, желавшего умереть в двадцать семь лет, звали Гиладом, и его рыцарское имя мне тоже очень понравилось. Когда он спросил, как меня зовут, потому что не запомнил, как меня представила Михаль, я сказала, что Комильфо. А Гилад сказал:

– Я думал, все русские женские имена заканчиваются на “А” или на “Я”.

Я задумалась, пытаясь вспомнить женское русское имя, которое бы заканчивалось другими буквами, но ни к чему не пришла, кроме имени “Мадлен”, а оно не было русским, так что пришлось с Гиладом согласиться.

В небольшом парке было довольно светло, и в укромных уголках на скамейках сидели парочки молодых людей на пионерском расстоянии друг от друга. Гилад сказал, что здесь встречается религиозная молодежь, чтобы проверить “ши-дух”, то есть сватовство. Это означало, что религиозные молодые люди в основном знакомятся не сами по себе, а их знакомят родственники, друзья или, в особо ортодоксальных случаях, специальные “шадханы” – профессиональные сводники. А молодые люди идут на свидание вслепую и проверяют, подходят ли они друг другу.

Потом мы подошли к фонтану. Фонтан не работал, но я все равно опять чуть ли не заверещала от восторга, потому что наконец-то в Иерусалиме обнаружились настоящие скульптуры: по периметру расположились каменные львы и львицы. Почти такие же, как в одесском Горсаду. Ну, не совсем такие же, помельче, но явно их близкие родственники. А в середине фонтана возвышалось нечто, отдаленно похожее на дерево. Гилад сказал, что это Древо добра и зла, которое в раю, и это первый фонтан в городе.

Я тут же решила, что отныне это будет моим самым любимым местом в Иерусалиме, и принялась ходить вокруг фонтана, разглядывая и трогая чугунных животных. Непреодолимо захотелось на них взобраться, потому что мне вспомнилось, как в детстве скакала на мраморных львах, которые у Дворца пионеров, бывшего дворца графа Воронцова, нашего генерал-губернатора, и на один короткий миг Одесса и Иерусалим слились в одно целое, как это не раз случалось в моих снах.

Гилад оказался рядом и предложил помочь вскарабкаться на самого приглянувшегося мне льва. Я с радостью к нему повернулась. И тут он меня поцеловал.

От неожиданности я даже не вскрикнула, не подпрыгнула и не воспротивилась. Ощущения были очень странными, потому что поцелуй был совсем не похож на знакомые мне поцелуи с Натаном, но при этом, к ужасу своему, я поняла, что на поцелуй ответила и что я не против, чтобы Гилад меня целовал еще некоторое время. То есть ужас наступил потом, когда я оторвалась от Гилада или он от меня, точно не помню, и сообразила, что я наделала.

Ничего Гиладу не сказав, я спрыгнула со льва и побежала обратно к Синематеке, вовсе не заботясь о том, бежит ли он за мной или не бежит, и была несказанно, безумно рада тому, что такси деда Ильи уже было припарковано у памятника оралам, несмотря на то что на часах было всего без четверти двенадцать.

Я запрыгнула в такси и объяснила удивленному деду, в это самое время подсчитывавшему выручку за прошедший день, что мне надоело сидеть в кафе, что я устала и хочу спать, и попросила разрешения остаться в такси и чтобы он сам пошел звать Михаль. Дед Илья разумно возразил, что внучке это не понравится, но я все равно настояла, предложив ему все свалить на другую его внучку. Спрятавшись на заднем сиденье, я смотрела, как обескураженный Гилад идет по направлению к Синематеке, оглядываясь по сторонам явно в поисках меня.

По дороге в Гило Михаль шумно возмущалась и ругала деда, который своим явлением опозорил ее перед всеми друзьями, а я попросила у деда подвезти меня обратно в Деревню, ему же все равно практически по пути домой в Рехавию. После протестов и вопросов, оставшихся без ответов, ему опять пришлось согласиться, потому что я была непреклонна.

Ничего не понимающая Михаль смотрела, как я впопыхах закидываю свои вещи в рюкзак, и грозилась разбудить тетю Женю, чтобы та меня остановила. Но прежде чем Михаль выполнила свою угрозу, я выбежала из квартиры и понеслась по ступенькам обратно в спасительное такси.

Воистину, покидать Деревню было очень опасно.

Но прежде чем отвезти меня в безопасное место, дед подъехал к собственному дому в Рехавии и наказал мне ждать внизу. Через некоторое время он вернулся с огромной сумкой, полной съестного, наготовленного бабушкой Сарой для завтрашнего семейного обеда. А раз я не остаюсь в гостях у тети Жени, чтобы я не умерла с голоду, я возьму все это с собой в общагу, а бабушка завтра заново все приготовит для трапезы в кругу семьи, от которой я опять отказалась во имя не пойми чего.

Дед Илья высадил меня у ворот Деревни, крепко обнял и заявил, что я непредсказуемая, как моя мама, и это прозвучало как комплимент, а не как упрек.

Сонный охранник, ворча, вышел из будки, но впускать меня не захотел, потому что это было из ряда вон выходящим событием – возвращаться в интернат посреди субботней ночи в свободные выходные, и никакие уговоры не помогали – он вызовет моего мадриха. Я его умоляла, чтобы он мадриха не вызывал, потому что у мадриха выходной и зачем его тревожить. Но кто же меня послушает?

Непреклонный служитель идиотского порядка вернулся в будку, набрал номер, и через несколько минут к воротам подошел Тенгиз, который знавал лучшие времена и казался усталым, злым и небритым.

Тенгиз неприветливо помахал моему деду, стоявшему по ту сторону забора, а дед тоже попросился войти вовнутрь, чтобы помочь мне донести сумку, набитую коробками, банками и склянками, и мой рюкзак, но охранник опять воспротивился, потому что чужих взрослых, даже если они являлись дедушками учениц, впускать тем более не полагалось без разрешения начальства, пускай хотя бы Фридмана, а Тенгиз начальством не являлся.

На это дед Илья покачал головой и сказал: “Ну и законы у вас. Никакой смекалки”, открыл багажник и попросил Тенгиза, чтобы тот подошел забрать сумки, раз уж его не впускают.

И тут случилось странное. Тенгиз замер, словно в землю врос у открытых охранником ворот, и с места не сдвинулся. Так мы и простояли несколько мгновений, разделенные невидимой чертой между внешним миром и Деревней.

– Вы не собираетесь помогать ребенку с багажом, уважаемый мадрих? – рассердился наконец дед Илья.

Тенгиз, с места так и не сдвинувшись, вроде хотел что-то сказать, но у него ничего не вышло, и как будто ему стало трудно дышать. Я поспешно схватила свой рюкзак и сумку с едой тоже взвалила на плечо. А дед отобрал у меня сумку, донес до ворот и положил по ту сторону неосязаемой преграды. Тенгиз пришел в себя, поднял сумку, выдрал у меня рюкзак, сказал деду: “Спасибо, шаббат шалом”, – и стремительно зашагал по холму вниз. Я побежала за ним.

Он у меня ни о чем не спросил, и я у него – тоже. Но по дороге домой, то есть в общагу, до меня внезапно и с непростительным опозданием дошло, что я никогда не видела Тенгиза по ту сторону деревенских ворот. На экскурсии, включая пустыню, он с нами никогда не ездил. Я попыталась вспомнить, встречал ли его кто-либо во внешнем мире, например, в соседнем супермаркете, в аптеке, в киоске, где продавались сигареты, или в фалафельной, но ни единого такого свидетельства очевидцев в памяти воскресить не удалось. Когда нам нужно было чем-нибудь запастись, а выходить не разрешалось, все товары приносила Фридочка. Кассеты из видеотеки тоже брала она, и она ездила в авиакассы за нашими билетами домой на будущее лето. И по всем врачам, когда зимой все повально болели, с нами ездила Фридочка. А если у кого-то возникали проблемы с документами, в штаб программы “НОА” отправлялся Фридман. Да и в больницу, когда я в обморок грохнулась из-за стрептококка и нервов, меня тоже вез Фридман. Это открытие напрочь выбило у меня из головы происшествия этого вечера, и когда Тенгиз опустил сумки в коридоре у порога нашей комнаты, развернулся и ушел, бросив напоследок злое “спокойной ночи”, я не обиделась и не рассердилась, потому что мне сделалось так страшно, что для других чувств места не осталось.

От жуткого прозрения я похолодела и даже окоченела. Жертва Милены внезапно обрела смысл, как и странное поведение Фридмана в тот период, как и многое другое. Выходило, что дело было не в привязанности Тенгиза к любимому месту и не в его неуверенности в неопределенном профессиональном будущем в каком-нибудь северном Кадури: Деревню Тенгиз не мог покинуть буквально. Даже шагу ступить за ее ворота он не мог, как герои дешевых романов про страшные заклятия.

Я долго стояла на пороге собственной комнаты, прокручивая в голове то, что мне стало известно о моем мадрихе, и все равно это там не укладывалось. Сколько ни бейся о других людей, они всегда остаются неопознанной загадкой, неразрешаемой головоломкой, зашифрованным текстом. Мы встречаем их на определенном жизненном этапе уже готовыми, завершенными фактами. Познаем такими, какими они являются нам, но никогда не можем знать, что сделало их таковыми, что создало, что обтесало, что вылепило и чья рука то была, и чья безрукость. Я вдруг подумала о своих родителях. Я не была свидетельницей их становления взрослыми людьми. А они моими – были. По крайней мере до этого года. Мне это показалось несправедливостью. Ничем не оправданным перекосом.

Я хотела у него спросить, хотела узнать, хотела выпытать, но говорить было не с кем. Я стояла в пустом коридоре с чужой тяжестью, навалившейся мне на плечи, и не с кем было ее разделить. Я слишком близко к сердцу его принимала. Неоправданно близко.

Обо всем этом я размышляла, сидя на ступеньке домика, где располагались социальные службы Деревни, и ожидая по-хамски опаздывающую Машу, с которой мне все это необходимо было срочно обсудить, чтобы не взорваться изнутри.

Спустя минут десять на тропинке появилась запыхавшаяся и раскрасневшаяся Маша. Ее взмыленный вид меня весьма обрадовал, потому что, во-первых, сообщил мне о том, что она ко мне торопилась, а во-вторых, доставил мне мстительное удовольствие.

– Здравствуй… Зоя, – не успев перевести дух, поприветствовала меня Маша. – Ты… давно меня ждешь…

И даже не извинилась.

Я поднялась со ступеньки, чтобы пропустить ее в дверь, и мы прошли по коридорчику в уютный кабинет, который она открыла после того, как искала полчаса в сумке ключ. Наверное, у Маши в сумке тоже был полный бардак, как у всех израильтян.

Маша плюхнулась в кресло, и я тоже.

– Вы опаздываете, – сообщила я Маше.

– Верно. Я опоздала на встречу с тобой, – согласилась Маша, как будто это нуждалось в подтверждении. – Как тебе с этим? Какие у тебя ощущения по этому поводу?

Серьезно? Она что, издевается?

– Никак мне с этим, – ответила я, тщательно стараясь скрыть свое возмущение, потому что было не до этого и не терпелось поскорее перейти к главному.

– Маша, я хотела у вас спросить: как вы считаете, я красивая?

Глава 35

Пятьдесят девять минут

На часах было 16:13, а это значило, что у меня отобрали тринадцать минут принадлежавшего мне времени. То есть вместо пятидесяти минут встречи у меня теперь осталось тридцать семь.

– Тебе важно знать, как я тебя вижу, – вместо ответа объяснила мой вопрос психолог Маша, – какой ты отражаешься в моих глазах.

Я хотела было возразить, что меня вовсе не Машины психологические глаза интересуют, но не стала, поскольку в этом не было никакой логики, раз я именно ее мнения спрашивала. Человек не может быть красивым в вакууме. Если нет взгляда, который на него смотрит, какая разница, как он выглядит? Так что я сказала:

– Ну, допустим. Я даже не знаю, на кого я похожа.

Кажется, Маше хотелось попить воды, но привычных двух стаканов – для нее и для меня – на столике не было, ведь она не успела их приготовить. Она внимательно на меня посмотрела своими грустными глазами и поправила волосы, выбившиеся из-под зажима на затылке. Вот Маша была очень красивой, не то что некоторые.

– Ты очень красивая, – сказала Маша, – на мой взгляд.

А что еще она могла сказать? “Ты нескладная, неграциозная, андрогинная и похожа на тяжелоатлета в цирке?” Даже если она именно так и думала, она бы ни за что не призналась, потому что это было не комильфо. А раз она задумалась, прежде чем ответить, значит, не сказала мне правду. Правду говорят быстро, потому что она лежит на поверхности. Это ложь требует дополнительных махинаций в голове, которые занимают время.

Я обожала слова, но тут подумала: “Как бы мне хотелось, чтобы невидимые кабели протягивались между людьми и через них можно было бы транслировать мысли и чтобы я могла через эти кабели получать информацию о мыслях других людей, а они – о моих”. Иногда мне мерещилось, что это умел Тенгиз. Порой мне казалось, что и Маша на такое способна. Во всяком случае, от нее я ожидала подобного умения. Даром, что ли, она обучалась психологии и занималась со своим наставником?

Но тут я осознала, что на самом-то деле мне бы хотелось читать не просто абстрактные мысли других людей, как, например, что они думают о политической ситуации на Ближнем Востоке, а очень даже конкретные, как, например, что они думают обо мне.

– Опишите меня, – попросила я. – Как если бы я была персонажем в книге. Что бы вы обо мне написали?

Прежде чем Маша ответила, в моих ушах сами собой зазвучали те фразы, которые хотелось бы от нее услышать:

“Комильфо была юной барышней блестящего ума и способностей, умеющей подмечать мельчайшие детали. Мыслила она потрясающе и невероятно быстро соображала благодаря богатейшему воображению и зоркому взгляду. Ее личность была столь необычной, экстраординарной и многогранной, что иногда я сама затруднялась ее понять. Бездонная такая личность, что сколько ни копай, до дна все равно не докопаешься. У меня никогда не было пациентки интереснее, чем Комильфо, и сводить все ее внутреннее богатство и восхитительные странности к диагнозу “шизоидные линии” просто святотатство. Я сгораю от желания рассказать о ней всем моим коллегам и моему наставнику, который является самым талантливым психологом из всех психологов, опытным и прожженным, и все равно он открыл бы рот от удивления, услышав о Комильфо. Я люблю Комильфо”.

И мне моментально стало стыдно. Вполне вероятно, что я покраснела.

Маша пристально на меня глядела. Долго, напряженно, так, будто ей тоже хотелось прочесть мои мысли. Иногда и усилия достаточно, факта попытки.

– Как вы думаете, – решила я сменить тему, – что правильнее: выйти замуж за нелюбимого человека, чтобы сохранить честь, или поступиться честью ради того, чтобы стать женой любимого? В каком из этих случаев человек совершает предательство?

– У тебя в последнее время накопилось много вопросов ко мне, – сказала Маша.

Ну да, а что, нельзя?

– Что именно ты имеешь в виду? – спросила Маша. – Можешь привести пример?

– Это ситуация, которую я описываю своей книге, и хочу знать ваше мнение.

– А у тебя какое мнение?

– Не знаю, поэтому у вас спрашиваю.

Маша слишком часто не находила ответов на мои вопросы. Может, это специально так психологически задумано. Она сказала:

– Некоторые вопросы существуют для того, чтобы быть заданными. Ответы не так важны. Но интересно, почему ты задумалась о чести и о предательстве.

– Э-э… ну… смотрите…

Маша посмотрела. Я решилась и скоровогоркой отчеканила:

– Я поцеловалась с другим мальчиком, который не Натан Давидович.

И сжалась, как от удара, ожидая упрека в безнравственности. Я не могла понять, что выражал Машин взгляд.

– Это ужасно, да? Это ужас что такое, просто кошмар. Я изменщица, предательница и страшный человек, правда? Как я могла? Что я наделала? Почему вы молчите? Скажите хоть что-нибудь.

– Похоже, тебе хочется, чтобы я погрозила тебе пальцем и поставила двойку, – сказала Маша.

– А вам не хочется так поступить? – спросила я, не будучи уверенной, чего мне хотелось больше: чтобы Маша меня отругала или чтобы выписала мне психологическую индульгенцию.

Но Маша не сделала ни того, ни этого.

– Наверное, так проще – найти кого-нибудь, кто тебя накажет. При таком раскладе ты избавляешься от необходимости самостоятельно решать, правильно ли ты поступила.

Мне стало грустно. А ведь полминуты назад было страшно. К тому же все это я уже когда-то слышала от Тенгиза. Они что, сговорились?

– Что говорит твоя совесть? – спросила Маша.

– Она говорит: “Комильфо дура и идиотка. Не ценит того, что ей дано. Вечно куда-то сбегает, а от добра добра не ищут. Возьми себя в руки, как тебе не стыдно! От себя не убежишь”.

– Какая у тебя жестокая совесть, – с сочувствием покачала головой Маша. – Кто это тебе сказал, что от себя не убежишь?

– Мама, – ответила я не задумываясь, потому что это было правдой. Я даже помнила, когда именно она мне это впервые сказала.

– С мамой не спорят, – сказала Маша. – Да?

– Нет, спорят, – возразила я. – Но Тенгиз тоже так говорит.

– С Тенгизом тем более не спорят. – Тут психолог Маша не сдержала вздох. – Видишь ли, я думаю иначе. Нет ничего плохого в бегах. Иногда нам необходимо куда-то сбегать, чтобы не было слишком больно. Нет ничего героического в страданиях. Ты понимаешь, почему сбежала от Натана?

– Нет, – ответила я, не подумав.

– Давай подумаем, – предложила Маша.

– Давайте.

Мы подумали.

Я ни к чему не пришла, а Маша – пришла.

– Я предполагаю, что ты чего-то испугалась. Как правило, мы сбегаем, когда нам страшно.

У Маши был странный метод формулировок: когда она хотела донести до меня некую мысль лично обо мне, она использовала слово “мы”. Как будто она тоже сбегала, когда боялась. Как будто она хотела сказать, что между нами больше общего, чем различного. Честно говоря, такой способ был действенным – когда она так поступала, мне слышалось: “Комильфо была нормальным человеком”.

– Чего ты испугалась?

– Мне показалось, что Натан за моей спиной изменяет мне с Аленой.

– Я уже это когда-то слышала, – сказала Маша.

Серьезно? Когда?

– Сейчас вспомню… Ты в точности такую же историю мне рассказала при первом нашем знакомстве, на собеседовании в Одессе. Тебе показалось, что твой друг… кажется, Митя, и Алена влюбились друг в друга.

“Психолог Маша обладала исключительной, удивительной и потрясающей памятью”.

А покуда всепомнящая психолог Маша пристально на меня глядела, параллель сама собой выстроилась в моем сознании:

“Комильфо решила удрать в Израиль в тот самый день, когда она встретила на Сабанеевом мосту Алену, Митю и Митиного бульдога. Но Алена все равно за ней последовала в Израиль. От себя не убежишь”.

– Не может быть! – запротестовала я. – Нет, это бред. Я не из-за этого уехала в Израиль. Какая связь? Это чистая случайность. Просто в тот же день мой брат мне сообщил, что я еврейка. Он же не знал, что произошло на Сабанеевом мосту. Да и сейчас этот мальчик, Гилад, чисто случайно встретился мне в пятницу. Я же его не искала. И целоваться с ним не собиралась. Да и вообще, я почти с ним и не целовалась. Это он меня поцеловал, я просто не успела воспротивиться, потому что он застал меня врасплох. Всего лишь совпадение такое, рок.

– Если мы не осознаем, что происходит у нас внутри, то нам постоянно кажется, что нами извне руководит рок, – сказала Маша.

Это прозвучало гениально.

– Вы сами это придумали?!

– Нет, что ты. Это Карл Густав Юнг.

– Это кто такой?

– Ученик Зигмунда Фрейда, основателя психоанализа; его близкий друг и сотрудник, а затем враг и соперник.

– Как интересно, – воодушевилась я. – Что же они не поделили?

– Душу.

– А чью?

Тут Маша рассмеялась. А потом, видимо, ее совесть ее наказала, и она оборвала смех. И выдала внезапно:

– И кто вообще сказал, что у тебя есть только одно Я?

– То есть?

– То есть вот ты говорила, что мама и Тенгиз утверждают, будто от себя не убежишь. Но это звучит фаталистично и безнадежно, а еще к этому примешивается невысказанное “ну-ну-ну!”. Но что, если по-другому на это посмотреть? Что, если ты не убегаешь от себя, а идешь навстречу другой части себя?

“Комильфо моментально стало легче дышать, потому что в ее атлетической грудной клетке словно образовалось больше места для воздуха”.

– Ты очень чувствительно реагируешь на слова, Зоя, – сказала Маша. – Слова – это переплет для чувств. Наше мировоззрение во многом зависит от формулировок. Идея может быть одной и той же, но опиши ее иначе – и поменяется ее восприятие.

– Это Юнг сказал или Фрейд?

– Это Маша сказала, – сказала Маша.

– А как ваша фамилия? – спросила я зачем-то.

– Ятуш, – ответила Маша.

– Прикольная фамилия. Что-то такое восточноевропейское. Маша улыбнулась.

– Да нет, это всего лишь ивритизированный вариант Комаровой. В Израиле проще жить с короткими фамилиями, привычно звучащими для слуха израильтян.

Мне пришлось согласиться. Ивритоговорящие учителя мою фамилию по-человечески прочитать не могли ни за что, и в их устах она звучала то как Прокопаева, то как Прукупива, то как Фрокупиева. Все потому, что в письменном иврите почти не было гласных букв, и приходилось их угадывать, а буква “п” и буква “ф” писались одинаково, если не считать точки внутри, о которой никто никогда не заботился.

– Я тоже хочу поменять фамилию.

– На какую? – спросила психолог Маша Комарова, то есть Ятуш. – Фон Таузендвассер?

Я радостно хихикнула, а Маша сказала:

– Может быть, ты фантазируешь о том, чтобы у тебя был другой папа.

– С чего это вы взяли?

– Папы увековечены в наших фамилиях, они ведь обычно достаются нам от них.

– Мой папа со мной сто лет не разговаривал, – впервые призналась я Маше. – Его никогда нет дома, когда я звоню. Я по нему очень скучаю.

– Еще бы. Это же твой папа. Когда ты разговаривала с ним в последний раз?

– Точно не помню. Наверное, четыре месяца назад. Или даже больше. Тут время как-то иначе течет, чем у нас. Кажется, что здесь оно проходит очень быстро.

– Четыре месяца?! – Маша даже не потрудилась скрыть изумление. – Как же так? Когда ты уезжала, в твоей семье были проблемы?

– Какие проблемы, о чем вы говорите? – испугалась я.

Маша, по-моему, тоже испугалась своей реакции.

– Я имею в виду… может быть, ты заметила, что твои родители… ну, вдруг они поссорились… или… решили… Может ли быть, что твой папа ушел из дома?

– Что?! – вскричала я. – Как вы смеете так думать?! У нас в семье никогда не было разводов, начиная с моих прадедов с обеих сторон, а до них разводы исторически не приветствовались.

– Тебя страшит такая возможность – развод родителей. Она кажется тебе неприемлемой.

– Она меня не страшит, ее просто не может быть!

– Почему? – спросила Маша. – Расстаться или развестись – это человечно. Ты же сама недавно узнала, что можно встречаться с одним человеком, а хотеть целоваться с другим.

– Нет! Это совершенно разные вещи! Это вообще никак не связано! Я за Натана Давидовича замуж не выходила… – Тут я осеклась, потому что поняла, что это одна часть моего Я пытается торговаться с моей совестью, а другой части моего Я, как и самой совести, это ничуть не понравилось.

– Страшно допустить такую мысль, как развод родителей, – повторила психолог Маша свое дурацкое предположение. – Действительно, страшно, когда привычные устои и порядки, которые видятся незыблемыми, вдруг пошатываются. И тогда кажется, что вселенная лишается опоры. Это ощущение хаоса.

Все это прозвучало кощунственно, но не было лишено толка. Так всегда было с Машей – даже если она говорила полную ерунду, в этой ерунде всегда отыскивалось зерно близкого мне смысла.

Но мне не хотелось это признавать.

“Зоя Прокофьева была смелой и отважной юной девой. Она ничего не боялась. Ее доблесть не знала равных, подобная доблести крестоносцев, все побросавших и отправившихся высвобождать Град Обетованный из рук неверных!”

Так что я продолжила возмущаться:

– Да не страшно мне! И я никуда не убегаю! Вообще, нет ничего плохого в побеге – моя мама не права, и Тенгиз тоже не прав. Он вообще не имеет право голоса. Только люди, не способные никуда с места сдвинуться, могут такое утверждать. Моя мама застряла в Совке и все еще думает, что ее коммунистические идеалы кому-то интересны. А Тенгиз так вообще…

Мне захотелось попить воды, и я протянула руку к столику, но напоролась на пустоту, ведь привычного стакана с водой Маша не удосужилась приготовить.

– Что Тенгиз?

– Да ничего! Он не в состоянии ступить за порог этой проклятущей Деревни. Вы бы видели его позавчера! Он не смог даже за ворота выйти, чтобы достать мои сумки из дедушкиного такси.

– О чем ты говоришь, Зоя?

Маша вдруг сделалась взволнованной, намного больше, чем была до сих пор. Можно было подумать, что персона Тенгиза была ей важнее, чем моя собственная.

– Да ни о чем. Сами у него спросите. Спросите у него, когда он в последний раз выходил из Деревни, когда ездил в город, когда сам себе покупал сигареты?! Вы его хоть раз встречали вне Деревни? Может быть, он приезжал на общие сборища педагогов программы “НОА”, как все остальные нормальные мадрихи?

Об этих семинарах мне было известно от Фридочки, которая оттуда возвращалась возмущенная и негодующая, что опять потратила время на пустую болтовню.

Машин взгляд стал рассеянным, меня не видящим.

– Вы должны быть психологом и ему тоже, а не только мне. Я знаю, что вы встречаетесь и с мадрихами, но свою задачу не выполняете. Он от вас скрывает правду, а вы верите!

– Ты злишься, Зоя, – после паузы сказала Маша с таким многозначительным и умным видом, будто она была царицей Еленой, откопавшей Истинный Крест.

– Да нет, я просто сгораю от счастья и любви ко всему человечеству! – огрызнулась я. – Конечно, гораздо проще посылать за психологической помощью бесправных учеников, чем просить о ней. И гораздо проще лечить этих малолеток, чем взрослых. Удобно вы все устроились. И что я должна теперь с этим знанием делать?!

– Ничего ты с ним не должна делать, – пробормотала Маша, – ты не должна нести такую ношу за своего воспитателя. Спасибо, что ты со мной поделилась, ты правильно сделала.

Еще бы! Стукачество было самым правильным делом в Деревне, это мы уже выяснили.

– Я тоже, между прочим, ему верила! Я верила, что он сильный, умный, что он знает, что делает. А он оказался…

– Он разочаровал тебя. Ты ожидала от него большего. Ты не ожидала, что он просто человек.

– Это я не ожидала, что он просто человек? Да я всегда, всегда видела в нем человека, просто ничегошеньки о нем не знала. И он меня не знает, и ему даже не интересно, что я там себе думаю и чем живу, и никаких усилий не прилагает, чтобы узнать, и… И теперь у меня такое ощущение, что его вообще никогда у меня не было.

– Зоя, – сочувственно произнесла психолог Маша. – У тебя есть веские причины злиться. Твой папа с тобой долгие месяцы не общался, и на твоем месте я бы тоже сердилась и недоумевала. Злись, Зоя, как же иначе? Ты имеешь полное право на ярость.

Папа?! При чем тут папа?

А при чем тут Тенгиз? Чего это я разошлась на пустом месте? Маша опять попала в точку: мое чувство ошиблось мишенью. Нет, я на Тенгиза давно не злилась. Ему я сопереживала, как никогда не сопереживала самой себе.

– Наше время подходит к концу, но напоследок я бы хотела тебе посоветовать…

– Вы же говорили, что психологи не дают советов, – перебила я ее.

– Говорила, – согласилась Маша. – Но иногда я допускаю промахи. Опаздываю, переношу встречи, забываю приготовить тебе стакан с водой, даю советы, когда ты не просишь. Это бесит и злит.

– Ну да, – согласилась я. – Бесит и злит страшно. Вы меня бесите и злите. Подозреваете моих родителей во всяких ужасах и кошмарах.

Маша покивала головой:

– Да, пожалуй, я была неправа. Я не должна была такое предполагать, ведь я совсем не знаю твоих родителей. Ты знаешь их намного лучше меня.

– Вот именно!

И тут я поняла, что весь мой гнев сдулся и больше я ни на кого не злюсь. Мне просто было очень и очень обидно. И больно. Но я не была уверена, по какому именно поводу, а времени, чтобы разбираться, не осталось.

– Что вы хотели мне посоветовать? – спросила я, прежде чем встать из кресла.

– Поговорить с мадрихами. Попроси, чтобы они позвонили тебе домой. Пусть выяснят, что у тебя дома происходит. Это же их задача – поддерживать связь с семьями учеников. Ведь для того, чтобы ты могла учиться и выполнять свои школьные обязанности, ты должна быть спокойна насчет того, что оставила дома. Хотя бы относительно спокойна. Быть полностью спокойной никогда не удастся, потому что жить вдали от дома значит постоянно находиться в состоянии некоторой тревоги. Неведение ее вызывает.

“Зоя Прокофьева была юной барышней блестящего ума и психотерапевтических способностей. Она прекрасно поняла Машу Комарову-Ятуш, которая была психологом блестящего ума и психотерапевтических способностей и прекрасно понимала Зою Прокофьеву”.

– Хорошо, – согласилась я. – Я так и сделаю.

Маша тоже встала и проводила меня к выходу.

– Маша, – сказала я, уже будучи одной ногой в дверях. – Пожалуйста, поговорите с Тенгизом. Если у вас нет свободного времени, я могу отдать свое. Мне не жалко.

Маша улыбнулась и совершенно неожиданно погладила меня по плечу. Я не успела понять, приятно ли мне ее прикосновение или нет.

– Ты очень красивая, – сказала Маша. – Ты похожа на Жанну д’Арк.

На часах было 17:12.

Глава 36

Рок

После встречи с Машей, одухотворенная героическим образом Орлеанской девы, я заскочила в туалет, чтобы полюбоваться сходством в зеркале. Я осталась довольна увиденным, особенно своими новыми двумя бровями, вместо одной, а ведь их еще утром одобрили многие девчонки, включая большегрудую Юлю, которая была официально признана всеми самой красивой девочкой в классе. Разумеется, после Аннабеллы.

Потом я пошла разыскивать Натана. Но вместо Натана отыскалась Алена. Она сидела под деревянным навесом на веранде перед Клубом и пялилась на выдранный из журнала фотопортрет какого-то белобрысого и патлатого мужчины со щетиной, с сигаретой в зубах. В ее зубах, не в мужчининых. От неожиданности я очень удивилась:

– Ты что, куришь?!

– Балуюсь. – Алена как ни в чем не бывало продолжала глазеть на фотографию. – Я не затягиваюсь.

И выпустила изо рта профессиональные колечки дыма.

– Хочешь попробовать? Фридочка еще не заступила на смену, не спалит.

– Нет, – тут же возразила я. – Ты что! Чего это ты вдруг закурила?

– А чего это у тебя такой осуждающий тон? Ты типа вся такая из себя комильфо, а все остальные – аннабеллы?

Даже не знаю, с каких пор “Аннабелла” стало именем нарицательным. Я решила сменить тему, чтобы не раздражать Алену.

– Ты, кстати, не проверяла, продолжает ли Влада себя резать? Я лично такого не замечала с тех пор, как она разлюбила Арта. Я думаю, это во многом благодаря нам с тобой. – Я широко улыбнулась, желая напомнить Алене о нашем совместном подвиге. – Вообще, мы давно это не обсуждали.

Алена наконец оторвалась от портрета и так на меня посмотрела, как будто у меня в зубах застряло что-то зеленое, а я об этом не подозреваю.

– Вот ты реально с луны свалилась. – Моя бывшая лучшая подруга сделала затяжку и поперхнулась. – Самомнение у тебя зашибись. Мы тут ни при чем. Она себя не режет с тех пор, как ее отправили к психиатру.

– К какому психиатру?

– К обычному. Который прописал ей таблетки. Она их регулярно пьет, и больше себя не режет, и в депрессию не впадает, в отличие от некоторых.

– Как?!

– Очень просто. Ей поставили такое условие: наблюдаться у психиатра и пить таблетки. Иначе – чемоданы, Заславский и самолет.

– Как? – повторила я с полнейшим недоумением.

Но Алена, вероятно, решила добить меня окончательно.

– И к Маше твоей она регулярно ходит. Раз в неделю по средам. Может, мне тоже стоит к Маше сходить и таблеточек попить? После этого все сразу такие здоровенькие становятся, аж жуть.

– Не может быть! Как же я об этом не знала?! Почему мы никогда об этом не говорили? – воскликнула я.

– Ты об этом не знала, потому что у тебя в это время всегда продленка по математике, в которой ты ни черта не шаришь.

– Умереть можно, – обалдела я, чувствуя, как колеблется под ногами земная твердь. – Она же говорила, что отказалась ходить к психологу.

– Ее заставили, – сказала Алена с возрастающим негодованием. – А когда мы вообще в последний раз что-нибудь обсуждали? Ты вообще знаешь, что вокруг тебя происходит?

Ты хоть в курсе, что Курт Кобейн покончил жизнь самоубийством, и я ужасно скорблю, и у меня траур?

– Да, я знаю, что он покончил жизнь самоубийством, – ответила я, потому что уже слышала об этом позавчера от друзей Михаль. – Это очень печально. Очень. Просто… ну вообще. Мне очень жаль.

– С какого это перепугу тебе жаль? – огрызнулась Алена. – Ты ни фига не понимаешь в роке. Ты хоть одну песню “Нирваны” слышала?

Я попыталась вспомнить хоть одну песню “Нирваны”, но тщетно, так что мне пришлось признать, что нет.

– А я же тебе сто раз предлагала послушать. Я же тебе давала запись. Где моя кассета с “Невермайнд”?

Я попыталась вспомнить, где ее кассета с “Невермайнд”, которую я так и не прослушала, но, к стыду своему, призналась, что не помню. Я пообещала, что обязательно ее найду или куплю ей новую.

– С тех пор как вы с Натаном Давидовичем стали встречаться, – взяла Алена финальный аккорд, – ты окончательно утратилась для мира живых.

Вот, значит, в чем было дело. То есть изначально ясно было, что в этом все дело, только жаль, что столько времени Алена молчала.

Я сказала:

– Я как раз об этом и хотела с тобой поговорить.

– А я не об этом хотела с тобой поговорить, а совсем о другом! – вдруг вскричала Алена, сотрясая портретом, на котором, судя по всему, был запечатлен покойный Курт Кобейн. – Я, может быть, хотела поговорить с тобой о роке. Почему мы всегда должны говорить о том, что интересно тебе? Почему, если тебе интересен Натан, мы должны его бесконечно обсуждать? И говорить о твоем Высоцком, которым я обязана восхищаться, и о твоих дебильных устаревших книгах, которые нормальные люди не читают, и о том, как прекрасен Тенгиз и как чудесна Маша. Почему всегда только об этом мы должны говорить, если я вовсе так не думаю?

Я совсем опешила. Первым порывом было наброситься на Алену с контратакой и возразить, что только что она говорила, будто мы ничего не обсуждаем, а теперь заявляет, что обсуждаем мы только меня, и как это Тенгиз и Высоцкий не прекрасны, и почему она наезжает на мои книги, если сама ни черта не читает, и вообще, почему она ушла от темы про Натана…

– Нет, я не понимаю! – продолжила кипятиться Алена. – Неужели в этой Деревне обязательно сойти с ума, напиться, выломать окно, начать себя резать или переодеться в Диогена в бочке, чтобы о твоем существовании вспомнили? Если я нормальный ребенок и у меня нет никаких психических болезней, то я типа растение. Я что, не человек? Единственный раз в жизни Фридман со мной заговорил – когда мы пошли Юру спасать от гибели. Вот тогда – да! Вот тогда об Алене Зимовой… То есть Зимельсон вспомнили и даже наказали.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя наказали? – осторожно спросила я.

– Нет! – заорала Алена, и я поняла, что никогда прежде не видела ее в таком гневе.

Алена всегда была довольно спокойной и уравновешенной, оплотом благоразумия и веселости. Теперь же она особенно напоминала ту актрису из “Дешевой литературы”, и я даже испугалась, что у нее изо рта пойдет пена.

Вероятно, в каждом из нас, а не только во мне, скрывались те части, которые другим были незаметны. Это открытие было не то чтобы неожиданным, но в какой-то степени меня задело. Как будто потайные стороны и многогранность личности должны были принадлежать исключительно мне и никому больше. Короче говоря, Алена оказалась права: я была зациклена на себе и даже ее не так уж хорошо знала.

Вот что прокричала Алена мне в лицо в тот предвечерний час:

– Я не хочу, чтобы меня наказали! Я хочу, чтобы на меня обращали внимание не потому, что я возвышенно страдаю, а просто потому, что я существую! С тех пор как мы тут живем, я только тем и занимаюсь, что морально тебя поддерживаю. То у тебя кризис жанра, то ты болеешь, то папа с тобой не разговаривает, то бабушка тебе не пишет, то ты скучаешь по Одессе, то домой не хочешь летом возвращаться, то хочешь ехать к местным родичам, то не хочешь. А когда я не поддерживаю тебя, то должна поддерживать Натана, потому что ты закрываешься в себе и с какого-то бодуна перестаешь с ним общаться. Я вам что, третье колесо?

Я хотела исправить на “пятое”, но не стала так поступать, потому что поняла, что Алене необходимо выговориться.

– Мне это надоело! Может быть, я тоже хочу корешиться с Тенгизом и чтобы он вел со мной задушевные беседы, засиживаться с ним в мадриховке, ныть про жизнь и распивать кофе. Почему это я должна вечно жить в твоей тени? Чем ты меня лучше? Тем, что ты повернутая мозгами, а я просто обычная? В самом деле было лучше, когда мы с тобой шесть лет не разговаривали. Какой вообще козел нас сюда вместе послал?

– Заславский, наверное, – ответила я, потому что обижаться смысла не было.

Если честно признаться, я была польщена по самое не могу. На самом деле, это приятно, когда девочка, похожая на актрису культового фильма, тебе завидует, если ты всего лишь похожа на Жанну д’Арк, о которой никто вообще не знает, как она выглядела на самом деле. Но я все равно была шокирована всем услышанным.

– Заславский! – Алена зажгла еще одну сигарету и закинула ноги на стол. – Вот отличная идея, спасибо тебе, дорогая Комильфо. Я ему напишу, чтобы он меня перевел в другую Деревню. Да ты энергетический вампир, рядом с тобой невозможно находиться.

– Деревень в программе “НОА” больше нет, наша – единственная. Все остальное – кибуцы, молодежные поселки, религиозные шко…

– Да заткнись уже, – перебила меня Алена. – Я от тебя готова удрать даже в религиозную школу. Я готова вечно ходить в юбках до пола, хоть они мне не идут, и не смотреть телевизор по субботам никогда в жизни, лишь бы тебя не видеть. И даже молиться я готова. Три раза в день. Четыре. И в синагоге зависать. И мальчиков чтобы не было никогда, нигде, в течение трех лет. Да я хоть в монастырь уйду, чтобы подальше от тебя!

– Зря ты мне завидуешь, – сказала я. – Это я тебе завидую, потому что ты стала такой красивой и блондинистой, высокой и сексуальной, что я постоянно боюсь, что Натан меня бросит ради тебя.

– Чего?! – Алена опять поперхнулась дымом и громко закашлялась.

Я попыталась побить ее по спине, но она хлопнула меня по руке.

– Ты совсем больная, – сказала она, отдышавшись. – Ты настолько нездорова, что тебе целая армия психологов не поможет. Только таблетки. Однозначно. Лошадиными дозами.

– Может быть, – не стала я спорить. – Но ты все равно намного красивее меня. Ты похожа на Уму Турман.

– На кого?

– Это такая голливудская актриса, которая похожа на Кристину Орбакайте.

– Актриса, о которой никто никогда ничего не слышал, кроме тебя. Спасибо за комплимент.

– Она скоро станет очень популярной, попомни мои слова, – с продвинутым видом сказала я. – И все тебя будут с ней сравнивать. Вот увидишь. Честное слово.

Алена с деланым пренебрежением пожала плечами, но я знала, что ей приятно. Потом она спросила:

– С каких это пор тебя волнует твой внешний вид?

– С некоторых, – ответила я. – Но мы же не обо мне говорим. Я думаю, ты сильно переживаешь из-за Курта. Самоубиться в двадцать семь лет – это кощунственно. Это огромная потеря для рока.

– Откуда ты знаешь? – изумилась Алена.

– Откуда я знаю – что?

– Про двадцать семь лет. Я думала, ты не слушала то, что я тебе о нем рассказывала, и витала в своих облаках.

В какой-то мере Алена была права, но я немного покривила душой и сказала:

– Наверное, кое-что я все же расслышала.

– Вместе с Куртом умер рок, – вздохнула Алена с непередаваемым трагизмом.

Я тоже вздохнула:

– У тебя траур. Нужно это отметить.

– Ты прикалываешься? – спросила Алена. – Как отмечают траур?

– Принеси какую-нибудь кассету “Нирваны”.

Алена сперва собралась сопротивляться, но потом все же поддалась соблазну и пошла в комнату. Тем временем я поковырялась в кухонном ящике, нашла две субботние свечи и вынесла на террасу батарейный двухкассетник. Алена протянула мне кассету, и я вставила ее в ячейку.

– Теперь нужно сесть на пол. – Я подала пример.

– Зачем на пол?

– Так евреи отмечают траур, госпожа Зимельсон, – сидя на полу.

– Как скажешь. – Алена тоже уселась на пол.

Сумерки сгущались. Я зажгла две свечки и прикрепила их на полу между нами. Потом нажала на “плей”. Под не очень ладные звуки гитар и ударных молодой человек страдальческим голосом неразборчиво, гнусаво и заунывно пел. Вначале еще было ничего, но потом гитары стали громче и голос – тоже, почти срываясь на крики, а это было труднопереносимо для моего слуха.

Но Алена выглядела настолько задумчивой, грустной и одновременно просветленной, что я предположила: вероятно, в этом Курте что-то есть, просто мне этого не дано понять. Как Алене не дано было понять, почему я до умопомрачения восторгалась фразой “залатаю золотыми я заплатами”.

Просто мы были ничуть не похожими, ни капельки, так что сравнивать нас было бессмысленно. И я перестала сравнивать.

– Можно сигарету? – попросила я.

– А? – вскинулась Алена, выдранная из ее личных грез. – Серьезно?

– Да. А что такого? Интересно же попробовать. Вдруг мне понравится.

Алена улыбнулась и протянула мне мятую зеленую пачку, на которой на иврите было написано “Ноблес” с одной “с”.

Она щелкнула спичкой, раскурила сигарету, протянула мне и сказала:

– Только не бери сразу в легкие.

Но было поздно – я уже затянулась. И даже не закашлялась. Все вокруг моментально поплыло, и тело у меня расплавилось и сделалось как из воска, и Курт сразу стал восприниматься намного лучше.

– Блин, – я сделала еще одну затяжку, – классно. Офигительно!

– Ты многое в жизни пропустила, – обрадовалась Алена.

Больше я ничего не слышала, только нервные гитары и неладный, ленивый голос человека, с какого-то перепугу решившего оборвать жизнь в двадцать семь лет. Почему его не отправили к психиатру? Может, ему следовало попить таблеток? Может, всем стоило? Как можно хотеть умереть, когда все вокруг цветет, благоухает, вся жизнь впереди и все тебя обожают, включая Алену? До меня это не доходило. А дальше я вообще перестала думать и уплыла в невесомость, покачиваясь на волнах нирваны.

А потом сигарета, к большому моему сожалению, дотлела, подошел Юра Шульц и спросил, что это мы делаем. Алена сказала, что мы отмечаем траур по Курту Кобейну, а Юра сказал, что это достойное занятие и можно ли ему тоже присоединиться к трауру. Мы согласились, только пусть он тоже зажжет свечку. Юра принес свечку, зажег и сел на пол. Затем и Натан пришел, сел чуть поодаль, будто меня боялся или избегал, или и то и другое, а может быть, даже что-нибудь третье, только в тот момент меня это не заботило, потому что в голове было пусто и невесомо. А потом приблизились Берта и Соня, похихикали, но быстро поняли, что момент для хихиканья не подходящий, и тоже принесли свечки и тоже сели на пол.

И в скором временин вся группа каким-то образом очутилась на полу, и каким-то образом посередине круга горели двадцать свечей, и все медленно раскачивались и обнимались. Даже Миша из Чебоксар, который слушал исключительно группу “Любэ”, положил голову на плечо Аннабелле, а она его не отогнала и не послала, что вообще было из ряда вон выходящим событием.

И дул горный ветер, все еще прохладный, потому что было самое начало апреля, а в апреле в Иерусалиме по вечерам еще холодно, только ветер этот дул где-то далеко и нас не касался, потому что над нами был деревянный навес, и он нас защищал, и нам было тепло.

И такое было ощущение, как будто кто-то очень мудрый и всезнающий нас специально собрал в этой чужой стране, в этом чужом городе, в этой Деревне, в этом апреле, под этим навесом, чтобы однажды мы вот так вот сели отмечать траур по чужой рок-звезде и чтобы мы зажгли свечи в темноте и принадлежали друг другу, а не только самим себе. И не было среди нас ни единого лишнего, ни единого случайно сюда попавшего. Все были на своих местах.

А потом Курт замычал, выехал в медленный бас, кассету заело, и батарейки закончились.

Кто-то включил свет. Электрический. Все сощурились, и в глазах зарезало.

На пороге веранды стояла Фридочка, шурша кульками с провизией.

Она сказала:

– Деточки, сотрите эти похоронные физиономии с лиц. Не пора ли вам ужинать?

– Порали, – окончательно испортил романтику Натан Давидович.

И задул свечи.

Глава 37

Геометрия

На перемене между двумя геометриями я решилась подойти к Натану Давидовичу.

Вышеназванный в гордом одиночестве сидел верхом на своей первой парте и читал газету на иврите. В классе больше никого не было, кроме Юры Шульца, дремавшего в углу с учебником на лице.

За пуримский инцидент я больше на Натана не злилась, тем более что скоро должен был наступить Песах, а кто же хранит память о прошедшем празднике в преддверии нового?

Молчать я больше не могла, потому что муки совести окончательно обглодали все остальные части меня. А в животе у меня будто был узел, который с каждым часом затягивался все туже, излучая в грудь муторные удушливые волны тревоги. И все же, глубоко проанализировав ситуацию, я пришла к выводу, что Натан Давидович – просвещенный молодой человек, интеллектуал и, подобно Генри Миллеру, не должен быть подвержен устаревшим мещанским предрассудкам. Развернутая в его руках взрослая и серьезная газета “Маарив” свидетельствовала в пользу моих умозаключений.

– Король Хусейн и Клинтон собираются заключить перемирие с легкой руки Рабина, – решила я блеснуть политическими знаниями.

Натан с презрением посмотрел на меня поверх очков:

– Тебе хоть известно, во главе какой страны стоит король Хусейн?

– Конечно известно, – Ирака, – ответила я.

– Нет, не Ирака. В Ираке – Саддам Хусейн.

– А это не одно и то же?

– Не одно и не то же, – поучительно сказал Натан, но я решила не обижаться, а позволить ему насладиться своим превосходством.

Аннабелла всегда утверждала, что мужчинам нравится казаться умнее за счет женщин, и поэтому нет ничего плохого, когда женщина выступает дурой в мужском обществе; напротив – это льстит их мужскому самолюбию.

– Так кто же тогда этот Хусейн, который не Саддам? – спросила я, придав себе самый глупый вид из всех доступных мне глупых видов.

– Ты надо мной издеваешься? – Натан отложил газету.

– Почему? – Я использовала весь потенциал диаметра и периметра моих глаз и очень тщательно ими захлопала.

– Потому что ты живешь в Израиле и абсолютно не интересуешься политической ситуацией нашей страны. Позорно быть такой невеждой. Ты же скоро сможешь голосовать. Кошмар, что мой голос и голос таких, как ты, равноценны на весах демократического режима.

В этот момент Натан Давидович очень напоминал моего брата. Мне тут же перехотелось изображать дурочку, и я истребила с лица глупый вид.

– Во-первых, я еще очень не скоро смогу голосовать. Во-вторых, ты же ярый сторонник демократического режима, так чего же ты вдруг его охаиваешь? А в-третьих, я еще не знаю, захочу ли я стать гражданкой Израиля.

Теперь диаметр глаз Натана увеличился на половину радиуса.

– Ты не собираешься принимать израильское гражданство в двенадцатом классе?

– Не знаю, – пожала я плечами.

– Ты серьезно?! – вздрогнул Натан. – Ты не знаешь, хочешь ли ты остаться в Израиле после окончания школы?!

Он это так спросил, как будто я совершила государственную измену и меня следовало отвести с конвоем за бруствер и расстрелять. Отрядом из пятнадцати стрелков минимум. С карабинами. Я буду гордо стоять в белой развевающейся ночнушке у кровавой кирпичной стены, свинцовые небеса останутся немы, и все дула – на меня наведены. “Пли-с! – даст приказ командир отряда, его превосходительство генерал-майор и контр-адмирал Натан Давидович Вакшток, затянутый в офицерский мундир с эполетами и золотыми пуговицами, махнет рукой и скорбно отвернется, не в силах справиться с разочарованием во мне. А я не буду к нему взывать, а только пробормочу беззвучно и благородно: “Да простит тебя Господь, Натан Давидович” – и паду, изрешеченная картечью, на скованную первым морозом землю, красивая и молодая.

– Еще рано принимать такие решения, – сказала я. – Еще куча лет впереди.

– Куча лет, – передразнил меня Натан. – Время быстро бежит, а ты очень безответственно подходишь к вопросу своего гражданства.

Я еле сдержала смешок, потому что нравоучительный тон Натана был невероятно забавен, но оскорблять его мне не хотелось, тем более что измену я все-таки совершила, хоть и не государственную. А время действительно бежало очень быстро, перемена заканчивалась, а высидеть еще одну геометрию с узлом в животе я была не в состоянии, а урок геометрии был очень важным, потому что я сильно тупила во всем, что касалось не слов, а фигур и чисел, и если я еще что-нибудь пропущу, занятая в уме собственной изменой, то провалю следующий экзамен. А у меня и так средний балл по математике был 72.

“Не стоит, – за спиной Натана нарисовался Фриденсрайх фон Таузендвассер. – Такой поступок безрассуден и опрометчив. Лучше подожди”.

Но я от него отмахнулась и поспешно выпалила:

– Натан, я обязана тебе признаться, что в эту пятницу я поцеловалась с кем-то другим.

– Что? – переспросил Натан. – Чего? С кем?

– Я поцеловалась с другим парнем. Ты его не знаешь, его зовут Гилад. Он из компании моей двоюродной сестры, Мих…

Натан спрыгнул с парты, но неудачно задел стул. Стул со скрежетом и грохотом перевернулся. Натан сказал матерное слово, что было ему несвойственно, поднял стул и поставил на место.

– С другим парнем? – Просвещенный налет стремительно слетел с Натана.

– Да, – подтвердила я, приближаясь. – Но это было случайностью. Я не хотела. Он неожиданно меня поцеловал, а я…

– Зачем ты мне это рассказала? – Натан отшатнулся от меня, словно я была заражена чумой.

– Потому что я хочу быть честной и откровенной. Я хочу называть вещи своими именами. Я же…

– Мне тряпочку достать и отмыть тебе совесть, или чего ты от меня хотела?

– Я просто хотела, чтобы ты знал. Я не могу жить рядом с тобой с такой тайной. Непорядочно от тебя скрывать.

– Мне не нужно было этого знать, – произнес Натан без всякого чувства. – Ты конченая эгоистка. Ты зацикленное на себе существо. Ты только о себе думаешь, ни о ком другом, Зоя.

Упрек был страшен, тем более что вчера я его уже выслушала от Алены, и такое впечатление было, что моя честность задела Натана больше, чем сам факт поцелуя с другим. Но страшнее всего было мое собственное имя, впервые на моей памяти прозвучавшее в его устах, – и оно прозвучало как приговор. Как будто Комильфо для Натана умерла. Осталась лишь чужая и незнакомая “Зоя”, пустая звенящая оболочка из двух слогов.

Я успела подумать, что “зацикленное на себе существо” звучит гораздо хуже, чем “шизоидные линии”, хотя это, в принципе, одно и то же, и страстно пожелала оправдать себя диагнозом, но больше ничего не успела, потому что из глаз у меня непроизвольно брызнуло Н2О с хлоридом и карбонатом натрия.

– Только не надо давить мне на жалость, – брезгливо произнес Натан. – Я в тебе ошибся. Я думал, ты не такая, как все, а ты даже хуже, чем Влада. По крайней мере, у нее все наизнанку. Я не собираюсь больше с тобой разговаривать никогда в жизни. Уберись с моих глаз.

– Но я… Что я такого сделала? – малодушно пролепетала я. – Я всего лишь…

Натан развернулся на сто восемьдесят градусов, сел на стул и с шумом распахнул газету. И как будто тонкая, как стальной волос, биссектриса полоснула наш общий угол. Внутри у меня что-то резко оборвалось. Я не знаю, что именно, но оно причинило такую боль, что ее тут же захотелось отменить.

– Натан… Послушай! – вскричала я, а в полу между нами разверзлась дырка.

В дырке полыхала геенна огненная.

Натан ничего особенного не совершал. То есть он не впервые отворачивался или игнорировал меня. Но в этот раз все было по-другому: качество его спины непоправимо изменилось. Он сидел на расстоянии вытянутой руки, а казалось, что смотрю на него через перевернутую подзорную трубу и что вернуть ее в правильное положение невозможно.

– Натан! – Я затрясла его за плечи, но он даже не удосужился меня оттолкнуть. – Ну Натан, я же тебя…

Вот тут он обернулся.

Но у меня не получилось сказать это вслух. Хоть убейся, не вышло. Как будто говорить можно было только стопроцентную правду, как будто правда бывает стопроцентной, как будто неполная уверенность в своих чувствах и ложь – это одно и то же.

– Что и следовало доказать, – бросил Натан и уткнулся в газету.

– Нет, это не так! Ты все неправильно понимаешь! Ну пожалуйста, посмотри на меня!

Но с таким же успехом можно было пытаться достучаться до кирпичной стены. Пятнадцать стрелков наставили штыки, и глаза застлала густая багровая пелена.

– Натан, зачем ты обижаешь Комильфо? – спросил непонятно откуда взявшийся Юра Шульц. – Это некрасиво.

Натан фыркнул.

– Ты даже ее не выслушал, – продолжил Юра. – Она же тебе сказала, что ее поцеловали, а она не хотела.

– Кто здесь? – спросил Натан у газеты. – Частный адвокат?

– Я объективная сторона, – объективным голосом ответил Юра. – Ты пытаешься доказать теорему на основе частичных и необоснованных фактов, при этом не прислушиваясь к аргументам.

– Я не доказываю теорему, а озвучиваю аксиому: я не знаком с этой… Зоей.

– Ты дебил какой-то, – сказал Юра Шульц. – Вы с ней живете под одной крышей восемь месяцев.

– Какого вообще ты подслушиваешь чужие разговоры? У тебя своей жизни нет? Сходи купи себе мороженое в киоске.

И Натан засунул руку в карман и злобно швырнул Юре пригоршню монет.

– Тебе не подходит козлиность. – Юра собрал монеты с пола и положил на первую парту.

А Натан спросил:

– Ты ее тоже случайно целовал, а она не хотела?

Юра покраснел, как от солнечного удара, и ответил:

– К сожалению, нет.

Тут я поняла, что если и осталось что портить, так Юра это и испортил своими благими намерениями. В очередной раз.

Натан громко и нарочито заржал:

– Я не собираюсь тебе мешать. Зоя свободный человек и может целоваться с кем угодно, наряжаться в бочку, круглосуточно писать книги и на голове ходить. Меня она больше не интересует.

– Я вовсе не это имел в виду, – попытался оправдаться Юра. – Будет очень жаль, если вы расстанетесь.

– Не твое дело, – сказал Натан. – Отвали, пожалуйста, к чертовой матери.

– Очень даже мое дело, – не унимался Юра. – Мы живем в коллективе. Я не посторонний наблюдатель. Мне противно, когда вы ругаетесь.

Я не могла ничего произнести. Немота опять меня накрыла.

– Мы не ругаемся, – возразил Натан. – Мне нечего с ней ругаться. Я ее не знаю.

– Посмотри на нее. – Юра указал на меня пальцем, как на неодушевленный предмет. – Она плачет.

– Крокодиловы слезы, – сказал Натан.

– Не плачь, Комильфо, – обратился ко мне Юра. – Он одумается.

– Твою мать, Шульц! – взорвался, наконец, Натан. – В этой идиотской Деревне нет никакого личного пространства! Как же я завидую Арту! Красавчик его папа, что забрал его отсюда. Кто бы меня отсюда забрал от вас от всех подальше.

– Мне казалось, что тебе здесь нравится, – сказал Юра.

– Казалось ему! Почему ты все еще здесь? И она тоже?

– Потому что через пять минут у нас геометрия, – резонно объяснил Юра.

Натан смял газету и баскетбольным броском швырнул ее в мусорную корзину:

– Удачного урока.

Закинул на плечо рюкзак и вышел из класса, хлопнув дверью.

Я хотела побежать за ним, но не смогла сдвинуться с места. Тут Юра Шульц сделал скорбное лицо и сказал, что я могу поплакаться ему в жилетку, если мне хочется. Мне не хотелось плакаться Юре в жилетку, но я ничего не могла сказать, потому что меня поглощала огненная геенна.

Но это образ такой. На самом деле меня не геенна поглощала, а катастрофический страх, вызванный дырой, которая образовалась на том месте, откуда непонятно что оборвалось. И окружность этой дыры увеличивалась с каждым проходящим мгновением, превращая дыру в пропасть, а затем в Марианскую впадину, и все мысли и все чувства в этой бездне разваливались на куски и разлетались на мелкие осколки. И непонятно было, где начало и где конец, где верх, а где низ, что правильно, а что – нет, кто я такая, откуда взялась и зачем.

И при этом где-то рядом существовала часть моего Я, которая пыталась мне сообщить, что моя реакция нерациональна и непропорциональна, потому что ничего такого ужасного не произошло, и в конце концов, разве мы не ругались с Натаном десятки раз и столько же раз не мирились?

Наверное, дело было не только в Натане, а в том, что слишком много накопившегося стресса человеческая психика вынести не может, даже если она зациклена на себе.

– Эй, Комильфо, тебя колбасит, – донесся издалека голос Юры. – Принести тебе воды?

Вероятно, что в шатком мире, в котором нет дома, куда можно возвратиться, убежища, где можно скрыться он ненастья, Натан стал для меня необходимой опорой, настолько само собой разумеющейся, что я даже не подозревала о его важности в моей жизни.

Подобного ужаса я никогда прежде не испытывала. И тут я поняла, почему в Деревне такое значение придавали расставаниям: если тебя не отвязывают от мачты, а слишком резко обрубают канат, ты летишь вниз головой в бушующее море и не понимаешь, где дно, а где поверхность.

Так что же это получается? Лучше изначально вообще ни к кому не привязываться?

– Как тебе помочь? – спросил взволнованный Юра. – Пойти позвать этого упрямого козла?

Мне бы очень хотелось, чтобы он пошел позвать упрямого козла, но я понимала, что это бесполезно. Что-то между нами самым настоящим образом непоправимо порвалось. Я это точно знала. Я это ощущала внутри живота.

Мне срочно нужно было за что-то ухватиться, за нечто, стоящее перпендикулярно относительно бездны, потому что иначе я бы захлебнулась и утонула.

“Асседо благословенно! – сказал дюк. – Держись за меня”.

Я попыталась схватить его за руку и провалиться в Асседо. Я протягивала руку, но дюк, всегда такой трехмерный, выпуклый и прочный, размывался, истончался и превращался в плоскую сквозную тень.

“Или за меня, – ласково предложил Фриденсрайх фон Таузендвассер и улыбнулся. – Милая, останься с нами”.

Блеснули зубы речным жемчугом. И в глазах его нездешних Асседо зажглось огнями. Край морской – как призрак детства, не поймать его руками. Все уходит кровью в бездну…

“Фрид, мой Фрид… ”

Только он был отражением отражения – лунным лучом, преломившимся в призме. Асседо меня выталкивало, отторгало, как неорганичный элемент.

Убежище убегало от меня.

– Что с тобой, Комильфо? – спрашивал перепуганный Юра. – Что тебе нужно?

Я понятия не имела, что мне было нужно, но, объятая первобытным ужасом, трезво осознавала, что если сделаю хоть одно лишнее движение, то сойду с ума, получу инфаркт или скончаюсь прямо на месте. Поэтому застыла столпом, пытаясь заморозить себя во времени и пространстве. Лишь бы это прошло, лишь бы это поскорее прошло. Пусть я никогда больше ничего не почувствую, ничего не придумаю, ничего не напишу, вообще ничего. Если такой ценой можно избавиться от вселенского ужаса, я готова эту цену заплатить.

Черт возьми, но почему же это так больно?

Все же лучше потерять сознание. Как тогда, в кабинете Фридмана.

Но паническая атака никогда не завершается обмороком, это всем известно.

“Двум параллелям никогда не суждено встретиться. Попытка их свести грозит безумием, – прозвучал внутри знакомый голос, но он не принадлежал ни дюку, ни Фриденсрайху. – Да и разве же вымышленные персонажи могут заменить настоящих людей?”

“А разве ты сам – настоящий?”

Что-то очень резко и отвратительно заверещало.

Перемена закончилась.

Вместе с затрезвонившим звонком распахнулась дверь. В класс зашел Тенгиз.

Глава 38

Охрана

“Кто посмел обидеть эту юную девушку?!” Загромыхал спасительный голос.

Но и он был лишь плодом моего не в меру разыгравшегося воображения.

Тенгиз не пришел меня спасать, а явился, чтобы сообщить Юре Шульцу, что тому срочно следует отправиться в министерство внутренних дел, потому что по ходу покупки билета домой на лето в Юрином паспорте, визе или консульском подтверждении еврейства обнаружились какие-то нелады, которые без промедлений следовало уладить, если он, Юра Шульц, желает продолжать образовываться в программе “НОА” и в следующем учебном году.

Юра вспыхнул до корней волос, вероятно сиюминутно забыв о сцене, свидетелем которой только что был, и сказал: – Да я еврей в третьем поколении со всех мыслимых сторон!

Что это за безобразие? Вы что, и впрямь решили всеми способами вытурить меня из программы? Чем я вам не угодил? Я же круглый отличник и поступлю в Технион на армейской стипендии! Все войска будут за меня бороться! Включая разведку! Вот увидите.

– Я в этом не сомневаюсь, – мягко сказал Тенгиз, – как и в твоем еврействе. Извини, я не хотел тебя пугать, это всего лишь мелочь, бюрократическая формальность. Скорее всего, какой-нибудь клерк не там, где надо, поставил закорючку. Ее просто нужно исправить. А для этого тебе следует съездить на улицу Царицы Саломеи, дом 1.

В класс неторопливо заходили остальные ученики, удивлялись присутствию Тенгиза в школьном контексте, совершали попытки наброситься на него с просьбами и вопросами, но он их отстранял.

– Мне прямо сейчас ехать? – спросил Юра, немного успокоившись.

– Ну да. Офисы открыты до двух.

– Но я не разбираюсь в вашей бюрократии. Я не поеду один.

– У Фридочки сегодня выходной, а Фридман заседает на совещаниях. С тобой поедет Ариэль, мадрих израильской параллели.

– Но он не говорит по-русски!

– Ты достаточно хорошо знаешь иврит, Юра, чтобы общаться с израильтянами. Не стоит паниковать.

– Я не смогу ему перевести все эти бюрократические термины, и я ничего не пойму, когда он будет мне их объяснять. Ты не можешь со мной поехать?

Тут Тенгиз сам поискал глазами спасение, и его взгляд упал на меня, дрожащую в углу класса. Благо я не походила на спасительницу, а выглядела ужаснее некуда, стояла к ним спиной и пялилась в заляпанное стекло, в котором смутно проступали отражения ученика и мадриха на фоне буйно цветущей за окном лиловой бугенвиллеи, отчего оба казались бесплотными призраками.

– Что с тобой, Комильфо?

– Ничего, – промямлила я, больше не собираясь никого спасать. – Все со мной хорошо.

– Что это с ней? – спросил вожатый у Юры.

– Натан Давидович ее хамски бросил. Поезжай со мной в министерство, Тенгиз, пожалуйста.

– Как это “бросил”, Зоя? Это правда? Или ты опять выдумываешь себе проблемы на голову?

– Да ничего она не выдумывает, – раздраженно сказал Юра, снова заливаясь краской. – Почему вы все время нас подозреваете во всех смертных грехах?

Вместо ответа, Тенгиз протянул Юре толстую папку с документами.

А когда в класс зашла математичка, которая, как и ученики, никогда не появлялась на уроке сразу после перемены и тянула время, Тенгиз попросил у нее освободить Юру и меня от урока по невероятно важным причинам.

– Ариэль ждет тебя у ворот. Вперед, звезда Техниона и еврей со всех мыслимых сторон, и выше нос.

И мне тоже бросил:

– Идем.

Так что мы покинули здание школы и направились вниз – провожать Юру до ворот.

– Разрешение выходить предъяви, – приказал охранник Юре, будто не замечая Тенгиза.

Он был невозможно ответственным часовым, истовым блюстителем порядка и никогда не впускал и не выпускал никого без предъявления пропуска. Этот страж не подчинялся Деревне, а работал в самостоятельной фирме охраны, о чем свидетельствовала его синяя форма, на которой было написано “Чемпионы безопасности Ltd.”.

Тенгиз извлек из кармана помятую бумажку, и ворота отворились. Юра уныло направился к автобусной остановке через дорогу, где его действительно ожидал мадрих израильской группы, очень молодой и очень полный педагогического рвения, больше похожий на прошлогоднего выпускника, чем на воспитателя.

Обратно в гору мы шли в полном молчании. Но, признаться честно, мне стало значительно легче: земля снова стала землей, небо – небом, а Деревня – Деревней, и в моей груди края необъятной дыры стягивались с каждым шагом.

Я нарушила молчание и сказала:

– Ты бы лучше Натана поискал, он тоже в раздрае и на урок не вернется.

– В школьное время за учеников ответственны учителя. Сейчас, между прочим, мои неурочные часы.

– И поэтому ты меня забрал с геометрии.

– Я тебя не забирал. Ты можешь вернуться на урок, когда захочешь, или отправиться в свою комнату. Мне показалось, что тебе не помешает отгул.

– Я тебя не просила меня освобождать от геометрии, – огрызнулась я. – Ты просто нашел отличную отмазку, чтобы не признаваться Юре, что никогда в жизни не выходишь за ворота Деревни.

Тенгиз не удивился, не переполошился, не обвинил меня в том, что я лезу не в свои дела, ничего не возразил, а вместо всего этого закурил.

– Дай мне сигарету.

– Чего? – Тут он изобразил изумление и посмотрел на меня сверху вниз.

– Я тоже хочу курить. Меня только что бросил Натан Давидович, потому что я поцеловалась с другим мальчиком, который мне полностью безразличен, и так случайно получилось, что я все ему рассказала, а потом меня настиг смертельный ужас и я думала, что умру, если пошевелюсь. Неужели у меня действительно с головой не все в порядке? Что со мной не так? Почему я так испугалась?

– Зачем ты рассказала Натану?

– Потому что я честный человек.

– Ты опять путаешь понятия. Честность и невоздержанность – разные вещи.

– Блин, да вас всех что, на одной фабрике лепят?

– Как ты со мной разговариваешь, Комильфо? – низким голосом сказал мадрих. – Ты слишком часто забываешься: я не твой сверстник.

– Ты хоть и не мой сверстник, но только что меня использовал, чтобы не смотреть правде в глаза.

– Так, – сказал Тенгиз, – ты опять ищешь поводы для ругани. Но я не собираюсь с тобой ругаться – откаты у всех бывают. Ты не сумасшедшая, странности присущи людям. Некоторые из них необъяснимы, и нечего ломать над ними голову. А чем в очередной раз злиться, лучше признай, что тебе сделали больно.

– Никто мне ничего не делал, я сама себе сделала больно.

– Ну да, так проще. Так о чем ты хотела у меня попросить?

Да вроде ни о чем. О чем я могла его просить? Чтобы вправил мозги Натану Давидовичу? Чтобы магическим образом возникал из ниоткуда каждый раз, когда он мне понадобится? Чтобы и дома летом в Одессе возникал? И после окончания программы тоже? И чтобы я научилась справляться со своими чувствами и воображением, не конфликтуя при этом со всеми, включая тех, кого меньше всего хотела огорчать? И чтобы я смогла написать настоящую книгу? А сигарету он отказался мне давать, хотя сам дымил как паровоз. Кругом двойная мораль.

– О чем-то явно хотела.

– Почему “явно”?

– Потому что кова.

На иврите это означало “шапка”. Так израильтяне всегда отвечали на “почему”, когда ответ казался им очевидным, а вопрос – глупым либо риторическим, или когда они сами не знали, что ответить.

– Мой папа вот уже полгода не отвечает на мои звонки. Я не в понимаю почему, и мои родичи мне ничего не объясняют и постоянно уходят от темы. Я здесь живу, как от мира оторванная, и я боюсь, что мои родители разводятся, а я ничего об этом не знаю. Я хотела у тебя попросить, чтобы ты им позвонил и выяснил, что там происходит. Это часть твоих обязанностей вожатого.

– Пойдем под мазган, – сказал Тенгиз. – Похоже, сегодня хамсин. Небывалое дело – хамсин до Песаха. Мир перевернулся с ног на голову. Все это плохо кончится.

“Мазган” означало “кондиционер”, без которого израильтяне жить не могли, и врубали в помещениях мороз, стоило угрозе хамсина прозвучать по радио. А еще они с удивительной страстью относились к прогнозам погоды и так боялись их пропустить, будто погода в Израиле могла удивить. А она не могла, потому что в Израиле либо жара, либо дожди – никакого метеорологического разнообразия.

Мы зашли в кабинет вожатых, в котором уже вовсю работал мазган, и Тенгиз вскипятил чайник. Приготовил свой черный кофе с кардамоном, и моментально восстали из небытия бедуины, мамлюки, мавры, верблюды, караван-сараи, чалмы, паранджи, лампы…

– Почему ты полгода молчала? – Тенгиз отхлебнул из мутной чаши воображения.

– Потому что кова. – Я тоже отхлебнула.

… старик Хоттабыч, Насреддин, Аладдин, Саладин, паладины, Изабелла и Фердинанд.

– Ясно.

– Ты им позвонишь?

– Позвоню. – Тенгиз опять щелкнул зажигалкой, с нескрываемым наслаждением затянулся, развеял дым рукой. – Но если твои родители от тебя что-то скрывают и если они похожи на тебя, то вряд ли они откроются мне.

Мне показалось, что он кокетничает.

– Да ну прямо. Ты способен у любого вытянуть всю подноготную. Если, конечно, захочешь и будешь в ударе.

– Постараюсь, – сказал Тенгиз. – Я так понимаю, ты уже навоображала себе все мыслимые и немыслимые катастрофы. Скорее всего, твой папа просто много работает и занят по вечерам. Он ведь учитель в старших классах, да? Кажется, математики? К тому же он завуч?

Я уже не удивлялась, что он все помнит. В сгущавшейся табачной дымке исполосованное тенями от жалюзи лицо Тенгиза превратилось в облик персонажа из немых немецких фильмов. Их крутили глубокой ночью по кабельному киноканалу, когда все дрыхнут и никто телик не включает; таких, как, например, “Носферату”.

– Может быть, он стал подрабатывать по вечерам частными уроками. В бывшем Союзе же полный финансовый крах. А признаться тебе в том, что у них тяжелое материальное положение, родители не могут. И правильно делают. Они ведь не хотят тебя нагружать лишними заморочками. И правильно они сделали, что послали тебя сюда в кризисные времена.

Откуда он знал, что правильно? Но пусть не знал, от этого предположения мне стало так спокойно, как не бывало уже давно. Вот Тенгиз умел утешать. Не то что Маша, которая только раздувала мои страхи.

– Мой папа тоже очень много курит. Дай мне сигарету.

Тенгиз ничего не сказал.

– Почему ты никогда не выходишь из Деревни?

Он почесал подбородок и улыбнулся, отчего стал еще больше похожим на киношную нечисть.

– Потому что я призрак оперы.

– Что это такое? – удивилась я.

– А ты не знаешь? Ну да, неудивительно, потому что это не книжка, а мюзикл.

– Я не дура. Я смотрела мюзиклы.

– Какие мюзиклы ты смотрела, кроме своих “Гардемаринов” и “Мушкетеров”?

Он что, издевается? “Гардемарины” ни в коем разе не мюзикл, а тем более “Мушкетеры”. Но я все равно задумалась.

– “Юнона и Авось”.

– Это не мюзикл, а рок-опера. Никаких мюзиклов ты не смотрела. Знаешь что, Комильфо, твой выбор литературы в последнее время оставляет желать лучшего. Ты до ночи читаешь “Идиота”, а потом при подъеме тебя не добудиться. Или вот скажи мне: какой нормальный человек способен хоть что-то соображать на уроках геометрии, если на переменах он погружается в сартровский ад?

Откуда он знал, что я читаю? Но он все про меня знал, это я давно поняла.

– По правде говоря, удивительно, что у тебя проходной балл по математике. Я заодно сообщу твоим родителям, что это не чтиво для подростков. Пусть запретят тебе Сартра, раз я не в силах.

Вечно, вечно у взрослых двойная мораль. Сперва они похищают детей из родного дома в чужие страны, а потом заявляют, что Сартр им не по возрасту. А израильтяне так вообще побили все рекорды лицемерия: в восемнадцать лет они вручают девчонкам оружие и отправляют в армию, но считают, что в шестнадцать они не способны понять Достоевского.

В Советском Союзе хотя бы отсутствовали двойные стандарты во всем, что касалось интеллектуального просвещения и эрудиции. И какое отношение имеет мое чтиво к моему нынешнему экзистенциальному состоянию?

– Что ты мне зубы заговариваешь?

– А чего ты хотела? Поныть о том, как вы в очередной раз поссорились с Натаном Давидовичем? Можешь поныть, если хочешь, я послушаю.

И Тенгиз картинно принял позу роденовского мыслителя. Этот памятник я никогда вживую не видела, но давно мечтала.

Странно, но ныть мне категорически расхотелось. Я прислушалась к себе, мысленно себя ощупала и поняла, что последние остатки вселенского ужаса развеялись и улетучились. Я снова была сильной, прочно стояла на земле – то есть сидела, и никакие внешние опоры мне не были нужны.

– Что же ты вынесла из Сартра? – спросил Тенгиз.

– За закрытыми дверями нет охранника, – ответила я, не задумываясь. – Да и двери, в общем-то, не заперты. Каждый свободен и может выйти, когда захочет. Но они все равно остаются. Им страшно выйти, потому что им кажется, что снаружи хуже, чем внутри. Но они заблуждаются. Они пленники своих страхов.

– И зеркал там нет, – сказал Тенгиз. – В том-то и проблема. Никто не отражается в глазах других. А людям необходимы отражения, иначе они очень одиноки. Людям необходимы свидетели. Необходимо, чтобы их видели и знали другие люди. Иначе они невидимки. А может, и вообще не существуют.

– Ад – это когда тебя никто не держит взаперти, а ты все равно не можешь выйти на свободу, – уверенно сказала я.

– Ад – это когда никто не знает, какая ты на самом деле, и не понимает твой внутренний мир, – возразил Тенгиз. – Когда допишешь свою книгу, покажешь мне. Но ни словом раньше, а то сдуешься.

– Дай мне сигарету.

Он покачал головой.

– Я скажу Фридочке, чтобы не покупала тебе больше сигарет. И ее мужу. И Фридману скажу, и всем учителям, и израильским мадрихам, и садовникам. А когда у тебя закончатся сигареты и начнется ломка, тебе придется пойти в магазин. У тебя просто другого выхода не останется.

Тенгиз посмотрел на меня пристально, мрачным взглядом немого немецкого экспрессионизма.

– Вот тогда я брошу курить.

Открыл пачку “Лаки Страйк” и протянул ее мне:

– Только не затягивайся – они крепкие, у тебя закружится голова.

Я затянулась.

Голова закружилась.

В черных глазах напротив распахнулось и медленно заколебалось спокойное подлунное море.

Глава 39

Воды достаточно!

Расставаться со своим парнем всегда тяжело, но в программе “НОА” особенно, потому что тот, с кем вы расстались, никуда не девается и постоянно мозолит вам глаза, так что применить правило “с глаз долой, из сердца вон” не удается, и расставание получается только формальным и как будто фиктивным, а от этого еще более болезненным.

Алене я не ныла, чтобы снова не прослыть эгоисткой.

Неожиданное сочувствие ко мне проявила Аннабелла. Подсела на мою кровать, на которой было раскидано домашнее задание с параболами, гиперболами и логарифмами, тем, от чего закипали мозги, снисходительно потрепала по щеке, оценивающе вгляделась в лицо и заявила:

– Неудивительно, что Натан тебя бросил. Что же ты сотворила со своими бровями?

– Я их выщипала.

– Безруко получилось. Левая бровь у тебя в два раза толще правой, а правая – длиннее. Почему ты не позволила мне заняться твоей внешностью? Я же столько раз тебя просила.

– Неужели я совсем не красивая? – спросила я с тоской.

Но тоска не была вызвана конкретными бровями, она была абстрактной.

– Не то чтобы совсем, в принципе, в тебе заложен некий потенциал женской привлекательности, но…

– Но?

– Но ты должна понимать, что мы с тобой находимся на разных ступенях иерархической лестницы.

Аннабелла тоже меня больше не удивляла. Меня вообще ничего не удивляло и, похоже, уже не могло удивить.

– Это правда, что ты ходишь к Маше? – спросила я.

Аннабелла вздрогнула, и ее губы побледнели.

– Эта психологическая сволочь тебе рассказала! Я так и знала, что ей нельзя доверять. Ее разговоры про конфиденциальность – сплошное вранье. Она специально заставляет нас поверить, что хранит секреты, чтобы мы выворачивались наизнанку, а потом о нас сплетничает и все докладывает мадрихам и учителям. Мне, между прочим, тоже все известно про твоего Фриденсрайха, дюка и Зиту.

Тут у меня все внутри похолодело, съежилось, и когда она произнесла вслух эти имена, такое было ощущение, будто в святая святых вторглись грязными кирзачами “Доктор Мартенс” и все кругом затоптали. А Аннабелла продолжила как ни в чем не бывало:

– Ты вообще-то меня должна благодарить за Фриденсрайха, – и указала пальцем на яркую цветастую картину Хундертвассера, висевшую над ее кроватью. – Ты его у меня сплагиатила.

Мне захотелось скрепить ей рот степлером, лишь бы она никогда больше не произносила вслух это имя.

– Я столькому тебя научила. Со всеми художниками ты познакомилась благодаря мне, и с бардами, и с Анаис Нин, и с сексом. Но ты настолько неблагодарна, что убила меня – вот так вот взяла и выкинула на помойку, как будто я никому не нужная половая тряпка.

– Что ты несешь? – пробормотала я. – Я тебя не убивала…

Но это было не полностью правдой. Мадемуазель Аннабелла из Ксвечилии, юная дочь князя фон Крафта, хозяина южного порта в Асседо, в самом деле лишила себя жизни. Только откуда это было известно Владе?!

– Станешь отрицать, что ты заставила меня выброситься с самой высокой колокольни и что все ждут моих похорон? Никакой совести, Комильфо, у тебя нет. Я же тебе сто раз говорила, что никогда не собиралась кончать жизнь самоубийством, а ты взяла и все перевернула с ног на голову. К тому же ты меня просто так убила, потому что твоему Фриденсрайху необходимо было принести одну из семи жертв, чтобы вылечиться. Как будто я не человек, а деталь для продвижения сюжета. Я требую, чтобы ты вычеркнула этот эпизод. Я хочу переспать с Фриденсрайхом и чтобы он из-за меня потерял покой, а не из-за беглой проститутки. Ты же сама утверждала, что я была самой красивой барышней в Асседо. Так что все остальное просто недостоверно.

Тут я поняла, что Маша была ни при чем. На одно мгновение почувствовала облегчение, но оно моментально сменилось еще более страшным пониманием.

– Ты… ты что… прочла мои тетради?

– Прочла, – ответила Аннабелла без капли смущения, на которое она не была способна.

– Ты… – Яне находила слов. – Ты… ты посмела копаться в моих трусах!

– В наших заповедях не прописано, что в вещах нельзя копаться. Мы одна семья, и все у нас должно быть общим. Раз тебе можно без спроса использовать мое имя в своей книге, я тем более имею полное право ее читать. И вообще, что в этом такого? Можно подумать, твоя книга – великий секрет. Да ты лицемерка и только и мечтаешь о том, чтобы все ознакомились с тем, что ты строчишь, но стесняешься показать. Так что вместо того, чтобы на меня смотреть как на врага народа, лучше скажи мне спасибо.

– Спасибо?!

– Ну да. У тебя абсолютно неразборчивый почерк, и я приложила массу усилий, чтобы все прочесть. Я прекрасно разбираюсь в литературе и могу сказать, что хоть ты и нелогичную ерунду пишешь, ее очень даже увлекательно читать. Я хотела показать Юре, потому что про него там тоже есть, но он отказался, потому что корчит из себя эталон благородства. А еще на твоем месте я бы убрала Зиту и евреев, они там ни к селу. Я разрешаю тебе писать про меня. У меня много тайн в прошлом и очень богатая биография, ты можешь ею воспользоваться.

– Я в курсе, что у тебя богатая биография, – не выдержала я и вскочила с кровати, смяв все параболы и гиперболы. – Когда папаша использует дочь вместо собственной жены, лишенной родительских прав, это прибавляет героине шарма. Пожалуй, я таки об этом напишу. И потом всем дам почитать. Потому что я лицемерка и только и мечтаю о том, как бы все ознакомились с моим творчеством, а мы одна семья, и оно должно стать достоянием общественности.

После этих слов на лице Влады появилось такое выражение, будто я вонзила ей копье в горло. Она открыла рот. Потом закрыла. Захлопала глазами, подергала плечами, покачала головой, и я вообразила, что она сейчас изобразит обморок, с нее станется. Но мне не было ее жаль. Мне хотелось сбросить ее с самой высокой колокольни Старого города и на похороны не явиться.

– Тебе Маша рассказала, – снова пролепетала Влада.

И хоть лежачего не бьют, я не могла отказаться от соблазна.

– При чем тут Маша? – решила я ее добить. – Набоков мне рассказал. В отличие от тебя, я читаю книжки, не удовлетворяясь обложкой и кратким содержанием. И понимаю прочитанное. В голове не укладывается, что тебя приняли в эту программу. Наверное, психологи были с большого бодуна. Тебе дорога туда же, куда и Арту. Зря ты его разлюбила – он тебе больше подходил, чем поваренок из Бейт-Цафафы. Может, об этом тоже написать и дать почитать Фридочке, Тенгизу, Маше, а заодно и твоему психиатру? Я отдала тебе свою кровать у окна, выгораживала тебя перед Артом и защищала от него, выслушивала твои бредни про настоящих женщин. Из-за тебя чуть не выгнали Юру, да и Арта из-за тебя отсюда забрали, и Милену уволили, и чуть не уволили Тенгиза, а тебе все пофиг, и ты ведешь себя так, как будто всего этого вообще никогда не происходило и тебя не касалось. Ты в течение восьми месяцев ни разу не поинтересовалась, как у меня дела, да к тому же пыталась внушить мне мысль, что Натан мне изменяет с Аленой, и из-за этого я… мы… Да ты просто не можешь выносить, когда кому-то хорошо, потому что тебе постоянно паршиво. И будет всегда.

Влада ничего не сказала. Я думаю, ее охватил ментальный паралич. Я думаю, что я пробила все ее психологические защиты, и психиатрические тоже. Я думаю, что были в моем Я жестокие части, которые редко прорывались наружу в реальной жизни, но когда прорывались, могли довести человека до ручки. Особенно слабого человека.

– Я не собираюсь больше жить с тобой в одной комнате, мне хватило по гроб жизни, – эффектно завершила я свой монолог и вышла.

Фридочку я нашла на веранде за раскатыванием теста для пирога в честь дня рождения Марка.

– Переведите меня, пожалуйста, в другую комнату, – сказала я, все еще трясясь от злости.

– Здрасьте. – Домовая отряхнула руки от муки и вытерла о полотенце. – Приехали. Что вы не поделили, девулечка моя?

– Литературную трактовку одного произведения.

– А подробнее?

– Я не хочу больше жить с Владой, и не спрашивайте меня почему.

Фридочка не спросила. Она спросила другое:

– А как же быть с Аленой? Вы же лучшие подруги.

– Вовсе не обязательно жить в одной комнате, чтобы дружить. Очень даже наоборот, кстати. Когда приедет новая группа, больше не селите лучших друзей в одну комнату, если не хотите уничтожить их дружбу.

– Спасибо за совет, деточка, я приму его к сведению. Но менять комнату в конце года неразумно – перетаскивать вещички, налаживать отношения с новыми соседками, свыкаться с их порядками. Лучше потерпи, скоро домой.

– Мне надоело быть разумной и надоело терпеть. Домой не скоро, а аж через три месяца.

– Через два. А если не считать пасхальные каникулы, так фактически через полтора, – заметила Фридочка.

– Это очень много.

– И куда ты предлагаешь тебя переселять? Все кровати заняты. Я не стану никого заставлять переезжать, это несправедливо. Для того чтобы поменять комнату, тебе придется уговорить одну из девочек с тобой поменяться. Только вряд ли кто-нибудь захочет.

Об этом я как-то не подумала.

– В конце коридора есть пустующая комната, в которой никто не живет. Вообще, это глупо, что мы все живем втроем, когда можно было создать две комнаты, где проживали бы только двое соседей. Переселите меня туда.

– Зоечка, тебе кажется справедливым, что кто-то будет жить втроем, а кто-то – вдвоем? Да и по правилам программы и Деревни ребенок не должен жить в одиночестве, как прокаженный.

– Это потому, что вы нам не доверяете, – заключила я. – Вы считаете, что мы малолетние дебилы, неспособные к самостоятельной жизни. Да и вообще с тех пор, как Арт уехал, Марк и Никита живут вдвоем.

– Что за муха тебя укусила? – беззлобно спросила Фридочка.

– Не муха, а змея, – бросила я. – Я пойду просить у Фридмана.

– Иди, – улыбнулась Фридочка.

И я пошла гигантскими шагами.

Постучалась в небезызвестный кабинет в здании начальников и директоров, куда не входила никогда по собственной воле, а только тогда, когда меня вызывали на ковер. Но я больше не боялась Фридмана.

– Входите, – послышалось изнутри.

Фридман, одетый, как всегда, с иголочки, корпел над горой билетов и наших паспортов.

– Здравствуйте, госпожа Прокофьева, – поднял голову командир мочалок, – присаживайтесь. Чем могу быть вам полезен?

Трудно было поверить, что Фридман так к нам обращался без издевки, тем не менее он действительно нас уважал. Или же просто с детства мечтал жить в те времена, где табель о рангах была действительна и существовали юнкерские училища и институты благородных девиц. Все мы хотим, чтобы с нами говорили на языке детства. Фридман не был исключением. Я решила воспользоваться его слабостью. Я была в ударе.

– Семен Соломонович, – чинно произнесла я, потупив взор, – я хотела попросить у вас особого соизволения милостиво разрешить мне покинуть мое нынешнее место проживания по причине возникших сложностей в отношениях с одной из моих соседок, хотя мне, безусловно, известно, что речь идет об исключении из деревенских правил.

И тут я впервые в жизни поняла, что способна говорить вслух точно так же, как писать. Это открытие настолько меня поразило, окрылило, воодушевило и вдохновило, что я чуть не забыла, зачем пришла.

– Не смею надеяться на положительный ответ с вашей стороны, однако свою просьбу я все же озвучу, в надежде, что вы не сочтете ее излишне наглой. Поскольку свободные кровати в занятых комнатах нашего общежития отсутствуют, я осмелюсь предложить вселить меня в пустующую комнату и позволить мне до конца учебного года проживать в ней в одиночестве. Моя скромная персона – особа ответственная и вполне самостоятельная и ваше исключительное доверие не обманет, даю вам слово.

Поскольку глаза мои были кротко опущены, а взор обращен на длани, скрещенные на коленях, я не видела лица Фридмана, так что его “кряк” оказался для меня полнейшей неожиданностью.

Когда я посмотрела на Фридмана, то увидела, что он отчаянно борется с собой, будто не определившись, заржать ему, восхититься или возмутиться. Вероятно, какой-то частью своего Я он подозревал, что я над ним изощренно издеваюсь, а другая обрадовалась внезапно обнаружившемуся партнеру для игры в кадетский корпус.

Семен Соломонович сложил руки на столе и подался вперед.

– Комильфо, – сказал он, – откуда ты взялась?

– Из Асседо.

Я подумала, что если он захочет отгадать загадку, это будет означать, что он отказался от мысли, что я над ним издеваюсь.

Еще я подумала, что жизнь в программе “НОА” научила меня тому, что все настоящие педагоги, а не те, кто случайно попал в профессию, потому что их в юности заставили родители, или потому что их не приняли в Технион, или потому что их привлекал ежегодный отпуск длиной в летние каникулы и во все остальные каникулы, коих в Израиле девяносто дней в году, – это люди с богатым воображением и двойным дном, которое не стоит недооценивать. Впрочем, ради этого прозрения вовсе не обязательно было уезжать в Израиль, а просто почаще общаться с папой. Или ему со мной.

– Я слышал эту легенду, – на полном серьезе сказал мочалок командир.

– Какую легенду? – удивилась я.

Неужели коварная Аннабелла успела и Фридману доложить о моих тетрадях? А может быть, Маше и впрямь не стоило доверять?

– Про основание Одессы. Много нервов было потрачено фаворитами Екатерины при ее решении основать город на местности, где отсутствует пресная вода. Советники пытались отговорить ее от бредовой идеи, но слово императрицы – закон. Она хлопнула по столу и сказала…

Фридман обстоятельно и аккуратно оторвал листок из блокнота и написал: “Assez d’eau!”

– Как это переводится с французского, госпожа Комильфо? – Не дождавшись моей реакции, Фридман сам себе ответил: – “Воды достаточно!” И стал бывший турецкий Хаджи-бей, по воле Екатерины, называться французской фразой, прочитанной наоборот, “Одесса”. Власть имущие всегда любят все переворачивать слева направо и заставлять подчиненных следовать их нарочито абсурдным решениям, ведь это их способ укрепить власть. А посему, уважаемая госпожа Прокофьева, я ваше прошение отклоняю и приказываю вам воротиться в комнату под номером 1 и продолжить свое доселе успешное проживание с госпожами Белецкой и Зимельсон.

Боже, а мне всегда казалось, что это я придумала Асседо.

Глава 40

Достояние общественности

Я покинула кабинет командира мочалок с улыбкой. Беседа с Фридманом меня умиротворила и заставила уверовать в мою вхожесть в Пардес – в тот Гранатовый Сад, где буквы, слова и смыслы сами тебя находят. Там то, что как будто было придумано тобой, оказывается уже существующим, открывшимся тебе при помощи чудесного пророчества. А еще опять подумалось о том, что в Деревне грань между реальностью и воображением размывается, и если восемь месяцев прожить в одном и том же месте с одними и теми же людьми и редко выезжать, начинает мерещиться, что сама жизнь выстраивается в сюжет из книги. Возможно, это оттого что сюжеты намного стройнее и предсказуемее, чем жизнь, и с ними проще.

Шла я медленно и неспешно, внимательно разглядывая цветочки, веточки, листочки, птичек, бабочек, садовников, дворников, мадрихов, учителей и местных учеников, опаздывающих на автобус домой, выискивая в них сакральную суть. Все заботы казались мелочными, обыденными и недостойными внимания. Даже Натан Давидович. Даже тот факт, что Аннабелла посмела посягнуть на мою святая святых. В конце концов, она призналась, что ей было интересно, а это не лишено приятности.

Зря я на нее наехала. То есть не зря, конечно, потому что совести и порядочности у нее не было ни на йоту, но я ударила ее ниже пояса и поэтому попрошу у нее прощения, когда вернусь в комнату. Но сейчас мне возвращаться не хотелось. Мне хотелось дышать Пардесом.

Да, Влада Велецкая была моим первым читателем. Она лишила меня писательской девственности. Но сорвала она мой первоцвет, не спросив моего согласия. Подобно ей самой, я оказалась жертвой насилия. Только кто же способен такое понять в почти шестнадцать лет?

Фриденсрайх фон Таузендвассер, имя которого – “тысяча вод”, был хозяином тысячи рек, озер, ручьев и прудов в том благословенном краю, где пресной воды было недостаточно, – разве я в свои почти шестнадцать могла такое придумать? Об этом мне нашептали высшие силы, хранители всех букв всех языков. Все остальное ерунда.

Так что я пошла бродить по моему личному саду. Обогнула здание начальников и директоров, по аллее спустилась к будке с охранником, посмотрела издалека, как непогрешимый часовой, прислонившись к окну каморки, высматривает проезжающие за воротами машины. Потом миновала теннисный корт, эвкалиптовую рощу, подошла к сельскохозяйственному отсеку, где две лошади, несколько коз и семь куриц паслись на травке, а сегодняшние дежурные по животным Соня и Берта развалились на пластмассовых стульях, оголив животы, и, несмотря на закат, пытались загореть. Я побродила в тени деревьев, послушала журчание фонтанчиков и посмотрела на рыбок, плавающих в водоемчиках.

Потом поднялась на обзорную площадку и поглядела на опоясанный стеной Град Обетованный, издали похожий на выпуклую средневековую карту самого себя. Старый город был небольшим, но безгранично растянутым во времени, и я представила себе огнегривого льва, бредущего вокруг стен рядом с многооким буйволом и золотой форелью. А над ними раскинулись белые крылья орла.

Я загадала, что если Пардес действительно существует, если я вхожа в его высшие откровения, если иерусалимская Деревня способна творить чудеса, пусть сейчас на площадке за моей спиной появится Тенгиз, и зажмурилась.

Я посчитала до десяти, открыла глаза и обернулась.

За моей спиной никого не было, кроме кустов, деревьев и двух фонарей.

Солнце зашло, похолодало, и следовало вернуться в общежитие, что я и сделала.

А когда зашла в нашу комнату, Пардес явил мне свою дьявольскую сторону.

Правду говорят еврейские мудрецы: не смей входить в Гранатовый Сад, пока не стукнет тебе сорок лет, иначе порубишь все посадки, сойдешь с ума или, может быть, даже сдохнешь на месте, так и не вернувшись обратно.

Лучше бы я сдохла, честное слово, – я уже знала, что сумасшествие куда страшнее.

Придумала ли я, что по моем возвращении в первую комнату общаги Деревни Сионистских Пионеров мадемуазель Влада-Аннабелла фон Велецкая-Крафт лежала на моей кровати в некартинной позе? Вообразила ли, что на мой возмущенный возглас она не отозвалась? А если не я, то кто сочинил, что, когда я попыталась ее свергнуть с моего личного пространства, она не шелохнулась, и что лицо у нее было цвета мокрого асфальта, и что рядом с ее рукой лежал исписанный не мной лист бумаги?

С таким же успехом я могла собственноручно столкнуть ее с самой высокой колокольни Ильичевска, города в Одесской области, в котором, как я подозревала, не существовало высоких колоколен, но суть вещей бы не изменилась. Несуществующая колокольня оказалась такой же реальной, как выдуманная изнанка Одессы.

– Влада! – заорала я. – Влада, что с тобой? Проснись!

Но Влада не проснулась, потому что она не спала.

Мой взгляд упал на помятый листик бумаги и выхватил фразу: “Меня убила Комильфо”.

Кошмарная жуть захлестнула меня.

Юра, Арт, потом Милена, а теперь вот это… И все из-за меня.

Я заорала во всю мощь своей глотки и вылетела за дверь, тут же столкнувшись с Фридочкой, направляющейся с мешком грязного белья в стиральный отсек.

– Здрасьте, – сказала Фридочка. – Опять приехали. Что на этот раз?

– Аннабелла… Влада… Она умерла!

– Что?! – Фридочка выронила мешок со стиркой.

Я схватила ее за руку и потащила в нашу комнату.

Домовая, трезво оценив ситуацию, бросилась к Владе и сперва проверила ее пульс, а потом тоже заорала:

– Вызови скорую!

Я побежала, но тут же вернулась:

– Какой у скорой телефон?

– Сто один!

Провожаемая взглядами безликих одногруппников, я влетела в кабинет вожатых и набрала номер. Я заорала голосу в трубке, что в Деревне… К своему удивлению, я не знала, как будет на иврите “самоубийство”. Более того, весь остальной иврит вылетел из моей головы, и тут я поняла, что ору в трубку по-русски, описывая лицо цвета мокрого асфальта и некартинную позу усопшей.

– Я тебя не понимаю, – вежливо сказал голос. – Постарайся, пожалуйста, успокоиться и говори, пожалуйста, медленнее.

– В Деревне… В Иерусалиме… Девочка… – Ивритские слова отказывались складываться в предложения.

Кто-то отобрал у меня трубку.

– В иерусалимской Деревне Сионистских Пионеров ученица попыталась покончить жизнь самоубийством, – спокойно произнес Натан Давидович на иврите. – Это не первая попытка. Какие средства она использовала? – обратился он ко мне по-русски.

– Я не знаю…

– Ты видела кровь? Телесные повреждения?

– Нет.

– Нет, – ответил Натан трубке.

– У нее были под рукой какие-нибудь медикаменты?

– Я не знаю. Ей прописали психиатрические таблетки.

– Психиатрические лекарства, – перевел Натан скорой.

– Ясно, хорошо… Да… – Натан повернулся к небольшой толпе, запрудившей кабинет. – Поищите упаковки от таблеток. Спросите у Фридочки, что она принимает. Скажите, что скорая в дороге.

От толпы отделились Никита и Миша и молниеносно вылетели.

– Сейчас спрошу. – Натан снова обратился ко мне: – Сколько времени прошло с тех пор, как она наглоталась таблеток?

– Яне знаю… я… – Я посмотрела на часы, пытаясь понять, сколько времени прошло с тех пор, как я убивала Владу словами, а потом общалась с Фридманом и шлялась по Деревне. – Не больше двух часов.

Никита и Миша вернулись.

– Валиум, – отчитался Никита, и Натан повторил трубке. – Как там называлось второе?

– Я забыл, – сказал Миша.

– Дебил, – сказал Никита.

– Сам ты дебил. Если ты такой умный, так вспоминай сам.

Пока Никита вспоминал, Натан общался с трубкой, а Миша громко и возбужденно докладывал присутствующим, что у Влады лицо зеленого цвета и что она похожа на труп, очень тихая и очень скромная девочка из Махачкалы, которую звали Сельвира и о которой никто никогда не помнил, кроме двух ее подруг и соседок, чуть более шумных и заметных, успела выйти и вернуться с названием таблеток.

– Флуоксетин. Это антидепрессант, – сказала Сельвира. – Фридочка говорит, что, скорее всего, Влада не всегда глотала таблетки, которые ей выдавали, и сохранила некоторое количество у себя.

Натан все это перевел скорой.

– Да, хорошо, я понял, – положил трубку и выбежал из кабинета.

Все побежали за ним. Столпились на пороге, заохали, заахали, заорали и схватились за сердца.

– Фрида, – доложил Натан, – в скорой сказали, что пока они приедут, надо опустошить ей желудок. Ее следует перевернуть на живот и осторожно засунуть два пальца в рот. Принесите таз.

Вита бросилась в Клуб за салатницей.

– Позовите Фридмана, кто-нибудь! – воскликнула Фридочка. Поскольку мне не хотелось смотреть, как Аннабелле будут опустошать желудок, я помчалась за Фридманом.

В этот раз я не постучалась. Командир мочалок все еще трудился над нашими билетами и насупил брови, узрев нахально ворвавшуюся меня:

– Госпожа Прокофьева, что вы себе…

– Семен Соломонович, Влада самоубилась!

Семен Соломонович встал.

Он сейчас спросит: “Что?!” Почему все всегда переспрашивают, когда прекрасно слышат то, что им сообщили?

Но Фридман взялся за телефон и набрал 101.

– Мы уже вызвали скорую. Она через две минуты приедет.

Фридман вернул трубку на место и, сказав “молодцы”, направился на выход.

– “Самоубилась” – это значит “совершила попытку самоубийства” или “умерла”?

– Я не знаю… – пробормотала я, спеша следом за ним к воротам. – Вроде жива.

– Выражайтесь аккуратнее, госпожа Прокофьева. Где, когда и при каких обстоятельствах это произошло? Какие средства были использованы?

Я рассказала все, что знала.

Машина скорой встретилась нам по дороге.

Фридман направил водителя в общежитие.

– Вторая машина скорой помощи за один учебный год в одной группе, – покачал головой Фридман, стремительно шагая следом за мигалками. – Как, думаете, это надлежит понимать?

– Это из-за меня… – пробормотала я.

– Это неудачный отбор, – перебил меня Фридман, – сделанный недостаточно профессиональными психологами, и недостаточно компетентный педагогический подход к излишне эмоциональным подросткам. Черт возьми, нам еще многому предстоит научиться.

И я поняла, что он перепуган не меньше меня.

– Вы переживаете, госпожа Прокофьева, и правильно делаете, но доношу до вашего сведения, что по статистике среди населения лишь один процент из всех попыток лишить себя жизни увенчивается успехом. Представители мужского пола в этом пагубном деле преуспевают чаще представительниц женского. Так что с вероятностью как минимум девяносто девять процентов ваша соседка, как и все мы, отделается легким испугом.

В нашу комнату меня не впустили, только Фридмана. Вся группа столпилась в коридоре, покуда медики откачивали Владу. Потом ее вынесли на носилках и увезли в больницу точно так же, как это однажды проделали с Артом.

Семен Соломонович усадил Фридочку в свою машину и последовал за скорой.

С нами остался Тенгиз, которого, вероятно, тоже вызвали, пока я ходила за командиром мочалок.

В Клубе висели цветные надувные шары и пахло подгоревшей выпечкой – домовая не успела вынуть из плиты пирог. Мне стало жаль Марка, чье празднование дня рождения, назначенное на сегодня, естественно, отменилось. Сельвира, которая любила помогать Фридочке на кухне, достала обугленный пирог и собралась его выбрасывать, но Алена ее остановила. Она сказала:

– Его еще можно спасти.

Отскребла ножом почерневшую корку, потыкала в мякоть, удовлетворенно кивнула, нарезала, разложила по пластмассовым тарелкам и раздала всем собравшимся. Юра пустил по кругу вилки.

– С днем рождения, Марик, – сказал Тенгиз. – Не боись, мы еще отметим как следует.

Мы скучковались на продавленных диванах, прижавшись друг к другу, – экстремальные события всегда сплачивают. Натан уселся рядом, и хоть попыток заговорить со мной или притронуться он не предпринимал, от такого сближения мне стало чуть-чуть легче.

Наступило молчание. Только звук жующих челюстей нарушал тишину. Все давились и страдали, но добросовестно ели испорченный пирог. Такое было впечатление, что это не пирог, а кутья. Я кутью никогда не ела, потому что смерть видела в детстве только один раз и только из окна, когда во двор дома на площади Потемкинцев выставляли гроб и оркестр зловеще дудел похоронный марш, созывая всех знакомых и родственников усопшего соседа, а потом меня от окна прогоняли, потому что я была маленькой, разум мой не окреп и я могла получить травму головы.

Несмотря на желанную близость Натана, мне захотелось пересесть на пол.

Тенгиз сосредоточенно ковырялся в ломте пирога, погруженный в свои мысли.

– Опять кого-нибудь уволят? – спросил Натан Давидович, проглотив последний кусок.

Тенгиз поднял на него глаза и ничего не ответил.

– Она оставила записку, – продолжил Натан. – Что там написано?

– Прочти нам, Тенгиз, – как всегда, поддержала Натана Алена. – Раз Влада оставила записку, значит, она хотела, чтобы мы ее прочли. А от нас все равно ничего невозможно скрыть.

Тенгиз криво усмехнулся:

– И то правда.

– Прочти! Покажи! – раздалось со всех сторон.

Тенгиз слушал. Потом сказал:

– Мне не кажется, что это должно становиться достоянием общественности.

В очередной раз я преисполнилась благодарности к своему мадриху. То есть к нашему.

– Очень даже да, – с чувством произнесла Алена. – Вы все время требуете от нас откровенности и злитесь, когда мы решаем хранить наши тайны при себе и не стучим. Мы весь год наблюдаем, как у Аннабеллы едет крыша, а теперь ты заявляешь, что это не достояние общественности. Как сказала бы Комильфо, двойные стандарты налицо.

Но Комильфо ничего не сказала.

– Очевидно, что вам хочется поговорить о том, что произошло. – Тенгиз отставил тарелку с расковырянным пирогом. – Давайте поговорим.

И замолчал. Молчал он без всякого выражения, так, как умел молчать только он.

– Что тут скажешь? – злобно нарушил молчание Юра. – Здесь никто про никого ничего не знает, хоть мы живем под одной крышей почти год. Если бы мы знали, какой у Арта папа, может быть, мы бы иначе к нему относились. Пусть станет достоянием общественности, что только в Израиле способны засомневаться в моем еврействе. В министерстве внутренних дел мне заявили, что документы у меня поддельные. Можно подумать, в Советском Союзе кто-то в трезвом уме станет придумывать себе фамилию “Шульц”. Разве что самоубийца.

Удивленный вздох разнесся по Клубу. Ни фига себе, подумала я, и это Шульц считает, что он плохо относился к Арту?!

– Дегенераты, – с сочувствием сказал Марк. – Только конченые дебилы не распознают в тебе стопроцентного жида.

– Пусть станет достоянием общественности, – вдруг заявил Леонидас, – что мои родители развелись, когда мне было шесть лет. Я живу на два дома, и в этом есть определенный кайф.

– А я со своим паханом ваще не общаюсь, – буркнул Миша из Чебоксар. – Он забухал по-черному и бросил нас с мамой.

– Где он сейчас? – спросил Юра.

– Хрен его знает. Да мне пофиг. Надеюсь, что он подох под забором вместе со своими кентами.

– Пусть станет достоянием общественности, – выступила Берта, – что в Бендерах сейчас творится полный беспредел. Там какая-то непонятная война непонятно кого с кем, и мои родители не могут свести концы с концами. Я коплю свою стипендию и ни шекеля не трачу, чтобы летом им привезти доллары. А я так мечтала о новой джинсовой юбке из “Кастро”. Знаете, такой с пуговицами спереди, как на рекламе по второму каналу.

– Если нужно, я могу тебе одолжить деньги, – застенчиво произнесла Сельвира. – У моих родителей огромный участок с садом и огородом, и они успешно торгуют на рынке клубникой, редиской и помидорами. А еще они разводят породистых собак. Извини, что я не дала тебе списать иврит.

– Спасибо большое, – сказала Берта. – Ничего страшного, я списала у Сонечки.

– Пусть станет достоянием общественности, – вздохнула глазастая Вита, – что я постоянно ношу линзы, и от этого у меня болят глаза. У меня минус девять, а я стесняюсь ходить в очках, потому что они меня уродуют.

– Не гони, ты неплохо выглядишь в очках, – подбодрила ее грудастая Юля, вероятно единственная свидетельница Витиного позора.

– Виточка, приди завтра в школу в очках, – предложил Фукс.

– Вы будете надо мной смеяться.

– Не будем, честное пионерское, – улыбнулся Фукс, которого на самом деле звали Гришей Боеничевым. – Пусть станет достоянием общественности, что я в Виточку с самого сентября безнадежно влюблен. Я считаю ее самой красивой девушкой во всей Деревне.

– Почему же безнадежно? – спросила Юля. – Вита, скажи ему.

Вита мило покраснела и опустила безразмерные глаза.

– Пусть станет достоянием общественности, – сказала Юля, – что Фукса все считают клоуном, потому что он постоянно понтуется и выделывается, как будто он на сцене в КВНе, и никто его всерьез не воспринимает, кроме Виты. Я права?

– Права, – пролепетала Вита.

– А еще чтоб вы знали, – продолжила Юля, – что большая грудь – это не подарок. Вы хоть представляете себе, сколько сил нужно потратить, чтобы найти лифчик по размеру, и сколько бабок он стоит? И как с этим хозяйством бегать два километра на физре? И разве кто-то мне даст освобождение от спорта из-за большой груди? Скажут – гнилая отмазка. Никто не понимает, какое это наказание. Я из-за этого вечно сутулюсь, и у меня болит спина. После восемнадцати я обязательно сделаю себе пластическую операцию и уменьшу грудь. Родители обещали, что это будет их подарком на выпускной, если я сдам все экзамены не ниже чем на девяносто и поступлю на медицинский.

– Ты больная?! – вскричал Никита. – Не смей!

– Тебя забыла спросить. Я всегда мечтала стать врачом.

– Грудь не смей трогать. Да все пацаны же… – Никита замолк, видимо вспомнив, что все же существуют определенные вещи, которые не должны стать достоянием общественности.

– Пусть станет достоянием общественности, – сказал Натан Давидович, глядя на крошки в опустевшей тарелке, – что Комильфо меня террозирует. Да это и так достояние общественности. Она невозможный человек, у нее не все дома, и она даже не способна сказать вслух три простых слова на русском языке. Но я ее люблю все равно. Я сто раз пытался ее разлюбить, но у меня ничего не вышло. Вот это настоящее наказание.

– Вам нельзя расставаться, – изрек Юра. – Вы самая устойчивая пара во всей нашей группе, да и единственная на данный момент. Вы оплот стабильности.

Ничего себе “оплот”. Если это оплот, то как выглядит нестабильность?

– Шульц прав, – произнесла моя бывшая лучшая подруга. – Комильфо, скажи Натану Давидовичу, что ты его любишь.

Я была очень тронута всем происходящим. Нет, “тронута” – слабое слово.

– Пусть станет достоянием общественности то, что написала Влада, – сказала я.

– Ты уверена? – впервые заговорил Тенгиз.

Все уставились на него с изумлением, будто только сейчас вспомнили о его присутствии.

– Да.

– Комильфо… – Потусторонний черный взгляд просверливал меня до самой изнанки. – Разве ты хотела это сделать достоянием общественности?

– Последняя воля человека – закон, – с достоинством произнесла я.

– Окей.

Вожатый достал из кармана сложенный вчетверо лист, выдранный из школьной тетрадки, тщательно исписанный с двух сторон, и зачитал вслух:

Дорогая группа десятого класса Деревни Сионистских Пионеров, учащаяся в программе “НОА”!

Когда вы прочтете это письмо, меня уже не будет в живых. Я надеюсь, что вы найдете это письмо и что мадрихи не станут его от вас скрывать, хоть с них станется. Я хочу, чтобы оно стало достоянием общественности, даже если я случайно выживу. Я хочу, чтобы вы запомнили меня навсегда. Я хочу, чтобы вы принесли на мою могилу много цветов: желательно красные розы, но можно и белые хризантемы.

Я не откажусь и от тюльпанов, только вряд ли вы их в Израиле найдете. Сделайте мне одолжение и не несите гвоздик, у меня от них обостряется хронический гайморит.

Когда вы будете меня хоронить, прошу вас, включите песню “Крематория” “Маленькая девочка со взглядом волчицы”. Никто из вас не виноват в моей смерти, кроме Комильфо. Меня убила Комильфо.

Настало время раскрывать тайны, и, поверьте, я делаю это ради вас, моя любимая группа, потому что хочу, чтобы напоследок вы знали, что за люди вас окружают, и не позволяли им ввести вас в заблуждение. Все вам врут, включая мадрихов. Комильфо всегда меня ненавидела, потому что ей тоже хочется быть такой же красивой, сексапильной и привлекательной, но ей с внешностью не повезло. Она даже брови не может выщипать по-человечески, и из-за этого она меня убила.

Это из-за нее я рассталась с Артом. Это она рассказала Арту, что Юра Шульц за мной ухаживает, и поэтому Арт устроил разборки с Юрой, из-за которых бедного Юру чуть не выгнали из Деревни.

Арт тоже нас покинул из-за нее. Он не выдержал ее издевательств. Это она написала у него на лбу “зона”. Я сама видела, когда случайно проходила мимо. Она разрушила наши отношения, а Алена ей помогала.

Комильфо манипулирует Аленой, потому что Алена не способна ей противостоять. Алена боится ее, завидует и ревнует к Натану.

Комильфо использует Натана в своих корыстных целях, потому что он единственный человек, способный вынести эту эгоистичную стерву.

Я давно хотела съехать из первой комнаты, но Комильфо отговаривала меня, потому что я вроде как единственная девушка, которая может научить ее соблазнять мужчин. Комильфо настучала мадрихам, что я ненормальная, а они ей поверили, и за это они тоже меня возненавидели. Тенгиз всегда ей верит. А мадрихи не должны создавать себе фаворитов, они должны относится к нам всем одинаково, иначе они непрофессиональны и за это их следует увольнять.

Однажды я случайно подслушала, как Комильфо рассказывала Алене, что у Тенгиза когда-то была дочка, но она погибла. Тенгиз вам об этом никогда не расскажет, он рассказал только Комильфо. А Комильфо не умеет хранить чужие секреты, несмотря на то, что это правило прописано в заповедях нашей комнаты. Вы можете пойти и посмотреть собственными глазами: заповеди висят у нас на доске.

Мне также известно, что Тенгиз никогда не выходит из Деревни. Я думаю, это известно вам всем, просто, в отличие от меня, вы никогда об этом не задумывались. Это же ненормально, и вы должны сделать все, чтобы вам поменяли мадриха на здорового человека. Напишите в дирекцию программы декану Антону Заславскому и все ему расскажите. И Виталию расскажите. Заручитесь помощью ваших родителей, они тоже обязаны знать, что за воспитатели с вами работают. То, что здесь происходит, абсолютно безумно и должно поменяться.

Я хочу, чтобы вы знали, что Комильфо тайно пишет книжку, в которую каждый из вас может попасть, как попала я и Шульц. Она может сотворить с вами все что угодно. Если вы окажетесь в числе ее врагов, она напишет о вас гадости и смешает с землей. Это глупая книжка, дурацкая и бесталанная, но она тоже должна стать достоянием общественности, чтобы вы все знали, чего ожидать от Комильфо. Она нас ни во что не ставит и не уважает. А теперь я умираю, потому что она сделала мою жизнь невыносимой.

Не забывайте обо мне никогда-никогда.

Прощайте.

Я вас любила.

Аннабелла-Владислава Велецкая-Крафт.

Тенгиз сложил бумагу и спрятал в карман.

Все молчали. Все смотрели на меня. Сто тысяч глаз инквизиторов, судей и палачей.

– Охренеть, – сказал Миша из Чебоксар и добавил еще несколько нецензурных слов. – Ты что, Тенгиз, в натуре потерял дочку?

Глава 41

Мадонна бургундского канцлера

Удивительно, но когда я мысленно возвращаюсь в Деревню, первым делом в сознании всплывают светлые моменты. Чтобы вспомнить страшные, следует напрячь память.

Я напрягаю память…

Я помню улыбающееся небо, яркие насыщенные краски, сухой прозрачный горный воздух, постоянный гул кондиционеров и пчел, Фридочкины торты и удушливые объятия – “Девулечки, что вы как сонные мухи? Накрываем стол живенько!”. Машу в потертом кресле, поджавшую под себя ноги: “Я слышу, что тебе грустно, но это ведь лучше, чем страшно”, – и тиканье настольных часов; стремительно проносящееся и растянутое до бесконечности время.

Разговоры по душам после отбоя в темноте, когда глаза уже спят; таинственный шепот: “Я с ним переспала”. – “Я так и знала! И как?” – “А никак. Я не понимаю, почему все только об этом и говорят. Я ничего не почувствовала”.

“Дым сигарет с ментолом. Пьяный угар качает”, – в сотый раз врубил кто-то в мальчиковой комнате и восторженно рыдает над разбитой любовью.

“Не плачь, Алиса, ты стала взрослой”, – вразнобой поют девчонки.

Я помню неповоротливую святость белесых иерусалимских камней, тоску по морю. Экскурсию в старинный Яффский порт, почему-то похожий на Мальту. Оживленный, легкий и беспечный Тель-Авив, запруженные пляжи и многоэтажные гостиницы. ”Я буду жить в Тель-Авиве после школы, я уже решила, – заявляет Алена, прижавшись носом к автобусному окну. – Давай вместе снимать квартиру”.

Горячие губы и ласка Натана, постоянные ссоры и радость очередного перемирия. Фридмана в безупречно выглаженной светлой рубашке и до блеска начищенных туфлях. Его благородные седины, строгое лицо и речь без единой запинки. И один-единственный раз – хохот, даже дикий ржач.

Миша из Чебоксар, ковыряясь в ухе, слушает в Клубе “Любэ”.

Я помню смеющееся солнце, блестящее на лысине Тенгиза. Облако горького дыма. Тяжелый взгляд. Асседо благословенно… Последние капли детства.

Приморский бульвар – каштаны и платаны. Потемкинская лестница. Дюк. Я стою у пьедестала, а рядом – мой мадрих. Как он там оказался? Нет, такое невозможно. Бойся своих желаний. Это плохое воспоминание. А может, не воспоминание, а плод воображения? Сон? Как их различить? В Асседо все бывает, край морской не знает граней; все случается однажды – ночью поздней, утром ранним…

Семь принесенных жертв.

На самом деле все смотрели не на меня, а на Тенгиза.

– В натуре, – ответил мадрих. – И пусть это станет достоянием общественности.

Я усиленно пыталась понять, что с ним происходит, но на его лице по-прежнему отсутствовало хоть какое-нибудь вразумительное выражение.

Всем хотелось молчать и дальше, но Миша хотел иначе:

– А как она умерла?

Тенгиз сказал “теракт на поселениях, в восемьдесят девятом”, и больше ничего.

– Поселения это где? – спросил глубоко потрясенный Миша.

– На севере от Иерусалима, в землях колена Вениаминова, там, где Самария, – просветил Мишу Натан. – Это спорные территории. То есть они, бесспорно, принадлежат нам, но сволочи палестинцы так не думают.

– Палестинцы – типа арабы? – не унимался Миша.

– Типа потомки индейцев племени Чероки, – с раздражением бросил Натан.

– Че, серьезно? Как они доехали до Израиля?

– Кончай тупить, – шикнула на Мишу Вита.

– А ты правда никогда… не выходишь из Деревни? – робко спросила Сельвира.

– Правда, – ответил Тенгиз, – никогда.

– Но почему? – спросила соседка Сельвиры.

– Потому что забор заколдован злыми чарами, – криво усмехнулся Тенгиз.

– Но ты же как-то сюда попал, – резонно заметила ошарашенная Соня. – Ты же не родился в Деревне.

– Я родился в Грузии, – сказал Тенгиз. – В Батуми. На берегу Черного моря.

– Влада права, – вдруг вскочил Юра. – Ты не должен работать мадрихом, раз ты даже не можешь поехать со мной в министерство внутренних дел! Это непрофессионально!

– Да заткнись ты, зануда! – рявкнул Никита.

– Вот точно, – согласился Марк. – Тенгиз все свои обязанности исполняет и не выходя из Деревни. Будто кто-то кроме тебя это замечал до сегодняшнего дня.

Галдеж усиливался. Смятение достигло предела. Кто-то вскакивал с мест, кто-то менялся местами.

– Владу проворонили, – не унимался праведный Юра. – Мы действительно ничего вокруг себя не замечаем! Человек себя чуть не убил, а мы и не подозревали. Если бы Алена и Комильфо нам рассказали, что происходит в их комнате, если бы все здесь исполняли свои обязанности…

– Тише, – гулко разнеслось по Клубу. – Сядьте. И немедленно забудьте про “еслибы”. Никто. Ни в чем. Не виноват.

И все умолкли и сели, хотя про “еслибы” вряд ли забыли.

– Я должен был вам раньше рассказать, – проговорил Тенгиз отрешенно. – Люди должны быть откровенными друг с другом. Но когда человек решает прервать свою жизнь, это всегда непредсказуемо, не важно, какой информацией о нем вы обладаете и сколько глаз за ним следят. И это всегда его личное решение. Никакая Комильфо тут ни при чем и все остальные тоже… Словами убить невозможно, это всего лишь миф…

Тенгиз осекся. Мне показалось, из него выкачали все силы. От телебашни ничего не осталось, теперь башня была Пизанской. И еще почему-то показалось, что он говорил не о Владе, а о себе, и опять сделалось страшно. Неужели мысли о самоубийстве приходили в голову каждому? Вот мне никогда не приходили, честное слово, только как фигура речи…

И тут в Клуб ни к селу ни к городу вошла психолог Маша, подошла к Тенгизу и сказала на ухо пару слов.

– Да ради бога. – Тенгиз резко встал, приволок свой стул к середине комнаты, и Маша на него уселась.

Сам он отошел в угол, прислонился к стене, сложил руки на груди и стал делать вид, что его больше не касается то, что здесь происходит. Маша на него взглянула с оттенком укоризны.

Присутствие Маши в общежитии было настолько неорганичным и выдранным из контекста, как если бы, допустим, ванэйковскую Мадонну бессовестно вырезали из интима с канцлером и переклеили в рембрандтовскую толпу “Ночного дозора”. И это вовсе не значит, что Маша хоть каким-то образом напоминала бургундскую Мадонну, ни в коем разе, напротив: в отличие от последней, Маша выглядела уставшей, потрепанной и встревоженной, но все уставились на нее с удивлением.

Мне нехотя пришлось признать, что некоторые члены группы с ней знакомы, а некоторые нет. Оба этих варианта мне не понравились. Есть люди, чье место в ограниченных пространствах, черту которых они не вправе переходить.

– Влада умерла?! – вскричала вдруг Сельвира, вероятно решив, что присутствие чужого человека не предвещает ничего хорошего.

– Нет, нет, что ты, я пока… Я не знаю… – заметно дрожащим голосом обратилась моя поруганная Маша к группе. – Нет, я не поэтому… Меня зовут Маша, я психолог. Семен Соломонович попросил меня провести с вами беседу насчет происш… насчет… Насчет… поступка Влады Велецкой. Я понимаю, что для вас это сильное потрясение. Наверное, было бы лучше и привычнее, если бы вас навестил Виталий, но он не мог к вам приехать, потому что занят. Так что я с вами, чтобы об этом… поговорить.

Многие закатили глаза, некоторые посмотрели на Тенгиза, а я все пыталась вычислить, кто еще ходит к Маше и мне не доложил.

– Мы уже обо всем поговорили, – снова возник Миша из Чебоксар. – Сколько можно трындеть об одном и том же?

На самом деле “об этом” кроме Юры никто ни слова не сказал.

– Миша прав, – раздался недовольный голос из-за угла. – Мы уже успели о многом поговорить. Я прочел им письмо, которое Влада оставила.

Машины выразительные глаза полезли на ее не менее выразительный лоб. Вероятно, она хотела сказать: “Ты что, поехал мозгами?”, но удержалась от комментария.

Не отрываясь от стены, Тенгиз передал записку сидевшей рядом Ренате из Вильнюса, а она отнесла ее Маше. Та пробежалась глазами по листу. Выражение ее лица несколько раз менялось, а брови взлетали все выше. На этот раз она не сдержалась.

– Элоим йишмор, – вырвалось у нее шепотом, что означало “Господи, помилуй!”.

Если бы у взглядов были магические силы, то взгляд, которым Маша одарила Тенгиза, низвергнул бы его в Аид и одновременно вернул бы ему утраченную дочку. Потом Маша посмотрела на меня, но я отвернулась. Она казалась мне чужой.

– Значит, вы ознакомились с содержимым письма вашей одногруппницы. Как вы считаете, правильно ли так поступать?

– Не ваше дело, – гаркнул Миша. – Кто вы такая вообще? Зачем она сюда пришла?

– Это психолог Маша, вам же объяснили, – сказал Тенгиз. – Она сюда пришла, чтобы вы ей рассказали, какие ощущения у вас вызывает попытка самоубийства вашей одногруппницы. Как вы это ощущаете внутри себя, что у вас это вызывает, какие мысли и ассоциации появляются у вас от слов “самоубийство”, “смерть”, “гибель” и из какого места…

– Тенгиз… – пробормотала Маша.

– Тенгиза здесь нет, – сказал Тенгиз.

Она совсем съежилась на стуле и уменьшилась в своих и так незначительных размерах. Мне стало ее невыносимо жаль. Я подумала о том, каково ей прийти в незнакомую сплоченную компанию и разговаривать о том, что натворила ее же пациентка.

– Что вы хотели у нас спросить? – решила я прийти ей на помощь.

Маша устроилась чуть поудобнее, насколько позволял стул, сидя на котором невозможно поджать под себя ноги.

– Я готова выслушать все ваши мысли… Должно быть… для вас было очень травматично… Прежде чем говорить, называйте, пожалуйста, свои имена.

– Ничего не травматично. Просто бред какой-то. Меня зовут Натан Давидович.

– Идиотизм. Меня зовут Алена. Да еще и письма мерзкие писать напоследок…

Тут Маша очнулась от спячки, забыла о том, что предлагала две реплики назад, и бросилась защищать свою пациентку.

– Попытка самоубийства является криком о помощи. Это действие, вызванное душевной болью и страданием, которые очень сложно высказать вслух. Когда у человека не остается никакого иного выхода… это единственное, что может…

– Я Юра Шульц, чистокровный еврей, если вдруг вы решите усомниться. Вы предлагаете использовать такой метод в моменты отчаяния?

– Нет, Юра, я вовсе не… Я предлагаю говорить о том, что вас… что вам… У кого-нибудь из вас когда-нибудь появлялись такие мысли?

– Я недавно пытался повеситься на баскетбольной сетке, но она порвалась.

– Спасибо, Леня, – строго сказала Маша – и спалилась.

Значит, Леонидас к ней ходит.

– Очень умно. Я не знаю, но иногда мне кажется…

– Что тебе кажется, Вита? – спросила Маша и во второй раз выдала себя с потрохами, и Виту заодно.

– Мне кажется, что смерть – это такая штука… Ну, в смысле, иногда в самом деле… Бывает очень трудно… Влада говорила, что…

– Давайте не будем обсуждать тех, кто среди нас не присутствует, – оборвала ее Маша.

Это прозвучало глупо. Не одна я так подумала.

– Вы же сами предлагали обсуждать Владу. Меня зовут Фукс… Гриша.

– Я предлагала… Я предлагала поговорить о теме самоубийства, о чувствах, которые… Не о самой… Вита, прости, я тебя перебила, что ты хотела сказать?

Приходилось обвинять Фридмана: он поставил Машу в невозможное положение. Нет, лучше обвинять Виталия. Неужели, если этот фарс был настолько необходимым, он не мог оторваться от своих дел государственной важности и разбираться с нами сам? Пусть бы лучше Маша поехала в больницу к своей пациентке.

– Ладно, я хотела сказать, что такие мысли… Ну, в общем, я думаю, они у всех иногда появляются в голове.

Вита будто испугалась собственных слов и в поисках поддержки оглядела присутствующих.

– Как бы да. Я Юля, лучшая подруга Виточки. Это неправильно, но да, как бы, иногда… Мы не сумасшедшие… Я не Влада… но… Нас никто здесь не понимает, они все думают, что мы… Что я… В общем… Она выглядела такой… спокойной.

– Комильфо, ты что, правда пишешь книжку? – вдруг вспомнил Марк. – Меня зовут Марик, Маша, если вы вдруг забыли.

Маша потемнела лицом еще больше.

– Меня зовут Зоя, – поспешила я предупредить очередной ее промах. – Мы сейчас не про это. А про…

Про что? Я уже сама не понимала. Что же говорить о Маше? Маша была хороша тет-а-тет, но с многолюдными сборищами у нее явно были серьезные проблемы. Что бы сказал Виталий, если бы на ее стуле сидел он? Он бы сидел прямо и уверенно, ничуть не волнуясь, и со знанием дела общался бы с группой перегруженных эмоциями подростков.

– Ну… э-э… то есть… типа… короче…

Нет, я умела быть красноречивой и не только в письменном виде. Я уже доказала это в сегодняшней беседе с Фридманом. Неужели она произошла сегодня? Я излечилась от комплексов именно благодаря Маше. И теперь ее нужно было выручать. Хоть что-то хорошее должна же я была в своей жизни совершить.

– Вита, я тоже с тобой согласна, и с Юлей. Такие мысли бывают у всех. Это нормально для подросткового возраста. В этот период жизни очень много конфликтов. У кого побольше, у кого поменьше, но суицидальные мысли присущи неоформившимся личностям. Это часть юношеского максимализма и взросления. Тем более они появляются у тех, кто живет в незнакомой среде, вдали от родителей и… – как Виталий говорил? – затрудняется справиться с трудностями адаптации, получая недостаточную поддержку…

Маша с такой радостью и облегчением на меня посмотрела, что доспехи Жанны д’Арк заблестели, засверкали под полуденным орлеанским солнцем, и вся армия поверженных англичан распростерлась ниц пред моим знаменем и хоругвью.

– Продолжай, Зоя, – улыбнулась Маша. – Ты говоришь важные и значительные вещи.

Победоносный меч освободительницы вознесся над разбитыми вражескими ротами, сияя в лучах, как и сам ореол святой девственницы.

– … Так что никто, кроме меня, не будет виноват, если однажды, в порыве отчаяния, меня посетит мысль спрыгнуть, допустим, с крыши.

– Мысли и поступки это разные вещи, – подхватила Маша с благодарностью. – Мечты о собственной смерти имеют право на сущее…

– Хватит! – ударила молния в бастион Сен-Клу. – Если еще хоть раз на моем посту!..

Тенгиз оторвался от стены и запустил скалкой, неизвестно как оказавшейся в его руке, в холодильник. Раздался страшный треск. На дверце образовалась вмятина.

Я подумала: господи, что же скажет Фридочка?! Я подумала: боже мой, сколько может человек выдержать? Я подумала: черт побери, дьявол и сто преисподних, неужели здесь нет ни одного адекватного взрослого, способного навести порядок в этом бардаке? И поняла, что нет. И отныне не будет никогда.

– Никогда не смейте посягать на дар божий, которым является жизнь! – загремел Тенгиз голосом, который, без всяких сомнений, долетел до здания школы, до смотровой площадки, до будки охранника, до автобусной остановки, до Виа Долоросы, до самой Стены Плача. – Этого делать нельзя! Я вам запрещаю! Я! Вы меня слышали? Я вас из-под земли достану, воскрешу, посажу на чемоданы и пинком под зад отправлю к чертовой матери на рога, если вы посмеете!.. Я все расскажу вашим родителям. Я всю дальнейшую жизнь вам искалечу, и в армию вас не призовут. Вы с позором отправитесь домой, и все ваши друзья будут над вами смеяться, и поделом! В лучшем случае вам достанется профессия дворника! Вам раз и навсегда расхочется в порыве отчаяния, бреда или неизбывной тоски делать красивые жесты! Вы пожалеете о том, что мы с вами были знакомы. Я никогда больше не заговорю с вами и забуду, как вас звали. Поверьте, вам не захочется потерять мое уважение. Вы меня слышали?

Все задрожали и затряслись, в смертельном ужасе воззрившись на Тенгиза. Он правильно продумал свою речь: из всех непоследовательных угроз последняя оказалась самой страшной. Ведь без всякой связи с тем, выходил он из Деревни или не выходил, никому не хотелось его терять. Он, как и Маша, к моему глубокому сожалению, был важным человеком в жизнях многих из нас, а не только в моей.

Он болел за “Спартак” вместе с Мишей, обсуждал с Натаном израильскую внешнюю и внутреннюю политику, с Аленой – звезд рока и ненависть к попсе. Сельвире и ее кавказским подругам он казался родным и домашним, Леонидас и Фукс ценили его смех над их дурацкими шутками, Юра Шульц – его умение паять и чинить электроприборы. Вита и Юля донимали его вечным вопросом, красивы ли они, который я не решалась ему задать, а он им говорил: “Вы хоть раз в зеркало смотрелись?” Он восхищался танцевальными талантами Берты и Сони и никогда не осуждал Марка и Никиту за низкие оценки, при этом проводя над их домашними заданиями целые вечера. Я не знаю, какими были его отношения с Владой и, признаться честно, знать не хочу.

Даже если кому-нибудь среди нас и впрямь когда-либо хотелось умереть, то тут же перехотелось. До конца своих дней. Я в этом абсолютно уверена. Порой отцовский запрет намного действеннее материнского всепонимания.

– Вы слышали меня или нет, ученики программы “НОА” в Деревне Сионистских Пионеров?!

– Да! – ответили все хором и закивали головами, как японские статуэтки кота удачи.

– Вот и прекрасно, вот и хорошо. На этом терапевтический сеанс окончен. Вон отсюда! И чтобы все не шевелились в своих кроватях до отбоя!

Все пулеметной очередью вылетели из Клуба и захлопнули дверь.

Но если Тенгиз думал, что я его послушаюсь, то он глубоко заблуждался.

– Что ты делаешь, ненормальная?! – прикрикнула на меня Алена из-под одеяла. Она даже зубы не почистила.

– Иду подслушивать.

– Зачем?!

– Мне нужен материал для книги, – почти соврала я.

Через коридор я прокралась на темную веранду, из которой был виден освещенный Клуб.

– Что ты себе позволяешь? – орала психолог Маша. – Как ты смеешь так меня дискредитировать перед группой? Перед моими пациентами!

– Таких несусветных глупостей я никогда раньше от тебя не слышал. – Тенгиз наливал кипяток в стакан. – Ты превзошла саму себя. Даже для зеленого интерна это недопустимо.

– На себя посмотри! – Маша открыла кран, взглядом поискала чистую чашку, не нашла и, ладонями загребая, принялась хлебать воду. – Как ты с ними разговариваешь?! Это же дети! Они молятся на тебя, а ты их запугиваешь. Они и так потрясены случившимся. Зачем ты им это письмо зачитал? Зачем им знать о твоих проблемах? Тебе необходимо совсем их развалить?

– Знаешь что? – гремел Тенгиз. – Завтра же я позвоню твоему куратору и потребую тебя уволить! Давно пора. Такого непрофессионализма даже в советской армии я не встречал.

– Да ты сам ведешь себя как подросток! – не сдавала позиции Маша. – Вместо того чтобы сваливать все это на их голову, ты бы лучше со мной поработал над своей страшной тайной. Я хотя бы могу тебе помочь, чего не скажешь о них.

– Они уже не дети. Ничего страшного нет в том, что они узнают нас такими, какие мы на самом деле, это только пойдет им на пользу. Обманывать их нельзя. Нельзя, и все. Они должны знать правду. И должны знать, что можно, а что нельзя. Это просто. Это однозначно.

– Не бывает ничего однозначного… Не бывает черно-белого… А ты… А тебе нужна…

– Не трать воду. – Тенгиз закрыл кран под Машиным носом. – В год засухи ее нужно беречь. Я не нуждаюсь в помощи. Я не твой пациент. Смирись с этим. А еще лучше, раз и навсегда усвой, что твоя потребность помогать намного выше потребностей тех, кому тебе необходимо ее оказывать. Простая математика.

Тенгиз выдохнул. Потом пламенную речь продолжил чуть спокойнее:

– За этот год ты затрахала мне все мозги. Уходи домой, пока не поздно. Я не могу тебя больше видеть, честное слово, и слышать не могу. Ты никогда не должна была становиться психологом. Лучше бы ты малевала картины.

Когда ваши родители разводятся, чью сторону вы примете?

Но Маша почему-то никуда не ушла.

– Извини. Я сама не знаю, что говорю в состоянии аффекта. Влада… Понимаешь, она такая. Она создает конфликты. Это не про нас, это про нее. Пограничные личности всегда порождают войну между союзниками. Я тебе не враг, мы с тобой на одной стороне…

– Убирайся вон с моей территории, я сказал! – опять взревел Тенгиз.

Расплескал черный кофе по мраморной столешнице и выругался трехэтажным матом, от которого даже у Миши из Чебоксар уши бы завяли.

Но Маша не только не испугалась, она подошла к нему поближе и, задрав голову, посмотрела в лицо. Она была ниже его чуть ли не в два раза, но казалась выше на целую голову.

– Я слышу, – сказала она, – как тебе больно. Господи, Тенгиз, сколько раз можно тебя убеждать, что ты ни в чем не виноват? Даже Комильфо это понимает. Но ты никогда не услышишь. Как же мне жаль, что мне никогда не суждено тебя понять. Но может, у кого-нибудь другого это получится. Хочешь поговорить с нашим главным психологом? Он опытный и мудрый профессионал, не то что я. К тому же он много работал с жертвами войн…

Тут Маша явно поняла, что допустила очередную оплошность, и в отчаянии хлопнула себя по лбу. Тенгиз шумно отхлебнул кофе из стакана и злорадно усмехнулся.

– Ты не жертва, – с невыразимой грустью произнесла Маша и неожиданно опустилась на пол, скрывшись от моих глаз. – С тобой случилось несчастье, но ты не жертва, ты…

– Что “я”?!

– Мне бы хотелось, чтобы мой мадрих был таким, как ты. Или даже мой отец. Но он не похож на тебя. Когда-то он запретил мне рисовать. А ты бы не запретил. Я бы стала художницей. Я была бы счастливой и полноценной. Я бы… Я ужасный психолог. Он мне постоянно говорит, что я не умею сохранять нейтральную позицию… что у меня плохие границы… что я слишком вовлечена… что я…

– Что “ты”?

– Я больше не могу. Я больше так не могу! Что мы делаем с этими детьми?! Какое право мы имеем?..

– Успокойся. – Тенгиз глядел под столешницу. – Маша, возьми себя в руки. Мы ничего плохого им не делаем. Просто мы не всем, кому хотим, можем помочь.

– Я была уверена, что она ничего с собой не сделает, я ей поверила. Какой же я после этого психолог?!

– Хреновый, – сказал Тенгиз. – Ты ужасный психолог. Лучше бы ты стала художницей. Я бы гордился тобой. Я бы даже бесплатно тебе позировал.

– Моя пациентка пошла на суицид! – вскричала Маша.

– Не так, – покачал головой Тенгиз. – На твою пациентку позарилась Смерть. А ты встречаешься с ней только раз в неделю. В течение пятидесяти минут. У Смерти намного больше времени. Хочешь посчитаем насколько? Двадцать четыре умножить на шестьдесят, умножить на семь минус пятьдесят. Простая математика.

Все дело в словах. В формулировках. Я давно это знала.

Он тоже опустился на пол и исчез из моего поля зрения.

– Давай… – прозвучал голос невидимой Маши, – давай просто помолчим.

Тенгиз ничего не ответил.

В скором времени облако дыма поплыло над столешницей, взвилось над раковиной, взмыло к потолку.

– Дай тягу, – попросила Маша.

– Ты еще кормишь? – строго спросил бургундский канцлер.

– Да нет, – ответила Мадонна. – У меня с самого начала не хватало молока.

Мадрих и психолог еще некоторое время просидели молча на полу. Мне не было видно, чем они там занимаются, но представлялось, что кухонные ящики распахиваются, ползут ввысь, изгибаются изящными арками, раскрывая речной ландшафт, пламенеющую готику, зеленые холмы и маленький остров посреди реки. Я вообразила, что Мадонна положила голову на грудь канцлера, а он гладил ее по волосам, тихо шепча давно забытую молитву, потом говорил: “Мария, да, вы затрахали мне все мозги, но только вы способны меня благословить”.

Но ничего подобного даже близко не происходило.

Спустя несколько мгновений Маша с пола поднялась и вышла из Клуба, так ничего и не сказав на прощание. А Тенгиз не поднялся, но послышалось шуршание. Я встала на цыпочки, опасно перегнулась через подоконник и увидела, что, зажав в зубах зажженную сигарету и прислонившись к шкафчику под раковиной, Тенгиз кромсает все остальные сигареты на мелкие куски.

Поднялся ветер, по всему Клубу разлетелась табачная крошка и клочки папиросной бумаги. Я сразу поняла, что он делает: хочет избавиться от всех своих сигарет, чтобы у него не осталось выхода, кроме одного. Я не стала ему мешать в этом благородном деле и через террасу направилась в парк.

Ночная прохлада действовала благотворно, но недолго, поскольку через несколько кустов бугенвиллеи послышались всхлипы. Под фонарем стояла Маша и безутешно ревела. Я подумала, этого еще не хватало, но больше ничего не подумала и обняла Машу сзади. Она вздрогнула, повернула голову, узнала меня и вздрогнула еще сильнее.

– Зоя… извини… прости… я…. Что ты здесь делаешь?

– То же, что и вы, – вздохнула я. – Вы похожи на Мадонну ван Эйка.

Маша еще раз всхлипнула и вытерла слезы рукавом, но замешательство и смущение с лица ей стереть не удалось. Я сказала:

– Ну что вы, Маша, с кем не бывает. Я никому не расскажу.

Я видела, что в ее закипающем мозгу выстроилось сто профессиональных вопросов и не меньше сентенций и парадоксальных утверждений, но она их отмела и неуютно улыбнулась.

– У вас очень тяжелая работа, – я сказала. – Вы так хотите всех вылечить, а дома у вас маленький ребенок. Вы, наверное, никогда не отдыхаете. У вас еще школы есть, кроме нашей?

– Еще две, – неожиданно призналась Маша. – Завтра мне ехать в Кадури.

– В Кадури?! – изумилась я. – Это же на дальнем севере!

– Часа два от Иерусалима. Я люблю водить машину. В тишине и одиночестве.

– Ни в коем случае не покупайте Тенгизу сигареты, – я сказала. – Ни за что и никогда. Это лучшее, что вы можете для него сделать.

Маша ахнула. А я саму себя похвалила за проницательность. Я так и знала, что это она. И Фридочка, и Фридман, и все остальные обитатели Деревни стопудово давным-давно перестали ему в этом потакать, из наилучших намерений. И правильно делали.

– Послушай, Зоя, – сказала Маша незнакомым доверительным тоном. – Мы не в кабинете, и это тотальное нарушение границ, но раз они уже нарушены, я тебе раз и навсегда скажу: поверь, я понимаю, что значит испытывать спасательские фантазии. Они упоительны, но всегда чреваты колоссальным разочарованием. Тенгиз хороший человек и хороший мадрих, и все, что он делает, сознательно нацелено на ваше благо, но он травмированный человек, а ты не должна позволять ему лечиться за свой счет. И я не должна, – она решительно добавила и даже встряхнулась. – Он не мой пациент. Я хочу, чтобы ты поняла: мы никого не способны спасти, только самих себя.

Наверное, будь я на Машином месте, я бы именно так и сказала своей пациентке. Эта Деревня и впрямь недалеко ушла от сумасшедшего дома. Но я не была на Машином месте, и у меня, слава богу, вообще не было никаких пациентов. Зато были люди, к которым я крепко-накрепко привязалась и породнилась с их горестями и с их радостями. Поэтому я не стала спорить, а просто обратилась к Маше на ее родном языке:

– Как зовут того канцлера на картине с Мадонной?

– У ван Эйка? Николя Ролен. Она написана в бугрундском городе Отёне. Он ее заказал для своего прихода…

Маша заметно оживилась и увлеченно заговорила, а я не стала ее прерывать, хоть все это мне было прекрасно известно из бабушкиных “Жемчужин Лувра”. И только когда она завершила лекцию по истории искусства, я сказала:

– Знаете, Маша, на картине ван Эйка непонятно, кто к кому снисходит: Мадонна к канцлеру Ролену или канцлер к самой Мадонне. Они оба нарисованы в одном помещении в равноправных позах, друг напротив друга, хоть всем известно, что Мадонна намного круче какого-то заштатного канцлера. Но канцлер заказал картину у ван Эйка, и теперь Мадонна существует благодаря ему. Может быть, он нужен ей не меньше, чем она ему, хотя она сама об этом не подозревает. Может быть, это она пришла искать у него благословения, а не наоборот. И вообще, может быть, они оба друг друга о чем-то просят и что-то друг другу дают.

Маша опять ахнула. “С ума сойти, – подумала она. – Зоя Прокофьева была умна не по годам. Она была невозможно талантливым ребенком, хоть красотой и не отличалась. То есть девушкой”. Машины предполагаемые мысли меня вдохновили еще больше, и я с запалом продолжила:

– Все мы повязаны одной и той же историей, которой не существовало бы, вынь хоть одного из нас из сюжета. Поэтому нет смысла искать среди нас пациентов и лекарей, спасателей и спасенных, святых и смертных. Мы все равны перед Роком, единственным господином и повелителем. А его на картине нет.

Под фонарем в Машином взгляде вдруг появилась озабоченность. Кажется, я перегнула палку. А ей еще завтра в это Кадури, к черту на рога. Я пожалела о сказанном.

– Ты попросила у Тенгиза позвонить родителям? – вдруг спросила психолог.

– Попросила.

– И?..

– Наверное, ему пока было не до этого. Маша, Влада ведь не умрет?

Глава 42

Арт-терапия

Аннабелла даже близко не умерла. И домой ее не отослали. Видимо, Антон Заславский, главный психолог всех психологов, или директор всех начальников и начальник всех директоров программы “НОА” Иаков Вольфсон еще раз просмотрел треугольники, рисунки, ответы на вопросы, кто придумал велосипед и откуда известно, что земля круглая, прочел рассказы Влады Велецкой, написанные на экзамене в прошлом марте в Ленинграде, и сжалился над ней.

Возможно, что Маша за нее заступилась. Или Тенгиз. Но мне хотелось думать, что оба они сообща.

Ее переправили в психиатрическую больницу “Эйтаним”, расположенную в иерусалимских лесах, в подростковое отделение.

В преддверии Песаха мы поехали вместе с Фридочкой ее навестить: Алена, Вита, Фукс, Юра Шульц и я. Натан категорически отказался посещать “психушку” и “дурдом”, “больную на голову” и “недоделанную”, и уговорить его не представлялось возможным. Более того, он пытался отговорить от визита и меня.

– Тебя нагло оклеветали, а ты, поджав хвост, бежишь с цветами к врагу.

– Больных следует навещать, – возразила я. – Это одна из заповедей.

Хоть в некоторых вопросах Натан Давидович был весьма просвещенным молодым человеком, в других – осел ослом. К тому же, несмотря на перемирие, в наших возвышенных отношениях пролегла неуловимая трещина, которую Натан отрицал, а у меня не получалось. Дело было в том, что тот приступ паники, который охватил меня на перемене между геометриями, настолько меня напугал, что с тех пор я не отваживалась, как прежде, полностью ему доверять и сохраняла некоторую эмоциональную дистанцию.

Так Маша сказала, а я согласилась. А Натан, сам того не замечая, все чаще называл меня Зоей.

Мы скинулись на огромный букет красных роз, купленный в цветочном магазине на улице Агриппас, и сели в автобус возле фасада Талита Куми.

Автобус долго ехал по петляющей в горах лесной дороге, потому что психиатрическая больница “Эйтаним” располагалась в оторванной от города зеленой глуши. Я оценила такое расположение, так как окрестности Иерусалима были даже пасторальнее Деревни, и мне немедленно захотелось остаться тут надолго. Но хотелось мне этого лишь до тех пор, пока мы не вошли в ворота.

Небольшое двухэтажное здание, в которое нас впустили после проверки, было не живописным, а самым обыкновенным, напоминающим наше общежитие. Никаких цепей, замков, смирительных рубашек, холодных ванн и плюющихся пеной безумцев с шевелящимися волосами, которых я по дороге успела себе вообразить, и в помине не было. Но атмосфера все равно была не из приятных, хоть трудно было определить почему. Наверное, потому что, в отличие от Деревни, здесь было очень тихо. Встретившиеся нам на пути ровесники с ненавязчивым любопытством взирали на нас. Некоторые курили, и никто им не запрещал. Двери комнат были открыты, и за ними виднелись такие же обыкновенные ребята, лежащие на кроватях без дела или сидящие за столом с уроками. Одеты они были обычно, но мне стало не по себе. Всем остальным явно тоже, потому что мы, сами того не замечая, прижались друг к другу, пытаясь исчезнуть за Фридочкой, пытавшейся исчезнуть за огромным букетом. Наверное, так ощущали себя солдаты армии союзников, вошедшие в концлагеря.

Какая-то женщина, в которой Фридочка распознала медсестру, хоть на ней не было ни намека на белый халат, провела нас к мягкому уголку с большим зарешеченным окном, в котором двое парней, лениво передвигая фишки, играли в нарды, одна девушка в цветастом платье дремала в потертом полосатом гамаке, а другая покачивала гамак, читая книгу. Там же нашлась и Влада. Она макала кисть в акварельные краски и рисовала на большом листе нечто, отдаленно напоминающее стакан воды с плавающей внутри долькой лимона. Прототип натюрморта стоял перед ней на столе.

Не знаю, чего я ожидала, но она прекрасно выглядела. Каре было уложено безупречно. Она казалась сосредоточенной. Она была Аннабеллой, и решительно ничего в ней не поменялось, кроме того, что впервые я видела ее рисующей, хоть она столько разглагольствовала о художествах. Я ощутила ревность: должно быть, Маше, как несостоявшемуся живописцу, было с ней интереснее, чем со мной.

– Ну, здравствуй, девулечка! – нарочито жизнерадостно вскричала Фридочка.

Вздрогнули все, кроме Влады. Она медленно повернулась на голос, окинула взглядом всех нас и букет. Протянула руки, и Фридочка всучила ей розы.

– Шикарно, – сказала Влада, опуская лицо в цветы. – Пахнет потрясающе. Но я не люблю число пятнадцать. Вы бы лучше принесли мне одиннадцать роз.

– Привет, – сказали мы еле слышным хором. – Как дела?

– Как самочувствие, красотулечка ты моя? – громко спросила Фридочка, гладя Владу по плечу. – Судя по твоему цветущему виду, тебя хорошо кормят!

Какая оплошность!

– Я что, сильно поправилась?! – вскинулась Аннабелла и испуганно оглядела свои бедра.

– По-моему, ты похудела килограмм на пять, – быстро сказал Юра.

– Правда? – спросила Аннабелла.

– На все шесть, – подтвердила Алена.

– На семь, – подхватила Вита. – Это я жирная корова. Смотри, во что я превратилась, пока тебя не было.

И выпятила плоский голый живот, выглядывающий из-под куцей футболки, которую она надела, несмотря на Фридочкины протесты.

Аннабелла покосилась на ее живот без особого интереса, чего нельзя было сказать о Фуксе.

– А где все остальные?

– У нас завтра экзамен по литературе, – соврал Юра и покраснел. – Все тупят и учатся. Они в другой раз приедут. Тебе передавали пламенные приветы.

Затем Аннабелла впервые посмотрела на меня. Я думала, она спросит, зачем я пришла, еще я предполагала, что она снова станет меня обвинять в своей смерти, но она сказала совсем другое:

– А, ну да, Тенгиз ради меня Деревню не покинет. Его еще не уволили? Надеюсь, все прочли мое прощальное письмо. А теперь можете идти. – Аннабелла швырнула букет на стол и снова взялась за кисточку. – Благодарю вас за то, что пришли, но вы мешаете мне работать. У меня задание по арт-терапии. Я должна написать натюрморт.

– Ты долго собираешься здесь торчать? – спросил Фукс. – Вернись в Деревню, Владочка, тебя сильно не хватает.

– Не думаю, – пожала плечами Аннабелла, проводя желтой краской по подобию лимона, – что вам меня не хватает. Вы прекрасно без меня справляетесь, я уверена. А у Алены с Комильфо вообще наступила райская жизнь. Я бы все отдала, чтобы жить в комнате вдвоем.

– Мы скучаем за тобой, – выдавила из себя Алена, и, пожалуй, одна я знала, каких усилий ей это стоило.

– По тебе, – поправила Аннабелла.

– По тебе, – покорно исправилась Алена.

– Нет, – сказала Аннабелла, – я не вижу причин возвращаться. Меня здесь все устраивает. Лесной воздух благотворно на меня действует, и у меня почти прошел хронический гайморит. У меня появились новые знакомства в этом оздоровительном пансионате. Вот этот мальчик, например, у которого мама – профессор экономики в Иерусалимском университете. Идан!

Аннабелла помахала кисточкой одному из играющих в нарды. Желтая капля упала на зеленый стебель розы и медленно растеклась по шипу. Парень, на чьем затылке криво сидела маленькая ермолка, поднял на Владу хмурый взгляд и снова уставился на доску.

– Мы очень сдружились, – продолжила Влада. – Это потрясающе интересный молодой человек. Он утверждает, что его миссия – спасти всех евреев, попавших в плен.

Фридочка наконец опустилась на стул, но вид у нее был очень озабоченный.

– Что это значит? – спросила она делано небрежным тоном. – Какой такой плен?

– Не знаю, – снова пожала плечами Аннабелла. – Идан говорит, что нужно любой ценой выкупать души, которые оказались в плену. Он копит на это деньги. Он пообещал, что меня тоже выкупит, даже несмотря на то, что я не еврейка. Как вы думаете, еврейские души стоят намного дороже православных?

Почему-то, несмотря на саркастичный тон, от этих слов по моей спине бодрым шагом пробежалась целая рота мурашек.

– Мне не следовало приезжать в ваш Израиль, – вдруг сказала Аннабелла. – Я должна была остаться дома. Мне было хорошо дома. Зачем вы меня забрали из дома? Я хочу домой.

– Владочка, – воскликнула Фридочка, внимательно разглядывая рисунок, – как же чудесно ты рисуешь! Когда ты к нам вернешься, мы обязательно потребуем у Семена Соломоновича, чтобы он разрешил тебе разукрасить стены общежития. Давно пора придать им божеский вид.

– Я никогда не вернусь в вашу клоаку, – заявила Влада, ворочая кисточкой в пластмассовом стакане с мутной водой. – Я не собираюсь жить в интернате, в котором заправляют такие люди, как ваш Тенгиз. Сперва он заставляет меня ходить к психологу, затем – к психиатру, а потом и вовсе решает запереть меня в оздоровительном пансионате. Мне известно, что это он так решил. Вы бы на такое не пошли, Фридочка, я точно знаю. Вы хорошая женщина. Это все он.

– Владочка, – ласково сказала домовая, – мы все хотим, чтобы тебе стало… было хорошо.

– Нет, это только вы хотите мне добра, а мне сам Фридман сказал, что мой мадрих не может теперь “нести за меня ответственность”. Это ж надо! Притом что он сам ежедневно пихал мне таблетки, которые мне были не нужны и от которых мне стало в сто раз хуже, так что я не могла больше отвечать за свои поступки. Что же вы потом удивляетесь, что я их не глотала? Я ему столько раз говорила, что меня от них выворачивает, появляются странные мысли, теряется сосредоточенность и растет аппетит. Но он мне не верил. Он думает, что все про всех знает. Ни черта он не знает. Он всегда хотел выгнать меня домой. Он всегда меня терпеть не мог. Передайте ему, что это взаимно. Это все потому, что я не настоящая еврейка, а он расист и с самого начала дискриминировал меня по национальному признаку. Кто вообще допустил его к детям? Он даже собственную дочку не уберег. Жаль, что папа Арта не настоял на его увольнении. Но мой папа настоит, уж будьте уверены. Я ему написала… Я ему позвонила, и он приедет и заберет меня из вашего вонючего Израиля, а потом убьет этого урода за такое обращение. Передайте ему, что только последний мудак способен на такое…

– Давай успокоимся, Владочка, – потрепала ее по руке Фридочка. – Все будет хорошо. Ты многое перенесла, и, наверное, нам не стоило приходить к тебе в таком количестве…

– Не разговаривайте со мной как с сумасшедшей, – прошипела Аннабелла. – Я не сумасшедшая. Это вы все больные на голову и пытаетесь заодно свести меня с ума. Это Комильфо сумасшедшая. Знали бы вы, что творится у нее в голове! А я ничего плохого никому не сделала. Я вообще ничего не сделала, а всего лишь выпила пару таблеток, потому что мне захотелось напугать Комильфо, а вы раздули из этого какую-то трагическую драму. Это была всего лишь шутка. Шутка, и больше ничего. Как вы могли воспринять ее всерьез?

– Очень смешная шутка, – не выдержала Алена. – Все оборжались.

Юра на нее шикнул.

– Фрида, – с невозможным апломбом произнесла Аннабелла, – прошу вас, оставьте меня наедине с моими одногруппниками.

Домовая заколебалась, но все же решила исполнить просьбу и, удалившись в угол помещения, неуклюже развалилась на огромном синем пуфе. Мне стало еще неуютнее. Аннабелла вызывала безотчетный страх.

– Знаете что, дорогие мои, – сказала она, – вы мне никто, и я вам никто. Вам на меня плевать. Мы случайно оказались в одном сумасшедшем доме. Всяко лучше находиться в настоящей психушке, чем в этой вашей Деревне. Здесь хоть все открыто признают, что у них крыша поехала, вместо того чтобы днем делать вид, что у них все в порядке, а по ночам нападать на забор.

– Какой забор? – захлопала глазами Вита, которой, вероятно, все еще казалось, что в словах Влады сохранялся здравый смысл.

– Это не меня лечить надо, – Аннабелла пририсовала к стакану соломинку, – а вашего мадриха. Вы бы однажды поглядели, как он воюет с забором, вам бы мало не показалось.

Юра Шульц озадаченно нахмурил брови.

– В Деревне никто никогда не говорит правду. Все только и делают, что врут. Ах, какая чудесная у нас жизнь, ах, как о нас заботятся, ах, как хорошо в Израиле бедным деточкам, которых вывезли из несчастного Совка! Я всего лишь хотела раскрыть вам глаза на правду. Просто я смелее вас, а вы все трусы. Я побывала на границе жизни и смерти, и теперь мне ничего не страшно. Вы все только и мечтаете о том, как бы удрать, а я взяла и попробовала.

– Это очень глупо, – сказал Юра. – Ты не должна была так поступать. Мы переживали. Ты даже не представляешь, как ты всех напугала.

– Я тебя умоляю! – скривилась Аннабелла. – Вам всем надо бежать из этого дурдома. Вам же никто не расскажет, что ваш ответственный вожатый в полном неадеквате по ночам бродит по Деревне с топором.

– Что за гон? – тихо спросил Фукс.

– Никакой не гон. Вы же читали мое прощальное письмо. Разве я хоть одним словом вам соврала? Я сказала вам правду. И сейчас говорю. У Тенгиза дома хранится топор, и он этим топором ломает деревенскую ограду за старыми сельскохозяйственными постройками времен первых пионеров и сионистов. Охранник никогда там не патрулирует, потому что это на противоположном конце света, там за оградой обрыв с холма, фонарей нет, ржавые железяки валяются, и никому и в голову не придет туда забредать. Сходите посмотрите, если вы мне не верите, потому что считаете меня сумасшедшей. Он там целый лаз прорубил. Да это верх безумия, верить, что забор в Деревне заколдован, и пытаться его разрушить. Однажды он вас всех кокнет, когда вы будете мирно спать под одеялами, и сбросит ваши трупы через дырку на пустырь. Вот тогда вы и вспомните меня. Но будет поздно.

Все с недоумением взирали на Владу, и хоть мы и понимали, что она не в себе, не верить ей почему-то оказалось затруднительно. Тем более что мы уже выяснили, что Влада умудрялась все про всех знать лучше остальных. Она вполне могла бы работать шпионкой в Моссаде, если бы захотела направить свои таланты в созидательное русло.

– Зачем ты нам это рассказываешь? – спросил Юра.

Ясно было зачем. Главной жизненной миссией Аннабеллы было отравление психики окружающих. Жаль, что я не послушалась Натана, – мне не стоило сюда приходить.

– Бегите, – сказала отравительница. – Спасайтесь, пока еще можно. Не доверяйте Тенгизу. Он вас специально охмуряет, чтобы потом использовать.

– Ты хоть слышишь ушами, что выдает твой рот? – с негодованием спросила Алена, потому что нормальный человек всегда ищет логику в чуши, даже находясь в стенах психиатрической больницы. – Каким образом он может нас использовать?

– Да любым. – Аннабелла обмакнула кисточку в черную краску и размашисто замалевала ею воду в нарисованном стакане. – Можете мне не верить, но он привязывает вас к Деревне, чтобы вы, как и он, никогда не смогли ее покинуть. Он вас околдовывает, чтобы вы ему принадлежали навсегда. Он хочет завладеть вашими душами, чтобы вы никогда не смогли от него удрать и никогда не смогли забыть…

В каждом бреде есть доля правды, это всем известно. Иначе люди не сходили бы с ума. Они ведь сходят, потому что затрудняются отличить воображение от действительности. Но это не их вина. Если бы реальность и воображение были совсем не похожи, их бы никто не путал.

– Я могу выкупить вас из плена, – вдруг сказал кто-то на иврите за моим плечом.

У меня похолодела спина. Я обернулась – за нами стоял мальчик в покосившейся ермолке, который больше не играл в нарды.

– Я очень богат. Я могу заплатить столько, сколько нужно. Тебя выкупить? – обратился он к Вите.

Вита издала испуганный звук и спряталась за Фукса.

Тут подошла мило улыбающаяся медсестра, сообщила Аннабелле, что скоро ужин, что время визитов подходит к концу, взяла мальчика за локоть и повела за собой. Фридочка кое-как выбралась из поглотившего ее пуфа, приблизилась к нам и сказала:

– Деточки, давайте попрощаемся с Владочкой, ей нужно…

– Ничего мне от вас не нужно. – Аннабелла схватила плод своего творчества, и прежде чем кто-либо успел ее остановить, разорвала его на клочки.

Я не знаю, чем Владе помогла психиатрическая больница. Непохоже, что в ее психическом состоянии наступил прогресс. Она абсолютно не изменилась.

– Очень жалко, что ты порвала такой замечательный рисунок, – огорчилась домовая.

– Он был никчемный, – сказала Влада. – В отличие от Маши, вы, Фрида, ничего не понимаете в живописи.

Обратно мы ехали в полном молчании. За окнами автобуса уже было темно, петляющая лесная дорога казалась призрачной и зловещей, а в скором времени нарисовавшийся город – тяжелым и мрачным. На душе у меня было так погано, как если бы ее облили чернилами.

На пересадке, в центре города за тремя пустыми арками несуществующего приюта Талита Куми, выли привидения брошенных сироток.

Глава 43

Исход. Часть первая

Перед Песахом Фридочка развела такой кипиш с готовкой, что можно было подумать, что это самое главное еврейское торжество. Хоть бабушка Сара по телефону слезно умоляла домовую позволить мне объедаться мацой с хреном и фаршированной рыбой в кругу израильской семьи, к родственникам никого не отпустили, потому что решили, что нам следует отмечать в Деревне праздник Исхода, который, разумеется, привязали к нашему личному возвращению на историческую родину.

Отмечали в Деревне Сионистских Пионеров по всем правилам ритуального обряда Седера, избегая укороченных вариантов. А это означало, что мы пять часов должны были просидеть за столом, читая пасхальную Агаду – сказание о выходе евреев из Египта, – с песнями, молитвами, вопросами, ответами, легендами, притчами, баснями и поиском мацы, завернутой в платочек. Действие еще удлинилось, потому что пасхальный иврит понять было практически невозможно, так что чтение перемежалось русским переводом с витиеватыми объяснениями Фридмана.

К концу вечера половина группы клевала носом и не могла впихнуть в себя больше ни куска драника, ни ломтя бабки из размоченной мацы с изюмом и курагой, а педагогическая команда, кажется, перебрала вина, которое нам не полагалось, и когда бутылки опустели после положенных обрядом четырех стаканов на каждого, Фридман с Тенгизом поделили напополам наполненную до краев чашу, предназначенную для пророка Илии, и распили ее тоже. Вот тогда и наступило самое интересное.

Седер получился семейным, потому что Фридочка привела свой выводок и польского мужа, а Фридман – жену и сына, впервые нас с ними познакомив.

Жена у Фридмана была высокой, худой, модной и неприступной, как витрина дорогущего бутика в недавно открывшемся торговом центре “Малха”. Я про себя прозвала ее “генеральшей”. Вероника Львовна работала переводчицей в агентстве новостей, а их сын служил офицером в морских войсках. Он явился на трапезу в белой форме с двумя “гробами” на каждом плече и, хотя по званию был старшим лейтенантом, походил на капитана “Дункана” Джона Манглса. У Семена Соломоновича все оказалось безупречным, от галстука до семьи.

Джона Манглса, которого на самом деле звали Эмилем, сразу окружили все пацаны и несколько девчонок и весь вечер смотрели ему в рот с придыханием, особенно Натан Давидович, донимавший его вопросами об офицерской жизни. Эмиль больше отмалчивался, объясняя, что ему запрещено разглашать военные тайны. Я даже мимолетно пожалела, что среди нас не было Аннабеллы.

После бутылки вина у Фридмана удивительным образом развязался язык, и рассказ о его собственном исходе полился из него, будто в нем самом откупорили пробку.

Выяснилось, что Эмиль был зачат в Италии, в городе Ладисполи, что объясняло его привлекательность. В начале семидесятых в этом городишке несколько месяцев проторчали Семен Соломонович и Вероника Львовна по дороге из Кишинева, ожидая виз в Америку. Но, получив наконец визы в Америку, Семен Соломонович, напоследок позволивший себе прогулку по близлежащему Риму, случайно и совершенно неожиданно столкнулся у подножия Испанской лестницы со своим бывшим сослуживцем по войскам связи в Улан-Удэ инженером-теплотехником Тенгизом, с которым он не виделся лет десять и который через пару дней улетал в Тель-Авив.

Мир был мал. Еврейский мир – еще того меньше.

После неспешной беседы под палящим римским солнцем на террасе траттории, когда была съедена и закушена крем-брюле паста карбонара, выпиты и запиты граппой кампари и лимончелло, за чашечкой ристретто мнение Семена Соломоновича насчет постоянного места жительства кардинально изменилось.

Тенгизу не удалось заразить сионизмом бывшего сослуживца и убедить, что статус беженца закрепляется за человеком, уходящим “от”, навечно, тогда как репатриация наделяет исход стремлением “к”, а следовательно, и целью, но Семен Соломонович был прагматиком. Ему показалось разумным, что изучить иврит, в котором всего лишь двадцать две буквы, намного проще, чем английский, который никогда ему не давался. В Америку он собирался потому, что Вероника Львовна утверждала, что перспектив там много, но ни знакомых, ни родственников у Фридманов там не было – они оказались первыми ласточками, покидавшими невыездной Союз, – а внезапная беременность жены навела будущего командира мочалок на мысль, что лучше иметь хоть какие-то знакомства в стране, где собираешься жить. Тенгиз планировал поселиться в окрестностях Иерусалима и рассказывал, что земля на территориях дешевая, а новые репатрианты получают скидки и ссуды на постройку частных домов с участками.

Так что Фридман вернулся в Ладисполи к госпоже Фридман с предложением поменять визы и билеты. Но Вероника Львовна воспротивилась такой идее, поджала губы и принялась возмущаться насчет зря потраченных в Италии месяцев – как же ее безупречный оксфордский английский, экономическое положение в Штатах, американская мечта и перспективы в стране безграничных возможностей? Аргумент про бесплатную израильскую медицину ее не переубедил, а выученный ею итальянский вкупе с беременностью не засчитались в качестве бонусов за бессмысленное ожидание. (Вероника Львовна, в отличие от ее супруга, очень быстро схватывала языки и вообще была филологом, как и все советские женщины.) Этому Тенгизу, с сарказмом сказала она, следовало работать в Еврейском Сообществе Сионистов, агитирующем всех евреев переехать в Израиль, его талант пропадал зря.

Семен Соломонович не любил спорить с женой и вынужден был с некоторой горечью отказаться от внушенной ему идеи исхода в страну праотцев.

Но на следующий день Вероника Львовна проходила медосмотр, и гинеколог нашел, что с беременностью получились осложнения, поэтому трансатлантический перелет генеральше до самых родов противопоказан.

Торчать в подвешенном и интересном положении в Италии в течение следующих пяти месяцев казалось абсолютно бесперспективной идеей, поскольку вся последняя валюта была потрачена на лимончелло, граппу и пасту карбонара, причем оплачено было за двоих, так как Семен Соломонович был транжирой, широкой руки человеком и с юношества любил красивую жизнь. К тому же Семен Соломонович, думая, что через два дня улетит в Новый Свет, не поскупился на настоящие итальянские туфли, которые он, между прочим, до сих пор носит. В общем, никаких средств у Фридманов не осталось.

Встреча с Тенгизом в тот момент показалась Семену Соломоновичу “ашгаха пратит”.

– Что это такое? – спросил Юра.

– Личная забота о тебе со стороны Всевышнего, – не преминул, как всегда, щегольнуть еврейскими знаниями Натан Давидович.

Семен Соломонович спросил у доктора, как скажется на интересном положении трехчасовой перелет, и получил одобрительный ответ. Он предложил Веронике Львовне поступить практично: переждать беременность в Израиле с качественной бесплатной медициной, а потом, уже родив Эмиля, улететь туда, куда они изначально намеревались. Генеральша насупила брови и заподозрила супруга в манипуляции и сговоре с гинекологом, но была вынуждена согласиться, поскольку въехавшим в Израиль прямо у регистрационной стойки вручали корзину абсорбции, на которую можно было несколько месяцев прожить, и вовсе не впроголодь.

Семен Соломонович тут же связался с Тенгизом, который отвел его в очередное сообщество сионистских агитаторов, где без волокит и ожиданий в обмен на свидетельства о рождении Соломона Абрамовича Фридмана и Льва Моисеевича Резника были получены визы и билеты на самолет в Тель-Авив. Привыкшего к отказам, очередям, давке и бесперспективной бюрократии Семена Соломоновича это обстоятельство еще больше укрепило в правильности решения, как и тот факт, что консул и его секретари, знакомясь со свидетельствами о рождении почивших дедов еще не рожденного Эмиля, не скрывали довольных улыбок. Представители земли праотцев Фридманам и Резникам были заведомо рады, чего нельзя сказать о представителях Нового Света.

Втайне от супруги в тот самый момент Семен Соломонович навсегда похоронил американскую мечту. На последние лиры Тенгиз заказал граппу, лимончелло, пьядину с моцареллой и прошутто, на этот раз за свой счет. Закусили тирамису и запили эспрессо. На чаевые официанту не хватило, и тот провожал двух евреев антисемитским взглядом, молча посылая вслед проклятия на итальянском.

В Тель-Авив две пары и эмбрион Эмиль летели в одном самолете.

Тенгиз не соврал насчет дешевой земли под ссуды на поселениях, правда, несколько лет пришлось жить в “караванах” – передвижных жестяных домишках, на желтых голых холмах с сухими колючими кустарниками и кое-где понатыканной палестинской фисташкой, где и прошло детство Эмиля. Далеко в низине под холмами зеленели арабские пардесы – фруктовые сады и оливковые плантации.

Жена была против поселений и устраивала высокоинтеллектуальные скандалы. Куда ей поселения? Вы же посмотрите на нее, дочь кишиневской интеллигенции, всю жизнь прожившую на бывшем проспекте Ленина, нынешнем – Штефана чел Маре, в этой глуши! На этих песках! Под этим палящим солнцепеком! В этих душных коробках! Но Фридман в кои веки жену не послушал, и в любом случае они же скоро уедут в Америку, пусть хоть какие-то знакомые лица будут рядом, пока не родится Эмиль.

Живот генеральши рос, а с ним и Эмиль. Лето сменилось зимой, дожди барабанили по жестяным коробкам, саженцы лимонов и гранатов на частных участках наливались соком и зеленью, пускали корни в желтые холмы. Подъемные краны и бульдозеры круглосуточно рыли желтую высохшую землю, закладывали фундаменты. В населенном пункте вырыли бассейн и залили водой.

Когда мы отсюда, к чертовой матери, уедем? Пусть Эмиль немного выгавкается, он же еще совсем хрупкий. Куда его забирать из яслей? Он же так привязан к воспитательницам. Он так хорошо говорит на иврите. Разве в Америке дети могут свободно бегать на улице, без присмотра старших? Пусть насладится свободой, дети должны познавать окружающий мир и природу на воле, а не сидеть взаперти.

Бюрократия в Израиле оказалась такой же, как и в американских службах в Италии, но разрешение на стройку частного дома все же пришло, как же от него теперь отказываться, после стольких усилий? Прибыль от продажи дома можно выручить немалую, Фридман всегда был практиком. Построим дом, продадим и уедем с деньгами.

А как же вся мебель? А машина? А новый холодильник и, главное, кондиционер? Время шло, а Америка была все дальше.

Однажды Семен Соломонович для очистки совести все же отправился в американское посольство. Статус беженцев оказался просроченным. Будущий командир мочалок тайно вздохнул с облегчением.

Вероника Львовна, услышав такие новости, легла на соломенный диванчик в саду под лимонным деревцем, накрылась простыней и неделю с мужем не разговаривала. Потом собрала лимоны, очистила от цедры, залила спиртом, засыпала сахаром, и получилось лимончелло.

Жена Тенгиза и сам Тенгиз принимали самое непосредственное участие в воспитании Эмиля – на поселениях было принято всех детей растить вместе. Вообще там жилось практически как в Деревне – то есть коммуной. Все делали сообща, вместе строили дома, покупали продукты, заглядывали друг к другу в холодильники, вешали белье на одной веревке, забирали соседских детей из садов и школ, сплетничали по вечерам, по праздникам ходили в синагогу, хоть в бога и не верили, а каждую пятницу смотрели по черно-белому телевизору еженедельный арабский фильм, который крутили по единственному израильскому каналу, и лузгали семечки, грызли арахис, грецкие орехи и палестинские фисташки. Зеленые маслины лежали в мисочках. Дети не хотели ложиться спать, говорили “еще чуть-чуть!”, возились на полу и строили из ореховых скорлупок замки и корабли.

Сперва работали на стройках, собирали апельсины и мандарины, разделывали куриц на конвейере, красили дома и подметали иерусалимские улицы, но довольно быстро устроились.

Веронику Львовну, великолепно владеющую многими языками, взяли в агентство новостей. Тенгиза приняли на завод, производивший кондиционеры, а поскольку теплотехники в Израиле были не востребованы, ему пришлось переучиваться на холодильщика. Жена Фридмана требовала, чтобы Семен Соломонович переквалифицировался из педагога в экономисты, потому что, по мнению генеральши, евреи в Союзе никогда не выбирали профессию, а поступали лишь туда, куда их принимали, однако будущий командир мочалок утверждал, что профессию педагога он все же избрал в трезвом уме и твердой памяти, несмотря на Союз и даже вопреки ему, поэтому он стал работать учителем истории в иерусалимской Деревне Сионистских Пионеров. Иврит ему в самом деле дался на удивление легко.

А потом Семену Соломоновичу неожиданно предложили перейти на административный пост заведующего разными программами в Деревне, а это включало проживание в школе, то есть в самом сердце Иерусалима. Вероника Львовна поехала посмотреть на Деревню и на то, что там предлагалось. Агентство новостей находилось в десяти минутах ходьбы от Деревни, и Вероника Львовна посчитала, что на этот раз сработала ее персональная “ашгаха пратит”. Они переехали, а дом на поселениях сдали. Их финансовое положение заметно улучшилось.

Пока они все это рассказывали, Фридочкины дети заснули на диванах, а с ними и ее муж, который плохо понимал русский, Эмиль серьезно и многозначительно кивал, вся наша группа с открытыми ртами ловила каждое слово из секретной информации о личной жизни наших вожатых, Тенгиз продолжал уминать жаркое, обмакивая в подливку мацу, а Фридман снял пиджак, расслабил галстук, расстегнул две пуговицы на рубашке и с нескрываемым обожанием глядел на свою жену, попивая из металлической чаши, предназначенной для пророка Илии. Узнать в нем строгого командира мочалок было трудно. Лицо у него раскраснелось, а глаза блестели.

– А Тенгиз каким макаром оказался в Деревне, если он работал холодильщиком? – задал непосредственный Миша из Чебоксар вопрос, который уже давно не давал нам покоя.

Историю этого исхода всем хотелось услышать до дрожи.

Фридман наконец отвел восторженный взгляд от жены и посмотрел на Тенгиза. Тенгиз дожевал кусок мяса, вытер рот бумажной полосатой салфеткой, пожал плечами и впервые подал голос. Он сказал:

– Be игадета лебинха.

Мы уже знали, что это означало, потому что читали пасхальную Агаду, а это было главной ее заповедью: расскажи своим сыновьям историю выхода из Египта.

Глава 44

Исход. Часть вторая

Тогда Эмиль потребовал, чтобы ему тоже налили. Ему напомнили, что вино закончилось, но Фридочка тут же вскочила и бросилась приносить “бедному ребеночку, который из-за вашей дурацкой армии света божьего не видит”, еще вина из собственных домашних закромов. В итоге пить продолжили все, кроме учеников программы “НОА”.

Эмиль сказал, что он до сих пор скучает по поселениям, но жить там в определенный момент стало опасно, и хорошо, что родители вовремя переехали, потому что то, что случилось с Зитой, было для него настоящей травмой, и никто не должен такое пережить.

– Кто такая Зита? – спросил вечно тормозящий Миша, хотя можно было и так догадаться.

Эмиль рассказал, что они с Зитой росли вместе и что, старше ее на два года, он был ей как старший брат. Они все делали вместе – и на кружок плавания ходили в новом бассейне, и бегали за ограду поселения в арабские пардесы и оливковые рощи. Арабы там были дружественные, кормили их кнафе и позволяли гладить ослов. Детство у них было счастливое. Эмилю не хотелось переезжать в Деревню и покидать всех своих друзей. Но мама была права, и школа в Иерусалиме оказалась намного перспективнее.

В тот майский день Эмиль должен был встретиться с Зитой, которая собиралась приехать в Иерусалим автостопом, потому что пятница подходила концу и наступала суббота, когда общественный транспорт не ходит. Они собирались встретиться с компанией друзей на Кошачьей площади, где зависала вся иерусалимская хипповая молодежь и американские туристы. Зита должна была заночевать в Деревне у Фридманов. Эмиль долго ждал ее возле универмага “Машбир”, возле никуда не ведущих арок разрушенного сиротского приюта “Талитакуми”, да так и не дождался.

Он подумал, что Зита не смогла поймать попутную машину – такое случалось, что из поселений никто не выезжал в пятницу вечером, – и вернулась домой. Он пошел на Кошачью площадь сам. А когда вернулся в Деревню спустя несколько часов, охранник на воротах ему тут же доложил, что у какого-то знакомого его папы дочь пострадала в террористическом акте – она стояла на автобусной остановке, а мимо проехала машина и обстреляла ее из автомата, а папа, когда об этом узнал, тут же поехал с мамой в больницу, и все в Деревне уже знают, кроме Эмиля.

Он тут же вызвал такси и помчался в “Хадассу”, и путь длился бесконечно, хоть от Деревни до “Хадассы” пятнадцать минут дороги от силы. И был зал ожидания. И была полиция, и солдаты, и репортеры, и все соседи, и врачи, и надежда была, потому что говорили, что одна из трех пуль миновала важные органы.

Ночь стала днем, день – ночью, и все повторилось. Соседи приносили в “Хадассу” еду и бутылки оранжада. Репортеры проинтервьюировали Эмиля, потому что все остальные отказывались засвечиваться перед камерами и микрофонами. Нестабильное критическое положение оказалось бесперспективным и обернулось стабильной смертью.

А потом были похороны на Горе Упокоения. И была шива – семь дней траура. Куча народа, соседи, репортеры, полиция, армия. Горы принесенной в бывший соседский дом еды. Мама никогда так много и часто не готовила; обычно готовила Аня, Зитина мама, она всегда очень вкусно готовила, особенно хачапури, но сейчас ей нельзя было готовить. Ей вообще ничего нельзя было делать. Только сидеть на полу в черной разодранной рубахе, которую надрезали на кладбище, а она собственными руками разорвала.

И она сидела. Сидела и ничего не говорила. Она была похожа на истукан. Только иногда кивала головой. А люди вокруг говорили много. Показывали фотографии, вспоминали, смеялись, потом спохватывались, умолкали и опять заговаривали, но потом снова раздавался смех, потому что смех – это жизнь, а жизнь невозможно остановить, даже в доме, куда пришла смерть.

Приходили воспитательницы из яслей и из детского сада, учителя из школы, тренеры из бассейна, подружки и друзья, их родители, друзья их родителей, сотрудники, начальники, репортеры, армия и полиция. И все несли еду. Горы еды. Арабы из соседних пардесов приносили пахлаву, кнафе и варили в турках на плите черный кофе с кардамоном, разливали по маленьким пластмассовым стаканчикам, садились на пол и раздавали уже сидящим.

Приходящие говорили о политике, о ситуации на Ближнем Востоке, о ценах на бензин, об образовании, о звездах кино и эстрады, о книгах, которые недавно прочли и сильно рекомендовали, о разводах и намечающихся свадьбах, о первых вестниках огромной волны репатриации, поднимающейся из недр Советского Союза, о Саддаме Хусейне, о том, будет ли опять война и когда именно, о школьных оценках, о жизни и о смерти. О смерти не боялись говорить. Смерть была частью жизни. Они говорили о Зите так, словно она была еще живой, и как она позавчера забыла в классе пенал и вернулась за ним после уроков, позапозавчера проплыла целых сто бассейнов кряду, позапозапозавчера покупала с подружками кока-колу и чипсы в магазинчике Эфраима, а за неделю до того была замечена целующейся с сыном соседки Шоши в Шотином собственном дворе. Сын Шоши отводил глаза, но в итоге признался, что так оно и было и что они вот уже две недели, как официально встречаются, то есть встречались.

Тогда Аня впервые очнулась от оцепенения и попросила у сына Шоши, чтобы тот ей в подробностях рассказал, как так получилось и почему она ничего об этом не знает. Сын Шоши принялся рассказывать, что Зита сама предложила ему встречаться семнадцать дней назад, когда они ездили поесть шаурмы в Старом городе, но вокруг наступила гробовая тишина, рассказ прервался, а Аня впервые заплакала. Сын Шоши тоже заплакал. И сама Шоши, и Эмиль.

А потом наступал вечер, быстро превращался в ночь, потому что в Израиле сумерек практически не существует, и все уходили. Оставались только Семен Соломонович, Вероника Львовна, Эмиль, Аня и Тенгиз. За окнами стрекотали цикады, и ни один порыв ветра не пошевелил лимонные деревья. Было душно и жарко.

Они сидели молча, а пепельница рядом с Тенгизом, как остывшее жерло вулкана, серела под луной, светящей в окна. Пепел оседал на мебель, на пол, на цветной арабский ковер, на разодранную от горла до сердца черную футболку, на руки и на щетину.

Вероника Львовна терпеть не могла сигаретного дыма. Семен Соломонович открывал окна, а от этого кондиционер не холодил, и было жарко и душно.

Вероника Львовна вставала и уходила в спальню для гостей, Эмиль засыпал на диване в салоне, Аня – свернувшись калачиком на полу, и только ее тихие вздохи нарушали тишину. Тенгиз не спал.

Семен Соломонович наливал лимончелло. Тенгиз отказывался пить. Семен Соломонович приносил тарелки с едой. Тенгиз отказывался есть. Семен Соломонович приносил воду в тазу, потому что во время траура запрещено купаться в проточной воде, но можно омыть лицо и руки.

Все зеркала в доме были занавешены простынями, и экран цветного телевизора тоже. Тенгиз не видел своего отражения – Семен Соломонович тоже.

Наутро все повторялось. Приходили соседи, друзья, знакомые, знакомые знакомых и друзья друзей. Несли килограммы еды и литры воды. Все хотели исполнить великую заповедь утешения скорбящих – ни у кого не получалось. Входя в дом, никто не говорил “мир вам”, и никто не отвечал “шалом”. Мира в этом доме больше не было.

В субботу Семен Соломонович предложил Тенгизу выйти прогуляться – в субботу даже во время шивы можно выходить из дома. Тенгиз отказался.

Шива закончилась в воскресенье. Был хамсин. Желтый тяжелый ветер-суховей дул на холмах, песок хрустел на зубах. Все встали с пола. Аня сняла разодранную черную рубашку, переоделась в синее платье. Эмиль вернулся в школу, Вероника Львовна – в агентство новостей. Люди продолжали приходить, но реже и только по вечерам. Еды стало меньше. В четверг стало еще меньше людей. В пятницу они снова нахлынули. В субботу Семен Соломонович предложил Тенгизу выйти прогуляться – Тенгиз отказался.

Пепельница переполнилась через край. Окурки разлетелись по полу. Пепел оседал на столах, на стульях, на книжных полках, на расчехленном телевизоре и на зеркалах, на руках и на бороде Тенгиза. Евреям запрещено бриться в течение тридцати дней скорби. Желтая пыль ложилась на лимонные деревья.

Аня приготовила хачапури, собрала окурки.

В воскресенье Семен Соломонович вернулся в Деревню. Тенгиз поднялся в комнату Зиты, сел на кровать, посмотрел на постеры рок- и кинозвезд, расклеенные на стенах, на разбросанные на столе тетрадки и учебники, на неубранный и раскрытый шкаф, на валяющуюся на полу расческу, на зеркало. Вышел. Спустился вниз. Сел на пол.

“Твой начальник звонил, интересовался, собираешься ли ты вернуться на работу”. Аня опорожнила пепельницу.

Тенгиз ничего не ответил.

Между обоими железным занавесом повисло “еслибы”. Эти каверзные частицы речи, изобретенные воображением, заставляют своих жертв тысячи раз проигрывать в голове иные варианты развития событий, которые в реальности изменить невозможно. Эти злополучные словечки мешают их жертвам смириться с тем, что есть, путая в сознании с тем, что могло бы быть.

В воскресенье Аня вернулась на работу. Она, как и все женщины, которые родились в Советском Союзе и не были филологами, работала учительницей музыки и преподавала фортепиано в консерватории.

В четверг опять позвонил начальник. В пятницу опять приехали Фридманы и пришли все соседи с едой. Борода Тенгиза росла. Пепельница полнилась. Желтый ветер гулял по холмам, покрывал низкое небо серо-бурой завесой. На сузившееся солнце можно было смотреть невооруженным глазом. Аня заказала памятник.

Тридцать дней спустя все поехали на Гору Упокоения на открытие памятника. Тенгиз не поехал. Аня пыталась поднять его с пола, но тщетно. Пытались соседи, друзья, сотрудники, начальник, друзья друзей и знакомые сотрудников, но у них ничего не получилось.

Семен Соломонович привез два блока сигарет “Лаки Страйк”, Эфраим из магазина прислал три коробки кока-колы и оранжада, министерство обороны прислало социальных работников и психологов, армия прислала представителей организации осиротевших семей. “Член осиротевшего семейства отказался с нами взаимодействовать”, – написали в протоколах.

В среду Аня сказала, что Тенгиз должен был запретить Зите ездить автостопом. Тенгиз ничего не ответил. В четверг Аня сказала, что она не должна была разрешать Зите шляться за пределами поселения без сопровождения. Тенгиз ничего не ответил. В четверг Тенгиз говорил: “Это я виноват”, а Аня возражала: “Нет, я”. В пятницу они поменялись ролями, Аня говорила: “Это ты виноват”, а Тенгиз возражал: “Ты”. В субботу – наоборот.

Тенгиз не вернулся на работу ни в следующее воскресенье, ни через следующее. Аня убрала Зитину комнату. Помыла пол. Упаковала вещи в коробки. Спустила вниз. Тенгиз поднял коробки и унес наверх. Распаковал и разбросал вещи по комнате.

В субботу приехал Семен Соломонович. Они долго говорили с Аней на кухне. Вышли в сад. Говорили там. Скрипели качели. Желтый ветер танцевал на черных холмах. Тускло мерцали звезды под серой завесой. Пыль оседала на красную крышу.

Наступил июль. Август. Сентябрь. Октябрь. Сорвались с деревьев, упали на землю и потрескались гранаты. Пришел ноябрь. Пошли дожди. Смыли пыль с красной крыши, очистили небо и протерли солнце. Лимоны зазеленели. В декабре стало холодно. Дождь превратил желтые холмы в коричневое месиво. Заунывно пели муэдзины: “Аллах велик”.

Аня собрала чемоданы. Тенгиз ее не остановил. Аня приготовила хачапури, хинкали, грибной суп, жаркое, оставила в морозилке куриный бульон, три батона хлеба и пакет пит. Поцеловала Тенгиза, запустила руки в бороду. Сказала: “Я тебя люблю. Я буду у мамы. Теперь на родину можно беспрепятственно возвращаться. Побрейся. Звони”. Такси просигналило в третий раз. Аня открыла дверь и вышла. Тенгиз ее не остановил. Не позвонил. На звонки не отвечал.

“Это клиническая депрессия”, – сказала бы психолог Маша.

“В год траура депрессия не диагностируется, – заметил бы ее мадрих, главный психолог всех психологов. – Это всего лишь скорбь, соответствующая предлагаемым обстоятельствам”.

“Триста шестьдесят пять дней скорби, а на триста шестьдесят шестой настает клиническая депрессия, – усмехнулась бы Маша, поджав под себя ноги. – А что, если год високосный?”

Об этом диагностические справочники ничего не упоминали.

В январе в Вифлееме зажглись рождественские огни. Пение муэдзинов слилось с боем колоколов и голосами мессы. Огромная волна репатриации поднялась из недр Советского Союза и обрушилась на еврейские земли. Америка захлопнула перед носами евреев свои ворота. В феврале зацвел миндаль на обочинах дорог. В марте Семен Соломонович три часа подряд умолял Тенгиза выйти из дому. У него ничего не вышло. Саддам Хусейн вооружался. Борода Тенгиза достигла солнечного сплетения. Окружной психиатр ничего не мог поделать, потому что осиротевший отец не представлял никакой опасности ни для себя, ни для других, исправно ел хотя бы раз в день, а в год траура клиническая депрессия не диагностируется.

Опять наступила неизбежная весна и разгорелась. Высохли желтые холмы. Пожухли куцые кусты. Армейские джипы проезжали по извилистому шестидесятому шоссе. Жужжал кондиционер. Воскрес Христос. В мае завыла сирена. Один раз в память погибших в Катастрофе, два раза – в память жертв израильских войн и терактов. По новостям увещевали о необходимости запастись продуктами, загерметизировать все помещения и обзавестись в специальных пунктах противогазами. Саддам Хусейн угрожал газовой атакой. Арабская уборщица, которую нанял Семен Соломонович, еженедельно приносила банку овечьего лабане, пачку испеченных в очаге пит, убиралась в доме и готовила маджадру, кускус и песочные маамули. В Зитину комнату Тенгиз ее не пускал.

Иорцайт – первую годовщину смерти – организовали Семен Соломонович с Эмилем. Тенгиз отказался ехать на Гору Упокоения. Семен Соломонович прочел кадиш. Пришла куча народу. Принесли горы еды. Макали питы в хумус и в лабане, жевали бурекасы, запивали оранжадом. Невероятно, что уже прошел год. Время так быстро летит. Вы уже запаслись противогазами? У соседей родились близнецы. Зитины одноклассники оканчивали одиннадцатый класс, сдавали государственные экзамены. Сын Шоши призвался в армию. Эфраим продал магазинчик Рувену. Террориста, стрелявшего в Зиту, нашли и посадили. Его дом разрушили. Арабские пардесы и оливковые рощи вырубили, чтобы построить новое поселение.

Тенгиз сказал: “Жаль”. На суд не явился.

Наступил июнь, за ним, как обычно, июль, а с ним и летние каникулы. Ученики Деревни Сионистских Пионеров покинули школу. Семен Соломонович корпел над годовыми отчетами. Раскаленный ветер-суховей завывал за окнами кабинета. В августе Саддам Хусейн ввел войска в Кувейт. Семен Соломонович набирал команду для новой группы учеников десятого класса. Домовую нашел, прекрасную женщину, а мадриха – нет. Все были слишком зелеными, слишком квалифицированными, слишком несерьезными, слишком серьезными, слишком занятыми своими семьями, слишком бессемейными.

Семен Соломонович приехал на поселение. Проведал своих жильцов. Зашел к Тенгизу. Сварил в турке черный кофе с кардамоном, принес из ванной ножницы и бритву. Громко сказал: “Засим я объявляю траур законченным. Полтора года вполне достаточно. Зита не хотела бы тебя видеть в таком состоянии”. Тенгиз сказал: “Один год и восемьдесят шесть дней”. Семен Соломонович сказал: “Послушай, хабиби, ты мне нужен для одного очень важного дела. Я никак не могу найти вожатого для новых десятиклассников. К нам набивается много детей новых репатриантов. Русскоязычный мадрих необходим”. – “Ты с ума сошел? Я инженер”, – сказал Тенгиз и даже улыбнулся впервые за полтора года. “Ты теплотехник, – поправил Семен Соломонович, – и когда-то прослужил три года в войсках связи”. – “Я ничего не понимаю в воспитании, Сёма”, – сказал Тенгиз. “Пусть они тебя воспитывают, – сказал Семен Соломонович. – В Деревне освободился весьма уютный домик, недалеко от нас. Ты должен отсюда съехать, пока этот дом не поглотил тебя окончательно”. Тенгиз сказал: “Нечего поглощать. Одна скорлупа осталась”. Семен Соломонович сказал: “Мне нужен партнер, на которого я мог бы положиться”. А потом добавил для вескости: “Сколько я могу сюда ездить и возить тебе сигареты? Не о себе подумай, а обо мне. Будешь рядом – будет проще”. – “Ладно”, – сказал Тенгиз и поднялся наверх бриться.

Тенгиз не раз бывал у Фридманов в Деревне. Ему там было хорошо. За воротами зарождалось будущее, и при этом время не двигалось. Все работники Деревни выглядели моложе, чем были на самом деле, будто были заражены началом жизни. Там все всегда повторялось. Дети вырастали и уходили за ворота, но каждый сентябрь приходили новые, превращая юность в вечность. Юность Зиты тоже стала вечностью.

Потом он спустился, и Семен Соломонович его почти узнал. Оставалось надеяться, что дети его не испугаются. Тенгиз и до позапрошлого мая не был эталоном благообразия, теперь же и вовсе походил на мусульманского смертника, заморенного тридцатью днями Рамадана. Да черт с ними, пусть боятся – так даже вернее.

Семен Соломонович открыл дверь, но Тенгиз замер на пороге и бормотал: “Нет, не могу”. Семен Соломонович измерил ему пульс – пульс зашкаливал. Спросил: “Почему?” Тенгиз ответил совершенно неадекватно: “Там же ничего нет. Голое ничто. Неужели ты не видишь? Нужен проводник”. Семен Соломонович прекрасно знал, как выглядят панические атаки; работая с подростками, и не такого навидаешься. Он сказал: “Ты не смотри. Я тебе буду проводником”. Но Тенгиз произнес еще более неадекватное: “Ты не понимаешь. Я должен ее дождаться. Она должна знать, куда оттуда возвращаться. И проводнику показать”.

Слово “мадрих” на иврите значит и проводник.

Но Семену Соломоновичу также было прекрасно известно, что к логике в таких случаях обращаться бесполезно, ибо у людей, погруженных в свой персональный внутренний мир, своя собственная логика, и привычные слова в ней обретают неожиданные смыслы и неочевидные ассоциации. Поэтому Семен Соломонович, по внезапному наитию, осеняющему порой хороших педагогов в критических ситуациях, возразил: “Ты не там ее ждешь. Она же должна была вернуться в Деревню вместе с Эмилем и ночевать у нас. В Деревне свет всегда горит и всегда кто-нибудь караулит у ворот. И всегда есть дежурный мадрих. Даже на каникулах”. Тенгиз странно на него посмотрел, но Семену Соломоновичу показалось, что взгляд стал осмысленнее, а пульс реже. Он пригнал машину к самому дому, припарковал ее правой дверцей к входу, достал кухонное полотенце из ящика и завязал Тенгизу глаза. Усадил будущего мадриха справа от себя, захлопнул дверцу машины, дверь дома запер на ключ, дал газу и умчался в Иерусалим, пока не поздно.

Деревенский охранник, завидев пассажира с завязанными глазами, так долго морочил голову, что Семен Соломонович впервые за очень длительное время, может быть, даже за всю свою жизнь, повысил голос и выругался матом. Точнее, он сказал: “Сукин сын, если ты сейчас же не отопрешь эти долбаные ворота, я потребую твоего увольнения у твоего подрядчика за неподчинение представительству дирекции Деревни Сионистских Пионеров. Кибинимат, хабиби, будь человеком!”

Охранник стал человеком и отворил ворота перед Фридманом и Тенгизом. Машина въехала в Деревню Сионистских Пионеров.

Семен Соломонович и не предполагал, что обратного пути для будущего мадриха не будет. Для его подопечных это было к лучшему. Им ведь очень важны постоянные воспитательские фигуры. Когда мадрихи меняются – а любой педагогический координатор вам скажет, что мадрихи увольняются скоропостижней сторожей и охранников и что найти постоянного мадриха сложнее, чем постоянного израильского премьер-министра, – для детей это серьезная потеря, у них расшатываются основы доверия ко взрослым и привязанности вообще.

Фридман сделал хорошую ставку. Сидеть взаперти на цветущих гектарах Деревни всяко лучше, чем в ста тридцати закрытых квадратных метрах. Дети Тенгиза обожали, Фридочка с новым партнером спелась моментально, а Вероника Львовна в этом случае оказалась права: выбор профессии некоторые евреи Советского Союза совершали по умолчанию, а не по призванию. Дети Тенгиза воскресили быстро. У него просто выхода никакого не осталось – они настырно требовали жизни, а Тенгиз по природе своей был человеком ответственным и требованиям соответствовал.

Больше никаких странностей за ним никогда замечено не было; голое ничто, проводников и возвращение Зиты он более никогда не упоминал. Во всем остальном это был абсолютно адекватный и даже приземленный человек. Во всяком случае, так всем казалось.

В какой-то момент, а в какой именно, никто не знает, мадрих, никогда не покидающий Деревню, перестал вызывать удивление у коллег, и все привыкли. Им ведь это было на руку. Когда ненормальное слишком долго продолжается, его перестают замечать и принимают за данность.

Правда, никто не знал, сколько крови стоило Семену Соломоновичу выгораживание “невыездного” мадриха перед деревенской дирекцией и перед управлением самой программы “НОА”, когда объявился Антон Заславский с его экспериментальным проектом. Только Вероника Львовна знала. Теперь стало сложнее из-за отсутствия в стране родителей ребят из новой группы. Частенько Фридману приходилось работать за двоих, исполняя обязанности, которые Тенгиз выполнять не мог, например, встречать приезжающих, сопровождать в бесконечные поликлиники и больницы, на экскурсии, внешкольные мероприятия, волонтерства, в министерство внутренних дел, в штаб программы “НОА”. Фридочка сбивалась с ног, но никогда не отказывала в поддержке, и мадрихи местных детей – тоже. Что же касается самого Заславского, старого знакомого как Фридмана, так и Тенгиза еще со времен сбора апельсинов, то он не собирался никому из управления программы об этом докладывать. Но в скором времени выяснилось, что в этой программе ничего ни от кого невозможно скрыть. Да и не надо было: все оказались на удивление понятливыми, смирились и отказались от “еслибы”.

“Еслибы” служит людям на пользу тогда, когда событие можно изменить не в воображении, а в действительности. Эти удивительные частицы речи – слуги двух господ одновременно: высокой надежды и глубокого отчаяния. Но Семен Соломонович надежды не терял. Однажды он даже зарекся не покупать больше Тенгизу сигарет: ведь они были последним, что связывало его со внешним миром. И Фридочке, а также учителям и мадрихам местных строго-настрого запретил. А у детей просить о таком мадрих никогда бы не стал. Но у Тенгиза всегда находились свои неисповедимые обходные пути.

Разумеется, они не так нам все это рассказали в ту пасхальную ночь. Я пересказываю своими словами то, что рассказал мне сам Тенгиз, когда пришло время.

Я не знала его прежним, я получила его таким, каким он явился мне, как получаем мы готовыми те семьи, в которые приходим, впервые закричав. Они ведь уже слеплены безжалостным временем задолго до нас. И поэтому похожи на памятники. Но чем громче мы кричим, настаивая на том, что мы другие, тем быстрее приходится менять форму и им. От безвыходности.

Пока мы не теряем надежду оживить памятники, мы сами продолжаем быть живыми.

Как жаль, что мы так быстро взрослеем и так скоро перестаем кричать.

Глава 45

День рождения

В траурный День памяти погибших в израильских войнах, который следовал за Песахом и Днем памяти жертв Холокоста, такие истории рассказывались беспрерывно – по радио, по телевизору, на общественных церемониях в школах и на кладбищах, и все эти рассказы были во многом похожи, хоть и разнились в нюансах. История была коллективной. И коллективной была память.

Казалось, в Израиле не существовало ни единого гражданина, который не потерял бы кого-нибудь близкого в Холокосте, на войне или в теракте. И благодаря этому в разгар весны все жители еврейских земель превращались в одно большое племя, объединенное общими горем и скорбью. И несмотря на грусть и печаль, повисшие в эфире, полном прекрасных слезовыжимательных песен, которых я никогда прежде не слышала и которые мне очень понравились, было в этом состоянии племенной общности нечто заманчивое и чудесное. Советский День Победы никогда не вызывал во мне подобных чувств, хоть его я тоже очень любила. Может быть, потому, что в День Победы акцент делался на достижении, а тут – на утрате. Трудно сказать, что объединяет людей больше – радость или грусть, но мне казалось, что все же последнее. Грусти легче сопереживать.

И действительно, в День независимости, который по непонятно какой причине наступал сразу же после дня траура, было совсем не весело, и радость телевизионщиков казалась фальшивой. На городские празднества нас не выпустили, потому что боялись, что мы потеряемся или умрем в давке фестивалей. Я не расстроилась. Была охота предаться грусти и тоске по полной программе.

Втайне от всех мне тоже захотелось кого-нибудь катастрофически потерять. Например, Натана Давидовича. Нет, без Натана станет трудно жить. Пусть лучше будет Юра Шульц. Правда, мои прадед и прабабка со стороны Трахтманов считались жертвами Холокоста, потому что их расстреляли в одесском гетто на Слободке, но я о них ничего не знала, а дед Илья ничего не рассказывал, так что эта история мне не принадлежала. Значит, пусть таки будет Юра Шульц.

Пусть Юра призовется в армию, дослужится до звания старшего сержанта, а потом трагически погибнет, упав грудью на гранату, защищая своего командира. Тогда все мы снова соберемся в Деревне, торжественные, бледные и убитые горем, одетые в армейскую форму, сядем на пол и будем вспоминать былые годы. Мы будем дружно плакать, восхищаться Юрой, сожалеть о его прерванном будущем, с горечью представлять, каким успешным студентом Техниона и блестящим программистом он мог бы стать, и нам будет остро Юры не хватать. И таким образом мы присоединимся к израильскому племени. Юрин благородный портрет повесят в школьном коридоре и в Клубе. И память о нем будет всегда светлой.

Но от таких коллективно-романтических грез я быстро вылечивалась от одного вида Тенгиза, хоть в эти дни он у нас появлялся редко, и было очевидно, что этот весенний период для него тяжел. Вместо него в общежитии часто крутился Фридман, а Алена будто между делом вежливо интересовалась, как дела у Вероники Львовны и у Эмиля.

А между знаменательными днями слез и горя наступило мое шестнадцатилетие, и я поняла, что если останусь жить в Израиле, то отныне и навеки день моего рождения будет неразрывно связан с горем и слезами. С другой стороны, мне было не привыкать – и в прошлой жизни мой день рождения никогда не являлся исключительным событием самим по себе из-за майских праздников. На роду мне было написано разделять мое личное торжество с коллективным.

Я не забыла, что Тенгиз когда-то обещал отпраздновать мой день рождения, и очень боялась, что он не придет. Как часто бывало, головой я готова была это понять, однако сердцем не получалось. Но он обещание выполнил. Более того, второго мая появился в Клубе раньше всех – надувал и развешивал шары. Все еще были в школе, а меня Веред освободила от последнего Танаха, чтобы я успела в честь дня рождения отдохнуть и привести себя в порядок.

Я так обрадовалась, как не радовалась даже утреннему подарку от Натана – а он подарил мне серебряную цепочку со звездой Давида.

Алена утром подарила мне самодельный кассетный сборник. Она записала все мои любимые песни – Высоцкого, Щербакова, Окуджаву, БГ и даже недавно мне полюбившихся израильских исполнителей Шломо Арци и Арика Айнштейна. На обложке кассеты было написано:

“Дорогой Комильфо в день шестнадцатилетия. Пусть мы больше никогда не будем ссориться, а если будем, так пусть быстро миримся. Когда ты будешь слушать эту музыку через двадцать лет, вспоминай, как мы тусовались в Деревне. С пламенной любовью, А. З. ”

В общем, второе мая с утра было радостным, а вид Тенгиза, надувающего шары, превратил его чуть ли не в счастливое.

– Пздрвл с днм рждн, – сказал Тенгиз и только потом вынул зеленый шарик изо рта.

– Спасибо! – сказала я, но оно не могло в полной мере выразить мою благодарность.

Тенгиз протянул мне подарок в шуршащей цветной обертке с приклеенными к ней бантиком и открыткой. На обертке изображались торты со свечами, а на открытке – ежи.

– Спасибо, – снова промямлила я. – Как ты запомнил?

Интересно, кого он послал за подарком. Фридочку? Семена Соломоновича?

– Склерозом не страдаю, – ответил Тенгиз, растягивая и завязывая горло зеленого шарика, – но печь ежей, к сожалению, не умею. Бабушка не научила. Разворачивай.

Я принялась осторожно распаковывать обертку.

– Не церемонься и рви, – сказал Тенгиз. – Это хорошая примета.

Я послушалась. Под оберткой обнаружилась ужасно красивая толстая тетрадь в кожаном переплете и набор ручек “Пилот”, которые я никогда не могла себе позволить из-за цены. В груди у меня сделалось тепло, и захотелось Тенгиза обнять, но я не знала, как к нему подступиться, и вообще не знала, можно ли ему такое предлагать. В отличие от Фридочки, он к нам почти никогда не прикасался, а мне лишь однажды приложил указательный палец ко лбу, но теперь я даже не была уверена, действительно ли такое происходило или я это придумала.

Тенгиз пристально на меня посмотрел, я отвела глаза. Он похлопал меня по плечу. Потом взялся за еще один шарик. Я ощутила странное разочарование, и в груди похолодело.

Чтобы чем-то себя занять, я перевернула открытку, но на ней ничего не было написано, кроме отпечатанного на открыточной фабрике “Мазаль тов!”. Тут я опять немного разочаровалась, потому что, если уж на то пошло, ожидала от Тенгиза, который так хорошо меня знал, личных письменных слов.

Тенгиз был бесконечно близким мне человеком, но мне почему-то иногда казалось, что бесконечно далеким. Наверное, потому что, в свою очередь, мне казалось, что о близости нужно постоянно говорить или какими-то красивыми жестами ее проявлять, – скорее всего, мне это Маша внушила, прежде я сама так не думала, – ас Тенгизом мне такое редко удавалось, только когда само собой вырывалось. Но сейчас почему-то не вырвалось.

– Извини, – сказал Тенгиз странным тоном.

– За что?!

Неужели он опять прочел мои мысли?

– За шары, например. Ты же их не любишь из-за Первомая. Но это такая традиция. Каждый день рождения украшается шарами, значит, и твой тоже.

Я совершенно забыла о том, что когда-то не любила шары. Сейчас я их очень любила, души в них не чаяла, я была от шаров без ума.

– Можно я тебе помогу надувать? – спросила я.

– Нет, конечно, ты с ума сошла? С каких это пор именинники сами себе готовят день рождения? Иди в комнату, прими душ, разукрасься и красиво оденься. И пожалуйста, не в бочку.

С ума я не сошла, наоборот, у нормальных людей именинники всегда сами себе организовывали дни рождения – готовили еду, убирали дом, приглашали гостей. Это только в Деревне мы жили на всем готовом. Но я не стала Тенгизу перечить, снова сказала “спасибо”, взяла подарки и удалилась в комнату.

Я умылась, причесалась и оделась. Не в бочку. Я надела платье. Чуть ли не впервые в жизни. Это платье мне подарила Михаль, когда я гостила у тети Жени во время бесконечных пасхальных каникул, потому что Михаль оно не нравилось, а мне приглянулось.

Михаль перебирала свой бездонный гардероб и извлекла оттуда обалденный вязаный серый балахон с широкими рукавами, покроем очень похожий на нечто средневековое, причем с неотрезанной биркой. Двоюродная сестра сказала, что “это” ей привезла бабушка из Парижа, но что у бабушки ужасный вкус и она никогда в жизни “такого” не наденет. Я с радостью усыновила средневековое нечто, окрестила его “сюр-котой”, но только теперь мне представился случай в ней покрасоваться.

– К этому нужны сапоги или ботинки, а не кроссовки, – с порога заявила Алена, критически меня рассматривая. – Одолжить тебе мои мартенсы?

Я и в страшных снах вообразить себе не могла, что соглашусь обуться в эти всеми любимые кирзачи, но человек никогда не может знать наперед, чего от себя ожидать. Алена оказалась права: уродливые ботинки очень гармонировали с моей новой великолепной сюркотой, а я – со средневековым прикидом. Во всяком случае, так казалось мне. Впрочем, Натан Давидович тоже одобрил и сказал, что наконец сможет залезть мне под юбку, а это не было двусмысленностью, – просто я всегда носила штаны.

Мы пошли в Клуб праздновать, и день рождения удался на славу. Мы ели Фридочкин фирменный торт, пили виноградный сок, который каждый праздник нам подсовывали вместо шампанского, слушали музыку, меня все поздравляли, вручали самодельные открытки, а в качестве подарка от всей группы я получила дорогущий черный CD-плеер. Что с ним делать, я себе не представляла, потому что диск для такого плеера стоил примерно половину стипендии, и лучше бы они подарили мне нормальный кассетник, но все равно обрадовалась, смутилась и всех поблагодарила. Потом были речи и тосты, и все говорили, какая я распрекрасная, чудесная и удивительная, а я им верила.

Если бы в сентябре мне сообщили, что в мае эти люди будут считать меня удивительной, чудесной и распрекрасной и что я им поверю, я бы рассмеялась в лицо тому, кто мне такое напророчил. Но все меняется, а в Израиле все меняется так быстро и стремительно, что даже глазом моргнуть не успеешь.

В разгар вечера, прямо посреди речи Миши из Чебоксар, который объяснял мне и окружающим, что я, без базара, телка по понятиям и что была бы еще невшибеннее, если бы поменьше шифровалась, Фридочка позвала меня в кабинет вожатых, потому что мне звонили из дома.

Я побежала к телефону. Связь, как обычно, была не фонтан, но я успела выслушать от бабушки и от деда, как они меня любят, обожают, скучают и поздравляют и как им непривычно впервые не праздновать со мной мой день рождения, но что бабушка все равно испекла торт с ежами и они его едят в память обо мне. Я сказала, почему в память, можно подумать, что я умерла. А бабушка сказала: “Тьфу на тебя, Комильфо, ты хоть думаешь, что говоришь?”

Потом трубку взяла мама и более сдержанно меня поздравила. Она сказала, что очень гордится моими успехами и достижениями, кроме алгебры и геометрии, с которыми у меня все хуже и хуже. Я спросила, откуда она знает про ухудшение в алгебре и геометрии, потому что я месяца два забывала им писать и точно помнила, что в короткие и рваные беседы по телефону съехавшую математику не упоминала. На это мама сказала, что ей недавно звонил мой вожатый и дал полный отчет по оценкам, и не только по оценкам, а и по моей самостоятельной жизни вообще. Она рада слышать, что я научилась готовить, убирать и стирать и успешно влилась в коллектив. Похвалила вожатого и сказала, что он оказался намного более ответственным и серьезным человеком, чем им всем сперва казалось, и что теперь они наконец поверили, что я в надежных руках, и просят у меня прощения за то, что сомневались в моих словах, когда я в письмах его расхваливала.

Я сильно опешила, потому что это означало, что Тенгиз все-таки звонил в Одессу, а мне не сообщил. На душе у меня заскребли кошки. В очередной раз я попросила поговорить с папой. И тут мама сказала – конечно, папа уже рвет трубку.

И впервые за несколько месяцев я услышала папин голос. Голос у него звучал странно, но и мамин голос звучал странно, и бабушкин, и деда, так что я списала это на помехи на заграничной линии, а через три секунды перестала обращать на это внимание и ощутила огромное облегчение. Будто тяжеленная каменюка с плеч свалилась, которую я уже привыкла не замечать.

Я закричала:

– Па-а! Наконец-то! Ты что, на меня злишься?

– Нет, дурочка, с чего ты взяла? – сказал папа. – Ты большая молодец. С днем рождения.

– Вы с мамой не развелись?

– Не в этой жизни. – Папа, кажется, издал смешок.

– Почему ты так долго со мной не разговаривал?

– Работа, – лаконично ответил папа. – Ты же знаешь.

Ну да, я знала.

– Тебе там хорошо? – спросил папа.

– Очень. То есть в основном. Бывает и плохо, но мне даже немного не хочется возвращаться домой, – призналась я.

– Я же тебе обещал, что все будет комильфо.

Да, он обещал. В Уголке старой Одессы, когда я прощалась с памятником грифону. Боже, как давно это было. Целая жизнь прошла.

– Вы обязаны приехать в Израиль, – вдруг выпалила я, сама от себя не ожидая. – Здесь все по-другому. Здесь другие люди. Здесь все свои. Вам тоже здесь будет хорошо. Тебе понравится Иерусалим, я уверена, он похож на Толедо, как в “Испанской балладе”.

– Что эти сионисты там с тобой сделали? – спросил папа, и я представила, что он усмехнулся в бороду и закурил сигарету.

– Ничего. Просто я…

– Ты счастлива. – И я не поняла, было ли то вопросом или утверждением.

– Не знаю… Я довольна. Но математика здесь очень сложная, мне совсем не дается, – посчитала я нужным затронуть больную тему, которая папе была особенно важна. Тон у меня вышел извиняющийся.

– Забей на математику, Зоя, – совершенно неожиданно заявил папа. – На свете существует много прекрасного кроме нее. Ты же врожденный гуманитарий. Ты уже определилась с профессией?

– Э-э… нет. – И снова вышло так, будто я ожидала от папы сурового наказания.

Но папа снова меня обескуражил. Он сказал:

– Кем бы ты ни стала, все у тебя получится. Я тебе обещаю. Честное слово. Зуб даю.

Потом по ту сторону провода послышалась какая-то возня, которая, вероятно, означала, что следовало прекращать разговор, который стоил целого состояния.

– Погодите, – опять услышала я папин голос. – Зоя… Зоя, ты еще здесь?

– Да, здесь.

– Ты дома всегда писала, – в третий раз сокрушил папа все мои о нем представления. – Ты писала в чулане, а потом все выбрасывала. Ты еще пишешь?

– Ну… да.

– Все еще выбрасываешь?

– Ну… в основном нет.

– Не смей, – сказал папа и снова стал похож на папу. – Слышишь меня? Я тебе запрещаю!

– Но… почему? – Я опять почти лишилась слов.

– Дюк – очень хороший образ. Не забрасывай. Развивай. Работай.

– Что?! – выкрикнула я.

Возня опять всколыхнулась на Екатерининской площади, и мне захотелось убить всю свою родню за то, что они вздумали прервать самый важный разговор на свете.

– Тихо! – повысил голос папа и закашлялся, потом у него тоже вышло извиняющееся: – Пора прекращать курить.

– Ты что, читал мою писанину?!

Я вообразила себе, что он там читал, написанное корявым детским почерком в блокноте, откопанном в дедушкином секретере: “Однажды дюк сел на коня и поехал на охоту”. Или: “В один прекрасный летний день дюк сел на коня и поехал в гости к своему лучшему другу”. Я выдирала и комкала листы, а потом забиралась на новую вершину творчества: “Зимней ночью дюк проснулся, потому что за окном началась война”.

Мне было восемь лет. Десять. Тринадцать Я понятия не имела, как писать книги.

– Кое-что читал, – признался папа, который, судя по всему, тайком от всех, как было принято в нашей семье, извлекал из мусорки мои творения, окидывал их критическим взглядом, в уме исправлял орфографические и стилистические ошибки, а потом ставил мне двойку.

Мне стало стыдно. Почему мы всегда всё друг от друга скрывали? Почему у нас дома не умели называть вещи своими именами?

– Знаешь, что я подумал, – поспешно продолжил папа, – странно, что у твоего дюка нет ни имени, ни фамилии. Герою нужно имя, иначе с ним трудно отождествляться. Раз он властелин восточноевропейской провинции, пусть будет из благородного рода Уршеоло.

Я сразу поняла, почему он так придумал: Уршеоло созвучно Ришелье, только гласные искажены. И страшно обрадовалась, безумно, как от салюта над Бульваром на Первое мая. Наверное, все же были времена, когда майские праздники мне нравились. Когда-то очень давно, в очень далеком детстве, когда салют важнее дня рождения. Или тогда, когда кажется, что этот салют запустили персонально для тебя.

И стал сеньор Асседо дюком из рода Уршеоло. Взошел на высокий пьедестал над Лестницей, и короновали старейшины гордую голову его лавровым венком…

Дальше я плохо помню, что он говорил и говорил ли вообще. Но помню, что я сказала:

– Я совсем скоро приеду домой. Осталось полтора месяца. Если захочешь, я тебе покажу все, что я написала, пока жила в Израиле. У меня набралось целых восемь тетрадей! И я почти ничего не выкинула!

А папа сказал:

– Много воды протечет в Черном море за полтора месяца. Наверно, тебя совсем будет не узнать, взрослой барышней станешь. Целую тебя, Зоя, будь хорошей девочкой, слушайся своих вожатых. Дюка не забрасывай. Смотри мне!

– Целую и обнимаю! – закричала я в трубку.

В тот момент я была полностью счастлива, как бывает только тогда, когда все звезды складываются. Счастье – это когда с души падает груз. На самом деле, облегчение это и есть счастье. Папа не только на меня не сердился, он одобрил мою писанину. Счастье – это свобода от страха перед критикой и упреком. Счастье – это…

Я влетела в Клуб на крыльях счастья и поймала обеспокоенный взгляд Тенгиза. Взгляд был мимолетным, но мне запомнился отчетливо. Я его так поняла: человек, объятый горем, не способен понять счастливого, даже такой человек, как Тенгиз. Но он не мог омрачить моего персонального счастья. Счастье – лучшая психологическая защита. Счастье – это…

Мы продолжили пить виноградный сок и общаться, и все одногруппники казались мне ангелами небесными, Натан Давидович – главным ангелом, Фридочка – богоматерью… Нет, этот титул я уже отписала Маше… А Тенгиз… кем только не казался мне Тенгиз? И я великодушно сожалела об Аннабелле, все еще госпитализированной в иерусалимских лесах, и даже вспомнила об Арте, который столько всего потерял, прервав обучение в программе “НОА”. И о благородной Милене я тоже вспомнила, которая обещала нас навещать, но так до сих пор ни разу и не появилась. И все люди были хорошими, великолепными и расчудесными.

А потом, когда мадрихи объявили отбой, мы с Натаном в коридоре долго не могли оторваться друг от друга и прижимались к стене, и казалось, что трещина между нами стянулась и бесследно исчезла, но Фридочка железной хваткой отодрала меня от стены и от Натана и отправила в комнату.

Я пожелала Алене спокойной ночи, залезла под одеяло, нацепила наушники, включила кассету, которую мне подарила лучшая в мире подруга, и фонарик, при свете которого писала по ночам. Поцеловала звезду Давида, которую мне подарил лучший в мире парень, и взяла ручку “Пилот” и тетрадь в кожаном переплете, которые мне подарил лучший в мире мадрих.

И тогда мне казалось, что счастливее я не буду уже никогда. Счастье – это вдохновение.

Я была полна вдохновения и вовсе не собиралась спать, а писать. В ушах звучало точно так же, как и в душе: “Ангелы все в сиянье, и с ними в одном строю… ”

Я открыла тетрадь на первом листе…

Мое сердце так громко заколотилось, что способно было разбудить Алену.

Лист был исписан четким крупным почерком.

Вот что там было написано:

Дорогая девочка,

Ты пришла на эту землю, и, конечно, были рады все тебе – купцы, пираты, рыцари и генералы. Разожгли лакеи свечи в золоченых канделябрах, подавали угощенье: трехэтажный торт из яблок, пиццу, постный борщ, малину. Двор устлали ковролином.

Бал король в тот день давал – все явились в тронный зал. Диоген в дубовой бочке, Герда, три гардемарина, Исаак из Йорка с дочкой, Бонапарт и Жозефина, капитана ровно два, Кот Ученый, Голова. Чингачгук, сэр Генри, Овод, Квазимодо, Квентин Дорвард, царь Эдип, король Альфонсо, Шерлок Холмс и доктор Уотсон. Паганель, Тристан, Изольда, Ланселот и Гвиневера, Карлсон, Маугли, Ассоль, да Леда, лебедь, Зевс и Гера. Грей один и Грей второй, Уленшпигель и Роб Рой, Князь Серебряный и Мышкин, Немо, Гекльберри Финн, Годунов, Марина Мнишек, Лорелея, Лоэнгрин. Блад, Резанов и Кончита, Коконнас, Ла Моль, Бюсси, Воланд со своею свитой…

Верь, и бойся, и проси.

… Вальсингам, Дубровский, Маша, Вронский, Петя, Гаврик даже, хоббит, Дэвид Копперфильд, Беня Крик и Вечный Жид, Консуэло, Рокамболь – все хотели быть с тобой. Джон Лонг Сильвер, Гулливер, Хитклифф, Рочестер, Джен Эйр, нищий, принц, бедняк, богач, гуттаперчевый циркач, Элоиза, Абеляр, скрипка, нос, шинель, футляр. Дон Кихот и Робинзон берегли твой сладкий сон. Колыбель твою качали три пузатых толстяка, и четыре мушкетера танцевали гопака.

А над Храмовой горою месяц одинцом завис.

Спи, ребенок, с днем рожденья.

Ровно в семь подъем.

Тенгиз.

Счастье – это то, у чего нет предела.

Из летописи Асседо

Глава XLIV. Казус белли

Стемнело, вассалы удалились в приемную князя фон Крафта, расселись в кожаные кресла полукругом. На стенах висело оружие, портреты предков и охотничьи трофеи. Лакеи приволокли бутыли с настойками, наливками и ведро соленых огурцов.

– Объявляю военный совет открытым, – провозгласил князь фон Крафт, снял со стены саблю и положил к ногам дюка.

Одно кресло оставалось пустым.

– Где маркграф фон Таузендвассер? – спросил свирепый вольный рыцарь Михаэль Ханеке. – Вы простили его, сир, опала кончена, пусть хозяин севера явится на совет, если он все еще способен являться и совещаться.

– Способен, – заверил соседа усач Фасбиндер. – Я видел его на Летнем балу у Шульца. Он плохо ходит, но все еще хорошо говорит.

– И я имел честь. Светлый ум сохранил наш маркграф, слава богу.

– Он совершенно не изменился, – подтвердил граф Рамштайн.

– Все еще харизматичен, как сам Люцифер. Весь народ за ним пойдет хоть пешком да в пекло.

– А если не пойдет, жены и матери выпихнут.

– Зря вы его, монсеньор, предали опале. Наш он. Всегда нашим был.

– Таузендвассеры – наша кровь, остготская.

– И визиготская плоть.

– Виноваты мы все перед ним. Не стоило предавать опале Фрида Красавца. Следовало нам вас, монсеньор, отговорить от такого дела.

– Его отговоришь! – рявкнул свирепый Ханеке.

Дюк своим вассалам ничего не возразил.

– Это очень хорошо, – опрокинул Ханеке стакан хреновухи и харкнул на ковер, – если Таузендвассер до сих пор молодцом. Все великие кавалеристы должны уметь говорить. Ему не на колеснице стоять. Счастливым будет тот бой, в который вы, сир, с соратником своим поскачете.

– Герр Ханеке прав, – тряхнул великолепной шевелюрой ландграф Вендерс. – Маркграфу фон Таузендвассеру место среди нас. Вместе вы никогда не проигрывали битв, монсеньор. Залог воинского успеха Асседо всегда заключался в вас двоих.

– Придержите коней, господа, – поднял руку уязвленный дюк. – Шестнадцать лет маркграф фон Таузендвассер не воевал с нами, а Асседо все еще стоит на месте.

– Сир, по правде говоря, за эти шестнадцать лет не было в Асседо ни одной толковой войны, – напомнил ландграф Вендерс. – Гаштольдовы набеги не в счет.

– А Пилевские равнины? – начал закипать дюк. – Мы выиграли тот бой!

– В Пилевских равнинах вы потеряли первенца вашего, Ольгерда, – осторожно напомнил князь фон Крафт.

Туча пробежала по лицу дюка Кейзегала, но дюк прогнал тучу. Прав был князь: несчастливыми были битвы, в которых сражался лишь один из Асседо вместо двоих. Велика тайна!

– Будет вам Фрид Красавец, – рявкнул дюк. – Следом за мной поскакал он в Ксвечилию. Задержался в Арепо, чтобы Шульцево золотишко на дело войны переплавить. Скоро должен объявиться.

– Вах! – сказал свирепый Ханеке.

– Лично засвидетельствуете почтение, а теперь хватит о нем. – Сеньор Асседо закинул ногу на ногу, налил себе полугара в рог и расстегнул колет. – Итак, господа, что вы обо всем этом думаете?

– О чем? – спросил усатый Фасбиндер.

– О войне.

– Война так война. Если вы прикажете, монсеньор, мы пойдем, – ответил за всех граф Рамштайн, протягивая дюку огурец.

– Пойдем, только к чему это все? – спросил лысый, как тарелка, виконт Шлендёрф.

– Не желаю я, чтобы слепо исполняли вы мои приказы. Таким манером войны не выигрываются. Внутренняя мотивация вам нужна, вассалы.

– Верно говорите, ваша милость, – согласился длинноносый маркиз Фриц Ланг. – В чем наш казус белли, сир?

Дюк впал в мимолетное замешательство.

– Скажем так, женщина…

– Женщина?!

– Не перебивайте, Вендерс! Дама по имени мадам Зита Батадам, находящаяся под моим покровительством, много лет назад изуродовала кунигаева наследника Челмара. Когда тот посмел посягнуть на ее честь, она полоснула его ножом по лицу и вынула глаз. Ей пришлось удариться в бега. Отважную женщину поймали нечестивые авадломцы и продали в блудилище. Там ей пришлось прожить в неволе десять целых зим. Ей удалось бежать в Асседо, но скотина Гаштольд, долго ее разыскивавший, пронюхал о беглянке и написал жалобу императору. Тот послал в Асседо инквизиторов. Не сегодня завтра они высадятся на наших берегах. Но это будет последний раз. Больше никогда.

Вассалы задумались. Нахмурились. Наморщили высокие лбы. Посмотрели друг на друга. Князь фон Крафт отворил ящик со свернутыми норманнскими табачными листьями и предложил графу Рамштайну. Ящик пошел по кругу. Щелкнули огнива. Густой дым поплыл к потолкам приемной.

– Стало быть, казус – женщина, – кисло заключил граф Рамштайн.

Дюку стоило возразить: “Не женщина, а свобода от инквизиции” или “свобода от постоянных набегов авадломского кунигая”. Или на худой конец: “Женщина, сослужившая всем нам неоценимую службу, покалечив сына врага и будущего врага”.

– Но какая женщина! – не сдержался дюк.

– Приведите ее к нам, монсеньор, – попросил хилый с виду, но непобедимый фехтовальщик барон Рифеншталь.

– Да-да, покажите! – закивали головами вассалы.

После очередного мимолетного раздумья дюк кивнул. Князь дернул за сонетку. Шепнул пару слов вошедшему камердинеру. В скором времени на пороге образовалась Зита.

Дюк встал, князь последовал его примеру, вассалы – их.

– Мадам Батадам. – Дюк сделал попытку склониться в учтивом поклоне, что не очень ему удалось с непривычки.

Все остальные сделали то же самое. Дюк протянул женщине руку.

Зита обвела присутствующих ничего не выражающим взглядом, но руку взяла.

– Вот эта женщина, – представил дюк казус совету.

– Ба! Шикарна! – оценил вольный рейтар Ханеке.

– Ослепительна и впрямь, – согласился Вендерс.

– Не поспоришь, – не стал спорить и Фасбиндер.

– А какова стать!

– Южанки все такие.

– Кажись, кровь восточная, – присмотрелся Фриц Ланг.

– Я уже имел честь видеть ее на Летнем балу. Знали бы вы, как она танцует!

– Я танцевал с ней падеспань.

– И я.

– А походка, походка! Что ваша породистая андалузка, не так ли, Рамштайн?

Рамштайн бросил на Шлендёрфа уничижительный взгляд. Почувствовал дюк, как задрожала рука Зиты в его руке.

Вырвалась.

– Сдурели вы, что ли, господа хорошие? – воскликнула Зита, гордо выпрямившись. – Я вам не товар на ярмарке. Десять лет прожила я в шаралакском блудилище, с меня довольно. Хотите, выдавайте меня инквизиции и кунигаю Баштольду, но в третьем лице в моем присутствии обо мне говорить не смейте. А вы, сир, тоже хороши. Стоит вашему другу и соратнику на шаг удалиться, как снова превращаетесь вы в жлоба.

Дюк кашлянул.

– Старые привычки трудноискоренимы, госпожа Батадам. Простите меня великодушно, но моим вассалам нужен казус, чтобы выиграть войну, а вы вызываете вдохновение и мотивацию.

– Еще какие! – оскалился свирепый Ханеке и повел широченными плечами.

Фасбиндер подкрутил усы. Тряхнул кудрявой шевелюрой Вендерс. Хилый Рифеншталь погладил эфес непобедимой сабли.

– Я вам не казус, господа, – вздернула голову Зита. – Если хотите вы бороться за справедливость, за всех женщин, невинно загубленных в Авадломе, за всех униженных, слабых, оскорбленных, лишенных свободы и человеческих прав; с попустительством императора, потакающего произволу забывших о рыцарской чести провинций, боритесь, но я тут ни при чем.

– Ох какая! – Свирепый вольный рейтар поправил пояс.

“Они никогда ничего не поймут”, – подумала Зита.

– Молчать! – загремел дюк. – Еще один вздох, Ханеке, и я лишу тебя чресел!

– Прошу простить, сир, – опомнился вольный рейтар. – Я больше не буду.

– Вряд ли они поймут, сударыня, – опустился дюк перед Зитой на одно колено – замерли вассалы в изумлении. – Вековые традиции не так уж просто искоренить из сердец. Но это благородные сердца, честные и верные, и бьются они в правильном направлении. Идите, мадам Батадам, вы свободны. Больше никто и никогда не отзовется о вас в такой манере, клянусь… Чем бы мне таким поклясться?

Сплюнул дюк три раза на ладони, растер плевок и прикоснулся к подолу платья Зиты.

Стена дождя стояла за окнами. Посмотрела Зита в золотые глаза. Вечное солнце в них плескалось, озаряло мрачную задымленную приемную, посылало в ее собственные глаза волны тепла, света и жизни. Оторопела Зита, совершенно неожиданно захлестнутая невиданным доселе шквалом одибила. Абсолютно невпопад почувствовала непреодолимое желание родить сына этому человеку.

“Нет, о Всевышний, не может быть! Не может быть! Он хам, грубиян и невежа. Душа моя принадлежит другому. И тело. И вся я!”

Мотнула головой, желая отделаться от морока.

– Что с вами? – прошептал дюк, вставая.

И от этого шепота будто ток еще не открытого в ту далекую пору электричества пробежал по коже.

– Ничего, – выдавила из себя Зита, опуская глаза. – Ничего, ничего. До свидания, господа хорошие, удачного совета. Желаю вам найти достойный казус для белли, а женам вашим – процветания.

И сама не заметила, как покачнулась и подалась вперед.

– Я провожу вас, – насторожился дюк.

– Нет… не надо…

– Ждите меня, господа, я скоро вернусь.

Взял Зиту под руку и вывел из приемной.

– Беспокоитесь вы за него, – сказал уверенно. – Не стоит. Ничего с ним не сделается. Живуч, как двадцать кошек.

И случилось так, что чуть не спросила Зита: кто?

Плавилась земля под золотым взглядом дюка из рода Уршеоло, покачивалась, как палуба корабля.

– Мадам… Эй, мадам Батадам! Вы слишком мало спите и слишком мало едите. Для войны это полезные навыки, но не для мирных времен, кои до сей поры…

Плюнул дюк на красноречие, подхватил потемневшую губами Зиту на руки, прижал к груди, и ее руки сами собой оплели бронзовую шею, а голова склонилась на плечо.

– Я устала, – уткнулась Зита лицом в распахнутый колет. – Как же я устала…

Дюк нашел какую-то дверь, за ней – кушетку, положил на нее Зиту.

– Спите. Завтра война.

– Расскажите мне сказку, – в полусне пробормотала Зита и вцепилась в рукав владыки Асседо.

– Сказку?!

– Сказку…

– Не знаю я сказок… Разве что… Есть одна старая колыбельная. Мне ее кормилица напевала. Много молока было у той женщины. До пяти лет я от нее пил.

– Расскажите.

– Как же там оно было…

Взглянул дюк в окно. Стена дождя уходила в землю. Все уходило в эту землю – мать его, отец, первенец Ольгерд, второй сын Юлиан, мадемуазель Аннабелла, друзья и соратники, юность и сила. Все уйдет, только земля останется.

– Слушай сказ морской старинный, – вспомнил дюк слова колыбельной. – Асседо благословенно. Край, богатый черноземом, морем, полным жирной кильки, тюльки, мидий и рапанов. Край ветров, всегда попутных, всласть резвящихся дельфинов, бескорыстных капитанов. Не потонут в волнах люди – их от смерти и напастей море тиной оградило. Асседо благословенно. Каждый в нем отыщет то, что так ему необходимо: вымысел, мечту и сказку, благосклонную погоду, мать, отца, любовь и ласку, дружбу, преданность, заботу. Все мечты ему подвластны, все сбывается однажды. Асседо не знает горя, Асседо не знает жажды.

Ты придешь на эту землю, и, конечно, будут рады все тебе – купцы, пираты, рыцари, пажи, лакеи. Выстелены все дороги мягким алым ковролином, в поднебесье хороводы водят радужные феи, и в каретах золоченых пролетают короли…

Но только я тебе, подруга, небесами уготован. Мхом и вереском укрою, подарю в подарок волны, солнце, пламя, крышу дома. На руки тебя возьму я – затрещит огонь в камине, с уст твоих сорвется вздохом мое выцветшее имя. Скажешь: “Больше не покину, мой любимый, мой отважный”. Я поверю. Сменит лето осень, зиму. Год пройдет по кругу дважды, и четырежды, и трижды. Будем рядом, будем ближе, вместе обратимся в глину. Прорастет трава над нами, ива, липа, куст малины, куст сирени. Подарю тебе я память, подарю тебе забвенье. Спит подруга, спит и время. В очаге трещат поленья. Асседо благословенно. Асседо благословенно…

Потом распахнул окно, подставил голову под ливень, и пока не остыл, не вернулся к вассалам.

Вассалы приканчивали третью бутыль хреновухи.

– Ваша дама хороша, – обернулся к дюку Фасбиндер. – Просто великолепна, но не причина для войны с самим императором.

– Нельзя так, – поддакнул Фриц Ланг. – Я, сир, за вас горой, сабля моя навеки ваша, но это же… Это же… ну, не комильфо совсем.

– Совершенно не комильфо, – присоединился к протестующим Вендерс. – Все союзные провинции нас на смех подымут. Где это видано, чтобы из-за женщины войну зачинать?

– У слепого старца Ремога, – неожиданно тихо сказал дюк, – видано. Между прочим, именем его отважного героя назван наш благословенный край, если вы вдруг, вассалы мои, забыли.

– Нет, – отрезал свирепый Ханеке. – Не казус это. Не можно так поступать в наши просвещенные времена. Опомнитесь, сир, и протрезвейте. Любовь вас оболванила, уж простите великодушно, и выпейте, бога ради.

– Покуда честь дворянская не задета, войну не выиграть, – заявил граф Рамштайн. – Не затронута наша честь, монсеньор, увы. Лишь только ваше сердце.

– Рамштайн прав, – тяжело вздохнул князь фон Крафт. – К превеликому сожалению.

Странная тишина наполнила приемную. Только дождь грохотал. Дождь и больше ничего. И подумал дюк, что если бы находился рядом Фрид, нашел бы он что возразить вассалам. Красноречие его убедило бы их, а если не красноречие – то просто красота.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал князь.

– Гонец, ваше сиятельство, – отчеканил камердинер.

– Пусть войдет.

Человек в фуражке и черном кителе под черной двубортной шинелью с расшитыми петлицами выступил вперед.

Молча поднялся князь фон Крафт. Вопросительно изогнул густые брови.

– Дюк Кейзегал из рода Уршеоло – есть ли таков среди вас? – бесцветным тоном спросил гонец.

– Есть, слава богу, – ответил дюк и бросил гонцу серебряный талер.

Человек в черном талер проигнорировал. Со звяком упала монета на каменный пол. Взгляд гонца был устремлен мимо дюка.

– Благодать Императору! – выкрикнул гонец.

Затем извлек из-за пазухи свернутую бумагу и протянул владыке Асседо.

Нахмурились вассалы.

Развернул дюк свиток и зачитал вслух:

Сеньору имперской провинции этой, дюку Кейзегалу VIII.

Довожу до Вашего сведения, что:

1. По указу Императора, непревзойденного Обер-Вождя нашего, Кайзера, Кесаря, Гетмана Коронного и Абсолюта, его великолепия Звонимира II, требую оказывать всяческую помощь представителям делегации в розыске двух преступниц, сбежавших из авадломского блудилища, коих распознать можно по клейму на плече, в форме виноградного листа. Отсутствие сотрудничества будет воспринято как сопротивление.

2. Именем Императора, сегодняшним днем уходящего лета, милостью Божьей в порту Нойе-Асседо ленный вассал Ваш маркграф Фриденсрайх ван дер Шлосс де Гильзе фон Таузендвассер взят под стражу Имперской Инквизицией.

Сопротивления не оказывал. Холодное оружие сдал. Сопровожден на борт имперского барка “Жребий”, где и будет сохраняться до лучших времен и до верховного разбирательства. Обломки шпаги вышеназванного содержатся под номером 24 601 в перечне имперских казематов.

Благодать Императору!

Старший уполномоченный инквизитор делегации,

С. С. Адамев-Крот.

Граф Рамштайн встал. За ним – все остальные. Дюк был похож на застывшее изваяние.

– Я не ослышался? – звонким голосом спросил Рифеншталь. – Маркграфа фон Таузендвассера взяли под стражу?

– Ваши уши не лгут, барон, – стиснул перевязь виконт Шлендёрф. – Кто-то посмел посягнуть на шпагу дворянина из Асседо.

– Невероятно! – вскричал маркиз Фриц Ланг. – Никто не посмеет!

– Но пасаран, – прошипел ландграф Вендерс и сплюнул три раза под ноги человека в черной шинели, невозмутимо глядящего в дождь за окном. – Какая вопиющая наглость!

– Что вы с ним церемонитесь? – отпихнул усача Фасбиндера свирепый вольный рейтар Михаэль Ханеке. – На бывшую лучшую шпагу Асседо позарились! Шайс драуф! Мист-керль! Позор на наши головы, если не смоем мы, дворяне Асседо, кровью такое оскорбление! Фэрпис дих!

Не успел дюк и глазом моргнуть, как выхватил свирепый рейтар из ножен четырехгранный меч-бастард и одним махом снес гонцу голову. Голова тоже моргнуть не успела – покатилась, как арбуз, выпавший из подола торговки на Привозе, по всей приемной, пока не уперлась в ножку Князева стола. Тело рухнуло на пол.

И прежде чем успел дюк опомниться, изрек свирепый Ханеке:

– Битва будет, – поднял с пола голову и вышвырнул в окно. – Казус есть.

Глава 46

Письма № 5 и № 6

Если Тенгиз думал, что после такой колыбельной я засну, то он глубоко заблуждался – Морфей отказался со мной сотрудничать. Я проворочалась полтора часа в постели, раз двадцать восемь перечитала стихи, пока они не стали отскакивать от зубов, представила, кем бы еще я могла дополнить предложенный список гостей, который, в принципе, был довольно исчерпывающим, разве что Морис Мустангер не был упомянут. Потом долго задавалась вопросами, как так получилось, что Тенгиз умеет слагать рифмы, и почему никто об этом не знает. Или, может, знают? Может, только я не знаю? Что еще Тенгиз умеет делать? А чего не умеет, кроме как выходить из Деревни?

Иногда мне казалось, что Тенгиз был почти нереальным. Иногда мне казалось, что я сама его придумала, а он взял и воплотился, создался из моих фантазий, как волшебство, и поэтому обладал магическими способностями. В час быка такие мысли кажутся реальнее действительности. В час быка они способны напугать. Может быть, потому, что плоды воображения, какими бы прекрасными они ни были, способны исчезнуть, а настоящие люди – нет.

Тут я вспомнила, что он не рассказал мне о том, что звонил моим родителям, и вспомнила про бредятину о топоре, услышанную от Аннабеллы. Вспомнила, что вообще-то Аннабелла не просто так оказалась в дурдоме, а потому что наглоталась таблеток, а наглоталась она таблеток, потому что я ее унизила и оскорбила. Мне следовало еще раз съездить в дурдом и ее проведать, она уже целый месяц там торчит, даже на Песах ее не выпустили.

И до меня дошло, что счастье – это такая штука, которую очень трудно удержать в себе. Счастье мимолетно, и оно из меня выскользнуло. Наверное, улетело к кому-нибудь другому. Или просто я была таким человеком, который не способен длительное время пребывать в состоянии счастья, и все портила. Праздник закончился.

Проснулась я от обычного стука в дверь, означающего ненавистный подъем. Просыпаться не хотелось, потому что я проспала от силы четыре часа. Я опять закрыла глаза и провалилась в сумбурные сновидения, но стук повторился. Потом Алена меня растолкала. Пришлось вставать, умываться, чистить зубы и идти завтракать, а потом – на уроки.

Тенгиз очищал Клуб от следов моего дня рождения. Все уже отправились в школу, только девочки из Вильнюса, будучи дежурными по бутербродам для школьного перекуса, намазывали всей группе майонез на булки, а потом пихали в булки пастрому, а некоторым – сыр.

На какое-то мгновение я даже удивилась, что он там был, – прозаически стоял на стуле с ножницами в руке и срезал шары с веревки как ни в чем не бывало, как будто никогда и не занимался ворожбой. Дверь на веранду была открыта, сдувшиеся шарики, лениво взлетая и медленно кружась под утренним ветерком, нехотя опускались на пол. Он все же был настоящим, настоящее некуда – ведь только у настоящих людей футболка задирается, когда они протягивают руки вверх, и виден потертый пояс в потертых джинсах и полоска кожи на спине. Меня это успокоило.

Я подошла к нему и сказала:

– Слушай, я вчера…

– Доброе утро, Комильфо, ты опаздываешь, – перебил меня Тенгиз, слез со стула и достал из кармана какую-то смятую разлинованную бумажку и ручку. – Нам нужно поговорить.

– Ага! – обрадовалась я.

– Следует подвести итоги года. Подумать о процессе, который ты здесь прошла, что было и чего не было, чего хватало и чего – нет, какие будут пожелания на будущий год, как обстоят дела с учебой, с коллективом, с социализацией и с адаптацией.

Уши мои не поверили, а глаза заморгали. Да, он был настоящим. Вообще-то он был воспитателем. В учебном заведении. В программе “НОА”.

Мадрих протянул мне бумаженцию:

– Запишись. Желательно на сегодня.

На бумажке была таблица дней, часов и имен. Почти все клетки уже были заполнены именами одногруппников.

– Сегодня я не могу. Сегодня у меня Маша, а потом кони.

– С каких это пор у тебя кони?

– Фридочка тебе не рассказывала? Она мне устроила пробный урок верховой езды. У коней наконец освободилось место.

– Не рассказала. – Тенгиз сдвинул брови.

– Забыла, наверное, у нее куча дел.

– Запишись на завтра.

Я снова посмотрела на таблицу.

– Завтра все уже расписано.

– Покажи.

Я показала. Наверное, можно было с кем-нибудь поменяться, но Тенгиз не предложил.

– Окей, тогда вот, послезавтра в пять еще свободно.

Я вписала свое имя в пятое мая в 17:00. Официоз был неприятным.

– Можно я тогда завтра после уроков поеду навестить Владу? – неожиданно для самой себя спросила я.

– Одна?

– Одна.

– Я посовещаюсь с коллегами и дам тебе ответ.

– Хорошо, – совсем сникла я.

– Иди в школу, звонок через пять минут. В столовую уже не успеешь, прихвати запасной бутерброд.

Я послушно взяла с лотка булку с сыром, завернула в целлофановый пакет, положила в портфель и поблагодарила девчонок из Вильнюса.

После уроков я рассказывала Маше о вчерашнем дне рождения. Маша меня улыбчиво поздравила, потом благостно слушала, а пока я рассказывала, мне снова стало счастливо, почти как вчера, потому что счастье воскрешается, когда о нем говоришь вслух, но в какой-то момент она поджала под себя ноги. Это всегда было не просто так и что-нибудь означало. Сейчас это означало, что стих Тенгиза, который я ей зачитала наизусть, ей не понравился. Что в нем могло не понравиться, я не могла понять, поэтому спросила об этом Машу.

– Почему ты предположила, что стихи мне не понравились? – попыталась Маша улизнуть.

– Это очевидно по вашему выражению лица, – соврала я, потому что не хотела открывать ей тайну про говорящие ноги, не то она, чего доброго, перестанет их поджимать, и мне придется вслепую угадывать ее реакции.

– Какое у меня выражение лица?

– Недовольное.

Маша сделала глоток из стакана. Потом принялась молчать и смотреть на меня. Я тоже молчала и смотрела на нее. Игра в гляделки продолжалась минуты две. Я победила. Маша отвела взгляд и сделала еще один глоток.

– Ты многое подмечаешь, Зоя.

– Да, я знаю, я чуткая, вы мне говорили.

– Раньше ты часто говорила о Фриденсрайхе фон Таузендвассере и о дюке.

– Это плохо?

– Что плохо?

– Что я о них больше вам не рассказываю?

– Это не плохо и не хорошо. Ты иногда отводишь мне роль судьи, будто ожидаешь, что я буду оценивать те или иные твои мысли и поступки.

– Я вам не отвожу роль судьи, но вы сами судите и осуждаете.

– Я осуждаю?

– Да, Тенгиза.

– За что?

– Вы серьезно? Я когда вам рассказала про стих, у вас было такое лицо, как будто Тенгиза надо уволить.

Маша кашлянула и опять засверлила меня глазами. Они у нее были немного криво накрашены.

– Что вы сверлите меня глазами? Я все вижу, я же чуткая.

– Да-а… – протянула Маша со странной горечью. – Ты права. Я подумала, что ему не стоило такое тебе писать.

Что-то в Маше сегодня было не так. Но может, дело в том, что я с ней целый месяц не виделась из-за праздников и траурных дней и отвыкла от нее?

– Почему?!

– Почему…

– Неужели так трудно ответить на простой вопрос?

– Труднее всего отвечать на самые простые вопросы.

– Так почему?

– Зоя, – Маша опустила ноги на пол, как все нормальные люди, – я могу тебе ответить на этот вопрос. Но ты сама знаешь на него ответ.

Я знала ответ. Я прекрасно помнила наши ночные откровения в день попытки самоубийства Аннабеллы. Я рассказала Маше про свои сегодняшние ночные мысли. А пока рассказывала, ощущала тревогу, как ночью. И боялась, что Маша ее разделит, что она скажет: “Тенгиз сбивает тебя с толку, не соблюдает границ, и из роли вожатого выламывается, дурит тебе голову, обещает то, что выполнить не может”. И кто бы говорил! Ночью в парке она сама никаких границ не соблюдала и ревела при мне в три ручья.

Но Маша выдала неожиданное:

– Был такой психоаналитик Дональд Винникотт, он написал книгу, которая называется “Игра и реальность”. Там он пишет, что ребенку, чтобы повзрослеть и стать самостоятельным человеком, необходима игра. Знаешь, что такое игра? Это когда ты забываешь о том, что между реальностью и фантазией существует граница; когда сам вопрос, где настоящее, а где выдумка, отпадает; это когда что-то одновременно и вымысел, и настоящее.

– Так не бывает, – удивилась я. – Оно либо настоящее, либо ненастоящее.

– В обычной жизни да, но не в пространстве игры. Играя, ты как будто создаешь то, что уже было там до тебя. Вообще-то это важно не только в детстве, это всегда важно.

– Я не понимаю, – отмахнулась я от Маши.

– Неправда, – отрезала Маша. – Все ты понимаешь. Каждому человеку нужен тот, кто был бы для него одновременно настоящим и ненастоящим; тот, кого он мог бы сотворить, при этом не создавая.

– Это чудеса какие-то.

– Не чудеса это, а парадокс. И умение играть. А вообще-то пусть будут чудеса. Почему нет? Если у человека есть способность быть для кого-то чудом, одновременно самим собой и плодом воображения, ему повезло. И другим повезло. Тебе повезло. Для игры нужны двое.

В тоне и во взгляде Маши сквозило восхищение. Как я могла его спутать с осуждением? Или это она изменила свое мнение во время беседы? Решила мне подыграть? Маша завидовала. Она завидовала Тенгизу. Она завидовала мне. Она хотела, чтобы и с ней происходили чудеса. Ей хотелось, чтобы Тенгиз и от нее создавался таким, каким был сам по себе. Ей хотелось, чтобы она создавалась для меня такой, какой была сама по себе, и чтобы я видела в ней чудо.

Когда два человека разговаривают, открывается бесчисленное количество смыслов, бездонное, бесконечное. Как же выбрать между ними, если у вас в запасе всего пятьдесят минут?

Будто расслышав мои мысли, Маша выдала:

– Я для тебя настоящая, Фриденсрайх фон Таузендвассер вымышленный, а Тенгиз – и то и другое.

Я сказала Маше, что хочу навестить Аннабеллу. А Маша ответила, что меня нередко влечет к крайностям. На это я возразила, что ни в каких крайностях не была замечена, алкоголь не пью, траву не курю, с мальчиками, к сожалению, не сплю, хоть мне уже шестнадцать лет, но Натан об этом будто забыл, а сломанное окно не в счет. Маша сказала, что влечение к крайностям и эктинг-аут разные вещи и что именно это отличает человека с прочной психикой от человека с пошатнувшейся. Я спросила, что такое “эктинг-аут”. Она перевела: “отреагирование вовне”. Как будто так было понятнее. Маша объяснила:

– Это когда ты, вместо того чтобы чувствовать и проживать внутренние конфликты внутри себя, отыгрываешь их во внешнем мире разными не очень приемлемыми поступками.

– Вы же только что говорили, что играть – это полезно.

Маша задумалась:

– Играть – это одно, а отыгрывать – совсем другое.

– Как, например, что? – спросила я.

– Вот, допустим, ты чувствуешь к кому-нибудь скрытую неприязнь, если ты его поколотишь – это будет отреагированием вовне, а если просто поймешь, что он тебе неприятен, тогда все в порядке. Или, например, ты в кого-нибудь влюблена, но знаешь, что он к тебе равнодушен или абсолютно тебе не подходит. Если ты бросишься ему на шею – ты отреагируешь вовне, а если…

– А если я напишу о том, как я бросилась ему на шею, в деталях и подробностях, это будет отреагированием вовне?

– Это будет сублимацией, – сказала Маша, очень собой довольная.

– Маша! – вдруг поняла я и тоже переполнилась самодовольством. – Я мастер сублимации!

Маша улыбнулась и поскребла ногтем по шее.

Потом я пошла в сельскохозяйственную зону на первый урок коней. С конями мне понравилось. Меня посадили на невысокую лошадку и водили по песчаному кругу. Лошадку звали Альма, как будто она была собакой. Молодая подтянутая тренер похвалила мою спину, и я рассказала ей, что у меня уже был опыт верховой езды, про Василису и про колбасу. Тренер была в ужасе и сказала:

– Боже мой, у вас в России живут какие-то звери, а не люди.

– Не в России, – поправила я. – Одесса – это Украина.

Потом я встретилась с Натаном, но он вел себя очень странно, хотел целоваться, а я хотела разговаривать, но разговор не клеился. Впрочем, Натан вел себя странно уже некоторое время. Может, и тут дело было в том, что мы с ним долго не виделись за время пасхальных каникул? Я успешно позабыла об этом на дне рождения, но тут опять все пошло наперекосяк.

– У тебя уже была итоговая беседа с Тенгизом? – сухо спросил Натан.

– Послезавтра будет. А у тебя?

– Была, сегодня.

– И как все прошло?

Натан промямлил нечто невразумительное, вроде “хорошо” или “нормально”, чем вызвал мое раздражение. Потом вдруг вспомнил, что не доделал домашку по своему прогрессивному ивриту, и ушел в свою комнату.

Пришла Алена, нацепила наушники и тоже засела за уроки. Мне было непонятно, как можно сосредоточиться на литературе, когда в ушах так гремит металл, что и мне слышно. Я долго смотрела на корпящую над рассказами Чехова Алену, и она тоже показалась мне далекой и отчужденной. Я принялась вспоминать последние недели и пришла к выводу, что с тех пор, как Аннабелла нас покинула, что-то неуловимо изменилось и в наших с Аленой отношениях. Трудно было обвинить Алену в чем-то конкретном, но она словно избегала близкого общения со мной, тогда как раньше мы могли протрындеть ни о чем полночи. Может быть, я ей надоела, потому что меня было слишком много, а третья соседка по комнате, которая могла бы меня разбавить, отсутствовала?

На следующее утро Тенгиз сообщил, что мне разрешили поехать навестить Аннабеллу после уроков, и вручил мне письменный пропуск для охранника.

Дело было не только в том, что я чувствовала себя перед ней обязанной и виноватой, я просто по ней соскучилась. Какой бы ни была из себя Влада, мы прожили вместе полгода с лишним, вместе писали заповеди и вместе их нарушали.

Честно говоря, я не знаю, почему меня отпустили навещать Владу, – наверное, я вызывала безоговорочное доверие у взрослых и они ни разу не заподозрили во мне потенциала отреагирования вовне: побега, потери в пространстве, покупки алкоголя, встречи с наркодилерами или другими сомнительными лицами. В каком-то смысле такое доверие было оскорбительным, словно они считали, что я не способна на безответственные поступки и на отчаянный юношеский бунт, как будто относились ко мне как к старой девочке.

Раз такая оказия, сказал Тенгиз, он просит меня передать Владе письмо. Я, естественно, согласилась, но конверт обжег мне пальцы, а потом всю дорогу прожигал спину через портфель. Что, если он ей тоже написал колыбельную в стихах? Я не могла смириться с тем, что Тенгиз мог одинаково относиться ко всем своим подопечным и быть чудом для всех, хоть и понимала, что должен был быть.

На перемене Алена попыталась меня отговорить от очередного визита, и Натан Давидович опять пытался, но я их не послушалась, – что-то влекло меня в эти леса и в это здание с голубой крышей и обычными подростками, у которых чересчур разыгралось воображение.

Получалось, что самоубийство Аннабеллы было отреагированием вовне. И перепой Арта тоже. Теперь я знала, как распознавать душевное здоровье: душевное здоровье – это когда никто ничего не делает и ни на что не реагирует.

С такими мыслями я раскрыла рюкзак для проверки перед охранником подросткового отделения психиатрической больницы “Эйтаним”.

– Оружие есть? – спросил охранник.

– Нет, – призналась я.

Вошла в небольшой ухоженный дворик, поднялась по внешней лестнице на второй этаж и в сопровождении незнакомой медсестры – а может быть, это была мадриха сумасшедших или арт-терапевт, кто их разберет без униформы, – нашла Аннабеллу на этот раз в ее палате.

Палата была обыкновенной комнатой, похожей на нашу, только поменьше, и кроватей в ней стояло две, а окно было зарешечено. Влада в одиночестве листала журнал, как часто бывало и в Деревне. Черное каре, хоть и отросло, было безупречно уложено.

– Привет. – Я всучила Владе хилый букет из трех красных роз. – Как дела?

На большее мне не хватило стипендии.

– Какие люди и без охраны! – сказала Аннабелла, заглядывая за мое плечо. – Где остальные?

– Я сама пришла.

– Тебя отпустили одну?!

Я кивнула.

– С ума сойти.

– Тенгиз передал тебе письмо.

Я достала конверт. Она его разодрала и стала читать. Я бы полжизни отдала, чтобы узнать, что там написано, но чужую переписку читать нельзя, так что я даже не пыталась подсмотреть, а это стоило мне половину жизни.

– А ты хочешь узнать, что там написано? – хитро улыбнулась чуткая Влада.

– Не хочу, – соврала я.

– Ты не умеешь врать.

– Плохо получается, – призналась я. И еще раз призналась: – Я по тебе соскучилась. Без тебя все по-другому. Когда тебя выписывают?

– Не знаю, – пожала плечами Аннабелла. – По-другому – это хорошо или плохо?

Я не знала, как на это ответить.

– Так трудно ответить на простой вопрос?

– Плохо, – снова соврала я. – Скучно.

– Неубедительно, – сказала Аннабелла. – Что происходит в Деревне?

Мне показалось, ей действительно было интересно.

Я ей рассказала. Про длиннющий Песах, про День Катастрофы, про День Памяти, про день рождения. Про день рождения вкратце, просто сказала, что отметили с тортом и шариками, как всем. Зря. Пока рассказывала, Аннабелла кривилась все больше.

– У меня день рождения одиннадцатого августа, – сказала она. – Мне будет семнадцать. Я старше вас всех.

– Это печально, когда день рождения выпадает на каникулы, – поняла я. – Но это круто, что ты Лев. Я всего лишь Телец. Тебе повезло.

– У вас с Аленой есть общий друг?

– Какой друг? – удивилась я неожиданному вопросу.

– Дима.

– Что за Дима? Не знаю я никакого Диму.

– Боже, Комильфо, ты опять тормозишь. Неужели Алена тебе так и не отдала письмо?

– Какое письмо?

– Пару недель назад, до того, как я здесь очутилась, вам обеим пришли письма из Одэссы от одного и того же человека. Я была дежурной по почте, отнесла все письма в кабинет вожатых и распределила по полочкам. Пока я их разбирала, пришли Алена и Тенгиз. Алена заверила Тенгиза, что передаст письмо тебе, и забрала оба.

– Что?

– Она получила письмо от того же Дмитрия, что и ты. Екатерининская площадь 1, квартира 12, кажется.

– Что?!

– Конь в пальто! Дмит-рий Ка-ра-у-лов.

– Ты врешь?

Я не так это сказала, гораздо более крепким словом. А я никогда не ругалась матом. Очень редко. В крайних случаях. Как и полагается старой девочке.

– Почему люди никогда не верят, когда им говорят правду? Твое письмо было толстым, а ее – тонким. Это потому, что в твоем письме были фотки. Я их нащупала. Этот Дима из Одэссы ваш общий любовник? – Аннабелла сардонически улыбнулась.

– Что?!

– Я так и знала, что она тебе письмо не передаст. Лучше бы я сама тебе его лично передала. Вообще-то Тенгиз не должен был ей его отдавать. Это не комильфо. Письма и посылки нужно передавать прямо в руки адресата. Ты точно не читала то, что Тенгиз мне написал?

Я могла бы на это ответить, что конверт как был запечатанным, так и остался, в чем Аннабелла могла сама убедиться, но не смогла ничего произнести.

– Все понятно, – произнесла вместо меня Аннабелла. – Ты мне до сих пор не веришь. И про топор не веришь. И про дыру в заборе. И про Алену тоже не веришь. А я всегда была на твоей стороне. Я всегда думала только о том, чтобы тебе было хорошо. Я тебе всегда пыталась открыть глаза на правду и научить тебя жизни, о которой ты совсем ничего не знаешь, потому что ты росла в нафталине. Я прочла твою книгу и сказала тебе, что это хорошая книга, и посоветовала тебе, как сделать ее еще лучше, но ты решила смешать меня с грязью. И вот теперь я здесь благодаря твоим стараниям. И таблетками меня кормили тоже благодаря тебе – думаешь, я не знаю, что ты Тенгизу все-таки настучала про тот случай с бритвой? Но я на тебя не злюсь. На наивных дурочек не обижаются.

Что тут скажешь? Ничего. Только в голове невпопад пронеслось: “О-о-о, это страшная женщина, ее боится сам кардинал!”

– Беги из Деревни, Комильфо, – сказала страшная женщина. – Там все с ног на голову перевернуто. Никому нельзя доверять. Это заговор. Они все врут. Все скрывают. Никогда нельзя знать, кто тебе друг, а кто – враг. Ты никогда не поймешь. Ты всем веришь. Всем, кроме меня. Кто же из нас сумасшедшая?

Я не знала, кто из нас была сумасшедшей. Наверное, все же я, раз опять по доброй воле к ней приехала.

– Будь здорова, – выдавила я из себя через силу.

Вышла из палаты. Аннабелла со мной даже не соизволила попрощаться – разлеглась на кровати и уткнулась в свой журнал.

На лесной остановке я ждала автобуса в темноте одна. Ни один автомобиль по извилистой дороге за это время не проехал. Если бы не огни в здании напротив, можно было бы подумать, что в этом месте никогда не ступала нога человека. Интересно, это природный лес или, как большинство израильских лесов, посаженный людьми?

Я прождала автобус тысячу лет, и казалось, что он никогда не придет. Но в итоге пришел. Почти пустой, но все же люди в нем были живыми и настоящими, а внутри горел свет. Потом пересадка у Талита Куми, запруженная улица Короля Георга, вечерний шум и гам спешащих домой с работы людей, толчея и давка, потому что израильтяне не умели стоять в очередях и вечно пропихивались вперед, наступая друг другу на ноги, покрикивая и расталкивая плечами; и очередной набитый до краев автобус, в который я едва попала, потому что водитель собрался захлопнуть двери перед моим носом, а я еще не научилась толкаться и пихаться, но какая-то тетенька с кульками заорала на водителя, чтобы бессердечная сволочь впустила ребенка, места на всех хватит.

Деревенский охранник меня не задержал, сразу впустил. Это только взрослых он не пропускал внутрь без специального разрешения, а детей не выпускал наружу.

Я поплелась вверх по холму. Алены в комнате не было – у нее были дополнительные занятия по Танаху, который ей давался примерно так же, как мне математика.

В чужих вещах копаться нельзя, но я залезла в шкаф моей лучшей подруги. В Деревне все самые важные и самые личные вещи, а также деньги хранились в нижнем белье, это всем было известно. Так что меня ничуть не удивило, что Аленина переписка нашлась в ее трусах.

Там обнаружилась небольшая пачка вскрытых конвертов от Алениных родителей и ее одесских друзей, пара которых были и моими бывшими одноклассниками – переписка была далеким от Алены жанром. Три письма от Дмитрия Караулова: два адресовались Алене Зимовой (Зимельсон), а одно – Зое Прокофьевой.

Я начала с того, что предназначалось Алене Зимовой (Зимельсон), а не Зое Прокофьевой. Назло.

В первом письме, датированном октябрем прошлого года, Митя Караулов в лаконичной мальчиковой форме докладывал о жизни десятых классов школы номер девять и о своей личной жизни; в двух словах выражал радость по поводу Алениных успехов в Израиле, искренне удивлялся, как так получилось, что мы с Аленой оказались в одной школе, и был доволен нашим перемирием. Никакого криминала. Митя даже спрашивал, знает ли Алена, почему я с ним не попрощалась, не рассказала ему, что я еврейка, и ничего не пишу. Может, я на него за что-то обиделась?

Интересно, что Алена ему ответила?

Я развернула второе письмо, предназначавшееся Алене Зимовой (Зимельсон), написанное в начале апреля. Там было сказано вот что:

Привет, Алеха!

Мы с тобой сто лет не переписывались. Ты по-свински на мое последнее письмо не ответила. Но ладно, я тебя прощаю, потому что ты никогда не любила писать (но позвонить все же могла бы, я же не знаю, куда тебе звонить). Как у тебя дела в Израиле и вообще? Когда ты возвращаешься домой?

Я решил тебе написать, потому что мне написала Комильфо, так что я пишу вам обеим. Я тебе объясню, в чем дело. Комильфо меня спрашивала, что случилось с ее папой, и я очень удивился, что она не знает. Ее родители ей ничего не рассказали, а она ни с кем из нашей школы не переписывается. Олег Александрович еще в начале зимы перестал преподавать (у нас теперь новая тупейшая математичка, ее никто не выносит). Вначале никто толком не знал, почему он ушел из школы, нам же ничего не рассказывают, и мы думали, что он в отпуске. Но мне потом мама сказала, что он заболел. Она узнала об этом не от Зоиной мамы, которая почти перестала с ней общаться, а от тети Кати из второго двора. У него еще прошлой осенью обнаружился рак легких. Он сперва не хотел лечиться, но потом ему стало хуже или его заставили. Он весь этот год провел в больницах, его даже в Москву возили, но безуспешно. Моя мама однажды заходила к Прокофьевым и говорила потом, что там совсем плохо и что Олег Александрович очень плохо выглядел. Мама считает, что ему остался от силы месяц.

Раз Комильфо спросила, я ей ответил. Я не буду врать и скрывать. Я тебе тоже это рассказываю, потому что ты можешь там за ней присмотреть. Если она будет в полном шоке, ты ей помоги морально.

Извини за такие плохие новости, и надеюсь, что мы скоро затусим. Тебя все ждут, Регина обещала забацать вечеринку по случаю твоего приезда, так что готовься. И готовь купальник: сгоняем в Аркадию – там открылись новые кафешки.

Митя.

Второй конверт был толстым. Дата на почтовой печати была та же, что и в письме, отправленном Алене Зимовой (Зимельсон). Аннабелла не соврала – оба письма прибыли в Деревню в один и тот же день. Следует отдать должное моей лучшей подруге, – это письмо осталось запечатанным.

Дмитрий Караулов не поскупился на марки и потрудился на славу творчески. На пол медленным листопадом посыпались фотографии Дюка и Воронцова. Глянцевые. В разных ракурсах. В профиль и анфас. Слева, справа и со спины. Бульвар и Соборка. Порт, море, луна-парк, детство. Качели-лодочки. За пять копеек можно улететь в небо. Чугунные цепи качаются у подножия величественного памятника генерал-губернатору новороссийскому и бессарабскому графу Воронцову, большие, тяжелые, холодные звенья.

Полумилорд, полукупец… полуподлец… но есть надежда…

Граф прижимал фельдмаршальский жезл к груди, а его предшественник герцог держал свиток у левого бока. Интересно, что в том свитке было написано? Указ об основании Одессы с подписью самой Екатерины? Таможенные правила порто-франко? Заказ на строительство Оперного театра? Смертный приговор?

Привет, Комильфо!

Я рад, что ты мне написала, потому что я уже думал, что ты решила окончательно на меня забить. Это на тебя похоже, ты уехала и даже со мной не попрощалась и ничего мне не рассказала про Израиль. Я прислал тебе фото Дюка и Воронцова, как ты просила. Говорят, что Потемкинцев скоро снесут и вместо них вернут Екатерину. Прикинь? Как мы будем жить без Потемкинцев?

У меня для тебя плохие новости, но ты должна их знать. Я думаю, что нечестно от тебя скрывать. Твой папа тяжело болен. У него рак легких. Мне кажется, что тебе стоит поскорее приехать домой, иначе может быть поздно. Идиотизм, что тебе ничего не рассказали. Можешь мне позвонить. Я бы сам тебе позвонил, но просто не знаю куда. Я спрашивал твой номер у твоей бабушки, но она мне его не дала. Твоя бабушка злая женщина. Я случайно встретился с твоим братом на Дерибасовской. Он недавно приехал из Москвы. Я его прижал, так он раскололся. Они к нам все еще относятся как к детсадовцам, скажи? Ну и фиг с ними. Кирилл решил не сдавать сессию. Я его немного попытал. Они считают, что ты очень впечатлительная и у тебя от всего этого крыша поедет. Блин, ну как так можно, скажи? Они думали, что это наилучший выход, чтобы ты была вдали от кошмаров, которые они пережили. Мы с Кириллом пили пиво. Он меня угостил. По-моему, он напился, хотя я выпил столько же, и он мне все выдал. Он сказал, что тебе хорошо в Израиле и что ты ничего не должна знать, потому что иначе ты скатишься в учебе, и тебя исключат из элитной программы, и все твое будущее будет похерено. Но я думаю, что это бред. Если бы мой папа умирал, не дай бог, я бы хотел об этом знать. И ты тоже должна знать. Комильфо, это все ужасно, серьезно, я не знаю, что еще сказать. У нас все в трауре еще с зимы, когда Олега Александровича заменили на тупую новую математичку. Она коза. Я уверен, что твой парень тебе не изменяет с Аленой.

Я Алену хорошо знаю, и она на такое не способна, ты что? Ты какая-то странная.

Приезжай, прокатимся на великах. Я тебя жду. Митя.

Взгляд упал на фотографии, причудливым пазлом разлетевшиеся по коричневым пятнистым плиткам пола – головы, руки, мантии, пьедесталы. Выдранные из контекста фрагменты значительных фигур. Обрывки, детали, осколки давно умерших людей, отлитых в бронзе. Латунь. Чугун. Крымский диорит. Мертвые породы.

“Герцогу Еммануилу де Ришелье управлявшему съ 1803 по 1814 годъ новороссийским краемъ и положившему основаше благосостоянию Одессы благодарные къ незабвеннымъ его трудамъ жители всехъ сословш сего города и губерний Екатерино-славской Херсонской и Таврической воздвигли памятникъ сей въ 1826 годгъ при новороссийском генералъ-губернаторгъ – Графтъ Воронцовтъ”.

Все самые важные вещи ученики программы “НОА” в Деревне Сионистских Пионеров хранили в нижнем белье. Я выдвинула ящик со своими собственными трусами, извлекла на свет божий восемь толстых тетрадей и принялась их обстоятельно кромсать. Я выдирала лист за листом и разрывала на два, четыре и восемь клочков. Потом по два листа сразу, по три и, приложив некоторое усилие, по пять – так было быстрее.

Я не прерывала незабвенные свои труды до тех пор, пока словесные ошметки чужих жизней не присоединились к их визуальным прототипам.

На коричневом полу в двух непересекающихся измерениях валялось благословенное Асседо и мое детство. Я была способна к отреагированию вовне. Еще как способна. Ни Арт, ни сама Аннабелла не смогли бы меня перещеголять. Мною гордился бы Булгаков. Мною гордился бы Гоголь. Мною гордился бы сам Пушкин!

На дюка я больше не рассчитывала. Как, впрочем, и ни на кого другого, оставшегося на этом свете.

Глава 47

Тремп

Покончив с расправой, я вышла из комнаты. Из кабинета мадрихов доносились приглушенные голоса. В Клубе вещал телевизор. Я поднялась вверх по дорожке, дошла до освещенной будки с охранником. Никто не встретился мне на пути. Охранник был погружен в книгу. На обложке было написано на иврите “Русский роман”. Я безжалостно оторвала его от чтения. Жалости во мне не осталось ни на грамм.

– Я должна выйти.

– Пропуск имеется?

– Нет, но мне срочно нужно. Очень срочно.

– Возвращайся.

– Я хочу выйти отсюда.

– Не положено.

– Но я уже сегодня выходила! Ты сам забрал мой пропуск!

Охранник бесстрастно отвертел крышку бутылки с диетической кока-колой и присмотрелся ко мне внимательнее.

– Я не могу помнить всех, кто отсюда выходит и сюда заходит. Вас тут целые толпы. А пропуск в любом случае одноразовый.

– Я не могу здесь больше находиться! – прикрикнула я на бездушного истукана.

– Мне вызвать твоих вожатых?

– Не надо.

– Тогда возвращайся домой.

– У меня нет дома.

– Я имею в виду, в комнату, в общежитие.

– Ты меня не выпустишь?

Охранник покрутил пальцем у виска:

– Ты посмотрела на часы, девочка?

Я посмотрела на часы. Они показывали двадцать и двадцать одну минуту.

– Ну и вот, – изрек охранник.

Лучше бы я никогда сюда не возвращалась. Лучше бы я осталась вместе с Аннабеллой в дурдоме.

– Чтоб ты сдох, аминь, – сказала я.

Развернулась и пошла туда, где никто никогда не патрулировал: в сторону заброшенных сельскохозяйственных построек времен самых первых пионеров и сионистов, основателей проклятущей Деревни, похищающей детей из их семей; на противоположный конец мира, где не светили фонари, где отвесом обрывался холм, валялись старые железяки, и никому и в голову не приходило туда забредать.

Никому, кроме Тенгиза, лживого призрака этой трехгрошовой оперы.

В прохудившейся ограде между ржавыми прутьями зияла небольшая дыра. Ее прорубили чем-то острым и тяжелым, должно быть топором. Много усилий было потрачено на такой вандализм, не день и не два. Вероятно, люди, которые не приспособлены к свободе, тешатся мечтой о побеге исподтишка, воображая, что кто-то их останавливает, что они пленники не самих себя, а жестоких тюремщиков. Но это меня больше не интересовало, как не интересовало, куда ведет этот лаз. Тенгиз не смог бы протиснуться сквозь такой небольшой проем, но я могла, и протиснулась.

Крутой спуск терялся в темноте. Я побежала сквозь колючие кустарники, мусор и хлам неизвестно куда. Я оступалась не раз и не два, поскальзываясь на целлофановых пакетах, измятых пластиковых бутылках и на выпирающих корнях приземистых кустов. Однажды из-под моих ног с воем выскочило нечто живое и так же стремительно исчезло. Вероятно, шакал. По ночам в Деревне было слышно, как они стаями воют в низинах.

Холм стал более отлогим, а затем перестал быть холмом и слился с землей. Внизу оказался еще один забор – ограда монастыря. Я машинально прочла вывеску, но не запомнила, какому апостолу была обязана именем эта обитель, – то ли Павлу, то ли Симону. Вдали заныл муэдзин – последняя молитва из ежедневных пяти.

Я посмотрела на часы: ровно двадцать сорок три, как всегда.

Я обогнула ограду монастыря и оказалась на ярко освещенной улице. Местность была смутно знакомой. Минут двадцать до центра, двадцать до Рехавии, где жили старшие Трахтманы, двадцать до Нахлаот, где жили родичи Натана, двадцать пять до Немецкой колонии, полчаса до Старого города. Куда я, собственно, собралась? Денег у меня не было – кошелек я взять не догадалась. Ничего у меня не было, кроме отчаянного “назло”.

Это “назло” сводилось к мстительному желанию поставить на уши всю Деревню, которая занялась бы моими поисками. Не могу с уверенностью сказать, хотелось ли мне быть найденной. Скорее всего, что да, потому что ни один беглец, разве что бежит он из настоящей тюрьмы, не желает быть пропавшим насовсем. Но в тот момент об этом я не задумывалась. Я вообще ни о чем не задумывалась. Просто страстно хотелось, чтобы всех их уволили, разогнали, лишили родительских… то есть педагогических прав. Не было никаких сомнений, что они все знали. Тенгиз же звонил моим родителям. Уже в мой день рождения он все знал. И ничего мне не сказал.

Хотелось покарать их всех, от Маши до Фридочки, от учителей до Фридмана, от охранника до самого Антона Заславского, и Алену с Натаном заодно. Я прекрасно помнила, чем обернулась для них всех пропажа Арта. Правда, у меня не было богатого папеньки, который разнес бы в пух и прах всех директоров и начальников. У меня, как выяснилось, вообще не было папеньки. Или скоро не будет. Впрочем, хронологическая последовательность не имела никакого значения. У меня больше не было ничего.

Зато кругом был Иерусалим. Нескончаемый, протянувшийся на все четыре стороны белесыми рукавами. Удушающий мертвый город со своими набившими оскомину тремя религиями, который не могли оживить даже шумные центральные улицы, по которым все еще пыхтели автобусы и сновали прохожие, гогочущая на площадях, в пиццериях и барах молодежь, местные сумасшедшие и попрошайки, крикливые сефарды в фалафельных, надутые ашкеназы в книжных магазинах и кафе, бородатые люди в черном и тупо хлопающие глазами туристы, неизменно глядящие то в карты, то наверх, вероятно ожидая откровения от блеклого из-за ярких фонарей, тяжело нависшего ночного неба.

В третий раз за сегодняшний день я оказалась на улице Короля Георга. Там ко мне привязалась какая-то бабулька с авоськой на голове и принялась рассказывать, что у нее пятеро больных внуков и поэтому я должна сделать мицву, то есть исполнить заповедь благодеяния и дать ей денег, а она взамен меня благословит и повяжет на руку красную ниточку от дурного глаза. Я сказала, что денег у меня нет и дурной глаз на меня и так положили, так что ниточки меня не спасут. Бабулька мне не поверила и сказала, что молодежь нынче пошла бессердечная и бессовестная и лгать я не должна, а просто вежливо отказаться дать деньги. Я послала ее в баню, то есть к Азазелю, а она плюнула мне вслед и сказала, что все русские – шиксы и гои и благословения не заслуживают. Я тоже плюнула в нее. Я больше не собиралась ни с кем церемониться.

Старушка села на землю и заголосила, указывая на меня пальцем. Вокруг нее столпились какие-то люди, помогли ей встать, укоризненно покачивали головами. От группки отделилась другая женщина, помоложе, и пошла меня догонять, читая на ходу мораль о том, что эта бабулька вот уже двадцать лет тут торгует красными ниточками от сглаза, и все ее знают, и обижать ее некрасиво. Я сказала, что я ее не обижала, это она меня обидела – если бы у меня были деньги, я бы ей дала. Женщина вдруг проявила чудеса гражданского долга и спросила, все ли со мной в порядке и нужны ли деньги мне.

Я сказала, что мне ничего не нужно и пусть она меня оставит в покое. Но она меня в покое не оставила и донимала вопросами, где мои родители и где я живу. Я еще раз попросила ее от меня отвязаться, но с таким же успехом можно было говорить со стенкой. Что-то во мне показалось тетеньке подозрительным, и она спросила, не нужно ли позвать полицию. Я сказала, что не нужно, но тетенька заявила, что все равно позовет, на всякий случай, потому что ей кажется, что я очень плохо выгляжу.

– Оставьте меня в покое! – вскричала я.

Что было неразумным – совестливая гражданка тут же прытко подскочила к телефонному автомату возле парадного магазина, где торговали иудаикой для туристов.

Я не стала дожидаться итогов сего бессмысленного происшествия, на перекрестке свернула на улицу Яффо и помчалась по ней, изредка ныряя в грязные проходы между не менее грязными, пыльными, забитыми всякой никчемной дрянью и старомодной одеждой позапрошлых сезонов магазинчиками, лотками, обувными мастерскими и ателье.

В скором времени выяснилось, что бегу я в сторону центральной автобусной остановки, которая находилась в конце улицы Яффо, на главном выезде из города. Главный выезд – это тот, откуда уезжают в Тель-Авив. По крайней мере, в Тель-Авиве было море.

Периодически я оборачивалась, но полиция меня не преследовала.

Михаль и Асаф не раз рассказывали, как они гоняли в Тель-Авив автостопом, взяв с меня клятву не заикаться об этом их родителям. Это проще простого: проходишь центральную остановку, спускаешься по обочине Первой трассы к карману рядом с бензозаправкой “Паз”, встаешь на краю дороги и вытягиваешь руку.

“Ловить тремпы” – это концептуальное понятие среди израильской молодежи. Им кажется, что таким образом они ломают систему, делаются независимыми – от автобусного расписания, от денег и от родителей. Они в это наивно верят, поскольку никогда не оказывались участниками программы “НОА”.

“Тремп” – это подвозка. Израиль населяют добрые люди. Они всегда друг о друге заботятся, как о членах родной семьи. Приклеиваются к вам как банный лист, и заботятся, и заботятся. У меня семьи больше не было. Ни родной, ни приемной.

Тремпы – это ничуть не опасно, потому что все евреи братья. Но все же тремпы лучше ловить вдвоем или втроем – так спокойнее. Вперед всегда выставляется самая красивая девчонка из компании, а все остальные, толстые там, или очкастые, и тем более пацаны, пока прячутся. Если ты грудастая, длинноногая или одета в мини-юбку, то поймаешь тремп скорее. Потом из-за кустов или из-за автобусной остановки выбегают остальные тремписты, но водитель, будучи человеком совестливым, как все евреи, уже не сможет отказать и возьмет всех. Спереди, как самая привилегированная, всегда садится поймавшая тремп. Еще одно правило гласило, что никогда нельзя садиться в машину к арабам, потому что это действительно опасно. Арабы узнаются легко: у них арабский акцент и громкая арабская музыка в колонках.

Я не была ни красивой, ни грудастой, ни длинноногой и одета была не в мини-юбку, а в потрепанные вареные джинсы времен поздней перестройки и выглядела как беспризорница. У меня не было никаких шансов поймать тремп.

Тем не менее я его поймала, и довольно быстро.

Шоколадная “митсубиси” резко затормозила прямо перед моим носом. Задние окна были обклеены черной пленкой. Из опущенных передних раздавалась громкая музыка, но она ни в коей мере не была арабской – обычное техно, транс или эйсид-хаус, я никогда в них толком не разбиралась. Никита такое слушал. Иногда и Марк, когда пребывал в меланхолическом расположении духа после очередной провальной оценки. И на деревенских дискотеках ее всегда врубали после медленного танца.

Но если и этого было мало, чтобы снять с “митсубиси” всяческие подозрения, из правой передней двери вышла симпатичная солдатка с толстой косой и длинным автоматом, послала водителю воздушный поцелуй и уселась на остановке, обняв толстый рюкзак.

Водитель уменьшил громкость, перегнулся к правому окну и послал девушке ответный поцелуй. Наверное, они были братом и сестрой. Или близкими друзьями. Смуглый парень лет двадцати с куцым нагеленным чубчиком – судя по возрасту, наверняка тоже солдат в отпуске или на больничном – забыл о солдатке и обратился ко мне:

– Куда, красавица?

Я не была красавицей, но спорить не стала. Акцент у парня не был арабским. Обычное израильское произношение: резкое, напористое, самоуверенное, как у Михаль и у Асафа, как будто весь мир им чем-то обязан, потому что они родились евреями в Израиле.

– В Тель-Авив.

– Поехали.

Я села на место солдатки. Водитель дал газу, колеса завизжали, “митсубиси”, исполнив немыслимый вираж, оказалась на левой полосе и вжала меня в сиденье.

– Пристегнись, сестричка.

Я послушалась. Хотя если бы эта машина разбилась, вмазалась в бетонную перегородку или слетела в овраг с серпантина Первой трассы, я бы об этом не пожалела.

– Куда направляемся в Тель-Авиве? – спросил водитель и подкурил сигарету, оторвав обе руки от руля.

Машину занесло вбок. Парень проворно поймал руль правой рукой, а левую высунул из окна. На нем была белая футболка. Она выгодно обтягивала рельефные бицепсы. На шее болталась тяжелая золотая цепь с круглым медальоном.

– На море.

– На какой пляж? Гордон или Хилтон?

– Не знаю.

В Тель-Авиве я была лишь один раз на школьной экскурсии.

– В Тель-Барух, – вдруг раздалось сзади.

И громко рассмеялось сразу несколько ртов.

Я вздрогнула от неожиданности. Обернулась – на заднем сиденье оказались еще двое. Такие же парни, с такими же нагеленными чубами, светлыми футболками, цепочками, и в потемках их было друг от друга не отличить.

– Где это – Тель-Барух? – спросила я.

– Там, где стоят твои подружки, – ответил один из задних.

– Какие подружки?

– Проститутки.

Не “проститутки” – “зонот”. Множественное от “зона”.

– Все русские – зонот.

– Да ладно, – возразил второй задний. – Они бесплатно дают. Как тебя зовут?

Я ничего не ответила.

– Наталия или Татиана?

– Их всех зовут одинаково. Все пацаны – Алексы, а все девки – Татианы.

– Не слушай этих дебилов, – сказал водитель и врубил свое техно погромче. – Ты не выглядишь как Татиана, ты выглядишь как Маша! У нас в подразделении была одна такая Маша! Боже, это нечто! Она демобилизовалась два месяца назад, так вся база была в трауре! Двадцать один день взаперти и без Маши! Это же поехать мозгами можно!

– У нас точно такая же была, брат! – перекрикнул музон один из задних. – Служила в отделе кадров! Все наши водилы к ней толпами ходили плакаться на жизнь, лишь бы попялиться, как она грудью об стол упирается, когда строчит отчеты! Только ее звали Ольга!

– Ольга? Какое дурацкое имя! Оль-га-га-га. Она была похожа на утку?

– На Памелу Андерсон! Настоящая блондинка! Эти русские нереально красивые! Кто захочет спать с израильтянкой, когда рядом вертятся такие ноги?! Наши жирнюхи ей устроили бойкот! Вы не поверите! Никто не хотел сидеть рядом с ней в столовке!

– И?..

– И наш офицер ее выручил. Написал командиру роты, и тот сделал ее секретаршей своего офиса. Она за ним по пятам с тех пор ходила. Никто не посмеет тронуть секретаршу, которая сосет командиру.

– Так она и вашему офицеру отсосала, поэтому он ей помог.

– Они это умеют.

– Ну что, Наташа, а ты как в этой сфере? Шаришь?

Мигающий оранжевым глазом окурок улетел из окна на юго-восток. Рука водителя, как в замедленной съемке, оторвалась от руля и легла мне на грудь.

Сзади захлопали и засвистели.

– Ну и как?

– Вкусная. Хоть и маленькая.

– Маленькие тоже бывают в порядке.

– Ниже опусти, Хаим, она вроде не против.

Я была против. Просто меня парализовало. Или не меня. Меня больше не было. Я будто отделилась от собственного тела и смотрела на происходящее с низкого потолка автомобиля. Такое уже со мной случалось – например, когда Аннабелла резала бритвой бедра, а я ломала окно. Да и совсем недавно, когда читала Митины письма. Впрочем, кажется, с тех самых пор я в собственное тело и не возвращалась. Носилась рядом с телом по иерусалимским беспорядочным улицам. Маша называла это “диссоциацией”. Психолог Маша.

Я посмотрела на часы: двадцать два и тридцать семь минут. Рука водителя шарила по моей груди.

Водителя звали Хаим. Хаим на иврите значит “жизнь”. Как может человек с таким именем творить такое? Лучше бы его звали Мухаммадом, Ахмадом, Хамидом, Юсефом. Что бы сделал дюк? – невольно задалась я вопросом. Воистину, старые привычки неискоренимы, сколько ни клянись забыть о них навсегда.

Тело подалось влево, вскинуло руки и обрушило их на руль.

– Что ты творишь, больная?!

– Сумасшедшая!

– Ты всех убьешь!

– Вонючая русская!

Колеса издали пронзительный визг, машину перекосило влево, затем вправо, отбросило и занесло. Раздался скрежет и лязг, но электронная музыка его приглушила. Я ударилась головой о плечо водителя, но плечо оказалось мягче, чем представлялось в обтягивающей футболке.

Тело отстегнуло ремень, распахнуло дверь, выпрыгнуло из автомобиля и помчалось в обратном направлении. Навстречу со страшной скоростью неслись фары и пронзительно визжали гудки. Автомобили резко шарахались вправо от меня. Ослепленная, я отпрыгнула вбок от проезжей трассы и, как та проклятая “митсубиси”, врезалась в низкую металлическую перегородку, отделяющую обрыв от проезжей части. Потеряла равновесие и опрокинулась, оказавшись по ту сторону дороги.

Вывалилась я очень кстати – завыли сирены, и Первая трасса озарилась красными и синими огнями. Боли я не ощущала, хотя, наверное, заработала ужасные синяки на коленях и царапины на ладонях. Тело вскочило и побежало дальше через растущую на склоне очередного холма флору на юго-восток. Голова обернулась, покуда ноги мчались: трое молодых людей стояли на обочине, оглядывая искореженную шоколадную машину, вписавшуюся в бордюр. Один оглянулся, выпростал мне вслед средний палец и что-то закричал.

Я понеслась еще быстрее, но ни один из них почему-то за мной не погнался. Не “почему-то” – они были трусами, они были малодушными людишками, они были ничтожествами, несмотря на то что были солдатами Армии обороны Израиля.

Трасса из Тель-Авива в Иерусалим стремится в гору, как и всякая алия. И я бежала рядом с нею, отказавшись от Тель-Авива и от моря, а глаза выхватывали путеводные вывески: “Шаар а-гай”, “Шореш”, “Моца”, “Мевасерет Цион”. Говорящие названия, как в сказочной повести: “Врата ущелья”, “Корень”, “Выход”, “Вестница Сиона”. Я не задыхалась, не чувствовала усталости, я ничего не чувствовала, кроме земли, под ногами уносящейся вверх.

А потом был “Холм Саула”, “Гора Упокоения”, “Сады Сахарова” и “Проспект Бен-Гуриона”. Полный абсурд. Ничего абсурднее выдумать было невозможно. Они называли нас “вонючими русскими”, когда вся эта страна была построена на крови и поте выходцев из Российской империи, от первого кибуца до Деревени Сионистских Пионеров. У ее истоков стояли одесситы – Биалик, Дизенгоф, Жаботинский.

Я никому не принадлежала, ни тем, ни этим. Я не была русской. Я не была израильтянкой. Я даже не была полноценной еврейкой. У меня больше не было семьи, не было Одессы и не было Асседо. У меня ничего больше не было.

Я пробежала вверх по склону пятнадцать километров, а может, и все двадцать. Акробатические тренировки даром не проходят, даже если вы в течение года валяетесь на кровати и отлыниваете от уроков физкультуры.

Передо мной снова вырос Сион. Не город – урочище. Договорились люди с воспаленным воображением, что свято это место. Иди их переубеди. Белесый, уродливый город, беспорядочный, оскверненный бесчисленными расами, которые, сменяя друг друга, рубились на этих камнях. Интересно, сколько костей и черепов обнаружится под асфальтом, если расколоть его молотом, а потом разворошить лапой экскаватора?

Ни одного памятника не существовало в этом проклятом городе, монументе самому себе, кроме двух. Точнее, одного памятника и одной скульптурной композиции. Членоголового ослоконя у “Машбира” я всерьез не воспринимала. Зато помнила, что в парке у Синематеки был фонтан, изображавший Древо жизни, вокруг которого расположились безобразные львы. За статуи сойдут.

Утица Яффо опять сменилась Королем Георгом, площадь Царей вытекла в Керен Аесод, а та – в Царя Соломона.

Я нашла тот фонтан среди темных парковых дорожек. Названия парка я не помнила.

Я посмотрела на часы: двенадцать. Ноль ноль ноль ноль. Очень символично.

Львы – символ колена Иудина и всего Иерусалима. Все кому не лень, а точнее, именно те, кому лень, избирают себе львов в качестве геральдических животных. Никакой оригинальности, никакой фантазии. Сплошная безвкусица. Я подошла к одному из львов – к тому, что стоял на четырех лапах, – забралась на него и обхватила за шею. Прижалась щекой к гриве.

Металл был холодным. Металл был прочным. Металл никогда не исчезнет, не разложится. Металл никогда не обманет, никогда не предаст. Металл всегда одинаков.

Мне не хотелось плакать, не было слез – они окаменели, затвердели, застряли, и от этого было еще жутче, еще неприкаяннее, еще безысходнее. Меня накрывало чем-то тяжелым и беспорядочным, как мусорный шквал, потом оно отступало и заново приливало с новой силой.

Мама, папа, бабушка, дед и брат. Роднее их у человека нет и быть не может, разве что собственные дети. Детей у меня пока не было, но я и представить себе не могла, что когда-нибудь стану им врать. Так долго врать. Я представить себе не могла, что когда-нибудь устрою против них подлый заговор, в котором будут участвовать решительно все члены семьи, от брата, который так своевременно расскажет мне, что я еврейка, до мамы, вдруг вспомнившей о своей израильской семье, а ее поддержат бабушка и дед, тогда как папа будет делать вид, что он против поездки в Израиль, тем самым распаляя мое “назло” еще больше. Чем думали все эти чужие люди? Чего они ожидали? Что я никогда не узнаю? Что не замечу, когда мой папа умрет? Что прощу их, потому что горе окажется сильнее предательства?

Какого черта они послали меня в эту ужасную страну, где вечная жара, где одних детей убивают, другие самоубиваются, а третьи, получив в руки автомат, решают, что им можно безнаказанно трогать руками все, что плохо лежит?

Пусть бы эту страну разбомбили скады и катюши. Пусть бы на нее напали сразу Ирак, Египет, Сирия, Ливан и Иордания, окружили со всех сторон и всех бы расстреляли, начав с солдат израильской армии и закончив мадрихами Деревни Сионистских Пионеров. Пусть бы на нее обрушилось цунами, тайфун, ураган, землетрясение, потоп и пожар и стерли бы ее с лица земли, все стерли, от тель-авивских пляжей до Мертвого моря, от Иудейской пустыни до Храмовой горы, от Голанских высот до Эйлата. А я стояла бы на пепелище и громко хохотала.

А заодно пусть то же самое произойдет и с Одессой, с городом, который меня предал. Ведь все в нем было ложью. Все было ненастоящим, подделкой, подменой, фальшью, потому что Одесса была состоянием детства, а детство мое являлось не чем иным, как сплошным обманом. Аннабелла оказалась права: никому нельзя доверять, никогда, даже памятникам.

В тот момент мне показалось, что на всем белом свете только она одна и смогла бы меня понять, эта ненормальная Влада Велецкая, в ненормальности своей бывшая единственным нормальным человеком во всем мире. Ведь ее неадекватность соответствовала реальности, в которой она существовала, тогда как моя адекватность безумной реальности ничуть не соответствовала. Кто же из нас была сумасшедшей?

В тот момент я поняла Аннабеллу, как никогда. Знай я полгода назад то, что знала сейчас, я не стала бы ломать окна, докладывать вожатым и отговаривать ее от бритвы. Я попросила бы у нее такую же бритву и присоединилась бы к членовредительству. Этот порыв теперь был мне ясен – яснее некуда. Это когда твое тело тебе не принадлежит, когда является чужеродным тебе объектом, тебя замыкающим, от которого хочешь избавиться, чтобы выпрыгнуть на свободу, или наоборот, хочешь подключиться к нему заново, а для этого необходимо причинить себе боль, иначе ничего не почувствуешь, ничего, кроме пустоты и неутолимой сокрушительной ярости.

Я очень ярко представила, как вскрываю себе вены на руках чем-то тонким и острым и как темная густая кровь проступает на белой коже гранатовыми каплями, капли собираются в струйки, а они – в поток, и вся кровь из меня вытекает, течет по шее и туловищу чугунного льва, окрашивает алым белые камни, и от этого почему-то становится легче.

Я посмотрела на часы: двенадцать часов шесть минут.

Я кого-то себе напомнила. Какого-то книжного героя, только какого именно, вспомнить не могла. Воспоминание было отвратительным, как бывает от плохой книги, сюжет которой стирается из головы, только тошнотворное послевкусие остается, как отголосок дурного сна. Вероятно, это была дурацкая книжка, которую я терпеть не могла, но все равно дочитала, потому что книги всегда следует дочитывать до конца, даже самые неинтересные. Это мне мама так внушила: книги нельзя бросать посередине. Почему нельзя? Что за чушь? Почему я обязана тратить свое время на воображение другого человека, которое мне не близко и противно? Только потому, что его воображение получило переплет, а переплеты – это святое? Книги – это святое? Кто сказал? Кто это придумал?

Они всегда такими были, мои родители. Никаких новостей, ничего неожиданного, если задуматься. Если бы не болтливый дядя Армен, дедушкин коллега по ипподрому, я бы так никогда и не узнала, что случилось с Василисой, и до сих пор пребывала бы в уверенности, что ее перевели на другой ипподром, в китайский цирк, пришили ей крылья и отправили на луну. А я уже была взрослым человеком. Мне было восемь лет!

И про секс они мне ничего никогда не рассказывали, не разрешали читать “Анжелику”, хоть мне уже было тринадцать, а то и все четырнадцать. Что они думали: что когда я выйду замуж за какого-нибудь ботанического очкарика, вроде Кирилла, тогда впервые узнаю, откуда берутся дети? Матерные слова никогда не употребляли, как будто слова могут причинить вред. Нет, не могут, только молчание может. А они никогда не умели называть вещи своими именами. И что за дебильное имя они мне дали? Зоя. Никого так не зовут, только престарелых училок музыки, родившихся во времена НЭПа. Зоя! Какая мерзость. Трудно, что ли, было назвать меня Машей, Наташей или Таней, как всех нормальных девок? И как мне с таким именем жить в Израиле? Ведь все кому не лень извратят его в “зона”.

Наверное, им самим разонравилось, когда пришлось ежеминутно орать: “Зоя, прекрати! Зоя, перестань! Зоя, не бесись! Зоя, веди себя прилично! Зоя, сиди смирно и не вертись на стуле! Зоя, доешь котлету! Зоя, вылезай из чулана, ужин остынет, а бабушка весь день простояла у плиты! Зоя, выйди из моря, ты перекупаешься, заболеешь и умрешь от насморка! Как тебе не стыдно, Зоя, ты же взрослый человек!” – и они придумали это идиотское бесполое погоняло Комильфо, которое пришпилилось ко мне намертво, как репейник, и всюду меня преследовало, включая Израиль, благодаря Алениным стараниям.

Как будто я, как тот членоголовый ослоконь, не была человеком, которого следует воспринимать всерьез, как будто я была “оно”.

Потом мне показалось, что в темном парке у небьющего фонтана я нахожусь не одна. Я почувствовала присутствие другого человека спиной. Кожей. Костями. Мозгом костей. Мозг костей всегда воспринимает действительность точнее, чем мозг головы. Лучше полагаться на него.

И как будто именно тогда, когда я готова была осознать чужое присутствие, он шагнул вперед, но все еще оставался в тени. Опасности от него не исходило, решил мозг моих костей. Но я теперь не доверяла даже мозгу своих костей. Я больше никому не доверяла. Ну и пусть это будет педофил, насильник или убийца, мне было все равно.

Как же назывался этот парк? Гринфельд? Брумфельд? Блюмфельд. А тот герой из мерзопакостной книжки? Американская литература – самая неромантичная на свете. Самая грязная. Самая настоящая.

Как же его звали, того недоделанного? Высокодуховные подростковые страдания… Что-то такое холодное, скользкое, склизкое…

“Холден Колфилд”, – ответил голос.

Мой собственный внутренний? Или я все это время бормотала вслух, а он услышал?

Да, точно. “Над пропастью во ржи”. Какой дурацкий перевод. Пропасть там была неважна. Важен был ловец. Он ловил детей, которые над этой пропастью играли.

Я снова посмотрела на часы: ноль часов десять минут.

Никому нельзя было больше доверять, даже ему, потому что и он скрыл от меня правду. И тем более нельзя было доверять себе. Он ведь был ненастоящим, он мне примерещился. Откуда он мог знать, где меня искать?

Наверное, это странно, что, несмотря на все сценарии, успевшие пронестись у меня в голове – про кровь, про полицию, про исключение из программы, про то, как меня никогда не найдут и я буду попрошайничать на рынке Махане Иуда и тайком воровать буханки хлеба, попадусь на краже и буду заключена в настоящую тюрьму или сослана на каторгу, а потом все равно сдохну от голодухи и черной депрессии, – этот ни разу не написался. Все что угодно я могла себе представить, кроме него, в городе. Призраки никогда не покидают своих обителей.

Так что я мотнула головой, пытаясь отвязаться от морока, и опять побежала куда глаза глядят. Но глаза никуда толком не глядели. Я неслась никуда по белым камням, пока передо мной из такого же ниоткуда не выросла золотая мельница. Настоящая мельница – закругленная башенка с застывшими лопастями. В этой части Иерусалима я почему-то никогда прежде не бывала, и эта мельница меня сильно озадачила. Откуда она взялась? Неужели и она мне привиделась? Я проморгалась, утерла пот, льющийся со лба. Рядом с мельницей за стеклянной витриной стояла карета. Я увидела свое отражение в витрине – я выглядела как бомж, которого избили коллеги, потому что он заснул на чужой скамейке. Впрочем, такой я и была – человеком без определенного места жительства.

Вниз уводила длинная лестница, по бокам которой пристроились живописные домишки с цветными переплетами окошек, с коваными решетками, деревянными воротами, в цветах и ползучих растенях. Пряничные домики. И все утопало в мягком золоте.

Это было сном, навеянным сказками Андерсена. В таком домике жила Бузинная матушка, Кай, Герда, Бензель, Гретель и ведьмы, прикидывающиеся добрыми старушками. Не сном, лихорадочным бредом. Золото было ненастоящим – просто на белых стенах над лестницей привинчены желтые старинные фонари.

– Это Мишкенот Шаананим – первый район за стенами Старого города. Отсюда Иерусалим вышел наружу. Его основал Монтефиоре. Сэр Моше.

Какой сэр? Какой Моше?

– Какая красота, скажи? Как же давно я здесь не бывал.

Мне было не до красоты.

Я обернулась. Он стоял чуть поодаль над лестницей, вертел зажигалку как ни в чем не бывало. Как будто и не гнался за мной. Как будто был не человеком, а моей собственной тенью. Выходило, что я отбрасывала довольно большую тень, внушительную.

Я побежала дальше вниз по ступеням. Справа протянулось низкое и длинное одноэтажное здание с тонкими колоннами на террасе и квадратными башенками в два ряда по всей крыше, строгое, но изящное, похожее на изображения Храма. Оно тоже источало сияние. Я невольно задержала взгляд, повернула голову.

– Это Иерусалимский центр музыки.

“Изыди, Носферату!”

Лестница внезапно оборвалась садом, за которым простиралась между двумя холмами долина, расчерченная масличными деревьями, в ночи казавшимися серебряными, и какими-то курганами, а через дорогу на горе гордо и невозмутимо вставали стены Старого города, сделанные из расплавленного золота.

– Гееном.

Я с ним уже познакомилась – видела с мостика у Синематеки. Только в другом ракурсе.

Было темно, было призрачно, было невозможно. Но на ад это вовсе не было похоже. Это походило на место, с которого пророки возносятся на небеса, только каждый своей траекторией, как самолеты со взлетной площадки. Ветер гулял по долине, теплый, сухой и такой знакомый. Достаточно увидеть Геенну Огненную вблизи, чтобы уверовать в правдивость библейских сказаний. Суть не в том, как она выглядела, а в том, что в ней обитало – могучее древнее нечто, у которого тысяча ликов и семьдесят имен.

Внутри что-то мучительно сжалось, а потом отпустило. Тело снова стало моим, и я почувствовала тупую боль в коленях, саднящую – в ладонях и гудящую – в голове. Отметила, что приливы мусорной волны стали реже и слабее. Я была не одна: рядом со мной беззвучно ступали пророки всех трех религий, обутые в кожаные сандалии, вонзали в землю посохи, и плакал царь Давид, перебирая струны кифары:

“Как пали герои!”

Мозг моих костей твердо знал, что не одна я так чувствую, что тень за моей спиной ощущает то же самое и думает о том же, подставив лысую башку древнему библейскому ветру, пахнущему разрухой и воскрешением, концами и началами, камнями и золотом.

Человек всегда больше, чем он сам, чем его семья, чем его племя; он принадлежит не себе и не им, а своей истории. В некоторых местах Иерусалима это осознается особенно ясно. Такая мысль приносит облегчение. Когда двое верят в одну и ту же историю, это превращается в религию. Или в игру. Впрочем, это одно и то же.

Рука легла мне на плечо. Сперва осторожно, как гладят одичавшую псину, а потом увереннее. Она была твердой, как памятник, и одновременно мягкой, как плоть. Я руку не сбросила, но и не шелохнулась.

Никому нельзя было больше доверять, даже ему, потому что и он скрыл от меня правду. И тем более нельзя было доверять себе. Он ведь был ненастоящим, он мне примерещился. В действительности он не мог здесь находиться, потому что никогда не покидал Деревню. Он сюда не вписывался, как Маша, пришедшая в Клуб. Это был не он. Наверное, это был дюк, плод моего воображения. Я больше не понимала разницы.

Да и к тому же, если бы это был в самом деле он, он бы злился, орал и матерился, ругал меня и поносил, вспоминая Фридмана, Фридочку, всех начальников и директоров, управление программы “НОА”, чемоданы, Заславского и полицию, обвиняя меня во всех смертных грехах, в безответственности, эгоизме, инфантилизме, и был бы прав. Но он этого не делал.

– Не может быть. Такого быть не может, – повторила я не знаю сколько раз.

– Отчего же? Все возможно. Все на свете происходит. Все сбывается однажды. Вопрос когда. Главное, чтобы не было поздно. Не поздно, Комильфо?

– Как ты это сделал?

– Ты заповеди не соблюдаешь и всегда занималась идолопоклонничеством. Во всем Иерусалиме есть только две скульптуры: членоголовый конь и львы у фонтана. Конь не в счет. Я тебя ждал. Рано или поздно ты бы туда пришла. Не поздно?

Я не это имела в виду. Хотя и это тоже.

– Как ты вышел?!

– Ногами.

– Это не смешно.

– Я и не смеюсь. Охранник меня не остановил, я не ученик. Я обещал Сёме, что тебя найду, только поэтому он не стал вызывать полицию. Он даже в управление “НОА” не сообщил и директору Деревни, а это смертный грех. Два смертных греха. Лишь за это уволили бы всех. Но Сёма мне доверяет, так уж у нас повелось… Комильфо, не тяни меня за язык.

– Я тебя не тяну.

– Я дико соскучился по этому городу. Смотреть на него издали – совсем не то же самое, что находиться в нем.

Это было правдой.

– Говорящий город. У него свой язык. Слышишь, как он с тобой говорит? Понимаешь?

Я слышала. И понимала. Ветер говорил на помеси арамейского с древним ивритом. Он пел: “Если только можно, Авва, Отче, чашу эту мимо пронеси” и “Вижу поддуваемый ветром кипящий котел и лицо его со стороны севера… От севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли”. И еще он причитал: “Эйха яшва бадад” – “Как одиноко сидит город, некогда многолюдный”. И кричал по-арабски: “Алла уак-бар! Ашхаду ан ла илаа ила-лла!” и шептал “Хабиби, хабиби, хабиби… ”.

Тенгиз осмотрел меня с ног до головы и явно хотел что-то соответствующее моменту сказать, спросить или объяснить, но передумал и взял меня за руку.

Тенгиз обладал многими хорошими качествами, делавшими его единственным в своем роде мадрихом, но одним из самых главных было чувство своевременности. Правда, в случае с потаканием вселенской лжи оно его подвело. Еще я думаю, что он взял меня за руку, потому что ему до сих пор было страшно вне деревенской ограды.

Он сказал:

– Хочешь, пойдем в Старый город? Смотри, там наверху Сионские ворота.

Я поняла, что ему очень хотелось пойти в Старый город. Он не был в нем пять лет, хоть и видел издали.

Мы пересекли Геенну, перебежали дорогу и начали взбираться по холму к Сионским воротам.

Некоторое время мы шли молча. Пока мы так шли, я перестала думать о себе и стала думать о нем. Так получилось само собой, и это тоже принесло облегчение. Я пыталась представить, что думает и что чувствует человек, который столько лет не выходил за ограду Деревни. Это было сложно представить, очень сложно. Наверное, так чувствует себя слепой, который вдруг прозрел, или инвалид, который вдруг смог ходить. Это одновременно дезориентация, ошеломительное чувство свободы, гордость свершения, и невозможность полностью себе доверять, и страх отката, но все равно не совсем то. Одна из тех ситуаций, которую, если сама не проживешь, до конца не поймешь. Может ли вообще один человек полностью понять другого, если не побывал в его шкуре? А разве кто-нибудь когда-нибудь бывал в чьей-нибудь шкуре, кроме своей собственной?

Его рука была холодной. Я испугалась.

– Ты все еще боишься?

– Я испугался. – Тенгиз сжал мою руку покрепче. – Я так перепугался, что выхода у меня не осталось. Но ты ответственный ребенок, ты бы не стала делать глупости.

Мне захотелось фыркнуть, но я сдержалась.

– Ты в порядке, Комильфо? Ты похожа на Гавроша, упавшего с баррикад в лужу с помоями.

Если я похожа на Гавроша, то он похож на Жана Вальжана. И почему все должны быть на кого-то похожи? Почему не могут быть просто сами по себе? Неужели на свете не осталось ни единого оригинального сюжета? И вообще, почему на Гавроша – почему не на Козетту?

– Я поймала тремп в Тель-Авив. В машине были какие-то уроды. Они называли меня русской проституткой и пытались меня облапать. Но я им устроила аварию и вернулась обратно в город.

Тенгиз резко затормозил, и моя рука чуть не выдернулась из плеча.

Должно быть, по моему выражению лица он понял, что я говорю правду. По его выражению лица казалось, что он сейчас меня казнит. Или себя самого.

– Ты запомнила номер машины?

– Нет. Это была коричневая “митсубиси”. Все они были солдатами. Водителя звали Хаим. Авария была где-то у Бейт-Шемеша – я видела вывеску.

– Ты шла пешком от Бейт-Шемеша до Иерусалима???

– Я бежала. Можешь считать, что я совершила паломничество.

Оказывается, я все еще была способна образно мыслить. Это меня удивило и даже мельком порадовало.

– Ты с ума сошла?! Неужели ты ничего не поняла про ловлю тремпов? Я же тебе неоднократно рассказывал! Тебя же могли… Ты же могла…

Умереть? Сдохнуть? Погибнуть? Да, могла. Но не бойся – не умрешь. Я больше ничего не боялась. Следовательно, мне не суждено было сдохнуть.

– Я не жертва. Я самостоятельный человек и могу о себе позаботиться.

– Я их найду, – сказал Жан Вальжан. – Найду и убью.

– Я не барышня кисейная. И не надо меня спасать.

Вообще-то он должен был меня благодарить. Это не он меня спас, а я его.

Внезапно я переполнилась огромной гордостью и собственной значимостью. Благодаря мне он сделал то, чего не мог совершить в течение стольких лет. Из-за меня. Ради меня. Никто ничего подобного ради меня никогда не совершал, даже мой родной отец. Я все еще была способна к тщеславию. И к благодарности. И к восхищению. Наверное, это был хороший признак. Наверное, во всем плохом всегда есть хорошее. Даже в самом ужасном и катастрофическом. Все зависит от точки зрения. И от того, на кого смотришь, намереваясь сдохнуть. И от того, как смотрит он на тебя.

Наверное, невозможно просто так спастись. Чтобы спасти самого себя, нужно захотеть спасти кого-то, то есть просто перестать думать о себе. Это и есть исправление.

– Ты глупая девчонка! – Тенгиз наконец сказал то, что хотел сказать, дернул меня за руку и, ускорив шаг, поволок вверх по горе. – Я от тебя такого не ожидал! Ты хоть подумала о последствиях? Ты подумала, чем это могло закончиться? Ты хоть подумала…

Он хотел сказать “обо мне”, но осекся, потому что это, вероятно, было некорректно. А зря.

Мне снова стало муторно, тошнотворно, и в голове забурлила каша.

Все это уже когда-то происходило. Лет семь назад или восемь. Когда мама тащила меня от Дюка домой. Когда я впервые самостоятельно пересекла бывшую площадь Потемкинцев.

– Я тебе доверял! Я доверял твоей рассудительности!

– Я тоже тебе доверяла.

– На тебя обрушилось несчастье, я все понимаю, но ты же не Влада! Ты же не Артем! Ты Комильфо!

Ничего он не понимал.

– Я не комильфо! Я НЕ КОМИЛЬФО! – заорала я, выдернула руку и опять куда-то побежала.

Тут можно было сколько угодно сцен устраивать – ни одной живой души на подступах к Сиону не было. Только библейские пророки.

– Хватит! – загремел голос за моей спиной, взметнулся ветер, и задрожали камни.

Я остановилась, будто наткнувшись на невидимую преграду.

А затем тихо:

– Иди сюда.

Я повернулась.

– Иди ко мне, Зоя.

Мне некуда было больше идти, поэтому я пошла к нему. Он опустился на корточки и раскрыл объятия. Я прижалась к теплой груди, где гулко и очень быстро колотилось живое сердце.

Он был большим, широким и заполнял собой все пространство, как мягкая комната, обитая заглушающим звуки войлоком, как в сумасшедшем доме или как в советских квартирах, где ковры висят на стенах, как в спальне моих родителей на бывшей площади Потемкинцев. И был запах застарелого сигаретного дыма, сквозь который пробивалась тонкая струйка одеколона. Так пахло в кабинете мадрихов. Мне было хорошо в его объятии, слишком хорошо и слишком спокойно.

Ему тоже было хорошо и спокойно. Я это точно знала, потому что чужое сердце стало биться медленнее и размереннее.

Но это было иллюзией. На какой-то миг мы оба поверили, что принадлежим друг другу и что никогда ничего не теряли, что так было всегда и всегда так будет.

Я не знала, что сказать. Я спросила:

– Как называлось поселение, в котором вы жили?

И услышала не только ушами, но и ребрами, в мозгу которых гудением отзывался низкий голос.

– Офра оно называлось. Говорят, что в том самом месте жил библейский судья Гедеон. Не знаю, насколько это достоверно. В Самарии существует как минимум восемь мест, которые считают себя Авиезеровой Офрой. Но мне нравилось думать, что наша Офра была единственно подлинной. Я любил этот поселок.

Он ведь никогда его не покидал и до сих пор там находился. До этого самого дня. То есть до вчерашнего. Уже давно наступило завтра.

Мы изучали Книгу Судей на уроке Танаха с Веред. Стихи из шестой главы врезались мне в память: “Господь сказал ему: Мир тебе. Не бойся – не умрешь. И устроил там Гедеон жертвенник Господу и назвал его: Господь Мир. Он еще до сего дня в Офре Авиезеровой”.

Он аккуратно от меня отстранился, выпрямился и посмотрел на расплавленное золото.

– Ты неправильно акценты расставляешь. Можно подумать, от твоей смелости зависит, умрешь ты или нет. Это не так. От тебя ничего не зависит, когда Всевышний самолично к тебе обращается. Там написано: “Мир тебе, не бойся, не умрешь”. Это не руководство к действию, а утешение, обещание Бога. Он обещал Гедеону, что тот в битве не погибнет, поэтому ему бояться нечего, внутренний покой ему обещал. “Я буду с тобою, и ты поразишь Мадианитян, как одного человека”. Но Бог неправ. Бояться не только можно, но и нужно. И верить. И просить. И разочаровываться. И ненавидеть. И всех винить. И всех прощать. Даже Бога.

Я так не думала. Библию можно трактовать по-разному, как минимум четырьмя способами. В Библии нет знаков препинания, и каждый волен проставлять их там, где считает нужным. Но я не стала спорить.

“Я буду с тобою”.

– Ты в самом деле прорубил топором дыру в ограде? Ты думал, так ты сможешь выйти? Ты тоже больной на голову?

Глаза у Тенгиза полезли на лоб, но он не рассердился на такое подозрение.

– Я ее пытался починить. Там прохудились прутья. Мы сто раз предупреждали директора общежития, что однажды кто-нибудь из вас ее найдет и удерет. Но пока напишут прошение, пока оформят бюджет, пока закажут подрядчиков… Бюрократия – страшное дело. Лучше все делать самому. Но я не успел.

Он сделал паузу.

– Я не успел тебе рассказать. Мы не имеем права скрывать от вас правду, ни один день, ни один час. Но мне хотелось, чтобы ты отпраздновала день рождения как полагается. А Маша сказала, что лучше это сделать обстоятельно, в подходящих условиях, в спокойной обстановке и не на одной ноге. Я собирался рассказать тебе завтра, то есть уже сегодня, на назначенной встрече, как следует. Но Митя Караулов меня опередил. Правда меня опередила. Митя Караулов хороший парень. Дети зачастую умнее взрослых…

Он снова замолчал, потому что я сверлила его взглядом, перенятым у Маши. Она так смотрела, когда ей казалось, что я ей вру, но сказать об этом было не комильфо.

– Ты права, я оправдываюсь. Я не хотел приносить тебе такие вести. Ты же знаешь – убивают гонцов. Малодушие, и больше ничего. Трусость и слабость. Зоя, я ведь опоздал. Сильно опоздал?

Я не знала, что на это ответить. Он говорил о себе. Он хотел знать, что я его простила, что он ни в чем не виноват.

– Ты сейчас винишь своих родителей. И это очевидно. И это правильно. Но они люди, просто люди. Люди ошибаются. Людям свойственны недоразумения…

– Я не хочу об этом говорить.

Зачем он мне напомнил? Лучше бы он говорил о себе. Я хотела знать о нем все. Все на свете. Залезть в его шкуру. Спрятаться там. Почему-то мне казалось, что там легче.

– Хорошо, не будем об этом. Я опоздал. Ты порвала свою книгу.

– Ну и фиг с ней. Она уничтожена, и так ей и надо.

Тенгиз так на меня посмотрел, будто я ему сообщила, что в Иерусалим ворвались полчища Навуходоносора.

Мы стояли на освещенной площадке перед живописными воротами – декорацией из фильмов про рыцарей, жизни которой силишься придать хоть какой-то смысл, хотя бы эстетический. Старый город опоясывала стена.

Он прислонился к крепостной стене, провел рукой по камням и зажег сигарету. Зачем он столько курил? От этого случается рак легких. Я отвернулась. Я не знала, как жить дальше. Я не знала, что будет дальше, не знала, кто я такая, откуда иду и куда, где правда, а где ложь. А мой папа умирал. То есть позавчера, когда я с ним разговаривала по телефону, он лежал и умирал. Или сидел и умирал.

Я попыталась представить себе умирающего папу, но у меня ничего не вышло. Такое невозможно себе представить. Родители не умирают. Никто не умирает, кроме лошадей, соседей, чужих родственников и вымышленных героев. Я никогда в жизни не видела смерть, а дурацкая попытка самоубийства Аннабеллы не считается. Я даже на кладбище никогда не была. Я никогда не навещала больных в больницах. Когда у моего деда случилось кровоизлияние в мозг и он заболел агнозией, меня к нему в больницу не водили, а когда он вернулся домой, то ничем не отличался от прежнего деда. По крайней мере, внешне. В настоящей жизни никто не умирал.

Кажется, это была очередная психологическая защита – отрицание.

– Рукописи не горят, – с отрицанием заявил Тенгиз.

Я подумала: “Какая пошлятина и какая банальщина!” Я от него не ожидала.

– А чего ты ожидала? Когда с тебя требуют жертву, вовсе не обязательно жертвовать всем сразу. Это глупо. Утешение необходимо даже самым сильным. Что же говорить о детях? Сжалься над источником утешения. И над самой собой.

– Это была полная ерунда. Нелогичная и бессвязная несуразица и бред. К тому же там не было никакой эротики. А без эротики никому не интересно.

– Маркграф Фриденсрайх ван дер Шлосс де Гильзе фон Таузендвассер, – произнес Тенгиз отчетливо, – бред?

Он так это сказал, что мозг моих костей вскипел. А сам Фриденсрайх, разрази меня гром, воплотился из небытия, отделился от крепостной стены и встал по правую руку Тенгиза, задумчиво накручивая локон на палец.

Он что, копался в клочках?

Да, копался. Один клочок даже извлек из кармана, разгладил, повернул к свету и зачитал. Своим голосом.

Слушай сказ морской старинный: Асседо благословенно. Край, богатый черноземом, морем, полным жирной кильки, тюльки, мидий и рапанов. Край ветров, всегда попутных, всласть резвящихся дельфинов, бескорыстных капитанов. Не потонут в волнах люди – их от смерти и напастей море тиной оградило. Асседо благословенно. Каждый в нем отыщет то, что так ему необходимо: вымысел, мечту и сказку, благосклонную погоду, мать, отца, любовь и ласку, дружбу, преданность, заботу. Все мечты ему подвластны, все сбывается однажды…

– Это тоже бред?

Я дрожала мелкой дрожью. Я не понимала, что из всего этого написала я, а что добавил он. Я не помнила.

– И Зита, – вдруг сказал Тенгиз. – Там была Зита, я видел. Ты же мне обещала. Ты обещала подарить ей память.

Мне вдруг стало очень стыдно. Зита в самом деле ни в чем не была виновата.

– Я… Да я никогда не смогу больше ничего написать. Ничего уже не исправить. Все кончено.

Я подняла взгляд. От человека исходило золотое сияние, а в мрачных черных глазах зияли провалы. Я вспомнила, что он однажды сказал.

– Ты обещал прийти к финалу. Что это значит?

– Вот когда допишешь, тогда и узнаешь. Зря я, что ли, тебе тетрадку подарил? Надеюсь, ее ты не порвала. Пошли. – Тенгиз сделал глубокую затяжку.

Я вдруг испугалась, что это уже и есть финал; что он передумает и заставит меня вернуться в Деревню. Мне туда возвращаться не хотелось. Мне хотелось, чтобы этой белой ночью время навсегда остановилось.

Я посмотрела на часы. На них опять было двенадцать и десять минут.

– Куда?

– В ненавидимый прокуратором город. Он был круглым идиотом, этот прокуратор. Или сильно близоруким. Как можно этот город не любить? Найдем автомат и позвоним Фридману. Бедный Натан Давидович чуть не убил твою лучшую подругу за то, что она прячет важные письма в трусах. Все с ума сходят, пока мы тут разглагольствуем.

Бросил окурок под стену, задавил подошвой и вошел в Сионские ворота.

Глава 48

Тенгиз

Тенгиз разговаривал по телефону, отыскавшемуся недалеко от Сионских ворот рядом с ужасно вонючим общественным туалетом, в который мне пришлось зайти.

Над замызганной раковиной я долго отмывала грязь и кровь с рук и лица, но футболку и перестроечные джинсы уже было не воскресить. Я не знаю, сколько времени я пробыла в туалете – со временем происходило нечто странное или с моей головой, – но когда я вышла, Тенгиз все еще стоял у телефона. Я подпирала стену и смотрела сквозь витрину магазина на запертый за ней холодильник с мороженым.

Мы отправились дальше. Я не спросила, что сказал Фридман, меня это не интересовало.

Внутри стен город тоже был безлюден. Мы шли по лабиринту кривых узких улочек Еврейского квартала, и в отсутствие людей в современной одежде можно было подумать, что нас машиной времени занесло в глубокое Средневековье. Тенгиз отбрасывал на стены длинную черную тень, в которой можно было опознать то тамплиера или госпитальера, то магистра более тайного ордена, то британского полковника, то какого-нибудь лжемессию.

– Ты не устала?

– Нет.

Лишь бы эта ночь никогда не кончалась.

– Домой не хочешь? Я имею в виду, в Деревню.

– Нет!

– Хорошо, забудь. Я не предлагал.

Тенгиз шагал уверенно, будто у него была определенная цель. Я не сомневалась, что он направляется к Стене Плача, но он свернул в какой-то переулок, уводивший в другую сторону. В скором времени местность перестала быть узнаваемой, таблички на стенах и вывески запертых лавок завихрились арабской вязью, и я поняла, что попали мы туда, куда попадать было ни в коем случае нельзя – в Мусульманский квартал.

Сделалось еще средневековее, все признаки цивилизации пропали, освещения стало меньше, камни под ногами – грязнее. Вместо дверей появились железные ворота, на которых белой краской были начертаны угрожающие арабские письмена. На древних ржавых засовах висели древние ржавые замки.

Мы вошли в длиннющую мрачную аркаду, ночное небо исчезло, а над головой выросли каменные своды, построенные, наверное, во времена самого Салахадина или прокаженного короля Балдуина. Впрочем, оба жили в одно и то же время, то есть почти тысячу лет назад.

Запахло незнакомым: специями, благовониями и не только благо-, и дымом. Мне должно было стать страшно, потому что здесь, судя по рассказам Натана и многих других, выпрыгивали из подворотен террористы с ножами и криками “Алла уакбар!”, но с Тенгизом страшно не было, а может, мне вообще больше никогда уже не будет страшно.

Здесь тоже не было людей, но из далекого бокового проулка лился слабый свет. Туда Тенгиз и направился.

Чей-то дом или лавка, чьи ворота были распахнуты. Вообще в Старом городе все дома и лавки выходили прямо на улицу, словно между улицей и жильем не существовало никакой границы. Между лавками и жильем тоже, вероятно, особых различий не делали.

Под невысоким арочным потолком задымленного помещения висело несколько тусклых голых лампочек. У голых каменных стен громоздились свертки разномастного товара: в основном ковры и одеяла. Несколько мужчин сидели и полулежали на циновках и на разноцветных подушках, разбросанных по полу, курили по кругу кальян, источавший приторный запах осенних яблок; играли в шахматы и в карты. На плите горел огонь, и было неясно, кухня это, гостиная или что-то еще. Все это отдаленно напоминало бедуинский шатер, в котором мы останавливались в пустыне, только каменный. Пусть будет постоялый двор.

Грузный человек, перебиравший четки, внимательно следя за игрой двух шахматистов, поднял глаза. Брови у него были как у Брежнева.

– Я хабиби! – вскричал Брежнев и, несмотря на габариты, прытко вскочил на ноги. – Я хабиби, я Алла! Мархаба! Аалан, аюни! Я мотек!

И бросился целоваться с Тенгизом. “Мотек” – это было на иврите. “Мотек” означало “сладкий”. Такой эпитет и Тенгиз соответствовали друг другу примерно так же, как тарелка бульона – книжному шкафу. О бульоне я не грезила вот уже лет восемь, с самой смерти Василисы. Я поняла, что дико проголодалась.

– Киф халак, я Мустафа? – улыбнулся Тенгиз и расцеловал Брежнева в обе щеки.

В голове моментально заскрипела старая пластинка: “Персия, Персия – фруктовый рай. Персия, Персия – зеленый чай”.

– Аколь беседер, барух а-шем, – заверил Мустафа на иврите, что все, слава богу, в порядке.

У него был тяжелый арабский акцент, тем не менее его иврит был предельно понятным. Мне даже показалось, что из его уст он звучал как-то правильнее, чем выходило у настоящих израильтян. Он звучал древнее.

Некоторые другие лежачие тоже поднялись и подошли здороваться с Тенгизом, хоть и менее бурно, но тоже радушно и с большим количеством прикосновений. Те, кто не встал, приветствовали его смачным поцелуем собственного большого и указательного пальцев, собранных в щепотку.

– Сколько лет! Сколько лет! Заходи! Заходи, я хабиби! – перешел на иврит Мустафа.

Все это время я жалась к противоположной стене аркады.

– Накормишь нас? – спросил Тенгиз и подозвал меня жестом.

Я неуверенно отклеилась от стены.

– Аал ан усаалан! – вскричал Мустафа с возобновившимся воодушевлением и всплеснул руками. – Как она выросла! Сколько ей уже?

– Шестнадцать, – сказал Тенгиз.

– Мабрук! Уже невеста. – Мустафа широко улыбнулся. – Женихов много?

– Нет отбоя.

– Но почему такая худая?

– Мясо не ест.

– Как не ест? У тебя – мясо не ест?

Тенгиз развел руками.

– Почему стоите? Заходите, заходите.

Тенгиз зашел внутрь, я зашла за ним.

Тенгиз сел на циновку, я села рядом.

Один из картежников молча и не отрываясь от карт протянул Тенгизу шнур от кальяна. Тенгиз сказал: “Шукран, хабиби”, – и прямо так, даже не протерев мундштук, глубоко затянулся. Вода в стеклянном зеленом сосуде забурлила, забулькала. Тяжелый аромат гниющих яблок ударил в нос. Дым поплыл к неоштукатуренному потолку.

Мустафа суетился у плиты. Потом принес железный поднос с дымящимся чайником и маленькими стаканчиками и разлил по стаканам густой черный кофе с кардамоном. Такого запаха и такого вкуса я никогда прежде не ведала – это было больше чем вкус и запах, это было искусством.

Тенгиз отхлебнул обжигающий напиток, сказал:

– Я Алла!

А Мустафа снова расплылся в улыбке и сказал:

– Альхамдулилла.

Тенгиз прикрыл глаза и растянулся на циновке, закинув руки за голову.

Рядом со стаканами стояла тарелочка с печеньем. И у него тоже был неизведанный вкус, какой-то инопланетный. Я сама не заметила, как сгрызла все содержимое тарелки.

Потом двое помоложе вынесли за порог жаровню, разожгли угли и закинули на решетку куски красного мяса. Мустафа молодых отогнал. Кружился и подпрыгивал, размахивая пластиковым совком над углями и переворачивая мясо щипцами. Запахло жареной лошадью.

Мустафа принес очередной поднос, раза в три больше кофейного, на котором, кроме горы мяса, был еще холм поджаренных пит, лук, мелко нарезанный салат из огурцов, помидоров и незнакомой зелени, жареные баклажаны, зеленые маслины с чесноком, тарелка с хумусом, утопавшим в оливковом масле, и неопознанные бобы.

Тенгиз снова сел и сказал по-русски:

– Ешь.

Я обмакнула питу в божественный хумус и набросилась на не менее божественный салат.

– Мясо ешь, – сказал Тенгиз, уминая стейк за обе щеки, и всучил мне смуглое ребро какого-то животного. – Это баранина. Ешь.

Я посмотрела на него со смесью удивления и отказа, но, похоже, Тенгизу мое вольнодумство надоело.

– В мясе заключен гормон счастья, – заявил он с умным видом.

– Но я…

– Ешь! – рявкнул Тенгиз.

У его терпения тоже был предел. Мне не хотелось его огорчать.

Я взяла баранье ребро кончиками ногтей, оттопырив все остальные пальцы, содрогаясь, кривясь и чуть не плача, поднесла ко рту… А дальше я не помню ничего, кроме груды обглоданных костей, валявшихся рядом со мной на подносе.

Уплетая ребра, Тенгиз периодически кидал на меня косые взгляды, и на кости тоже.

– Сахтейн! – радовался Мустафа. – Еще?

– Еще. – Тенгиз вытер руки о джинсы, выпил стакан оранжада и потянулся к кальяну.

Снова затрещали угли. Следующая порция ребер тоже прошла как в тумане. Руки и лицо у меня были перемазаны жиром, копотью, хумусом и оливковым маслом. Я не могу сказать, что я была счастлива, – учитывая предлагаемые обстоятельства, это было недопустимо, – но я чем-то наполнилась. Я не могу сказать, чем именно, хотя логично было бы предположить, что я была полна со знанием дела приготовленной бараниной, то есть белком.

Тенгиз сменил продувшего шахматиста и сосредоточился на доске. Я продолжала есть. Можно было подумать, что я не ела сто лет или что желудок у меня бездонный. Мустафа налил мне еще кофе и принес какое-то непонятно что, обсыпанное оранжевой стружкой.

– Это кнафе, – бросил Тенгиз через плечо. – Десерт из козьего сыра.

Ничего вкуснее этого “кнафе” я никогда в жизни не ела. Даже бабушкин торт с ежами ни в какое сравнение с ним не шел, даже Фридочкин фирменный пирог.

Мужчины ели, пили, курили, резались в карты и в шахматы и не задавали вопросов. Как будто было в порядке вещей евреям шляться ночью по Мусульманскому кварталу, как будто было в порядке вещей приводить девчонку в такой притон, как будто в порядке вещей, что эта девчонка выглядит жертвой погрома.

Когда Тенгиз доиграл партию с чемпионом этого постоялого двора, сказал: “Уалла” – то есть “однако” – после того, как ему поставили шах и мат, и он снова разлегся на полу, Мустафа уселся на подушку рядом с ним, вытер руки о тряпку, выпил кофе, подобрал свои четки и спросил:

– Послушай, хабиби, ты почему столько лет у меня не появлялся? Я тебя обидел?

– Что ты, мотек, – ответил Тенгиз. – Просто я был в отъезде.

– Куда ты уезжал?

– Очень далеко. Очень далеко.

– А теперь ты вернулся насовсем? – спросил Мустафа.

– Иншалла, – ответил Тенгиз.

– Бе-езрат а-шем, аюни, бе-езрат а-шем, с божьей помощью, – покачал головой Мустафа.

Опять замолчали. Хлопали карты. Булькала вода в кальяне. Мустафа перебирал четки, Тенгиз смотрел в потолок.

– Прости, но я забыл, как ее зовут, – кивнул Мустафа на меня. – Что-то на “з”… Зара? Зина?

– Зоя, – сказал Тенгиз, все так же глядя в потолок.

– Ах да, точно, Зоя. Она всегда любила мой чай. Ох, я вспомнил, как она любила играть со стекляшками. Хочешь мой чай?

Я терпеть не могла чай, но чем черт не шутит. Со мной он так шутил, как будто я была главным анекдотом в его жизни.

– Хочу.

Мустафа опять подошел к плите и зазвенел посудой. Вернулся с очередным подносом, медным кувшином и еще с посудиной, полной синих стеклянных бусинок.

Разлил чай по стаканам. На бусинках были белые вкрапления.

– От дурного глаза, – улыбнулся Мустафа. – Машалла, ма-шалла. Хамса на тебя, я хабибти, моя красавица.

Растопырил ладонь и чуть ли не ткнул ею мне в лицо.

– Пей чай, пей чай.

Я пригубила янтарного напитка, в котором плавало несколько былинок. Это был не чай, а эликсир из листьев, растущих в том Саду, куда никому хода нет, и из коры гранатовых деревьев. Он был сладким и терпким, душистым и горьким одновременно; слаще меда, ароматнее весны, насыщеннее летних каникул. Вкус и запах, запах и вкус воскресили воспоминание, которое не принадлежало мне: как предрассветный сон, как память о том периоде жизни, когда самой памяти еще не существует. Очень странное ощущение, точного определения которому в человеческом языке нет. Тем не менее я знала, что все это уже когда-то было или будет однажды, но главное, что есть сейчас.

– Еще, хабибти? – спросил Мустафа.

– Еще, – попросила я.

Кажется, я выпила весь кувшин. Потом пальцы сами собой опустились в вазу с бусинами, и потекли бусины между пальцев, перекатываясь, как теплый лед, как молекулы воды.

Тихо шуршали, тихо стучали, из них можно было сделать ожерелье, подвеску, диадему, обшить ими бальное платье, занавесить окна длинными нитями вместо штор; приклеить на шкатулку с сокровищами…

Тенгиз больше не смотрел в потолок. Дыхание было прерывистым, а в глазах – воспоминания. И оттенок ужаса.

– Ты в порядке, хабиби? – спросил Мустафа.

– Конечно, – сказал Тенгиз. – В полном.

Я уже знала, как выглядят панические атаки, потому что однажды такое случилось и со мной – когда Натан вышел из класса на перемене между геометриями. Маша говорила, что в таких случаях главное не поддаваться, не избегать того, что вызывает страх. Не избегать самого страха. Больше всего на свете, говорила Маша, люди боятся собственного страха.

– Выпей чай, – сказала я своему мадриху. – Можно еще чаю?

Мустафа направился к плите. Я осторожно тронула Тенгиза за локоть. Кожа у него была ледяной. Я не знала, что говорить, но я сказала:

– Я боюсь.

– Чего? – спросил Тенгиз.

– Всего, – я ответила.

– Так не бывает, чтобы всего сразу. Это нелогично.

– Так бывает. Мне страшно. Мне очень страшно.

– Хочешь выйти на воздух?

– Хочу. Но раньше выпей чай.

Мустафа вернулся с кувшином.

– Пей, – сказала я Тенгизу.

– Яне…

– Пей.

Тенгиз сел. Хлебнул из стакана. Обжегся. Прижал руку ко рту.

– Он очень вкусный, – сказала я.

– Сахтейн, – сказал Мустафа. – На здоровье.

Тенгиз выпил чай.

– Мы пойдем, – сказал Тенгиз Мустафе. – Спасибо тебе. Сколько я тебе должен?

И полез в карман за кошельком.

– Ты сумасшедший, хабиби? – сказал Мустафа Тенгизу. – Мотек, ты упал на голову? Ты съехал с рельс? Что ты курил? Поломается у меня мазган, ты, иншалла, мне его без денег починишь.

Я поискала глазами кондиционер на стенах постоялого двора, но не нашла.

– Саламтак, Мустафа, – сказал Тенгиз.

– Илла лика, я хабиби. Приходи каждый день. Береги невесту.

Мустафа расцеловал Тенгиза. Тенгиз расцеловал Мустафу.

– Ма-а асалама, – обратился Тенгиз ко всем остальным присутствующим, которые еще не спали.

– Альхамдулилла, – отвечали бодрствующие присутствующие и целовали собственные большие и указательные пальцы.

Мы вышли на улицу. То есть под своды Мусульманского рынка, ночью бездействующего.

На пути неизвестно куда нам попался пограничный патруль.

– Вы куда? – спросил солдат в полном обмундировании, с коротким автоматом на груди.

– Просто так гуляем, – ответил Тенгиз.

– Здесь опасно. Выход там. – Пограничник указал автоматом налево. – Пройдите через Христианский квартал, через Муристан, и выйдете потом из Яффских ворот.

– Спасибо, – сказал Тенгиз, будто и в самом деле заблудился.

– Доброй ночи, – ответил пограничник.

– Доброй ночи, хабиби.

Мы куда-то пошли. Была небольшая площадь, и на ней очередной небьющий фонтан – в Израиле экономили воду. Потом перед нами вырос храм Гроба Господня. К стене храма была прислонена никуда не ведущая деревянная лестница. Из этого большого несимметричного строения не получалось целостной картины, поэтому его невозможно описать.

Тенгиз сел на землю и закурил.

– Ты много куришь. – Я тоже села на камни.

– Ты много говоришь, – сказал Тенгиз и уставился на полумесяц.

Я уставилась на безлюдную площадь и на запертый храм. Я подумала вот о чем. Люди тысячи лет бьются за святые места, убивают друг друга и ложатся в землю. Но все это имеет смысл только днем, потому что днем по этим местам ходят и молятся в них. Ночью же никто святые места не посещает, и они стоят себе, заброшенные, забытые и никому не нужные, – бери не хочу. Так зачем все эти войны, если половину вселенской жизни святые места пустуют и никто ими не пользуется? Может, если бы эти места назывались, соответственно, не “святыми”, а “полусвятыми”, войн было бы наполовину меньше?

– Ты все помнишь? – спросил Тенгиз.

– В каком смысле?

– Сюжет твоего бреда.

– Какого бреда? – не поняла я.

– Ты так обозвала свою книгу.

– Не было в ней никакого сюжета. Сплошная бессвязность.

– «…Все быть должно некстати, не так, как у людей”. Напиши заново.

– Ты что! Это невозможно. Зачем?

– Потому что дела надо доводить до конца.

– Кто сказал? Почему надо?

– Потому что кова.

Шляпа. Или шапка. Или любой другой головной убор.

– За что этот город ненавидеть, ты можешь мне объяснить? – невпопад спросил Тенгиз.

Я не могла. Все в этом городе было хорошо, хоть и все не как у людей. Все в нем было хорошо, кроме того, что в нем не было моря.

– Я знаю, куда нам надо дальше идти, – сказала я.

– И куда?

– К Стене Плача.

– Писать записки мелким почерком и совать их в щели между камнями? Ты же сказала, что больше ничего никогда не напишешь.

Можно и не писать, можно и не к Стене Плача, только пусть никогда не наступит утро и пусть эта ночь никогда не закончится. Я посмотрела на часы – они все еще показывали oo: io.

– Тебе следует вернуться домой, Зоя, – сказал Тенгиз.

– Нет! Еще нет! – испугалась я.

– Я имею в виду домой, в Одессу. Даже если твои родители так не считают, ты должна успеть попрощаться.

– Нет! Учебный год не закончился! Я не хочу их видеть! Я не хочу их больше знать…

– Зоя, – Тенгиз повернулся ко мне, – ты обязана попрощаться, иначе ты никогда себе этого не простишь.

– Я не вернусь в Одессу. Больше никогда.

– И где ты собираешься летом жить? В Деревне нельзя.

– Я попрошу особого разрешения.

– Ты его не получишь.

– Тогда я буду жить у Трахтманов. У них очень большая квартира. Или у тети Жени.

Про них я еще не знала, были ли они в числе моих врагов. Были в курсе про папу и тоже от меня скрыли, или моя чудесная семья и им ничего не сообщила? Они так и не помирились окончательно. Сохраняли формальные дипломатические отношения, чтобы быть в курсе главного обо мне: сколько картошки я съела на обед и мою ли я перед едой руки. И чего они вообще поссорились?

Тенгиз опять почти угадал мои мысли:

– Да, твои родители в чем-то странные люди. Они ведь могли репатриироваться в Израиль, у них здесь родня. Здесь хорошая медицина.

– Да они скорее сдохнут, чем уедут.

– Злишься, – отметил Тенгиз само собой разумеющееся. – И все равно ты обязана вернуться домой.

– Я ничем никому не обязана.

– Не надо делать мне назло. Почему ты не хочешь попрощаться с твоим… отцом?

Почему я не хочу прощаться? Как можно прощаться с собственным папой? Что за ерунда?

– Может, это все неправда, Тенгиз? Может, это какая-то ошибка? Может, Митя не так все понял? Что именно они тебе по телефону сказали?

Тенгиз посмотрел на меня очень внимательно, будто прикидывая, подведет ли его в этот раз чувство своевременности или нет.

– Твоя бабушка мне сказала, что у твоего отца рак легких четвертой стадии. Это значит, что он умирает.

Он сказал это очень сухо и отчетливо, чтобы у меня не осталось никаких сомнений.

– Может, ты плохо расслышал? С Одессой всегда очень плохая связь. Все трещит на линии…

Тенгиз молчал и смотрел на меня.

– Но люди вылечиваются от рака! Я уверена, что это можно вылечить. Так не бывает.

Тенгиз молчал.

– Чудеса случаются, – с уверенностью сказала я. – Врачи ошибаются. Я их уговорю переехать в Израиль. Здесь хорошая медицина!

Идея мне так понравилась и так воодушевила, что я засияла изнутри. Но Тенгиз сказал:

– Мне кажется, что уже поздно, Зоя. Ты должна поехать домой и сделать то, что от тебя зависит: увидеть правду собственными глазами и попрощаться.

– Нет! – воскликнула я. – Ни в коем случае.

– Почему?

О господи!

– Потому что я боюсь! Что, если он больше на себя не похож? Что, если я его не узнаю? Что, если он меня не узнает? Они, наверное, накачали его всякими лекарствами, эти безрукие врачи. Я не хочу это видеть! Я не хочу ничего знать! Никакой смерти нет, для моего папы точно! Лучше бы я сама умерла.

Тенгиз вдруг стал злым.

– Я запретил вам произносить такое вслух. И думать так запретил. Ты уже забыла?

Я ничего никогда не забывала. К превеликому сожалению.

– Мне пофиг, что ты там запрещал. Мне теперь всё пофиг. И все. Я не хочу ни о чем говорить. И не хочу ничего знать. Я хочу забыть. Если хочешь мне помочь, помоги мне забыть.

Тенгиз усмехнулся:

– И как помочь тебе забыть?

– Расскажи мне что-нибудь.

– Что тебе рассказать?

– Сказку.

– Сказку…

– Чтобы я в нее погрузилась и все исчезло.

Тенгиз вздохнул:

– Получается, они были правы. Ты – маленький ребенок, который не должен знать правду, потому что его хрупкая психика такого не перенесет. Давай жить в сказке. Давай выдумывать каких-то рыцарей с длинными именами, живущих неизвестно когда и неизвестно где. Они никогда не умрут и зла тебе не причинят, не обманут и не подведут. Куда ты, туда и они. Безопасные, но и предсказуемые, потому что ненастоящие.

Вот же козел! Слов не хватало! Я вышла из себя.

– Кто бы говорил! Кто бы говорил! Давай лучше закроемся на пять лет в Деревне, потому что она безопасна. И дети в ней тоже ненастоящие и всякие кошмары, которые с ними происходят, потому что дети – не твои.

Очень подло и очень низко, да. Но сегодня мне все было позволительно, потому что когда на человека обрушивается непредсказуемая реальность, ему тоже можно быть внезапным и непредсказуемым.

Тенгиз очень холодно сказал:

– Я не виноват в том, что с тобой случилось.

– Ты мог мне раньше рассказать.

– Я не виноват, – повторил Тенгиз.

– Ты мне даже не рассказал, что звонил им. А это я тебя просила им позвонить! А ты еще такой: “Почему ты так долго молчала, Комильфо?”

Я его передразнила и скорчила рожу.

– Я не виноват, – в третий раз сказал Тенгиз. – Невозможно все рассчитать и все предугадать. Мы не пророки. Невозможно все проконтролировать. Несчастья случаются, и невозможно всего избежать. И не следует. Жизнь такая, просто нужно учиться с ней смиряться.

Я хотела возразить, но он меня перебил:

– Забыть можно, но у потери памяти есть цена. Огромная. Ты даже представить себе не можешь какая.

Встал и куда-то пошел.

Теперь мне пришлось его догонять.

– Ты куда?

– Хочешь, иди со мной. Не хочешь, не иди.

То есть как? Я же была под его ответственностью.

– Ты уже доказала, что можешь за себя постоять. Ты взрослый человек.

– Но тебя же…

– Пусть увольняют. В интернатах вечная нехватка мадрихов, а интернатов в Израиле куча. И кондиционеров куча, а они постоянно ломаются. Особенно летом. Скоро лето. Вообще-то уже лето.

Он зашагал еще быстрее. А шаг у него был широкий. Я не верю, что я это сказала, но было, было:

– Тебя посадят!

Тенгиз фыркнул:

– Ты мне угрожаешь, Комильфо? Не смеши мои тапочки. В израильских тюрьмах кормят не хуже, чем в нашей столовке.

– Придурок. Ты больной на всю голову.

Не замедляя шаг, Тенгиз обернулся, тихо и очень страшно произнес:

– Не смей так со мной разговаривать. Я не твой кореш и не твой папа. Я все еще твой мадрих. А ты заигралась.

От этих слов у меня в голове что-то звякнуло и встало на место. Как будто я протрезвела. Впрочем, я не знала, как чувствуют себя протрезвевшие люди, потому что никогда не бывала пьяной. Какое упущение.

Далее в полном молчании я трусила следом за Тенгизом, который прислушался к совету пограничника и направился к Яффским воротам, откуда мы снова вышли в безмолвный внешний город.

Скоро мы оказались на ярко освещенной улице Агрон, непонятно зачем освещенной, поскольку людей на ней и в помине не было. Зато с правой стороны этого центрального проспекта, вот так вот посреди парка Независимости, вставали полуразрушенные могильные памятники людям и склепы, на которые никто никогда внимания не обращал, как будто они были такими же сами собой разумеющимися, как деревья и трава. То было древнее мусульманское кладбище эпохи мамлюков, то есть пятисотлетней давности, и когда-то люди платили бешеные деньги за право быть в нем похороненными и, конечно же, убивали друг друга за это право. А сам парк Независимости вовсе не был никаким парком, несмотря на помпезное название, а всего лишь холмиком с затоптанной травой.

Там Тенгиз пошел медленнее, еще медленнее и вовсе остановился. Отошел в тень, сел на парковый бордюр и опустил голову. Плечи у него тоже как-то безвольно поникли. Я просто стояла и смотрела, хоть мне очень хотелось что-то для него сделать, но я больше не знала что и не знала как. В таких случаях в Израиле всегда предлагают попить воды, но у меня не было воды. Жаль, что я не додумалась перелить в бутылку и взять с собой остатки волшебного чая Мустафы. Еще в Израиле в таких случаях всегда спрашивают:

– Ты в порядке?

– Все в порядке, подожди.

Он закрыл руками уши. Я ждала. Сердце у меня бешено колотилось, а из-под сердца поднимался всепоглощающий ужас, не имеющий ни образа, ни подобия. Но это был не мой ужас – мой персональный ужас ощущался иначе.

– Отойди подальше, – сказал Тенгиз.

Я послушно сделала шаг назад.

– Еще отойди и отвернись.

Я отошла к обочине тротуара, но не отвернулась. Этот ужас меня не пугал, потому что был не моим. От него было больно, но не страшно. Я тогда поняла: боль переносится легче, чем страх. Это главная тайна жизни, о которой никто почему-то никогда не рассказывает, хотя, по-моему, этот лозунг должен висеть на всех школьных стенах, во всех классах, вместо копий Декларации независимости. Люди хотят избежать страданий, но убежать от них можно только в страх перед страданиями. А это в тысячу раз хуже. Поэтому я не отвернулась.

Кажется, пришло время проявить настоящую ответственность.

– Давай вернемся в Деревню.

– Нет, – сказал Тенгиз. – Еще нет. Я не вернусь, а ты делай как знаешь.

По крайней мере, он поменял позу. Сидел ровно. Лица его я не видела.

– Нужно еще пройтись, – сообщил не то мне, не то себе самому. – Чем дальше, тем легче.

Потом встал и дальше пошел. Сперва медленно, но потом все быстрее. Я шла следом, будто была его тенью.

Мы пересекли площадь Царей и устремились в Рехавию по улице Аза. Старшие Трахтманы жили в десяти минутах ходьбы отсюда, и на какой-то миг у меня появился соблазн отправиться к ним, залезть в огромную ванну, закутаться в пушистое полотенце и завалиться спать на огромной кровати в комнате для гостей. Но потом я представила себе количество и качество вопросов, которые на меня посыпятся, прежде чем все это произойдет, и соблазн как рукой сняло. Кроме того, тени не покидают силуэты, которые их отбрасывают.

Посреди Азы возле автобусной остановки Тенгиз вышел на проезжую часть, и мне показалось, что он собрался ловить тремпы, но он всего лишь пытался поймать такси. Это было труднее, чем тремпы, потому что частные машины все же изредка проезжали мимо, чего нельзя было сказать о такси. Наверное, только мой смекалистый дед Илья был готов работать по ночам, а израильские таксисты, как и все нормальные люди, в это время суток предпочитали спать.

Минут через десять белая машина с желтым колпачком на крыше все же притормозила рядом с Тенгизом. Он открыл дверь, коротко переговорил с водителем и уселся рядом с ним, дверь захлопнув.

Я подбежала к машине и запрыгнула на заднее сиденье.

– А, ты не один. Это кто? Дочка твоя?

– Внучка, – сказал Тенгиз.

– Не может быть, – не поверил таксист. – Ты что, женился в тринадцать лет? Ты что, араб?

Сперва мне показалось, что мы возвращаемся в Деревню, но такси свернуло на улицу с невозможным названием “Вениамин из Туделы”. Потом слева открылся вид на долину Креста и на громоздкие кубы Израильского музея по ту сторону долины.

Таксист, как и все представители этой благородной профессии, пытался завести с Тенгизом разговор по душам, но Тенгиз ему сказал:

– Сделай громче, хорошая песня.

Песня по радио и впрямь была хорошая.

Я обмякла на удобном кожаном сиденье и, кажется, задремала. Я не уверена, но в памяти та дорога не оставила никаких следов, кроме тенистой пальмы в пустынной ночи и звенящих лунных струн.

Следующим был опять голос навязчивого таксиста:

– … но закрыто!

– Сколько? – спросил Тенгиз.

– Ты посмотри, ночь!

– Сколько я тебе должен?

– Ты уверен? Может, лучше обратно в город?

– Сколько, хабиби?

– Давай тридцать.

– Тридцать?

– Ладно, двадцать пять.

– Двадцать пять?

– Ялла, двадцать. Вас подождать?

– Не надо.

– Точно?

– Точно.

– Ты уверен?

– Спасибо тебе, спокойной ночи, – сказал Тенгиз, расплатился, вышел и захлопнул дверь.

Мне тоже пришлось сказать: “Спасибо, спокойной ночи”, выйти и захлопнуть дверь.

Мы стояли у высоких закрытых решетчатых ворот. За воротами ввысь убегал холм, сплошь утыканный белыми костяшками домино. Еще это походило на чудовищный орган без бемолей, на шахматную доску без черных клеток и на открытую пасть монстра с бесчисленным количеством зубастых челюстей. Это было похоже на гору, которую обрили и залили белым бетоном. Черт знает на что это было похоже. Несмотря на ночь, голая белизна была ослепительной. Между белым кое-где без всякого видимого порядка возвышались темные силуэты кипарисов.

Тенгиз направился влево, держась железной ограды, и я пошла за ним. Ограда оказалась ниже ворот, и в одном месте, где земля уходила в гору, была совсем невысокой – с меня ростом.

Там Тенгиз остановился.

Никакого освещения, но все это белое будто само по себе являлось источником света.

– Перелезешь? Здесь подождешь?

– Ага, здесь подожду, – проворчала я.

Тенгиз сложил ладони замком и нагнулся:

– Лезь.

Я наступила ногой на живой замок, подтянулась за прутья решетки, залезла на забор и спрыгнула по ту сторону.

Тенгиз перелез через ограду самостоятельно и стремительно зашагал одному ему известными путями и дорогами среди бесконечной армии одинаковых прямоугольников и редких кипарисов. Он был здесь всего один раз, но дорогу запомнил. А может, и не помнил точно, а шел, как гончая, напавшая на след воспоминания.

Имен было много. Букв много. И ни единого изображения.

“Не сотвори себе кумира”.

Он будто невзначай остановился посреди одного из бесчисленных белых рядов, покрыл голову ладонью и быстро проговорил:

– Иитгадаль ве-йиткадаш шме раба. Скажи: “Амен”.

– Амен, – я сказала.

– Бе-алма дивра хируто, ве-ямлих малхуто… У-ве-хайей де-холь бейт Исраэль… Иитбарах ве-йиштабах… ве-йит’але… Барух у. Ве-имру Амен.

– Амен. – Я поняла.

– Теперь скажи: “Ие-э шме раба меворах ле-олам у-ле-алмей алмая”.

Я попыталась повторить, но у меня ничего не вышло.

– Шалом алейну ве-аль коль Исраэль. Скажи: “Амен”.

– Амен.

Молитва была древней, очень древней, как камни, как звезды, как чернота между звездами.

“Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков”.

Как его звали? Как зовут? Никто не знает.

Тенгиз присел на корточки, покопался в пыльной белой земле и нашарил камешек. Положил на могилу.

– Положи ты тоже камень.

Я села на землю, поковырялась, нашла камень и положила на камень.

Тенгиз тоже опустился на землю, прижал колени к груди.

“Чем ближе ты к земле, тем ближе к небу”.

Он долго молчал. Минуты три. Десять. Пять лет. Всю жизнь. Изредка проводил рукой по пыльной земле. Иногда – по плите, смахивая с нее пыль.

“Иитгадаль ве-йиткадаш шме раба… ” “Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя… ” Дословный перевод.

На шершавом белом камне было выбито:

Дочь Адама и Анны

ЗИТА

1974–1989

Т. н.ц.б.а.”

“Пусть душа ее будет связана узами жизни”.

Фамилия тоже была, но я не буду ее упоминать.

В надписи что-то было не так. Ясно что: имени “Тенгиз” на памятнике не было. Я очень удивилась, очень. Чтобы не сказать впала в шоковое состояние.

– Тенгиз – это прозвище, – сказал Тенгиз. – Как Комильфо.

Вот так вот.

– Что оно означает?

– Море, – ответил Тенгиз. – Кажется, это по-тюркски. Оно ко мне с детства прилипло, со двора. Я вырос в Батуми. Курортный город. Всегда любил море. Но пустыня ничем не хуже – море, которое высохло.

– Так тебя зовут…

– С таким именем в Советском Союзе жить не очень. Даже в Грузии. Но мой отец пытался соблюдать традиции, ничего не поделаешь, – династия раввинов из бессарабской еврейской общины. Потом были погромы, революция, война, эвакуация… Всё как у всех.

– Алла… уакбар! Алла… уакбар! Аллах велик! Нет бога, кроме Аллаха! – закричал муэдзин на далеком минарете, что пронзал черное небо зеленым огнем над одним из бесчисленных холмов. Он всегда кричал в одно и то же время: в 4:40, предвещая рассвет.

Все они говорили на одном языке. И все кричали.

Не зря прокуратор ненавидел этот город: если его полюбишь, останешься в нем навсегда.

– Я тебя люблю, Тенгиз, – сказала я Тенгизу.

– И я тебя люблю, Комильфо, – сказал мне Тенгиз.

– Я не Комильфо.

– Тогда я не Тенгиз.

Я бросилась ему на шею. Буквально бросилась, не метафорически, реагируя вовне по полной программе. Я ничего дурного не замышляла, просто среди этих белых камней, расположенных друг от друга на пионерском расстоянии и по всем правилам иудейского цниута, особенно остро чувствовалась нехватка живого человеческого тепла. И она была волной, затопившей меня с головой. Мое Я больше не принадлежало мне. Тенгиз сгреб меня в охапку и спрятал лицо в мои грязные и вонючие волосы, пропитанные бараньим жиром, кровью и хумусом.

Я заплакала. И было начало мая. И был белый город мертвых и белый город живых, и было море, и был человек. У которого больше не было дочери.

Я рыдала и рыдала, сотрясаясь от рыданий всем телом – а оно было живым, – оплакивая все на свете: и тех, кого знала, и тех, кого не знала, и папу, и маму, и бабушку, и дедушку, и мамлюков, и крестоноцев, и евреев, и арабов, и пионеров, и сионистов, и Одессу, и Асседо, но главное – свое закончившееся детство, и слезы не иссякали, а рассвет поднимался над восточными холмами.

В тот момент я любила его больше всего на свете. Я бы все отдала за то, чтобы именно он меня сотворил.

И была не иллюзия, а всего лишь мечта. Это всегда так происходит: мы мечтаем, чтобы они нас удочерили, а мадрихи мечтают нас удочерить. Именно для этого нужна на педсоветах Маша: чтобы спорить с ней, когда она утверждает, что это “перенос” и что это невозможно.

Люди должны чаще прикасаться друг к другу. Как минимум семь раз в день. Это продлевает жизнь. Израильтяне знают в этом толк. Только жаль, что они не всегда просят разрешения.

Он всегда доводил меня до слез. Это был его персональный талант. Наверное, он так делал, потому что сам плакать не мог. Он не говорил мне: “тише”, “все пройдет”, “успокойся” и “возьми себя в руки”. Он говорил: “Плачь, плачь сколько угодно”. Он мне доверял, он знал, что я сама успокоюсь, когда придет мое время. И мое время пришло. Мое персональное время. Мое Я в меня вернулось.

Я оторвалась от его мокрой черной футболки, вытерла лицо собственным куцым рукавом и зарылась руками в пыль, которая была здесь до того, как я родилась, до того, как родился он, до того, как родились пионеры, сионисты, арабы, британцы, турки, мамлюки, крестоносцы, римляне, греки, вавилоняне, ассирийцы и все пророки, когда-либо ступавшие по этой земле. И будет здесь после того, как все мы присоединимся к ним и станем ею.

– Расскажи мне, – попросил Тенгиз, а может, и потребовал.

– Что тебе рассказать?

– Сказку.

– Какую?

– Ту, которую ты порвала в благородном порыве самоуничтожения.

– Я же тебе сказала, что это неинтересно. Это мой личный бред.

– Твой личный бред интересен мне.

– Я уже тебе однажды рассказывала.

– Начни сначала.

– С какого начала?

– Должно же быть у этой сказки начало.

У этой истории было сто начал. Я сто раз ее начинала, сто раз забрасывала и сто раз переписывала. У нее не было никакой хронологической последовательности, я не знала, какой у нее финал…

– Укажи мне дорогу в Асседо.

Тенгиз пристально на меня посмотрел.

– Дюк, сеньор Асседо, всю жизнь любил одну женщину, владычицу соседнего феода, Гильдеборгу Прекрасную, и собирался на ней жениться, – быстро заговорила я. – Однажды он и его лучший друг отправились ко двору императора, чтобы привезти верховному властелину испанскую невесту. Императору так понравился лучший друг дюка, что он решил сделать его своим фаворитом и оставить в столице империи. А фавориты императора всегда бесследно исчезали, когда ему надоедали. Так что дюк решил женить своего друга на своей же собственной возлюбленной, чтобы уберечь его от императорского каприза. Это потому что у Гильдеборги Прекрасной была политическая бронь от императора, как и у всех больших феодалов. А друг дюка не был большим феодалом, он был просто маркграфом. Я очень долго не знала, как его зовут, только то, что он вассал дюка и немец по происхождению, потому что он сперва был противным и таки женился на невесте дюка, несмотря на то что дюк от нее был без ума, и сам он ее вообще не любил, он просто по молодости лет постоянно соперничал с дюком и не понимал, на что его сеньор готов ради него пойти. Потом, когда новички прибыли в Деревню, Влада нам рассказала про этого австрийского художника, Хундервассера…

– Это уже две истории. Про дюка и про Деревню. Они каким-то образом связаны?

Вопрос застиг меня врасплох.

– Ладно, не важно. Главное, что немцы всегда плохие. А дюка как зовут, ты хоть знаешь?

– Уршеоло.

– Это фамилия. Имя у него есть?

– Н-н-ет.

– Как выглядит дюк?

– Как хозяин. Как бронзовый памятник. Как царь. Он австро-венгр и одновременно француз, потому что носит пурпуэн.

Чем больше я говорила, тем глупее это звучало. Действительно, бред.

– Где находится Асседо? – спросил Тенгиз.

В самом деле, где оно находится? Где и когда?

– Не знаю точно. Не здесь и не там. Где-то в Северном Причерноморье, между Диким полем, Авадломом и Галицией.

– Француз, то есть галл. Галл из Галиции. Очевидно, что французы всегда хорошие, но ассоциативный ряд у тебя абсолютно непредсказуем.

Тенгиз улыбнулся и опять провел рукой по земле:

– Империя, говоришь… Значит, так: кесарь… цезарь… кайзер… царь…

Кесарь – цезарь,

Кайзер – царь.

– И при этом галл… – продолжил Тенгиз. – Получается, Кейзегал.

– Кейзегал?

– Венгеро-французский галицийский дюк Кейзегал… восьмой из рода Уршеоло, хозяин Асседо и окрестностей.

– Дюк Кейзегал, – повторила я завороженно.

От могильной плиты отделился силуэт в средневековом пурпуэне, выпрямился во весь свой громадный рост, подошел к Тенгизу и протянул руку в бархатной перчатке. Тенгиз руку пожал. Таким настоящим он никогда еще прежде мне не показывался – ни дюк, ни Тенгиз. Дюк снял через голову портупею и сел на землю рядом с Тенгизом, скрестив ноги по-турецки.

– И что было дальше?

– Дальше?

– Женился маркграф Фриденсрайх фон Таузендвассер на возлюбленной друга своего и сеньора дюка Кейзегала, Гильдборге Прекрасной, и…?

И я забыла, что мой папа умирал и что от меня все это скрыли, кроме Мити Караулова.

– Пойдем? – спросил Тенгиз, когда я договорила.

– Куда?

– Домой.

– Пошли.

Возвращались мы не той дорогой, которой пришли, потому что это такая еврейская традиция: из кладбища выходить нужно не так, как в него входишь. А еще нужно омывать руки перед выходом. Полить на них из ковша шесть раз и произнести благословение.

У крана на выходе, к которому был привязан этот ковш, Тенгиз именно так и поступил. Потом он пил воду из-под крана, и пил так долго, что солнце успело подняться над лесистыми холмами и стать желтым.

Вышли мы как все нормальные люди, через ворота. На нас с полнейшим недоумением глядел пожилой человек в помятой белой рубашке и в ермолке, открывавший двери одноэтажного помещения у главных ворот.

– Все в порядке, хабиби, – сказал ему Тенгиз, – мы ничего не украли.

– Слава богу, – ответил человек. – Доброе утро.

– Доброе утро.

У ворот стояло такси.

– Надо же, какая удача. – Тенгиз открыл переднюю дверь.

Я открыла заднюю.

Водитель был тем же самым таксистом, который нас сюда привез.

– Ты серьезно? – спросил у него Тенгиз.

– Ну а что? Все равно ночью никакой работы нет. Все евреи жмоты, поверь мне. Предпочитают пешком ходить в Бейт-Шемеш, чем вынуть из кармана лишние пятьдесят шекелей.

– Тяжело, тяжело тебе, хабиби, – сочувственно покивал головой Тенгиз. – Ну, поехали в Деревню Сионистских Пионеров.

– Но за тридцать, потому что я вас ждал.

– Да хоть за сорок.

– За тридцать пять.

– Поехали уже, сколько можно разговаривать.

Такси тронулось. Тенгиз опустил окно и высунул руку, будто хотел поймать ветер.

– Курить тут можно?

– Кури, хабиби, сколько угодно.

Тенгиз закурил. Водитель тоже закурил.

Я посмотрела на часы. На часах было 06:13.

Водитель нажал на “плей”.

Зазвенело серебром бузуки.

Я заснула.

Глава 49

Тапочки

Я вздрогнула. Сперва не поняла, где нахожусь. Земля качалась. Как будто я каталась на катере на Ланжерон или обратно. “Ливерпуль”? “Генуя”? “Гавана”? Города-побратимы Одессы. Неужели я так и не проснулась? Что, если я никогда не проснусь? Буду вечно плыть в этом море бессвязных образов. Потом поняла – я больше не сплю. Просто меня куда-то несут, через Пардес, на руках.

То есть через пардес. Через зеленые парковые дорожки, мимо пальм, гранатовых, апельсиновых и лимонных деревьев, маленьких заводей с золотыми рыбками, кустов бугенвиллеи, беседок, курилок, клумб с маргаритками, анютиными глазками и еще какими-то неопознанными яркими цветами; мимо садовников в дурацких повязках на головах и солнечных очках, сметающих жужжащими пылесосами сухую листву и скрипящих по асфальту граблями; несут по холму вверх. Было утро. Но еще до подъема.

– Спи, – сказал Тенгиз, – не просыпайся.

Спать мне больше не хотелось, во сне было муторно. Но и просыпаться не хотелось – там люди, вопросы, там одиночество, реальность, еще более муторная.

Мне было приятно, что он меня не разбудил, но было неудобно, что он меня тащит, как беспомощного ребенка. Или наоборот.

– Ничего, – сказал Тенгиз, – ты не тяжелая, хоть и сожрала два килограмма ребер.

На руках меня очень давно никто не носил, очень. Последним был дед. Он сажал меня на плечи, а потом искал по всей квартире: “Где моя внучка? Кто-нибудь видел мою внучку?” Подходил к зеркалу и страшно удивлялся, обнаружив меня у себя на плечах. Я обожала эту игру и верещала от восторга. А дальше я сама всех носила на руках. И на плечах. Когда занималась акробатикой в роли нижней. Натан Давидович меня тоже на руках не носил. Но я и не просила. Но я и Тенгиза не просила.

– Поставь меня на пол.

– А ты русский стала забывать, э?

Я не поняла.

– Нужно сказать: “опусти меня на землю”, а не “поставь меня на пол”.

– Опусти меня на землю.

Тенгиз опустил меня на землю.

– И что теперь будет? – я спросила, пребывая в полнейшей прострации.

– Пиво холодное, – сказал Тенгиз. – Тебе нужно срочно собрать чемодан и отправиться домой. Мы позвоним в дирекцию программы и купим тебе билет.

Опять он за свое!

– Я сказала – нет!

– Нет?

– Нет.

Мы пошли дальше в молчании. В этот раз молчание было невыносимым и грызло меня изнутри. По очереди поднимала свои девять голов ядовитая тревога. Я представила, что сейчас останусь одна, что он уйдет, и все девять голов разом вскинулись и выплюнули в мой живот девять литров яда.

Тенгиз остановился на развилке: одна дорожка уводила в общежитие, а другая – в ту часть Деревни, где жил педагогический персонал. У меня не хватило куража попросить его не покидать меня, но глаза взмолились.

– Что будет, Тенгиз?

– Я не знаю.

– Тенгиз, ну пожалуйста, скажи мне: что будет?

– Я не знаю!

Не может быть, чтобы он не знал. Он все знал. Я была совершенно в этом уверена. Это он специально так говорил, чтобы я не окончательно поверила в его всемогущество. У него все было просчитано. Все было продумано и выверено. Все…

– Пойдем к Фридману. Спросим у него. Я, честно говоря, больше ничего не соображаю.

Эти слова отсекли ядовитой гидре все девять голов одним махом. Мы пошли к Фридману. Только не в кабинет, а домой. Должно быть, это тоже свидетельствовало о том, что Тенгиз больше ничего не соображал, потому что мадрих в своем уме не станет нарушать столько границ за один божий день.

Фридман открыл дверь. Он был в выпущенной рубашке и в тапочках, несколько всклокоченный, хоть и свежевыбритый. В руке у него дымилась чашка растворимого кофе. За его спиной на кухне мелькал стройный силуэт Вероники Львовны в махровом халате, что-то жарящей на сковородке. Наверное, яичницу. Волосы у нее были заколоты зажимом высоко на затылке, отчего она казалась еще выше и еще стройнее.

Фридман стоял в дверях довольно долго и смотрел на Тенгиза, будто не веря своим глазам. Я думаю, он много чего хотел сказать, но этого не подобало делать в присутствии ученицы программы “НОА”, удравшей ночью из учебного заведения и выглядевшей так, словно она упала с самосвала и все такое, от истины недалекое.

Тенгиз тоже смотрел на Фридмана в некотором замешательстве. Можно было подумать, что во вселенной нарушился порядок, рухнули все правила, новые еще не придумались и они теперь не знали, как с этим быть.

В общем, двое взрослых мужиков стояли и смотрели друг на друга в полной растерянности. Фридман издал странный звук – словно подавил смешок.

Вероника Львовна выключила газ и тоже подошла к двери. Она оказалась решительнее своего супруга.

– Поздравляю тебя, Тенгиз, – сказала генеральша, – с выходом в свет. Давно пора. Надо будет вечером это обмыть лимончелло.

Потом она заметила меня:

– Ой, прошу прощения, здесь ребенок.

Тут она перешла на иврит:

– Это ваша сбежавшая из-за ее папы?

Должно быть, она думала, что ученики программы “НОА” за весь учебный этот год ивриту не научились.

Фридман кашлянул, принял строгий вид и сказал:

– Заходите, пожалуйста, раз уж пришли. Заходите, госпожа Прокофьева.

Мы зашли. В доме у Фридманов все сверкало чистотой. Ни пылинки, ни былинки. Пол блестел. Оконных стекол вообще не видно, словно они были сделаны из воздуха. Кремовые кожаные диваны бережно накрыты простынями, а пульты от новехонького телевизора и стереосистемы завернуты в целлофан.

Я испугалась, что что-нибудь испачкаю, и Вероника Львовна явно тоже. Она сказала:

– Разуйтесь. Девочка, пойдем, помоешь руки. Ты тоже. – Это она обратилась к Тенгизу. – Вы что, занимались археологическими раскопками?

Провела меня в снежно-белую ванную. Я мыла руки. Тенгиз стоял в очереди.

Потом она усадила нас на диван, прежде позаботившись, чтобы простынное покрытие полностью облепило и сиденье, и спинку.

– Что ты стоишь, Сёма? Приготовь им кофе. Ты пьешь кофе, девочка? Вашим детям можно кофе?

– Можно, – ответил Тенгиз.

– Вам надо было позвонить в полицию, – затараторила на иврите Вероника Львовна. – Вы сами как дети маленькие, честное слово. Слава богу, что все хорошо закончилось, но я Сёме говорила… Мало ли что? Кто их знает, этих тинейджеров. Вдруг она поймает какой-нибудь неудачный тремп с какими-нибудь арабами и ее увезут в Рамаллу? Вдруг авария?

Оно вам надо? Вы же себя подставляете. Если бы что-нибудь с ней случилось, головы снесли бы вам! Вам мало этой несчастной учительницы?.. Как ее звали?

– Зоя понимает иврит, – сказал Тенгиз.

Но это Веронику Львовну не остановило.

– А! Ну, замечательно. Они должны знать, что подставляют людей, которые круглосуточно ими занимаются и ни отдыха не ведают, ни сна. Это просто бессовестно.

Да, тут не поспоришь.

– Верочка, – осторожно сказал Семен Соломонович, подавая мне кофе, – ты не спешишь на работу?

– Нет, я сегодня начинаю в девять. И что вы собираетесь дальше делать с этой красавицей?

– Госпожа Прокофьева… – опять начал Фридман.

Такое обращение и тапочки никак не вязались, ну никак.

– Вы должны мне объяснить, каким образом…

Фридман закинул ногу на ногу. Тапочки были пушистыми. Я поднесла чашку ко рту. Огромные ушастые серые бегемоты. С ушами. Бегемоты с ушами. У бегемотов таких ушей не бывает. “Возьми себя в руки, Комильфо! Возьми себя в руки!” Но руки меня не слушались, и губы тоже. Наружу вырвался совершенно безудержный ржач. Тенгиз подставил ладони, но поздно – из моего рта и из чашки прямо на сверкающий белизной коврик выплеснулся кофе. Черное пятно растекалось на белой шерсти какого-то животного, но точно не бегемота.

Вероника Львовна и Фридман вместе подскочили, бросились в кухню за тряпками. Тенгиз отодвинул журнальный столик, вытащил из-под него поруганный коврик, а я все хохотала и хохотала и не могла остановиться.

– Вы ненормальные, – говорила Вероника Львовна, стоя на четвереньках над ковриком. – У нее же истерика. Ребенок всю ночь не спал. Где Фридочка? Позовите Фридочку. Она самый здоровый человек во всей этой вашей Деревне!

Я подумала, еще Фридочки здесь не хватало, представила, как они втроем: Фридочка в розовом сарафане, Семен Соломонович в тапочках и Вероника Львовна в махровом халате, стучась лбами, отмывают хлоркой коврик, и совсем потеряла самообладание. Кажется, я никогда в жизни так не хохотала. Я тряслась и дрожала, булькала и повизгивала, задыхалась и периодически срывалась на хрюки, от которых мне делалось еще смешнее, и конца этому не было видно, и вообще ничего больше не было видно, потому что из глаз моих текли слезы. Но не такие, как на кладбище, а другие.

В короткий миг прозрения краем глаза я увидела, что Тенгиз тоже хохочет. Наверное, это из-за моего хрюканья – хрюки у меня и впрямь выходили на редкость смешными, – никакого другого объяснения этому явлению я найти не могла. Я никогда не видела, как Тенгиз хохочет. Он иногда смеялся, но чтобы вот так ржать? У него было совсем другое лицо: открытое, уязвимое и понятное. Распечатанное, вот.

Я всегда думала, что это просто фигура речи – “надорваться от смеха”, как “перекупаться”, но нет, в тот момент я поняла, что вовсе это не метафора: от смеха в самом деле можно надорвать живот, горло и какие-нибудь жилы. Смех может быть очень изощренной пыткой. Тем более если это беспричинный смех.

А разве у смеха вообще бывают причины? В том-то и дело, что не бывают. Смех – явление непредсказуемое.

Фридман, правда, не смеялся, но похихикивал. Только Веронике Львовне было не до смеха.

Она выпрямилась, уперла руки в бока, сдула с лица выбившуюся из-под зажима прядь и гаркнула:

– Прекратите немедленно или я иду звонить Заславскому!

Мой смех на пару секунд оборвался. Но на Тенгиза угроза не подействовала. Продолжая ржать, он сказал:

– Ве… ро… чка, эт… о гени… а… альная… а ид… ея… а-а…

– Совершенно верно, – хихикнул Фридман.

– Вы абсолютно неадекватные люди, – бросила Вероника Львовна, – кто вам доверил этих несчастных подростков?

И размашистой походкой направилась к беспроводному телефону. Выхватила из ящика телефонную книжку. Защелкала по кнопкам, как по пульту атомной бомбы:

– Антон, доброе утро, как дела, извини за беспокойство, это Вера… Фридман, да, из Деревни. Нет… Не в порядке! Пожалуйста, срочно приезжай, здесь творится несусветный балаган. Не по телефону. Нет, он не может. Он не в себе. Мы дома… Он спрашивает, впустит ли его охранник. – Это она обратилась к командиру мочалок.

– Впустит. Пусть покажет удостоверение личности и какой-нибудь документ из… штаба. – У Фридмана вырвался нечленораздельный звук.

Кофе и прохладительные напитки Вероника Львовна больше никому не предлагала, зато принесла две бутылки минералки. Тенгиз выпил одну залпом. Фридман собрался налить себе воды в стакан, но не сумел – вода была очень смешной, бутылка – тяжелой, а все его силы уходили на попытки сдерживать хихиканье.

В дверь постучали спустя минут семь, не позже. Вероятно, Антон Заславский жил очень близко, или штаб программы “НОА” находился рядом, я не знала, поскольку никогда в нем не бывала. К тому же Антон Заславский ездил на мотоцикле, а это быстрее, чем на машине.

Антон Заславский расстегнул мотоциклетную куртку, разулся, окинул взглядом холл фридмановского дома, изобразил лицом вопрос, но не более того. Антон Заславский выглядел уставшим.

– Доброе утро, дамы, господа и товарищи, – очень серьезно сказал декан программы “НОА”, – чем обязан?

Как ответить на этот вопрос, не знал никто. Кажется, они и сами не понимали, зачем его позвали.

– Доброе утро, Антон… – Семен Соломонович явно попытался воскресить в памяти отчество декана программы “НОА”, но не смог, – как поживаешь?

– Ситуация резко меняется в лучшую сторону, – ответил Антон Заславский.

И тут Фридману пришел конец: он раскололся и заржал.

– Ведь, – со значительным видом произнес Антон Заславский, – все могло быть гораздо хуже. Вы могли бы сидеть обутыми в коньки. Или даже в лыжи. Вы могли бы вытатуировать у себя на подбородке пятиконечную звезду вниз головой. Вы могли бы украсть новый “мерседес” директора школы и продать его бедуинам в Негеве на запчасти за две тысячи шекелей. А ведь ничего, ничего из этого я не выдумал.

Заржал Тенгиз. Это было невыносимо.

– Это продолжается вот уже… – Вероника Львовна взглянула на огромные настенные часы в надраенной металлической оправе, – минут двадцать.

– Все живы? – на всякий случай спросил Антон Заславский. – Жертв нет?

– Не-е-е-ет, – взвыл Фридман.

– Что же произошло?

– Тут… эта…

– Эта девочка, – указывая на меня пальцем, перебила мужа Вероника Львовна, а палец был совершенно лишним, – вчера ночью сбежала из Деревни. А эти джигиты решили никому не сообщать. Видите ли, Тенгиз знал, где ее искать. И он пошел ее искать. Вернулись они полчаса назад. Я думаю, что у этой девочки нервный срыв. Но, как видишь, с ними бесполезно разговаривать.

На этот раз на лице Антона Заславского написалось подлинное изумление. Я подумала, этот человек, этот миф сейчас начнет метать молнии и говорить о чемоданах. Я представила себе Зевса-громовержца, метающего с небес чемоданы…

– Дружок, ты… в порядке?

– Да, – хрюкнула я протяжно.

– А ты? – Это он обратился к Тенгизу.

Тенгиз ничего не ответил, потому что хлестал из горла вторую бутылку минеральной воды.

– Она получила письмо, – опять затараторила Вероника Львовна. – Ее папа тяжело болен…

– Верочка…

– Они ей ничего не рассказали… Ничего! Она сама случайно узнала.

– Вера, прекрати, это не комильфо!

– Девочка из Одессы, – все еще сохраняя видимость собранности, сказал Антон Заславский, – ты не соблюдаешь заповеди?

– Ни черта они не соблюдают, – вместо меня ответила Вероника Львовна. – Эти подростки…

– Нет, не скажи, Верочка, – вмешался Тенгиз. – Посмотри на нее: она ведь трепещет перед родителями. А не рвать волосы на голове, скорбя, – на это никто не способен.

Поскольку у Тенгиза на голове вообще не было волос, последнее предложение снова повергло меня в невменяемое состояние.

– О господи! – вскричала генеральша. – Это невозможно! Ты видишь?! Антон, я тебя умоляю… Я семь лет так живу! Я больше не могу! Сделай что-нибудь!

– Тенгиз, ты пошел ее искать? – спросил Антон Заславский. – Куда? В город? Сёма… Я… Подождите, я не понимаю… Одну минуточку…

– Антон! – воззвала Вероника Львовна к декану программы “НОА” с искренним отчаянием. – Антон!

– Прошу прощения, – заявил представитель этой самой программы, делая ртом странные движения, – но я должен признаться, что в данный момент не знаю, как ко всему этому отнестись. Я всю ночь не спал. Просто ученик из одной религиозной школы… Ребята, честное слово, всему есть предел.

Антон Заславский развел руками и хихикнул.

– Позовите Машу, – гоготнула я.

– Машу? – переспросил Фридман.

– Психолога Машу.

– Маша в Эйлате. – Антон Заславский указал пальцем вниз. – Там… Понимаешь, девочка из Одессы, конец года – это… Нет, ты не понимаешь… Никто не понимает.

– Ты лучше позови Его, – сказал Тенгиз.

– Да, это мудро, – кивнул декан программы “НОА”. – Здесь должен быть кто-нибудь взрослый, выспавшийся и ответственный. Дайте мне, пожалуйста, телефон. Пусть Он с вами разбирается.

Вероника Львовна покачала головой, встала и принесла Антону беспроводную трубку.

Антон Заславский набрал номер:

– Здравствуй, мой дорогой, доброе утро… Послушай, ты очень нужен в Деревне Сионистских Пионеров. Прямо очень и прямо сейчас…

Пропуск Ему, судя по всему, был не нужен. Его знали все. Даже охранник. Когда-то Тенгиз сказал о Нем, что Он “хороший мужик”.

Часы в хромированном переплете отсчитывали время, и спустя неизведанное количество минут в дверь постучали.

Фридман пошел открывать.

На пороге стоял немолодой уже, но крепкий и поджарый мужчина с видавшим виды кожаным портфелем в руке, в панаме на голове и в тонких квадратных очках без оправы.

Человек широко улыбался. За очками у него обнаружились очень молодые и очень свежие синие глаза. Этот человек был коренным израильтянином. По-русски он не разговаривал.

– Конец учебного года, да, – понимающе покачал головой человек и снял панаму. – В это время покоя не видать. Так что у вас тут происходит, дорогие друзья?

– Ничего хорошего, – сказала Вероника Львовна.

– Можно я сперва сяду? – спросил незнакомец. – И кофе, если можно.

Человек опустился на диван рядом с Антоном Заславским и похлопал его по плечу:

– Что, Антончик, опять белая ночь? Хотя очевидно, что вы все не спали. Ну, докладывайте. Что у вас произошло? Кто-нибудь из вас еще способен излагать мысли по порядку? Кто спал больше всех?

Вероника Львовна указала на Фридмана. Фридман и впрямь уже не смеялся.

– Давайте лучше я скажу, – сказал Тенгиз. – Можно, Комильфо?

Я кивнула.

– В ее присутствии? – спросил незнакомый человек с некоторым удивлением.

– Почему нет? – сказал Тенгиз. – Она же виновница торжества.

И вот что сказал Тенгиз:

– Это Зоя Прокофьева, ученица нашего десятого класса. Она вчера вечером получила грустное известие о болезни своего отца и сбежала из Деревни.

– Я очень сожалею, Зоя, – покачал головой этот человек.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Я настоял, чтобы Фридман никому ничего не докладывал.

– Почему? – опять удивился незнакомец.

– Мне показалось, что так будет правильнее.

– Может быть, он был прав, – поддержал Антон Заславский. – Наверное, некоторые отрезки пути надо пройти в одиночестве.

– А некоторые – в сопровождении, – добавил Фридман.

– Как видите, я ее нашел, – сказал Тенгиз.

– Ты?! Но… Тенгиз… – Свежие глаза за квадратными стеклами тоже стали квадратными.

– Ей нужно срочно отправляться домой, чтобы успеть попрощаться, но она не хочет.

– Не хочет?

– Нет. Она боится.

– Чего боится?

– Страшно лететь одной в неизвестность. Страшно расставаться…

– С кем именно страшно расставаться?

Тенгиз на это ничего не ответил. Вместо него сказал Антон Заславский:

– Это работает в обе стороны. Теперь это так будет всегда, да, дружок?

И подмигнул мне.

– Надо срочно лететь, – повторил Тенгиз и принял важный вид. – Процесс расставания – это же главная тема программы “НОА”. Нам Маша всегда так говорит. Это она тебя цитирует.

– Надо об этом подумать, – сказал незнакомец.

– Кстати, хабиби, – продолжил Тенгиз, – должен тебе сказать, что Маша отличный психолог, она нам всем очень помогает, и Зое тоже. Не знаю даже, как бы мы без нее справлялись. Я вот, например, исключительно благодаря Маше переборол посттравматическое расстройство. Должно быть, это ты руководил процессом, ты же ее мадрих.

– Надо же, – в замешательстве пробормотал новоприбывший, а синие глаза снова стали квадратными. – Я., я очень рад за тебя, Тенгиз. Да, но… да, да, Маша весьма… подающий надежды молодой психолог с потенциалом…

Потом впал в некоторую задумчивость.

– Я могу переговорить с вашей ученицей наедине?

– Давайте выйдем на улицу, – предложил Тенгиз. – Подышим свежим воздухом.

Все вышли, и я осталась с этим человеком наедине.

– Ты пациентка Маши? – спросил этот человек.

– Да.

– Я главный психолог программы “НОА”, меня зовут…

Вот так вот. Какая честь.

– Ты хорошо понимаешь иврит?

– Нормально понимаю.

– Я думаю, что ты должна поскорее вернуться домой. Это, конечно, твое решение, но, по-моему, так будет лучше для тебя и для всей твоей семьи.

Все это я уже слышала от Тенгиза. Зачем это опять повторял главный психолог всех психологов?

– Я не хочу домой.

– Тебе хорошо в Израиле? В этой программе?

– Не знаю.

– Тебе нужен проводник.

– Что?

– Про-вод-ник – это значит, не лететь одной. Это страшно – лететь одной в неизвестность. Неизвестность – это…

Я знала, что это такое. Сюда я летела одна. В неизвестность.

– Тебе известно, что твой мадрих четыре года не выходил из этой Деревни? – В тоне главного психолога появились самодовольные нотки.

– Конечно знаю. Уже почти пять.

– Правда? Откуда? – удивился этот человек.

– Как можно не знать, если живешь целый год рядом со своим мадрихом?

– Мы купим тебе билет, и ты полетишь домой.

– Нет, я никуда не полечу. Я уже сказала…

– А если он с тобой полетит?

– Кто?

– Твой мадрих.

– Тенгиз?!

– Ну да.

Я ничего не понимала. Как такое вообще было возможным?

Человек открыл портфель, достал дневник и полистал. Тыкнул пальцем в текущий месяц.

– Очень просто. Скоро каникулы Шавуот. Ты знаешь, что такое Шавуот?

Я знала: Праздник седмиц. И кивнула. Но главный психолог все равно мне объяснил, что это за праздник, и только потом вспомнил, о чем изначально шла речь.

– Отсутствие мадриха на каникулах не имеет большого значения, все ученики и так разъедутся по родственникам.

– А он… Он согласится?

– Понятия не имею, – улыбнулся глазами этот человек. – Мы у него сейчас спросим.

Главный психолог направился к двери и позвал Тенгиза, курившего во дворе.

Дверь осталась открытой. “Снаружи” и “внутри” опять потеряли смысл.

– Садись, хабиби, – сказал он Тенгизу. – И выслушай меня, прежде чем говорить нет. Ты сразу соглашайся. Даже не думай отказываться. Когда еще тебе выпадет шанс бесплатно полететь в Одессу? В Одессу! Говорят, там очень красиво. Мне бы тоже хотелось слетать, но летние отборы только в Киеве, в Москве и в Ново… Новое… Как же его?..

– В Новосибирске, – подсказал Тенгиз.

– Точно. А тут Одесса!

– А жить где? – спросил Тенгиз. – За мой счет?

– Ты что, хабиби, мы тебе все оплатим. Я слышал, там летом очень хорошее море.

– Кто тебе такое сказал? – недоверчиво спросил Тенгиз.

– Маша, – опять улыбнулся главный психолог всех психологов. – Все, кто там тестировал, рассказывают, что это праздник, а не город. И еда там вкусная. Сплошные развлечения. И театр там есть. Опера и балет.

– Интересно, – сказал Тенгиз.

– Эта девочка будет рада, если ты с ней полетишь. Она, сдается мне, не в том эмоциональном состоянии, чтобы лететь одной. А возвращаться ей надо.

– Надо, – согласился мой мадрих. – Что скажешь, Комильфо?

Я не знала, что сказать.

– Она не знает, что сказать, – подметил главный психолог всех психологов. – Это твое решение, Тенгиз, не сваливай его на нее.

– Поселите меня в комфортабельном отеле в центре, и я поеду, – заявил Тенгиз.

– Торгуешься? – прищурился этот человек. – Где в центре?

– Где-нибудь возле Дюка.

– Что такое “дюк”?

– Памятник такой в Одессе. Прямо над морем.

– Я проверю, – обещал тот человек.

Тенгиз впервые посмотрел на меня. Посмотрел серьезно:

– Комильфо, со мной ты поедешь домой?

Да хоть на край света. Я опять захихикала. Это было опасно. Это могло перерасти в хрюканье.

– Она в порядке? – спросил главный психолог всех психологов.

– Нет, конечно, – все так же серьезно ответил Тенгиз. – Она не в порядке. Она в полном раздрае и всю ночь не спала.

– А ты?

– Я тоже.

– Не стоит так отождествляться друг с другом, – покачал головой главный психолог и позвал: – Антончик!

Антон Заславский тоже зашел в дом.

– Сделаешь ему украинскую визу? Как скоро ты сможешь ее оформить?

Декан программы “НОА” тяжко вздохнул:

– Сейчас вернусь в офис, постараюсь ускорить процессы.

– Фридман!

Семен Соломонович тоже вернулся.

– Ты отпустишь своего мадриха на пару дней в Одессу?

– Вы не оставляете мне никакого выбора. Только вы не моего согласия должны добиваться, а Фридочкиного.

– Используй свой неповторимый шарм, Сёма, – предложил Антон Заславский.

– Я могу быть на подхвате, если что, – сказала Вероника Львовна, поправляя прическу.

– Не надо, Верочка, не надо, спасибо. Разве тебе не пора на работу?

– Я прямо сейчас позвоню Вольфсону, – заявил главный психолог всех психологов.

А это зачем?

– Попрошу, чтобы утвердил мое предложение. Он ведь может отказаться, теоретически. Надо проверить. Формальность. Бюджет, вы же понимаете… Билеты денег стоят. Я не всесильный.

Глава 50

Чемоданы

– Куда? – спросила голубоглазая охранница в белой блузке.

Настоящая желтая блондинка с густыми, длинными, мелко вьющимися волосами, какие бывают только у настоящих израильтянок. На синем ремешке, болтавшемся на груди, висел бейджик с ее именем и улыбчивой фотографией.

– В Одессу, – ответил Тенгиз.

– Вы вместе? Вдвоем?

Мы вместе кивнули.

– Кем другу другу приходитесь?

– Я ее мадрих, она моя ханиха.

– В каком смысле мадрих?

– В смысле в молодежной деревне, в интернате.

– Вы сами чемоданы собирали?

– Да, конечно, – ответил мадрих.

– Нет, – ответила я. – Не совсем сама.

Тенгиз слегка ткнул меня локтем в бок.

– Она сама собирала чемоданы.

– Нет, – возразила я, – мне помогали.

Потому что это было правдой.

– Она имеет в виду…

– Одну секунду, господин, терпение. Давайте отойдем в сторону, не будем задерживать очередь. – Охранница посмотрела в мой паспорт. – Зоя Прокофиева? Кто тебе помогал собирать чемоданы?

Алена и Натан Давидович мне помогали.

Никто ничего не говорил. Собирали мы чемоданы молча.

Вообще все очень мало со мной разговаривали с тех пор, как я вернулась в Деревню после ночного побега, и держались от меня на незаметном, но ощутимом расстоянии, будто у меня завелись вши.

Только Фридочка охала и ахала, все намереваясь меня обнять, причесать, напоить или накормить, и вслух восклицала, ничуть не стесняясь: “Бедная ты моя несчастная девулечка, как же тебе не повезло! Стирка у тебя осталась? Надо все перед отъездом постирать”.

Алена аккуратно складывала мои пожитки, я их пихала в чемодан, а Натан перекладывал и утрамбовывал. Майки, футболки, штаны, джинсы, куртку, кроссовки, вьетнамки, ботинки, зубную щетку, крем для рук, которым я никогда не пользовалась, два шерстяных свитера и один трикотажный, несколько книг, написанных не мной, трусы, прокладки, носки, лифчики – все, из чего была сделана моя жизнь в Деревне и моя жизнь в Одессе, в принципе, тоже, потому что я мало чего нового приобрела за этот год в Израиле, если не считать платья, подаренного Михаль. Я не знала, когда вернусь, не знала, вернусь ли вообще. Все происходило как в тумане.

В принципе, я была всем благодарна за то, что они меня чурались – я тоже держалась ото всех на расстоянии. В столовой садилась за стол одна или с краю стола, если все столы уже были заняты, ото всех подальше. Натан подходил со своим подносом и намеревался подсесть рядом, но я физически не могла с ним разговаривать. Натан говорил: “Мы не будем разговаривать, я просто рядом посижу. Я буду тихо есть”.

Но мне больше не было смешно, и я вставала и пересаживалась. В конце концов он понял намек и больше не приставал.

Разве что Алену я могла кое-как переносить – благодаря тому что на нее злилась, и это чувство было предельно понятным, в отличие от всех остальных, и поэтому прорывалось сквозь туман. В лице Алены я злилась на всех тех, на кого больше не злилась: на родителей, на воспитателей, на Асседо и на Натана Давидовича.

На Натана, не знаю почему, не злилась, хоть он и был посвящен Аленой в курс дел довольно давно и тоже все от меня скрыл. Может быть, потому что я его понимала: на его месте я поступила бы точно так же. А вот Алену понять не могла: она не передала мне письмо, которое предназначалось лично мне. Она была не вправе так поступать. Я бы никогда так не поступила, даже узнай я о том, что вся Аленина квартира в переулке Чайковского сгорела дотла со всеми ее обитателями.

Моя бывшая лучшая подруга прощения у меня не попросила, но когда я вернулась в комнату после бесконечной ночи, сказала: “Я конченая дура, Комильфо, можешь меня ненавидеть и наезжать на меня сколько угодно”.

И я предложением воспользовалась и поэтому не сопротивлялась, когда Алена садилась рядом со мной на уроках и в столовке. Правда, я на нее не наезжала, а молча ее ненавидела, ковырялась тупой вилкой в подгнившем салате и не слушала, когда она что-то рассказывала, не знаю о чем, пока ей не надоедало общаться с пустым местом и она тоже не начинала ковыряться в тарелке.

Как в тумане, я ждала виз и билетов, а бюрократия занимает время и требует терпения.

Миша тихо возмущался, я слышала, – за соседним столом, к которому сидела спиной:

– Если бы я такой беспредел устроил, меня бы выперли отсюда нафиг обратно в Чебоксары в тот же день.

Марк, Никита, Юля с Витой и даже Берта и Соня с ним негромко соглашались, и это я тоже слышала:

– Тенгиз к ней относится не так, как ко всем нам, это давно было понятно.

– Владу вон в психушку сплавили, хоть она никуда не удирала, а прямо в Деревне фигней страдала.

– Тут для всех разные законы писаны.

– Тут вообще нет никаких законов, каждый мадрих решает как хочет и делает что хочет.

– И каждый раз меняют свои дебильные правила.

– Пусть раз и навсегда напишут, что нам можно делать, а что нельзя, и ко всем относятся одинаково.

– Комильфо не виновата, что у нее папа умирает, – подсел к ним Юра Шульц, и это я тоже услышала.

– Кто же говорит, что виновата? При чем тут это вообще?

Действительно, при чем?

Трахтманы обрывали телефон в кабинете мадрихов и хотели со мной говорить, но я не могла с ними общаться. Фридочка это поняла и перестала звать меня к телефону. Они хотели забрать меня к себе, но я не хотела выходить из Деревни.

Однажды на перемене я пошла бродить вдоль деревенской ограды, поглядела сквозь прутья наружу и поняла, что снаружи ничего не было. Снаружи был вакуум. Голое ничто. То есть нет, не вакуум: в вакууме нет песка и пыли. А вне Деревни была пыль и был песок, но больше ничего.

В это сложно поверить, но в тот момент я поймала себя на мысли, что Тенгиз отдал мне свое заклятие; что заклятие не может просто так взять и исчезнуть, кануть в небытие. Чтобы от заклятия избавиться, его нужно кому-нибудь передать по наследству, с согласием или без, это не важно. Оно как узелок из старого мультика “Сказка про лень”, заразное и никуда не девающееся, просто меняющее хозяина, по закону сохранения энергии.

Эта случайная мысль так меня напугала, что показалось, я могу в самом деле поехать мозгами и разделить палату с тем мальчиком, который хотел всех выкупить, и никто меня уже не спасет. Но потом, когда далекий звонок оповестил о конце перемены и я побрела обратно в школу, за оградой я увидела Тенгиза. Он возвращался в Деревню, навьюченный пакетами с логотипом соседнего супермаркета. То было очень непривычное зрелище и в то же время обыденное, простое и естественное. И тогда я вспомнила, что снаружи был Иерусалим. Белый, желтый, зеленый, древний, старый, новый; с домами, магазинами, кладбищами, кафе, парикмахерскими, обувными мастерскими, красными автобусами и золотыми стенами.

Трахтманы грозились приехать в Деревню. Я поступила наиподлейшим образом: пошла к охраннику и потребовала у него не впускать людей, которые явятся на такси, чей номер я ему продиктовала.

Не знаю, исполнил ли мою просьбу охранник, но, как бы там ни было, Трахтманов до отлета я не видела. Это было глупо, но это было так.

На уроках я ничего не слушала, хоть и ходила исправно на все. Чертила и калякала в тетрадке – сердечки и стрелы, крестики и нолики, палочки и веточки, загогулины и спиральки. Однажды написалась одна строчка: “Опрокинул в себя дюк Кейзегал стакан киршвассера, хлопнул ладонью по столу, встал и отправился… ”

Куда отправился дюк, с новообретенным именем “Кейзегал”, зачем-то придуманным Тенгизом, узнать мне было не суждено. Я тут же вырвала лист из тетради, порвала на мелкие клочки, хлопнула ладонью по парте, встала и отправилась к мусорной корзине возле двери.

Все на меня уставились.

– Ты куда это собралась, Зоя? – спросила Веред, учительница Танаха, которая, кажется, по жизни будет заменять классную руководительницу, ведь новую нам так и не нашли. – Ты у нас теперь свободная студентка?

– У меня папа умирает, мне все можно, – сказала я и вышла из класса в туман.

Никто не пошел меня догонять и искать.

– Кто-нибудь просил вас что-нибудь передать?

Мы стояли у служебной стойки в стороне от беспорядочной толчеи, которая была очередью к регистрации: желтоволосая охранница, Тенгиз и я.

Скоро Праздник седмиц, каникулы, все хотели куда-то улететь. Орали, кричали, ругались и радостно приветствовали знакомых и родственников, размахивая руками. Новоприбывшие распихивали незнакомых и неродственников локтями и тележками и, покрикивая: “Слиха! Слиха!”, протискивались к машущим в самую гущу толчеи.

– Нет, – ответил Тенгиз.

– Да, – сказала я.

– Комиль…

– Господин, я прошу вас запастись терпением. Кто и что просили у тебя передать?

– Мои друзья попросили меня передать домой письма и несколько подарков. Они тоже живут в Одессе.

– Ты живешь в Одессе, Зоя?

– Да… то есть… нет… Сейчас я живу в Израиле, но…

– Вы тоже живете в Одессе, господин?..

– Тенгиз, – выпалил Тенгиз.

Он был в своем уме, он просто очень давно не использовал свое имя. И очень давно не выходил из Деревни.

– Где вы живете, господин Тенгиз?

– В Иерусалиме.

– Где именно в Иерусалиме?

– В Деревне Сионистских Пионеров.

Охранница открыла паспорт Тенгиза.

– Здесь написано… – И прочитала имя и фамилию. – Здесь сказано, что вы живете в Офре.

– Четыре года назад я поменял место жительства, а загранпаспорт остался старый. Но он не просрочен, посмотрите.

– Имя вы тоже поменяли? Вы же сказали, что вас зовут Тенгиз.

– Нет, я не менял имя. Меня зовут Адам, а Тенгиз это прозвище. Как Биби, как Фуад.

– Фуад?

– Биньямин Бен-Элиэзер, министр строительства.

– Биби? Что это значит?

– Тоже Биньямин, только Нетаньяху. Глава оппозиции, недавно сменивший Шамира. – Тенгиз улыбнулся. – Вы в Израиле живете… – и взглянул на бейджик молоденькой красавицы —… Наама Арази?

Охранница почему-то покраснела:

– Вовсе не стоит мне грубить.

– Разве я вам нагрубил? – искренне удивился Тенгиз.

– Зачем вы летите в Одессу с этой девочкой?

Звонить домой и предупреждать о своем скором возвращении я сразу наотрез отказалась. Никто не смог меня убедить в обратном, ни Фридман, ни Антон Заславский, ни Вероника Львовна, прежде чем уйти на работу; ни Тенгиз, ни даже Сам главный психолог всех психологов.

Они посовещались, пока я опять ходила в ванную и полчаса стояла с головой под краном, и решили, что возьмут на себя такую ответственность. Звонил Антон Заславский, в качестве декана программы “НОА”.

Я вышла на улицу, то есть во двор, то есть наружу, и стояла там, чтобы ничего не слышать и ничего не знать.

Разговор был долгим. Вероника Львовна успела переодеться в шикарный брючный костюм, тоже выйти, пожелать мне горя больше не знать, сесть в машину и уехать в свое агентство новостей.

Что сказал Антон Заславский моим родителям и что они ему ответили, я тоже знать не хотела. Судя по всему, они сопротивлялись решению отправить меня домой, но потом до них все же кое-что дошло. Я полагаю, что быстрее всех дошло до моего деда, за ним – до бабушки и лишь потом – до мамы. Что же касается папы – я вовсе не уверена, что его мнения спросили. Его же тоже следовало оберегать от жизни, хоть от нее не так уж много и осталось.

Потом распрощался главный психолог всех психологов. Нахлобучил панаму, сверкнул молодыми глазами из-под квадратных очков, взялся за портфель и сказал:

– Тебе на редкость повезло с педагогической командой. Такой в природе не бывает.

Будто я сама не знала.

За ним уехал Антон Заславский. Обулся, застегнул куртку, надел мотоциклетный шлем. Он тоже приберег для меня напутствие:

– Каждый боец должен иметь лопатку. И не оставляй без внимания потерянную кем-то вещь. Ни пуха тебе, дружок.

Я машинально ответила: “К черту”, а про лопатку и про вещь не поняла. Но Антон уже оседлал мотоцикл и с шумом и треском был таков.

– Что за лопатка и вещь? – спросила я у Тенгиза, который тоже смотрел вслед мотоциклу, покуда командир мочалок на пороге приводил в порядок свою рубашку и менял тапочки с бегемотами на итальянские туфли времен Ладисполи.

– Заславский любит к месту и не к месту заповеди цитировать. Они у него вместо анекдотов. Он все шестьсот тринадцать помнит наизусть, причем по порядку.

Будто я не знала.

– И при чем тут именно эти заповеди?

– Откуда я знаю? – зевнул Тенгиз. – Я не умею читать чужие мысли. Главное, что ты теперь именно эти две навсегда запомнишь.

Так и было.

– Ты серьезно со мной поедешь в Одессу? – спросила я.

– Серьезно, госпожа Прокофьева, – ответил вместо мадриха командир мочалок. – Слово – дело.

Запер на ключ дверь своего дома и снова ко мне повернулся:

– Госпожа Прокофьева, вы сегодня совершили неприемлемый поступок. И даже учитывая смягчающие обстоятельства, наше всеобщее прискорбное замешательство и положительный результат данного события для некоторых его участников, я не могу оставить сие без последствий. Мне придется назначить вам исправительные работы. Во все оставшиеся вечера до отлета вам надлежит помогать служащим, садовникам и дворникам в уборке территории нашего учебного заведения. Вам выдадут метлу, грабли и лопату; будете копать грядки, выпалывать сорняки, собирать сухую листву, окурки и красить заборы, беседки и скамейки. После уроков и до отбоя, с перерывом на ужин. На волонтерской основе: финансового вознаграждения за принесенную вами общественную пользу вы не получите.

– А как же домашние задания?

– Учитывая данные обстоятельства, могу предположить, что вам, госпожа Прокофьева, все равно ничего в голову не лезет. Ничего страшного, потом догоните, вы способная ученица.

– Но у меня в среду вечером Маша… И кони во вторник…

– Я разрешаю вам прерваться на Машу и коней. Затем вернетесь на работу.

Я с надеждой посмотрела на Тенгиза, но он вдруг решил соблюсти субординацию.

– И ни слова больше, – сказал мадрих. – Хватит. Отправляйся спать, Комильфо, на сегодня ты от уроков освобождена.

Так и было.

Все эти дни по вечерам я гнула спину и пахала как ишак, с валиком, граблями, метлой и лопатой в руках. Иногда и с лиственным пылесосом, который был мне доверен главным садовником на третий день рабства. Вероятно, он тоже нашел меня очень ответственной. Слава богу, по вечерам в мае в Иерусалиме все еще было прохладно и ветрено. Особенно на вершинах холмов.

Иногда, сделав все домашние задания, ко мне присоединялся Натан и просил у садовника грабли или у красильщика – валик. Ему, ясное дело, никто не отказывал. Мы параллельно красили беседки и собирали окурки молча. Как тогда, в первый раз, в сентябре, когда мы опоздали, загулявшись в Старом городе. Натану даже стали платить: пять шекелей за час работы. Однажды к нам присоединилась Алена. Потом – Юра. Но им уже не заплатили.

Думаю, нет смысла отмечать, что лучшего наказания командир мочалок изобрести не мог. Во время работы туман почти рассеивался. А после пятичасовой уборки, подметания, покраски и прополки территории нашего учебного заведения я еле доволакивала ноги до душевой, а потом заваливалась спать, и ничего мне не снилось. Я была бы еще более благодарна Фридману, если бы он поработил меня и в школьное время, но это было слишком. Я все же до сих пор числилась участницей образовательной программы “НОА”.

Я прервалась на коней, а на следующий день – на Машу. С конями было хорошо и душевно. Лошадь с собачьим именем Альма меня узнала и ткнулась мордой в щеку. У нее были щекотные усы.

С Машей мы долго молчали. Очень долго. Наверное, половину встречи, если не больше, и туман все сгущался и сгущался. Чтобы от него отвлечься, сперва я слушала треск газонокосилки за окном, потом кто-то вздумал забивать гвозди в стену по ту сторону кабинета. Когда газонокосилка отъехала и кто-то опустил молоток, пришлось слушать тиканье часов на столе, но к нему я быстро привыкла, и слушать стало нечего, кроме собственного дыхания. Оно оказалось шумным, быстрым и прерывистым.

– Разуйся, – сказала вдруг Маша.

– Что?

– Сними обувь.

Я подумала, что у меня сейчас очень вонючие и потные ноги, но меня и Машу разделяло некоторое пространство, и это обнадеживало. Я стянула кроссовки.

– Носки тоже, – сказала Маша.

Я покорно сняла носки.

– Теперь поставь ноги на пол прочно, всей ступней. Почувствуй пол.

Я почувствовала пол. Кафельная плитка была гладкой и холодной. Скоро она стала теплой, но осталась гладкой.

– И что? – спросила я.

– И ничего, – ответила Маша. – Слушай пол.

И я стала слушать пол. Всей кожей, подошвой, пяткой, каждым пальцем из десяти я слушала пол. Пол ничего не говорил, он просто был. Пол под ногами. И я умела по этому полу ходить. Своими собственными ногами, которые у меня были. Они умели стоять, бегать, прыгать, скакать, вытягиваться, сгибаться, пинать, вздрагивать и дрыгаться. Я много чего умела, и у меня много чего было. И много чего я не умела, и много чего у меня не было; а то, что было, однажды не будет, а то, чего не было, будет однажды. И все это рассказал мне пол. Или мои босые ступни на нем. Или оба они – пол и ступни, которых ничего не разделяло, кроме слов. Туман порвался в клочья и сгинул. И постигло меня единое целостное ощущение пола под ногами. Оно было прозрачным, это ощущение, и поэтому его очень трудно объяснить и описать.

“Когда вы достигаете плит чистого мрамора, не говорите: “Вода! Вода!” – отчетливо произнес голос в моей голове.

Откуда я это знала? Где и когда слышала? Кто это сказал?

Дыхание наладилось. Я выдохнула:

– Фу-у-у-у.

Или:

– У-у-у-уф.

Точно не помню.

Потом я сказала:

– Мой папа…

– Я знаю, – сказала Маша.

– Тенгиз…

– Я знаю.

– Ваш мадрих, главный психолог…

Маша вздохнула и тоже опустила ноги на пол.

Почему-то я никогда не обращала внимания на обувь, которую носила Маша, а теперь вдруг увидела: бежевые босоножки с двумя поперечными полосками, на невысоком квадратном каблуке, точно как у… Ногти на ногах красила розовым лаком, точно как…

– Мама.

– Что? – переспросила психолог.

– Маша, – сказала я, – у меня ведь есть мама.

– Да, у тебя есть мама, – эхом повторила она.

– Я к вам целый год хожу на занятия. Я все время вам рассказываю про дюка, и про Фриденсрайха фон Таузендвассера, и про Натана Давидовича, и даже про Фридмана; и про Тенгиза, и про папу, и про деда, и про все эти памятники, среди которых нет ни одной женщины. А у меня есть мама.

– Да, – сказала психолог, – у тебя есть мама.

– Ее зовут Лиза. Папа называет ее Лизавета. Она работает в одесском горисполкоме. Я никогда толком не понимала, чем именно она там занимается. Я вообще никогда не спрашивала и не интересовалась даже… Это так странно. Почему я никогда не интересовалась, кем именно она работает? Она очень сильная женщина. Она пошла наперекор своим родителям и осталась в Союзе, когда они решили ехать в Израиль, потому что была верна моему папе и комсомолу… – Как же глупо это звучало и как устаревше. – Но это не смешно, это чистая правда. Ей было всего лишь семнадцать лет. У нее с семнадцати лет нет родителей и нет сестры, и не важно, кто в этом виноват, но она же как круглая сирота. С семнадцати лет! В чужой семье! Одна! И она так рожала нас, без своей мамы и без своего папы.

– А тебе шестнадцать, Зоя, – сказала психолог.

– Маша, – меня вдруг так осенило, что пол под ногами снова похолодел, – что же теперь у нее останется? Я уехала, мой брат вернется в Москву, папа… а Советского Союза больше нет! Она будет жить со своими свёкрами? Без мужа, без детей и без цели всей ее жизни?! Почему она отпустила меня в Израиль?!

– Потому что она очень сильная женщина. Она, наверное, решила быть верной себе, она не могла или не хотела бежать от себя самой, – отозвалась психолог.

Субтильная женщина с печальными глазами, очень молодо выглядевшая, которую звали Машей Комаровой. Ей не хотелось становиться психологом, ей хотелось стать художницей, но она не осмелилась. Еще ей хотелось казаться коренной израильтянкой, поэтому она ивритизировала свою фамилию и стала Марией Ятуш. Будто имя собственное ее не выдавало с потрохами. Будто от собственного имени можно убежать. Маша не осмеливалась быть сильной и поступать так, как считала нужным. Она всех слушалась. Своего папу, Тенгиза, который на нее кричал в Клубе, своего сотрудника Виталия, который вовсе не был психологом. Своего мадриха и начальника, главного психолога всех психологов, она, наверное, тоже беспрекословно слушалась и на все его умные высказывания отвечала: “Да будет воля Твоя, амен!” Как жаль, что она не стала художницей. Как жаль, что я никогда не стану писательницей.

– Маша, почему он мужчина?

– Кто?

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

Маша задумалась, а потом ответила:

– Наверное, потому, что для того, чтобы о ком-то так много думать и так увлеченно писать, нужно быть в него очень сильно влюбленной.

– Наше время подошло к концу, – сказала я Маше.

Не вернулась к садовому порабощению, а пошла в кабинет вожатых, где нашла Фридочку, сортирующую посылки.

– Фридочка, – сказала я Фридочке, – вы лучшая домовая на свете. Мне очень повезло с вами. Таких домовых, как вы, в природе не бывает.

Фридочка расплылась в улыбке и даже, кажется, немного покраснела. Потом тряхнула гигантскими цветными серьгами из стекла, металла, пластика и дерева, смачно поцеловала меня в лоб и сказала:

– Это таких девулечек, как ты, в природе не бывает.

Потом я попросила у нее разрешения позвонить из кабинета домой – это будет быстро, я на много денег не наговорю. Еще более обрадованная Фридочка стремительно покинула кабинет:

– Меня уже здесь нет.

Я набрала номер.

– Комильфо… – Мамин голос звучал ужасно, и дело было вовсе не в помехах на линии.

– Мама, – я сказала, – помнишь, как мы ели мороженое в Городском саду?

– Да, конечно, – с некоторым нетерпением сказала мама. – Я все помню. К чему это?

– А ты помнишь, как я впервые закричала?

– Зоя… – насторожилась мама, и тон у нее стал еще более взволнованным. – У тебя все хорошо? Ты уже собрала чемоданы? Тебя точно будут сопровождать? Они обещали: от двери до двери…

– Ты тяжелый человек, мама, – сказала я, – и очень сухой эмоционально. Ты никогда со мной ничем не делилась и вечно на меня кричала. Ты очень редко меня обнимала, и я вообще не помню, сказала ли ты мне хоть раз в жизни, что ты меня любишь, но ты меня очень долго кормила грудью – это я знаю, потому что мне бабушка рассказывала, – лет до трех; она считала, что это полнейший идиотизм. Нет, постой… Я помню, как ты меня кормила. Это не от бабушки, это мое личное воспоминание… Короче, мы друг друга стоим, я тоже не подарок. Но я…

– Что? – спросила мама. – Говори быстрее, это очень дорого.

Сказать “я тебя люблю” язык не поворачивался, хоть ты тресни, и не потому что это было неправдой – в тот момент я именно так и чувствовала, – а потому что… Черт его знает, как объяснить, почему одни слова выстреливают из глотки, как пробка из бутылки шампанского, а другие застревают во рту, как кляп. Но это ладно. Намного сложнее понять, почему те же самые слова вылетают к кому-то, как упругий мяч, а к кому-то – не вылетают, хоть чувство, которыми они вызваны, по большому счету одинаково?

Наверное, потому что кто-то умеет слова поймать, а кто-то – нет. И они провисают, а потом бухаются камнями на землю.

– Фриденсрайх фон Таузендвассер, – я сказала.

Мама, естественно, ничего не разобрала.

Но даже будь она в более уравновешенном состоянии, она бы ничего не поняла – потому что я ей никогда ничего не рассказывала. Только письма иногда писала. Да и те – не лично ей. Так кто же виноват в том, что мы друг друга не понимали? Больше никто.

– Я не расслышала. Ты что-то бормочешь себе под нос, как обычно. Что ты сказала?

– Ничего особенного, – ответила я маме. – Я буду с тобой.

– Зоя, что за ерунду ты несешь? Возьми себя в руки и не разваливайся на куски, раз уж ты решила приехать. Куда только смотрят твои воспитатели? Я им… Я этому твоему Тенгизу… Это ошибка… Это неправильно!.. Лучше потом… Ты же даже чемоданы самостоятельно не можешь собрать…

– Я буду с тобой, мама.

Повесила трубку, вышла из кабинета и пошла собирать чемоданы.

– Доброй ночи, я Юваль, офицер службы безопасности аэропорта Бен-Гурион.

Это сказал подошедший к служебной стойке подтянутый смуглый молодой человек тоже в белой рубашке и с синим ремешком на груди, но в пиджаке, с рацией на поясе и с пистолетом в кобуре на попе. В его черных волосах блестели стекла поднятых темных очков, несмотря на то что на часах было десять вечера.

– Все в порядке, я всего лишь задам вам несколько вопросов с целью вашей же безопасности.

Он очень конфиденциально нагнулся к уху кудрявой блондинки, и они о чем-то очень конфиденциально зашептались.

– Кто собирал эти чемоданы? – спросил офицер службы безопасности Юваль.

– Мы сами их собирали, – сказал Тенгиз.

– Сами – вместе или сами – каждый по отдельности?

– Каждый по отдельности, – сказал Тензиз.

Офицер Юваль посмотрел на меня, потом на чемоданы, потом на Тенгиза:

– Кем вы друг другу приходитесь?

– Я ее мадрих, она моя ханиха, – повторил Тенгиз. – Я работаю воспитателем в интернате, в котором эта девушка живет и учится.

– С какой целью вы летите в Одессу?

– Я сопровождаю ее домой.

Юваль пролистал наши загранпаспорта:

– Ты не гражданка Израиля, Зоя Прокофеева, и не совершеннолетняя.

– Прокофьева.

– Почему же она учится и живет в Израиле? Как такое может быть?

– Вот ее туристическая виза. – Тенгиз показал офицеру Ювалю бумажку из министерства внутренних дел. – Она ученица программы “НОА”.

– Какой программы?

– “НОА”.

– Что это за программа? Впервые слышу.

– “Ноар осе алия”. Новая образовательная программа. Мы привозим еврейскую молодежь из стран СНГ с целью…

Тенгиз достал из конверта бумажки из штаба программы “НОА”, но офицер службы безопасности на них даже не взглянул.

– Покажите ваши билеты.

Мы показали.

– У вашей девочки нет обратного билета с датой возвращения.

Все это было вопиющей наглостью. Я не сдержалась.

– Я не девочка. Мне шестнадцать лет. И я не его девочка, он же вам объяснил, я здесь в туристическом статусе…

– Комильфо…

– Покажите, пожалуйста, ваше удостоверение личности, господин…

– Адам, – подсказала Наама Арази.

– Вы же держите в руках мой загранпаспорт, – сказал Тенгиз.

– Прошу вас, делайте так, как я говорю, и мы сэкономим время. Вы же не хотите опоздать на самолет.

Тенгиз едва заметно нахмурился, но от меня не ускользнуло. Достал из кошелька помятую синюю корочку – свою “теудат зеут”.

Юваль в нее посмотрел.

– Я еще раз вас спрашиваю, – офицер службы безопасности тоже нахмурился, только заметно, – кто собирал эти чемоданы?

– Каждый собирал свой чемодан сам, – отчетливо проговорил Тенгиз.

Молодой человек снова посмотрел в удостоверение личности, а потом снова на Тенгиза.

– Вы не еврей, – сказал он.

Тек отсчет Омера – пятьдесят дней от Песаха. Скоро будет Праздник седмиц – последний в году.

Тенгиз зашел в комнату, когда чемоданы уже были запакованы, а Алена и Натан пошли ужинать.

– Ты все взяла?

– Да.

– Ничего не забыла?

– Вроде нет.

Тенгиз, не спросив разрешения, открыл мой шкаф и вытащил ящик, где прежде лежали трусы.

– Почему ты это не взяла?

Он держал в руках тетрадь в кожаном переплете, которую сам мне подарил.

– Здесь должно быть Асседо, – сказал Тенгиз.

Я не стала его разубеждать, хоть и знала, что чистым листам больше никогда не суждено заполниться.

– Открой чемодан.

Я пожала одним плечом, как делали Фридочкины дети и все дети, которые родились в Израиле, так проявляя сопротивление родительской воле.

Он сам открыл чемодан, положил туда тетрадь и снова защелкнул замки.

– Я больше ничего тебе не подарю, если ты так будешь относиться к моим подаркам. Это некрасиво.

Кто же спорил. Но на самом деле я эту тетрадку там оставила, чтобы вернуться и однажды ее забрать. Надо же что-нибудь после себя оставлять в том месте, куда не знаешь когда вернешься и вернешься ли вообще, как монету в фонтане. Теперь в этом месте больше ничего не осталось от меня. Или от него.

Офицер службы безопасности смотрел в удостоверение личности человека, которого его отец, отпрыск некой бессарабской династии местечковых раввинов и шойхетов, в Советском Союзе назвал Адамом.

– Вы не еврей, – сказал молодой смуглый офицер Тенгизу.

То есть он, разумеется, сказал “ты”, ведь в иврите нет обращения во множественном числе, но сказано это было все еще с уважением.

Да, у моего мадриха была восточная внешность. При определенном ракурсе в нем можно было распознать сарацина, бербера, мамлюка или мусульманского террориста на исходе тридцати дней Рамадана; грузина, азербайджанца, армянина, молдаванина, гагауза, турка, цыгана. Как и во всех нас, если включить воображение. У представителей служб израильской безопасности воображение было профессиональным, как у директоров кастинга.

Отсчет Омера еще тек, еще не прошли пятьдесят дней от Песаха; Шавуот, Пятидесятница, Праздник седмиц, еще не начался. По традиции Тенгиз не брился сорок семь дней. Тенгиз не носил ермолку, а борода у него была. Он в бога не верил, он просто соблюдал некоторые традиции, потому что так повелось.

– Берите, пожалуйста, ваши чемоданы и следуйте, пожалуйста, за мной.

Но Тенгиз с места не сдвинулся.

– Я еврей, хабиби, – сказал Тенгиз.

– Слиха, но я вам не “хабиби”, – строго сказал офицер. – Я на время оставляю ваше удостоверение личности у себя. Все в порядке, не беспокойтесь: обыденная проверка. Вы успеете на рейс, регистрация только началась. Идемте.

– Пойдем, – сказала я Тенгизу и даже потянула его за футболку.

Но Тенгиз вдруг заартачился, как будто ему тоже было шестнадцать лет, нет – пять, и он сейчас упрямо пожмет одним плечом. Может, он потому уперся рогом, что вокруг собиралась небольшая кучка любопытствующих, а пробегающие мимо с тележками замедляли шаг и глазели: кого это тут опять задержали? Очередного палестинца? Туда ему и дорога.

– Я такой же еврей, как ты, – повторил Тенгиз.

– Это не принципиально, – все еще сохраняя несвойственное израильтянам спокойствие, формалиоз и официоз, проговорил прекрасно вышколенный Юваль. – Всего лишь стандартная проверка. Жаль времени. Идите за мной.

– Это очень принципиально, хабиби, – теряя спокойствие, формалиоз и официоз, повысил голос Тенгиз и, потрясая перед носом Юваля конвертом с документами, очень, очень быстро заговорил, так, как будто всю жизнь ждал, чтобы высказаться. – Я учил иврит в Грузии, когда это преследовалось службами безопасности Советского Союза. Мой дом – за зеленой чертой. Я пятнадцать лет отслужил в службе запаса под Ливаном. Показать тебе это удостоверение тоже? Что еще тебе показать? У вас в Бен-Гурионе есть отдел израильского раввината? Давай пройдем туда. Как думаешь, я успею пройти гиюр до конца регистрации? К сожалению, мне не у кого просить, чтобы вам по факсу прислали фотографии могилы моей прабабушки по материнской линии. Она похоронена на еврейском кладбище, несмотря на то что ее дочери пришлось отказываться от своей национальности и сжигать документы по причине коммунистической революции и по многим другим причинам…

Тенгиз слишком долго пробыл взаперти. Когда он гневался, он бывал страшным. Если бы он сейчас выхватил пистолет из кобуры этого офицера и выстрелил бы в него, я бы не удивилась. Наверное, главный психолог всех психологов ошибся. Наверное, кого-то другого следовало послать мне в проводники. Все ошибались. Все постоянно ошибались.

Хоть и были чудесными, хорошими, замечательными людьми, всем желающими добра.

Подтянутый Юваль смотрел на Тенгиза с патерналистским снисхождением, как смотрят на сбежавшего из Деревни ученика, которого, несмотря ни на что, милостиво треплешь по головке.

А это было совершенно невыносимо. Это было унизительно. Как он смел так смотреть на человека, который ему в отцы годился? На моего мадриха!

А еще он взял Тенгиза за плечо. Положил руку, разрешения не спросив, как на полку, на стол или на шкаф. Как на арестанта.

– Отпусти его, – прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как из моей груди вырывается нечто мне неподвластное – все гавроши, жанныдарки и оводы на свете, и закричала во всю глотку: – Отпусти его, бен-зона!

Тенгиз вздрогнул. Офицер тоже – и убрал руку. И Наама вздрогнула. И люди с чемоданами и с тележками снова замедлили бег и толкотню и принялись на нас глазеть.

– Девочка, все в порядке, – сказал Юваль, собравшись и ко мне прикасаться руками.

Я отпрянула.

– Все в порядке, это всего лишь стандартная проверка, не надо шуметь.

К нам приближались еще два блюстителя израильских границ – мужчина и женщина. Женщина была похожа на мужчину, мужчина – на ее командира или начальника.

– Девочка, – сказала женщина, – я представительница социальных служб государства Израиль. Этот человек причинил тебе зло? Не беспокойся, ты в безопасности. Отойди, пожалуйста, от этого человека.

И она попыталась пойти со мной на физический контакт, но я спряталась за спину Тенгиза.

– Чего вы от нас хотите? – кричала я. – Какое зло?! Это мой проводник!

– Проводник?

Чего только не наговоришь в порыве чувств – полную ерунду, чушь и бред.

Я выдернула из рук Тенгиза конверт с документами и, доставая один за другим, принялась швырять в лицо мужеподобной женщине:

– Вот, смотрите, это из дирекции образовательной программы “НОА”! Вот подпись главного ее директора, Иакова Вольфсона! Его все знают, даже в израильском парламенте! Вот разрешение от моих родителей! Вот его перевод, заверенный нотариусом! Вот мой табель из Деревни Сионистских Пионеров, подтверждающий, что я там учусь в статусе туристки уже целый год! Мне никто бомб не передавал! При мне нет оружия! Я сама собирала чемоданы! Что еще вам от меня надо? Отпустите нас…

Куда?

– Успокойся, Комильфо, пожалуйста.

Кто бы говорил!

– Куда вы летите?

– Какая разница, вы все равно не знаете, где находится Одесса.

– В России она находится, девочка, – с тем же уважительным снисхождением заявила представительница социальных служб.

– Да, именно в России. В самом центре России! Возле Москвы. По ней ходят медведи с балалайками и пьют водку! Я из-за вас опоздаю на представление медведей!

– Пойдем, Комильфо, – сказал Тенгиз, кажется наконец себя испугавшись. Или меня. – Здесь все свои. Они нам зла не желают. Я не знаю, что на меня нашло, я слишком давно не вылетал из этой страны. Идемте. Куда нам идти?

Нас окружили со всех сторон и под надзором провели в какой-то кабинет, который находился неизвестно где. Блондинистая Наама сама погрузила наши чемоданы на тележку и повезла за нами следом. Мужчины ей не помогали. Мне было так стыдно, так мучительно позорно, как если бы… Впрочем, не думаю, что следует туда скатываться по стопам коллективной памяти.

В кабинете наши бумажки долго читали и рассматривали разные люди, уже знакомые и новые, которых позвали. Чемоданы положили на специальную лавку, открыли и принялись аккуратно потрошить, обыскивать, простукивать и проводить по вещам пыточными орудиями, которые изредка издавали писк.

Потом звонили несчастному Антону Заславскому, которому спать в этой жизни не было суждено. Далее в этот кабинет перезвонил сам Иаков Вольфсон, главный директор программы “НОА”.

Сперва с ним долго говорил некий очень важный офицерский начальник с погонами, которого, судя по всему, объяснения нашего директора не полностью удовлетворяли, но потом они разговорились, и тут выяснилось, что дочь этого начальника служила в армии с племянником Иакова Вольфсона, в одном подразделении на одной и той же базе; и мало того, но эти двое еще и встречались когда-то. Но и этого было мало, потому что оказалось, что начальник был на свадьбе сына Иакова Вольфсона, потому что жена начальника приходилась двоюродной сестрой маме невесты, так что начальник и Иаков Вольфсон оказались практически родственниками. А еще обнаружилось, что Иаков Вольфсон и этот начальник случайно успели поговорить перед хупой, когда был фуршет, года три назад.

– А-а-а! – вдруг хлопнул себя по лбу безопасный начальник. – Точно! Ты тогда мне рассказывал об идее какого-то безумного проекта, и я еще тебе говорил, что… Да?! Да ты что! Серьезно? Кто же согласился? Это который из них? Из комитета по среднему образованию или по делам абсорбции? Да ну! Ты знаешь, мы с ним недавно встречались на шиве у Глузманов. Он плохо выглядит… Да, так говорят. Поздравляю тебя. Да, да, конечно, никаких проблем. Все, мы закончили… Да, конечно, я все понял. Мы приготовимся. Надо было просто раньше сообщить, будем знать. С радостью… Конечно, вы тоже. Ялла, хабиби, бай, бай, спокойной тебе ночи, извини за беспокойство.

Важный начальник положил трубку.

– Теперь я все понял: это программа “НОА”! Туристическая виза. Это ученица, а это ее мадрих. – Затем он обратился к своим подчиненным: – Примите к сведению: скоро конец учебного года, их будет много таких, с такими путаными документами. Они все отправятся по домам. А потом вернутся. В конце лета. Можно их не задерживать, если есть разрешение от родителей.

Потом он обратился к нам:

– Я прошу прощения, это в самом деле какое-то недоразумение. Но порядок необходимо соблюдать в целях вашей же безопасности. Хотите попить воды?

– Хочу, – сказал Тенгиз. – Ничего страшного, бывает. Мы еще успеваем?

Нам принесли воды.

– Успеете, мы вас проведем через экспресс-стойку для бизнеса.

Мы выпили воды. Чемоданы нам обратно упаковали. Очень качественно. Еще даже лучше, чем мы это сделали сами.

Сопровождать нас в следующих этапах пути безопасности было доверено Нааме и Ювалю. Они провели нас через экспресс-регистрацию, через экспресс-систему паспортного контроля без очереди и собрались везти нас прямо на самолет в экспресс-автобусе, потому что посадка уже закончилась. Но тут Тенгиз вспомнил, что не купил сигареты в дьюти-фри.

– Я пойду куплю сигареты, – сказал Тенгиз.

– Ты чего?!

Самолет вылетал через пятнадцать минут.

– Я не могу без сигарет.

– Купишь в Одессе.

– Мне нужны мои.

– Идите, – строго сказал Юваль. – Только быстро.

Мы ждали Тенгиза, Юваль общался с рацией, Наама зевала и плела у себя на голове колосок из желтых волос. Очень красиво получилось. Тенгиз вернулся минут через десять. Мы вышли в открытое пространство, где под ночным небом ждал персонально нам выделенный автобус.

– Я должен покурить, – он сказал. – Просто необходимо. Я не выдержу еще три часа.

– Но Тенгиз!

– Здесь нельзя курить, господин, – сказала Наама, стягивая кончик колоска голубой бархатной резинкой.

Она же упадет, эта резинка, через три секунды, она слишком растянутая.

– Курите. – Офицер виновато поправил темные очки. – Без вас не улетят, ваши чемоданы уже в самолете. Я тоже покурю, если вы меня угостите.

Тенгиз угостил. Они закурили.

– Прости меня, Юваль, – сказал Тенгиз. – Слиха, я должен был тебя сразу послушаться.

– Но вы правда похожи на араба, – тоже извиняющимся тоном сказал Юваль. – Что это вы мне рассказывали про гиюр? Это была шутка?

– Не шутка. Тут два пути – либо рыться в архивах, либо проходить гиюр. Последнее мне никогда не хотелось делать, а слетать в Одессу случая не выпадало. Раньше был железный занавес. А кто в Советском Союзе мог подумать…

Тенгиз махнул рукой.

– А зачем вам подтверждение еврейства? Вы собираетесь жениться?

– Я не хочу лежать за оградой.

Что такого страшного в лежании за оградой? По-моему, лучше, чем внутри. Или вообще без разницы.

Я представила Тенгиза мертвым. Я представила его неживым. Застывшее лицо и закрытые глаза. Желтую маску смерти. Куклу, из которой вынули душу. И хоть я никогда прежде не видела мертвецов, так живо вообразила, что у меня все внутри умерло. Как тогда, когда Натан вышел из класса. Мне было восемь лет. Три года. Три месяца. Я не умела переходить дорогу, не умела ходить и не умела говорить.

Я вспомнила про пол. Пол под ногами. Мне захотелось разуться, но я не стала так поступать.

– Сколько вам лет? – спросил Юваль.

– Ты же смотрел в мой паспорт, – сказал Тенгиз. – Разве вас не учат всю информацию досконально считывать и запоминать?

– Да, но… я… – Теперь на провинившегося школьника походил офицер.

– Пятьдесят не за горами.

– Так что же это у вас за мысли такие? Моему папе пятьдесят два года. Он каждое утро пробегает десять километров, даже я так не могу.

Тенгиз сказал:

– Ты хороший парень. Ты молодец. И выполняешь свою работу так, как надо. Я не хотел на тебя срываться. Вырвалось.

– Я не хотел вас обижать.

Тенгиз похлопал Юваля по плечу, разрешения не попросив.

Юваль пожал Тенгизу руку. Они затоптали сигареты. Мы залезли в автобус. Автобус тронулся.

– Стойте! – сказал Тенгиз.

– Что такое?

– Ты потеряла резинку, Наама.

Наама посмотрела на свою косу – и таки да.

– Ну и что, куплю новую.

– Вернись и подбери.

– Зачем? Вы же опаздываете.

– Просто так.

– Ялла, еще одна минута ничего не изменит, – сказал вдруг водитель автобуса, и автобус остановился посреди взлетного поля.

Наама побежала за резинкой.

Время застыло.

И наступила гробовая тишина.

Минуты прошли или секунды, я не знаю.

И никогда не узнаю.

Наверное, он просто боялся летать, боялся лететь, боялся покинуть эту землю и тянул время.

Не раздался оглушительный грохот, не полыхнуло пламя, не было взрыва, и никакой террорист-смертник не подорвал самолет “Эль-Аля”, собирающийся вылететь из аэропорта Бен-Гурион в одесский аэропорт за минуту до того, как мы в него сели.

– Я ошибся. – Тенгиз повернулся ко мне и заговорил очень тихо: – Прости меня, я дурак, а они были правы. Мне не следовало никого слушать, кроме твоей мамы. Мамы всегда правы. Мой отец всегда говорил, что коэнам нельзя приближаться к смерти, это приносит проклятье. Но я не послушался. Я зашел и увидел. Я хотел попрощаться. И теперь вижу ее постоянно. Такой. Родители правы, даже когда заблуждаются и несут чушь, – они знают нас лучше всех остальных. Ты не должна этого видеть, ты должна его запомнить живым. Как должен был я. Я это не могу забыть и никогда не забуду. Но уже поздно. Так пусть хоть для тебя будет по-другому.

Зачем он это сказал? Неужели мне не хватало ошибающихся людей? Они постоянно заблуждались, эти взрослые, постоянно, куда ни ткнись. И постоянно меняли свое мнение.

Наама возвратилась в автобус с голубой резинкой, а на далекую взлетную полосу выехал самолет, разогнался и взлетел.

Он почему-то решил улететь без нас, лишь только с нашими чемоданами. Наверное, экипажу надоело ждать. Наверное, пилот решил взбунтоваться против служб безопасности аэропорта Бен-Гурион, которые постоянно его задерживали. Я не знаю и никогда не узнаю.

Мы вылетели следующим самолетом “Эль-Аля”, через пару часов, с пересадкой в Киеве.

– Я никуда не денусь, – повторял Тенгиз всю дорогу. – Я вернусь.

Это он говорил, когда ему нужно было сходить в туалет, а я боялась его отпускать.

Мне было очень страшно, очень. Как будто я не домой возвращалась, а вниз головой неслась по наклонной плоскости прямиком в кипящий котел. Хотя зачем котел? Просто в землю. Вниз головой.

И я ходила за ним по пятам, когда он ходил курить, заснула на рюкзаке в Борисполе, приткнувшись макушкой к его колену, а в самолете спала, привалившись к его плечу. Я хотела отдать ему свою курицу, когда стюардессы принесли обед, ужин или завтрак, но он заставил меня ее съесть. Может быть, он ничего не знал и ничего не понимал в воспитании подростков, но он был со мной. Просто был. И одновременно его самого не было.

И были безымянные персонажи всех цветов, мастей, наций и рас, которые говорили на всех языках мира, но все больше – по-русски; невероятно красивые и ухоженные женщины на каблуках, о существовании которых я успела позабыть, и Тенгиз явно тоже, как и о хамоватых продавщицах в кафетерии, где он купил водянистый кофе и два бутерброда с кошмарной колбасой. Были злые пограничники, которых никогда в жизни язык не повернется назвать “хабиби”, даже в сильном алкогольном опьянении; туалеты с дырками вместо унитазов и с наждачной бумагой; духота, резкий неоновый свет, запах пота и бессонницы, полное отсутствие кондиционеров и баулы с наклейками “Алия”.

– Пей воду, – говорил Тенгиз и совал мне очередную бутылку минералки. – Пей, здесь сухо.

Я не была там девять месяцев, он там не был двадцать лет – в стране, которой больше не существовало на картах мира. Но я не думала о нем и не пыталась даже вообразить, что происходило в его голове и в его душе. Я бы все равно не поняла. Я не прожила столько лет, сколько его в той стране не было.

Там было не только сухо, там было чуждо, незнакомо и страшно. Я ничего не узнавала. Эти лица мне ни о чем не говорили. Я жалась к Тенгизу, как будто он был единственным живым существом во всем этом неизведанном мире, где вместо людей были лишь плоские пятна. Как будто, если он перестанет на меня смотреть, выпустит из поля своего зрения, я тоже превращусь в пятно или даже совсем исчезну. И чем ближе была Одесса, тем младше я становилась, а под ногами не существовало ни пола, ни земли – лишь только днище самолета. Но он не выпускал меня из виду. Он не спал всю дорогу, это я точно знаю.

И в этом безвоздушном пространстве, в безвременье между небом и землей, где было только монотонное гудение моторов, храп пассажиров, изредка – плач несчастного младенца, которого потащили неизвестно куда и неизвестно зачем, было вечное круговое движение, туда и обратно, туда и обратно, туда и обратно.

Мы опоздали на четыре часа. Приблизительно. Может, и на шесть или на три. Может быть, мы бы и так не успели, даже если бы сели в тот самолет, что унес наши чемоданы. Я слишком долго ждала билеты, а Тенгиз – визу, от меня слишком долго скрывали правду, я слишком долго сама не хотела ее знать, ведь догадаться можно было и раньше, – если бы я была готова к правде, я бы ее раньше выяснила. Но тогда мне казалось, что это Тенгиз заставил тот самолет улететь без нас, потому что ему вдруг привиделось, что он ошибся, что моя мама права и что я не должна была видеть то, что видел он, и специально тянул время.

Да что там, мне до сих пор так кажется.

Я не успела с ним попрощаться.

Я запомнила его живым: бородатого крупного мужчину с добрыми морщинками вокруг глаз, которые, к сожалению, слишком редко на меня смотрели. У него была рыжеватая борода с пробивающейся сединой.

В Уголке старой Одессы, где градоначальники попытались заморозить головокружительно несущееся время; возле Грифона, возле беседки, возле мостика, раскинувшегося над ничем, он мне сказал:

– Все будет комильфо. Вот увидишь.

И закурил сигарету.

Глава 51

Возвращение

– За десять долларов до площади Потемкинцев довезешь? В темноте лица таксиста не было видно.

– Она теперь опять Екатерининская. А багаж?

– Мы без чемоданов.

– Как это так?

– Так получилось.

– Тогда валяйте.

Я помню, как таксист жаловался на инфляцию, на деревянный карбованец и предлагал Тенгизу по лучшему в Одессе курсу обменять у него баксы. Тенгиз отказался.

Я помню, как таксист спросил:

– Откуда прибыли, братан?

– Из Израиля.

– Там же взрываются. И все равно все летят отсюда туда, а оттуда сюда – никогда. Ты одессит? Ностальгия – серьезная штука. У меня вон дружбан свалил год назад, говорит, тяжело жить в вашем Израиле. Там, видите ли, ему море другое и воздух не тот. И, мол, работу найти не может нормальную, посуду моет в ресторане. А он профессиональный слесарь, ты ж понимаешь. Да фигня это все. Был бы у меня хоть один дед жидом, я бы тоже свалил. Рушится здесь все, нет хозяина в этом городе, все раскупили. Вот, своими глазами посмотри.

И для пущей убедительности указал пальцем в открытое окно. Только улицы не были освещены, так что зря. Я помню, что дорога была ухабиста и такси это тряслось по разбитой мостовой, как слепая неподкованная кляча.

Таксист временно замолк, и из колонок вырвалось:

Как когда-то за лисой гонялся быстрый кречет…

– Песня хорошая, – сказал Тенгиз. – Это кто?

– Ты шо, братан, с луны свалился? Твой родич, Розенбаум.

– Сделай громче.

– Да пожалуйста.

Но песня очень быстро закончилась.

– Это радио или запись?

– Запись.

– Тогда покрути еще раз.

– Кто башляет, тот и бабу танцует.

Заскрипела, зашуршала кассета.

Снова осень закружила карусель мелодий…

Я пыталась разглядеть утопающий во мраке город, но тщетно. Только кое-где висели над дорогой редкие фонари. Потом ухабистая мостовая сменилась брусчаткой, и древний жигуленок запрыгал еще яростнее, а это означало, что мы уже были в центре.

Я помню Екатерининскую площадь. Арку подъезда. Запах мочи и котов. Непроглядную тьму. Стук в дверь. Не я стучала – Тенгиз: от двери до двери.

Я закрыла руками лицо. Ничего не хотела видеть. Я слышала:

– Зоя! Зоя! Господи!

И плач.

– Комильфо!

– Зоя!

– Комильфо!

Чьи-то руки, чьи-то объятия, знакомые и чужие одновременно.

– Комильфо! Комильфо!

– Мама!

– Заберите ее отсюда, ради бога! Я прошу вас, я очень вас прошу!

– Мама!

– Уведите ее!

– Мама!

Помню полутемный двор. Редкий свет в соседских окнах. Во дворе была мама и был Тенгиз. Во дворе, где прошло все мое детство, два человека, которые никоим образом не могли пересечься в действительности, наложились друг на друга, как кадры в комбинированной съемке.

Они о чем-то разговаривали. Она говорила: “Несколько часов назад”, “врачи”, “старики” и “похороны”. Он говорил: “Соболезнования”, “барух даян а-эмет”, “пусть сама решает, она уже не ребенок”. Она говорила: “Да как вы смеете? Да кто вы такой?!”

Она размахивала руками. Все больше окон загорались светом. Он чуть ли не силой увел ее во тьму арки. Он ей сказал: “Сядьте”. Она кричала: “Что? Куда? Вы с ума сошли? Уходите отсюда!” Он опять сказал: “Сядьте на землю!” И мама села на землю, а Тенгиз разодрал под ее горлом синюю ситцевую рубашку в белый горошек, которую она носила с тех пор, как я ее помнила. Потом он проделал то же самое и с моей футболкой.

Дальше я обнималась с мамой, это я точно помню. Я никогда с ней так не обнималась. Кажется, я вообще с ней никогда прежде не обнималась. Потом под аркой появился взъерошенный Кирилл, посмотрел на это все и сказал укоризненно:

– Вы… простите, как вас там, очень не вовремя.

– Тенгиз, – представился Тенгиз, я помню. – Мы опоздали на самолет. Так получилось.

– Зоя, – сказала мама, – твой папа… в… квартире. Он хотел дома… Ты хочешь на него посмотреть?

И опять зашлась в рыданиях.

Я посмотрела на Тенгиза. Было темно, но я отчетливо помню его лицо, так, будто над ним висел фонарь. Я искала у него ответа, но лицо было запечатанным, а что он по этому поводу думал, я и так знала. И знала, что думала по этому поводу мама.

– Нет, – я сказала, – не хочу. Его там нет. Он не там.

– Чего ты хочешь, Зоя? – спросил Тенгиз.

– К Дюку, – вырвалось у меня.

Мама опять что-то прокричала, я не помню что, а Кирилл раздраженно фыркнул.

– Пошли к Дюку.

Тенгиз схватил меня за локоть, куда-то поволок и при этом сказал: “Веди”.

Был перекресток. Глыба Потемкинцев осталась слева и утопающий в потемках Воронцовский переулок.

Но рядом с ним было светлее. Он стоял при свете луны и редких фонарей, незыблемый и прочный, но миниатюрный, удивительно крохотный памятник с протянутой к Морвокзалу рукой. Я помню мысль, промелькнувшую в спутанном сознании: человек, который стремился туда рядом со мной, был больше него.

И все равно не было на свете ничего роднее этой застывшей в вечном движении фигуры, этого постамента и этих четырех ступеней, к нему ведущих. Я побежала по ним вверх и прижалась лбом к бронзовому Гермесу. Я дергала пальцами монеты, высыпавшиеся из его мешка, пытаясь их выковырять. Потом я пошла кругами: Гермес, Фемида, заплата из ядра, Деметра, “Герцогу Еммануилу де Ришелье, управлявшему…”. Гермес, Фемида, ядро, Деметра, “Герцогу Еммануилу де Ришелье… ”. Гермес. Фемида. Ядро. Деметра. “Герцогу… ” И кружилась, и кружилась…

Не знаю, сколько раз я обогнула постамент, не знаю, сколько времени прошло, но в какой-то момент увидела море. Или вспомнила о нем. Маяк все так же горел красным глазом, лунная дорога пролегла на черной глади. В ту пору отель “Одесса” еще не пересек ландшафт, открывающийся с вершины Потемкинской лестницы. Ландшафт? Неправильный термин, когда речь идет не о земле.

Потом я увидела, что на нижней ступени под постаментом сидит Тенгиз и тоже смотрит на темное море и курит.

Я обернулась, а с той стороны, со стороны города, стояла моя мама.

Мама села на ступеньку рядом с Тенгизом и попросила у него сигарету. Я никогда не видела маму курящей. В детстве она часто ругала папу за беспрерывную вонь на всю квартиру, но потом ей надоело.

Тенгиз подкурил ей сигарету и молча протянул. Точно как Маше.

Все это было настолько сюрреалистичным, настолько уму непостижимым, что в моей голове в очередной раз закоротила вся электропроводка и пошла искрами.

– Это рано или поздно должно было случиться, – сказала мама. – Так лучше, так лучше.

И еще какие-то дежурные фразы про “отмучился”, “ушел во сне” и “все равно к этому невозможно подготовиться”.

– Я не знаю, что делать дальше, – сказала мама.

– Ничего не делать, – сказал Тенгиз, – семь дней.

– Кто вы такой? – спросила мама. – Почему вы порвали мою кофту?

– Так надо, – сказал Тенгиз. – Не может быть, что вы ничего не помните.

– Дурацкие предрассудки. Что вы сделали с Зоей? Ее не узнать.

– Год прошел, – сказал Тенгиз.

– Девять месяцев, – всхлипнула мама. – Где вас поселили?

– В “Лондонской”.

– Так вот же она, “Лондонская”, в двух шагах, – и кивнула в сторону той половины Бульвара, которая завершалась Пушкиным.

– Вот вы там и заночуйте, – сказал Тенгиз.

– Вы с ума сошли. У нас нет таких средств.

– Номер уже оплачен. Идите туда. И вашего сына с собой возьмите.

– А вы?!

– До утра недолго осталось.

– Вы с ума сошли?! – повторила мама. – Ни в коем случае!

– Как хотите, – сказал Тенгиз. – Я вас не заставляю.

Тут мама опять разревелась. И рыдала она так страшно, что я сама чуть с ума не сошла. Она рыдала и приговаривала: “извините”, “простите”, “какой ужас”, “на кого я похожа!”, “я не должна так… ”.

– Плачьте, плачьте, – говорил Тенгиз, – так надо.

А потом и вовсе приобнял ее за плечи, как будто она была ученицей Деревни Сионистских Пионеров, а он – Фридочкой, и приговаривал:

– Вот и хорошо, вот и хорошо…

– Кто вы… такой? – захлебывалась мама слезами. – Что вы несете? Как вы смеете? Вы ничего не понимаете! Я вас не знаю!

– Я вас тоже не знаю, – говорил Тенгиз. – Я знаю вашу дочку. Идемте.

Был ночной портье, который искал чемоданы, но так и не нашел. Профессионально улыбающийся служащий у стойки регистрации, с которым разговаривал Тенгиз. Паспорт. Вежливый спор. Как обычно – начальник, директор или главный управляющий. Доллары. Огромный тяжелый ключ. Вычурный и помпезный номер, видимо когда-то бывший или считавшийся шикарным.

Был мини-бар, из которого Тенгиз извлек две крошечные бутылочки водки “Абсолют”. Откупорил стоявшую на столике под зеркалом бутылку красного вина с наклейкой “Шабо”, принюхался, налил полный бокал, а водку – в два стакана. Бокал вина он всучил мне, а водку – маме. И свой стакан поднял.

– Пейте, – он сказал.

– Она же ребенок! – вскричала мама.

– Поэтому я ей водку не предлагаю. Но если вы против…

И собрался отобрать у меня бокал.

– Пей, Комильфо, – махнула мама рукой, опустошила свой стакан и прижала ладонь тыльной стороной ко рту.

Я выпила шабское вино местного производства. Залпом целый бокал. Впервые в жизни. Даже вкуса не почувствовала. Все поплыло, расплавилось, заколебалось, и отпустило. Почему я раньше до этого не додумалась? Только Миша из Чебоксар и Артем Литманович прячут бухло под матрасами. Хорошая девочка из интеллигентной одесской семьи все деревенские правила соблюдает, чтобы, не дай бог, не разочаровать своего мадриха.

– А как же… родители? – спросила мама, будто только что о них вспомнила, и упала в огромное кресло на гнутых ножках.

– Я с ними побуду, – сказал Тенгиз. – Если вы не против.

– Но вы же…

“Я специалист по финалам”, – мне послышалось.

Но Тенгиз сказал:

– Я чужой человек, меня не затруднит. Я вашего сына к вам пришлю. Отдыхайте, вам завтра понадобятся силы.

И ушел.

Была большая кровать и мама в обнимку со мной. Она гладила меня по голове. Тихо плакала, кажется.

– Комильфо, – она говорила, – Зоя, Зоенька, как же… Но нельзя так раскисать, нужно держать себя в руках.

– Не нужно, мама, – я говорила. – Ничего не нужно.

Я продрыхла часов двенадцать. Мне снился Тенгиз. Он шагал по бескрайней снежной равнине, а над ней кружились продырявленные кинжалом листы бумаги. Следы на снегу не отпечатывались. За ним бежал красивый юноша и умолял остаться. Юноша был родом из Асседо.

Потом мне снилось, что я опять сидела в кабинете с израильским флагом и разговаривала с мамой Натана, Магги, Маргаритой Федоровной, и никак не могла понять, что означает слово “репатриация”, а она пыталась меня уговорить репатриироваться в Асседо, чтобы я могла законно сочетаться браком с ее сыном. Я ей пыталась объяснить, что Асседо больше не существует, но она говорила, что это все так думали про государство Израиль, пока оно не воскресло, и это называется “ткума”, то есть восстание, то есть повстание, то есть вставание с колен и вообще поднятие, даже из гроба, и это всегда происходит после Катастрофы. Тут Маргарита Федоровна вдруг превратилась в Машу и сказала: “Расставаться – плохая примета”.

Когда я проснулась, мама еще спала, а брат оказался на раскладном кресле рядом. У него тоже был разрез на рубашке, у горла. На часах было около десяти утра. Почему-то в голове у меня было ясно и чисто, как будто ее промыли хлоркой, а заодно сожгли серной кислотой все остальные внутренности. Я не чувствовала ни боли, ни горя, ни злости. И меня это устраивало.

Я посмотрела в окно, за которым был Бульвар. В гостинице “Лондонская” когда-то все мечтали остановиться. Сегодня там было пусто. То ли сезон еще не начался, то ли туристов в Одессе больше не было, и тем более интуристов, а может, и не будет больше никогда.

Я разбудила маму и растолкала Кирилла. Они не сразу вспомнили, кто они такие и где находятся. Я сказала:

– У них гроб выставляют во двор открытым, да?

– У них? – спросила мама.

– Ну да, у гоев. У русских… украинцев… христиан…

Когда-то я это видела из окна – оркестр и похоронный марш. И читала со всеми подробностями в “Докторе Живаго”.

– Да, – сказала мама.

– А у нас как будет?

– А ты как хочешь? – спросила мама.

– Я так не хочу. У евреев все по-другому.

– Я тоже не хочу, – сказал Кирилл. – Но папа не еврей. И вообще, какое это имеет значение, чего мы хотим.

– И я не хочу, – сказала мама и встала с кровати. – Но как же можно без двора? Что о нас подумают? Нужно всем сообщить. Нужно все организовать. Нужно позвонить…

Кому нужно было звонить, я не знаю. Мама пошла в ванную и долго там умывалась. Лилась вода. Я уже забыла, что есть на свете места, где не экономят воду и позволяют ей литься без конца.

Я посмотрела на Кирилла. Он ничуть не изменился. Разве что очки поменял и выглядел утомленным. Правда, он больше не казался мне намного старше меня. Впрочем, я никогда не была с ним толком знакома.

– Ты на себя не похожа, Комильфо, – сказал мой брат. – Я бы тебя в толпе не узнал.

– Скажи мне, пожалуйста, правду.

– Скажу, – обещал мой брат.

– Ты специально мне рассказал, что я еврейка, чтобы сплавить меня отсюда подальше из-за моей неокрепшей психики, когда папа заболел?

Брат посмотрел на меня из-под очков:

– Ты параноик. Тебе мерещится всемирный заговор.

– А на моем месте тебе бы не померещилось? Вы столько времени мне ничего не рассказывали.

– Мы узнали, что папа болен, примерно в ноябре. Он сперва сам нам ничего не рассказывал, но в итоге скрывать было больше невозможно.

– То есть это он меня специально отослал в Израиль?

– Дура ты, Комильфо. Никто тебя никуда специально не отсылал. Это было твое решение, ты уже забыла? Но ты права в одном: папа не хотел, чтобы ты знала.

– Почему?

– Он говорил, что хотел, чтобы ты запомнила его живым, сильным и здоровым.

– Так он говорил? Именно этими словами?

– Слово в слово.

– Ты мне врешь?

– О таком не врут.

– Но я не успела с ним попрощаться.

– Я тоже не успел, – сказал Кирилл. – Хоть я уже три месяца здесь торчу и проторчал до самого конца. Невозможно успеть попрощаться. Это не доказательство теоремы и не математическая задача с финальным решением.

Потом мой брат вздохнул и сказал:

– Это так глупо, ужасно несправедливо и нечестно.

Будто я сама не знала.

Еще он сказал:

– Он был прав, Комильфо, я же тебя знаю. У тебя слишком богатое воображение, и ты слишком впечатлительная. Тебе нельзя видеть такие вещи, они потом в твоем дефективном мозгу навсегда застрянут.

“Вещи”. И имена.

– Это не вещи, это – болезнь, агония и смерть, – я сказала. – И я и так всю оставшуюся жизнь буду их воображать.

– Вот и воображай, – сказал Кирилл. – Воображение милосерднее действительности.

И мне показалось, что он сказал это с завистью, хоть и был абсолютно неправ.

– Зачем ты тогда мне рассказал, что я еврейка?

– Потому что я случайно узнал про эту твою программу. Мне позвонили из Сообщества Сионистов.

– При чем тут была я?

– Я не проходил по возрасту.

– Это было абсолютно не в тему. Так вдруг, с бухты-барахты…

Кирилл закатил глаза.

– Наверное, я трус, – он сказал. – Это была не единственная программа, которую они предлагали. Просто я бы никогда не осмелился вот так вот взять и с бухты-барахты уехать в чужую страну.

– Ты же уехал в Москву.

– Это не чужая страна, – сказал Кирилл.

Я не стала спорить. Вместо этого подняла телефонную трубку. Наверное, это было нереально, катастрофически дорого, но я еще не потратила майскую стипендию, так что попросила у гостиничного работника, чтобы меня соединили с Израилем, и продиктовала номер. А когда мне ответила бабушка Сара, я ей сказала, что папа умер и что они должны срочно и немедленно прилететь в Одессу, чтобы быть со своей дочкой. А бабушка Сара заплакала, сказала: “Бог ты мой, я думала, вы никогда не предложите”, и спросила, чья это идея, а я соврала, что мамина, добавила, что это не только идея, но и просьба, и не испытала ни малейшего угрызения совести.

Потом мы втроем возвращались на Екатерининскую площадь. Утренняя Одесса была совершенно не такой, какой я ее помнила. Не только Дюк уменьшился в размерах – все уменьшилось: и далекий Пушкин, и лестница, и Морвокзал, и каштаны, и платаны, и дома, и даже уродливые квадратные Потемкинцы. Везде царил неуловимый, но ощутимый дух запустения, увядания и упадка. Я вдруг заметила, что желтая краска на элегантных домах облезла, что на колоннах и греческих фигурах – сплошь и рядом трещины, а на фасадах – покосившиеся балконы. Все урны были переполнены и истекали мусором. Неубранный мусор лежал и на тротуарах, и на мостовых – обертки от мороженого и шоколадок, бычки, пластиковые бутылки и битое стекло. К подошве кроссовок прилипла жвачка.

Все это не вызвало никаких эмоций, лишь только вопрос: было ли так всегда, а я не замечала, или за девять месяцев все изменилось? Я смотрела на некогда гордые и прекрасные здания, а в голове как заело: “графские развалины” и “остатки былой роскоши”.

“Некогда” это когда? В прошлом году? В детстве? В девятнадцатом веке? Или позавчера, когда мой папа еще был жив?

С перекрестка было видно, что по всей бывшей улице Карла Маркса протянулись очереди: в булочную, в парикмахерскую, в гастроном, в какой-то новый незнакомый лоток и даже в бывший “Ремонт обуви”, теперь непонятно чем ставший. Все кричали, галдели и ругались.

Я не хотела заходить в квартиру, в которой лежал покойник, но понимала, что должна встретиться с бабушкой и с дедом. Поэтому я туда пошла, хоть и понятия не имела, что говорят людям, которые только что потеряли сына, даже если они родные люди, которые меня воспитали. Тем более если это родные люди, которые меня воспитали.

Дед и бабушка сидели в большой комнате. Покойника в доме не было.

– Это я, деда, – Комильфо.

– Курочка, – безжизненным голосом сказал дед, – как хорошо, что ты вернулась.

Я положила его руки на свое лицо. Руки у него дрожали, но это оказалось самым близким ощущением дома с тех самых пор, как моя нога ступила на земли Северного Причерноморья.

На удивление бабушка была полностью вменяема, хоть и комкала в руках мокрый носовой платок времен ее бабушки. А может быть, он был трофейным.

– Ты хоть думаешь, что говорит твой язык?! – сказала бабушка деду. – Ничего хорошего в этом нет! Кто ее просил возвращаться, а? Ты смотри мне, рыба моя, если ты еще раз закроешься в чулане и будешь отказываться от пищи, я собственными руками тебя придушу! Мы, слава богу, прошли войну, пройдем и это, лишь бы ты у меня была здорова. Ты здорова?

“Это”?

– Я здорова, – заверила я бабушку. – И не буду отказываться от пищи. Как вы?

– Как может быть? – сказал дед. – Да никак. Не дай бог никому пережить своих…

– Хватит молоть чепуху! – вскричала бабушка и встряхнула носовым платком. – На ребенке и так лица нет. Зачем ее еще больше травмировать?

– Ты надолго приехала, курочка? – с нескрываемой надеждой спросил дед.

– Не знаю, – сказала я. – Но я вас очень люблю, потому что вы мне были почти вместо родителей. Когда вы умрете, это, может быть, даже будет гораздо хуже лично для меня. Только когда вы будете умирать, я вас очень прошу, сообщите мне об этом.

– О господи боже мой! – еще громче заорала бабушка, обхватила меня железными руками и стала особенно похожа на Фридочку. – Рыба моя золотая, не каркай!

– Это неизбежно случится, – сказала я. – Рано или поздно вы тоже умрете. И мама, и Кирилл, и я. Но мертвых не жаль, жаль живых. Им намного сложнее.

– Она права, дорогая, – сказал дед и грустно улыбнулся. – Умница ты моя.

И поцеловал меня в лоб.

– Ничего она не права, – возмутилась бабушка, – и ничего она не умница. Ей голову задурили в том Израиле, сразу видно, что ребенок не в себе, только твои глаза все равно ничего не видят. Если бы все евреи были такие, как Тенгиз, еще было бы о чем говорить. Но там одни сплошные психиатры.

– Тенгиз золотой человек, – сказал дед. – Почти как…

– Хватит! – рявкнула бабушка. – Не смей слезы лить при ребенке, ты же мужчина! Выпей валерьянку!

Извлекла из кармана склянку и стремительно закапала в рюмку, отсчитав десять капель. Дед покорно выпил.

– И прими валидол. Не хватало еще тебе угодить в больницу.

Из другого кармана была извлечена конвалюта, и валидол отправился деду в рот.

– Измерить тебе давление?! – на всякий случай пригрозила бабушка.

– Не надо, я в форме, – отказался дед.

– Да, Тенгиз на папу чем-то похож, – сказала я. – Дети обоих любят. То есть любили. Хотя нет, все еще любят.

– Твой Тенгиз всех обзвонил, – сказала бабушка. – Пошел в школу и сообщил директору.

– Как это?

– Молча. Думаешь, мы имели силы с кем-то разговаривать?

Тенгиз накупил еды и алкоголя, накрыл во дворе столы, заказал автобусы для толпы знакомых и незнакомых, родственников, соседей, учеников, учителей, ветеранов войны, горисполкомовцев и ипподромщиков, запрудивших двор, чтобы проститься с папой. Тенгиз организовал похороны и поминки. Открытого гроба нигде не было. Многие удивлялись.

Во дворе перед похоронами Митя Караулов на меня запрыгнул, как на пропавшего в бою и внезапно воскресшего однополчанина. Я сказала:

– Привет, Митя, извини, что я с тобой не попрощалась. Я получила твое письмо, спасибо.

Митя вырос сантиметров на пять и отрастил длинные волосы. В правом ухе у него красовалась серебряная серьга-кольцо. На Митю он был больше не похож. Что этот парень теперь из себя представлял, трудно было сказать.

– Да без проблем, Комильфо, – смутился незнакомый парень.

Потом мы всей толпой поехали на кладбище на автобусах папу хоронить.

Я плохо помню эти похороны, потому что они никак не связывались у меня в голове с моим папой. Я помню, мне казалось, будто все на меня смотрят, а я не соответствую торжественности момента, потому что даже скупую слезу не могла пустить. Еще я страшно боялась, что захихикаю, может быть даже хрюкну, но вовсе не потому, что мне было смешно, зажимала рот руками и пыталась думать о Василисе, потому что мысли о ней всегда вызывали у меня грусть, но сейчас не вызвали. И я не помню, когда именно наступило то мгновение, где я перестала вообще что-либо ощущать по поводу происходящего. Но это всего лишь означало, что из моего богатого арсенала психологических защит была извлечена защита, которая называлась изоляцией эмоций. В этой наглухо заколоченной крепости можно какое-то время переждать осаду шока, пока не подтянутся союзные войска. Но я точно помню, что мне мерещилось, будто союзников у меня больше никаких не осталось, ведь все они сидели за забором иерусалимской Деревни в тысячах километров отсюда и нас разделяло море. А все, что было здесь, представлялось незнакомым, чужим, непонятным и неспособным понять меня.

И Тенгиз казался незнакомым и другим. Вне привычной Деревни, вне Иерусалима, в этой Одессе, этот Тенгиз будто превратился в чужого человека, о котором я ничего не знала. И от этого было еще хуже, потому что он словно выпал из той роли, которую должен был всегда для меня исполнять, но больше не исполнял. Так что в какой-то момент я поняла, что потеряла не только папу, но еще и мадриха. Лучше бы он никогда не выходил из Деревни.

Глава 52

Проводник

Тенгиз уговорил всю мою семью сидеть шиву семь дней дома, хоть мой папа не был евреем и в заповеди это не входило. Он на этом настоял, потому что еврейские обычаи не просто так из пальца высосаны, а являются рецептом к душевному равновесию, так что не важно, по ком сидишь шиву, важно просто семь дней горевать и ничего больше не делать.

Тенгиз сидел с нами все семь дней, рассматривал семейные альбомы: мои белые банты в первом классе, тридцать снимков рядом с Дюком, первые очки Кирилла, свадьба родителей в ресторане “Волна”, папина школа, папины каникулы с мячом и гурьбой пацанов в трусах до шеи на даче тети Гали на четырнадцатой станции Фонтана, послевоенная молодость бабушки и деда, запечатленная в фотоателье. Маминого детства в альбомах не было, но она вдруг заговорила про своих родителей, про их отъезд и даже про гетто на Слободке, о чем всегда молчала. Дед рассказывал про Херсон, Очаков, про войну, артиллерийский полк, про ранение и показал шрам на бедре. Бабушка тарахтела про Казань, эвакуацию и интеллигентных врачей и фельдшеров, которые были ее предками, и были они родом из польско-литовских княжеств, давно вычеркнутых из исторических учебников.

Тенгиз поехал в аэропорт встречать Трахтманов, когда те прилетели. Тенгиз был свидетелем перемирия Трахтманов с Прокофьевыми, всех объятий, взаимных упреков, поцелуев и слез. И разговоров по душам тоже, длившихся за полночь.

Дед даже выпил водки, хоть бабушка на него орала, угрожала инфарктом и циррозом печени и била его кухонным полотенцем по рукам. Дед Илья пил беспрепятственно и в подробностях рассказывал, какую комбинацию он провернул, чтобы получить украинские визы за два дня. Кирилл смотрел на деда Илью с нескрываемым восхищением, говорил: “Вот вам налицо преимущество махеров над щепетильной интеллигенцией”. Никто не мог понять, кто, кроме самого Кирилла, в этом доме был интеллигентом. “Папа был интеллигентом, – сказал Кирилл. – Самым настоящим”. Все вздохнули, а Тенгиз заметил, что сходство Кирилла с дедом Ильей неопровержимо.

Тенгиз играл с Кириллом в шахматы и спорил о политической ситуации на Ближнем Востоке, о переговорах в Осло и о том, как их освещают в прессе. Они друг на друга периодически кричали.

Тенгиз покупал и готовил еду, где-то доставал баснословно дорогие коньяки, колбасы, ветчины, бананы и апельсины. Развлекал всех байками о своей службе в войсках запаса под Ливаном и безнадежно устаревшими анекдотами.

Он сидел с нами семь дней, и так насиделся, что всем стало казаться, будто он сидел там всегда. Никто не выгонял Тенгиза во двор, когда он закуривал. А запах сигарет в квартире на площади Потемкинцев был таким родным, что казалось, будто никто не умирал. Тенгиз слился с моим домом точно так же, как слился с Деревней. Больше невозможно было представить один без другого.

Если бы у меня все еще работало воображение, я бы непременно представила, как пару месяцев спустя мама и Тенгиз идут в загс и все мы живем долго и счастливо. Но поскольку воображение у меня напрочь отшибло, я ничего такого себе не представляла, а просто существовала в этом нелогичном пространстве, в котором существовать было относительно неплохо, если учитывать предлагаемые обстоятельства.

Таки да: Тенгиз был специалистом по финалам.

Однако, несмотря на умершее воображение, башка моя все еще хорошо варила, и я отчетливо понимала, что он делал. Ну и на здоровье.

Трахтманы тоже поселились в “Лондонской” и много гуляли по Одессе вместе с мамой, хоть и это было не по правилам шивы. С одной стороны, я философски одобряла происходящее, а с другой – философски обижалась от имени папы, потому что такое было впечатление, что он должен был умереть, чтобы они воссоединились, а это совсем ни в какие правила не укладывалось.

После школы к нам заходил Митя Караулов и его мама, но мне совершенно не о чем было с Митей говорить, и я понятия не имела, как ему рассказать, что со мной произошло за этот год, к тому же постоянно вырывались ивритские слова. Но Митя не обращал внимания и рассказывал про нашу – мою бывшую – школу, про его тусовку и предлагал смотаться в Аркадию, где открылись новые кафешки. Тенгиз Митю поддерживал, но я говорила, что это не по правилам семи траурных дней, и поэтому отказывалась. В Митином присутствии я тосковала по Натану Давидовичу.

Я предпочитала бродить по Одессе в одиночестве. По обшарпанной, обнищавшей, покосившейся и осиротевшей Одессе. По маленькому курортному городку, возомнившему о себе невесть что. Раздутый миф о ней был в сто раз больше, чем она сама. А по реальности этого города не ходили пророки и не дули библейские ветра. Лишь Мендель Крик громыхал своей колымагой, Гаврик водил Петю по трухлявым трущобам, и Остап Бендер ковырялся в стульях. На улицах я не видела ни одной беременной женщины. Одесса стала плоской.

Однажды оказалась у памятника графу Воронцову и возблагодарила его за то, что хоть он остался большим, величественным и недосягаемым. Походила вокруг, покачалась на цепях у постамента, но Воронцов был таким высоченным и голова его терялась так далеко в небесах, что общаться с ним было абсолютно бессмысленно.

В глубине души я надеялась, что Одесса выведет меня из бездушного состояния и подарит хоть какое-то чувство, но ничего не обнаружилось, даже разочарования. В тумане блуждать больше не получалось – я пребывала в тотальном реализме. Я отдавала себе отчет в том, что на улицы этой Одессы пришли страшные времена. Но они меня не касались.

Я шла по Дерибасовской, изуродованной дешевыми рекламными вывесками, аляповатыми зонтиками на террасах пивных и лотками с бесполезной дрянью для туристов, которых больше в Одессе не было. Зато были нищие, пьяницы, храпевшие на скамейках Горсада, выключенный фонтан и пенсионерки в косынках, с протянутыми для милостыни руками.

Я покопалась в карманах и ничего в них не нашла. Тогда я сняла цепочку со звездой Давида, которую мне подарил Натан на день рождения, и отдала ее особенно несчастной и особенно сгорбленной бабульке. Та осенила меня крестным знамением и что-то пробормотала, но я не знаю что.

Я сходила в православный храм на улице Гаванной и постояла там среди старушек, лампад и икон. Но поскольку мой папа не был православным, я ничего не почувствовала. Мой папа был атеистом, а у атеистов нет наследия. Мой папа был советским человеком, а у них не осталось наследия, потому что все советское в те годы считалось пошлым и все хотели походить на Запад. Я решила обратиться к науке, так что мне пришлось читать Маркса и тупить, глядя в математические учебники, но кроме фрустрации я опять ничего не почувствовала.

Вечером Тенгиз вернулся с пакетами, полными продуктов, как к себе домой или как в Клуб. Он не стучал в двери, потому что по правилам шивы двери дома скорбящих должны оставаться открытыми для всех. Он спросил, что я читаю, и я сказала, что “Капитал”.

– Романтическая литература. – Он подсунул мне тарелку, на которой лежал бутерброд с сыром и нарезанный огурец.

Но ничего, кроме раздражения, я не почувствовала.

– Я уже поужинала. Хватит пихать мне еду.

– Съешь бутерброд.

– Оставь меня в покое. Ты меня совсем не слушаешь, как будто я воздух. Я не голодная, и мне не нужны твои одолжения. И не надо строить из себя святого праведника, когда ты похож на мусульманского шахида после тридцати дней Рамадана.

– Неужели я действительно настолько похож на террориста? – Тенгиз равнодушно почесал бороду.

– Действительно. Ты бы побрился. Сегодня, кажется, Праздник седмиц.

– Да, точно, – сказал Тегниз, – вчера уже наступил Шавуот. Только у меня нет бритвенных принадлежностей, они остались в чемоданах. Их только послезавтра привезут. Если вообще привезут, советским службам розыска пропавших вещей не стоит доверять.

– Бывшим советским.

В голове непрошено промелькнуло: “Пусть чемоданы никогда в жизни не прилетят”, но я тут же прогнала эту мысль, а Тенгиз сказал:

– Я поменял билет. Улечу через два дня, когда вы встанете. Если чемоданы прилетят.

– Мы и так не сидим.

– Главное не действие, а намерение, – заявил он.

– А что Фридман? Он не против твоего отсутствия? А Фридочка, которая работает за двоих? А семнадцать воспитанников и Влада в психушке?

Но вместо ответа он принялся грызть мой огурец.

– Одолжи бритву у моего деда. Или купи. Ты же здесь миллионер. Прямо Моше Монтефиоре. Пришел облагодетельствовать обездоленных туземцев. Надеюсь, твое чувство важности усилилось.

– Злишься, так злись, я не против, – сказал Тенгиз, как обычно.

– Я не злюсь, – начала я злиться. – Вещи нужно называть своими именами.

– Все вещи?

Он был решительно невозможным человеком.

Кажется, я злилась на него, потому что мне казалось, что из-за него я не успела попрощаться с папой. Из-за него, и не из-за кого больше, из-за его дурацких выходок в аэропорту. Что это он мне помешал. Или по другой какой-то причине. Я точно не помню.

– Все! Все вещи.

– Ты невозможный человек, Комильфо, – сказал Тенгиз. – Иногда ты рассуждаешь как столетняя бабка, а иногда ведешь себя как будто тебе восемь лет, и слишком буквально все понимаешь. Да, это такой возраст, да, ты только что похоронила своего отца, но это ужасно сбивает с толку. Я не всегда понимаю, с кем говорю.

– Со мной ты говоришь, – я сказала, – с Зоей Прокофьевой. Если тебе не нравится, никто тебя не заставляет со мной разговаривать. Но когда я прошу тебя со мной не разговаривать, ты меня не слушаешь, потому что я для тебя – воздух.

– Воздух, – сказал Тенгиз, – необходимый элемент жизнеобеспечения.

От этих слов во мне что-то мимолетно шевельнулось, но как-то не так, как хотелось бы.

– Пойду подышу воздухом, – я сказала. – Здесь слишком прокурено.

– Асседо благословенно, – бросил мне вслед Тенгиз, а может быть, мне послышалось.

Я опять бродила по Бульвару, потом ноги привели меня через Оперный в Пале-Рояль, где я когда-то сообщила папе, что меня приняли в Пуп Земли. Посмотрела на скамейку, где мы с папой в тот день сидели, пытаясь представить себе наши тогдашние силуэты, но ничего у меня не вышло. Это просто была скамейка, кусок металла. Потом на нее опустился полный мужчина с газетой и с маленькой собачонкой на поводке, которая уселась рядом.

Когда я вернулась домой, у нас обнаружилась Магги, Маргарита Федоровна, по совместительству – мама Натана Давидовича, которая что-то оживленно обсуждала с Кириллом. Все остальные обедали в ресторане “Лондонской”.

– Зоя! – воскликнула посланница Еврейского Сообщества Сионистов и бросилась обниматься. – Очень тебе соболезную. Какое горе! Как ты там, в Израиле? Как Натанчик? Он так много о тебе рассказывал, и только хорошее. Тенгиз говорит, что у Натанчика все чудесно, но я хочу услышать лично от тебя.

– У Натанчика все чудесно. Я вам письмо от него привезла, Маргарита Федоровна, то есть Магги, и подарки. Но они остались в чемоданах.

– В каких еще чемоданах?

– Которые улетели без нас в том самолете, на который мы опоздали.

– Погоди, но Тенгиз сказал, что он их четыре дня назад получил. У меня с таможней вот такая связь, – мама Натана потерла друг о друга два указательных пальца, – и с одесской, и с израильской. Я их быстро запрягла. Чемоданы как миленькие нашлись.

– Опаньки. – Кирилл оторвался от изучения брошюр, где улыбающиеся студенты махали бутылками с кока-колой на фоне Стены Плача.

Действительно, опаньки. Еще какие.

– Ты собрался ехать в чужую страну? – я спросила.

– Мы с этой замечательной женщиной, твоей будущей свекровью, пытаемся понять, что делать с бабушкой и с дедом, у которых нет права на репатриацию.

Мама Натана громко рассмеялась.

– А, то есть вы все собрались ехать в чужую страну. И какие варианты? – без особого интереса спросила я.

– Пока непонятно, – сказала замечательная женщина, – но Тенгиз утверждает, и я с ним полностью согласна, что нет такого одессита, у которого не откопались бы еврейские корни, хотя бы со стороны какого-нибудь из дедов. Ты себе не представляешь, Зоечка, сколько Ивановых и Петровых я отправила в Израиль.

Вообще не представляла.

– Просто нужно хорошо копать. Вот мы и копаем.

Мы?

– Тенгиз порасспрашивал твоего деда о его корнях и вчера съездил в Очаков – там когда-то была довольно большая еврейская община. А я копаю твою бабушку. – Магги указала на кипу пожелтевших документов, разбросанных по столу. – Если бы можно было вашего Тенгиза к нам в Сообщество завербовать, цены бы ему не было.

То же самое говорила и Вероника Львовна.

– Да, бесценный кадр, – я сказала.

– А ты себе ивритское имя уже выбрала? – ласково спросила Магги.

– Нет, Зоя меня вполне устраивает.

– Я тут подумала: почему бы не поменять Зою на Хаву?

Еще не хватало, чтобы меня звали Хавой.

– Какое отношение Хава имеет к Зое?

– Как же! Зоя – это древнегреческий вариант Евы, а Ева на иврите – Хава.

Кирилл скорчил свою излюбленную мину “боже, какое невежество”. Но что поделать, мне и о значении моего имени никто ничего никогда не сообщал. Значит, быть мне Хавой, как в “Тевье-молочнике”. Кажется, это была та из дочерей Тевье, которая вышла за гоя-революционера Перчика. Прекрасно. Вообще, все было так великолепно и расчудесно, что великолепнее и расчудеснее не придумаешь. Только очень жаль, что ради этой распрекрасности нужно было приносить в жертву моего папу.

– Ты зачем мне соврал про чемоданы?

Я ждала Тенгиза в дверях подъезда. Я его не знаю сколько времени прождала, глядя на далекого миниатюрного Дюка и на далекое море под ним. Митя успел вернуться из школы с двумя модными девчонками в импортной одежде, явно купленной на толчке на Молдаванке или на Седьмом километре, и пригласил меня в гости с ними тусоваться, но я вежливо отказалась, потому что в дни траура тусоваться противопоказано памятью поколений.

Я заметила Тенгиза еще на Сабанеевом мосту, и шагал он по моему городу, как по Деревне, как по Иерусалиму, как по своему родному дому, как полноправный хозяин. Меня это задело. Потом я к нему присмотрелась. Я его редко видела издалека, он ведь всегда находился вблизи. И он выглядел как человек в себе. “В себе” это не противоположность “не в себе”, это попытка передать состояние, когда обретаешь себя. И это меня настолько шокировало, что я чуть не задохнулась от возмущения. Мне вдруг привиделось, что он, этот человек, мой мадрих, в котором я когда-то – совсем недавно, в прошлой жизни, когда все было нормальным и был жив мой папа, – души не чаяла, превратился в узурпатора и в захватчика моей собственной жизни, заняв место, которое ему не принадлежало.

Он миновал мой бывший престижный детский сад “Сказка”, пересек площадь, машинально взглянув на Потемкинцев, и очутился у подъезда.

– Раз уж тебе не сидится дома, – проигнорировал он мой вопрос про чемоданы, – ты бы лучше показала мне свою Одессу.

– Ты ее уже и так вдоль и поперек исходил, – процедила я сквозь зубы. – На кладбище побывал и в школе, весь товар скупил во всех гастрономах, и даже сообщество еврейских агитаторов почтил высочайшим визитом и великий город-герой Очаков. Тебе не нужен проводник.

Тон у меня был точно как у Аннабеллы.

– Каждому человеку нужен проводник, – он сказал, и мне стало тошно от такого пафоса. – Твоя Одесса – это только твоя Одесса. Если ты мне ее не покажешь, я ее никогда не увижу.

Он на меня смотрел с нахальной и самодовольной улыбкой, а в глазах у меня двоилось, троилось, даже четверилось, потому что никто так зверски не сокрушал мои психологические защиты, как он, даже Маша, и совершенно внезапно все мои изолированные эмоции нахлынули на меня вражескими полчищами, и зверски захотелось убежать, но я больше не знала куда, потому что, куда бы я ни бежала, он всегда меня догонял.

– Некуда бежать, – сказал Тенгиз. – Ты у меня в долгу. Я показал тебе Иерусалим, теперь ты покажи мне Одессу.

Далась ему эта Одесса.

– Давай поиграем в игру, – сказал Тенгиз. – Я буду смотреть твоими глазами, а ты – моими.

– Мне не пять лет, – я отрезала. – Не разговаривай со мной как с ребенком.

– Ну пожа-а-а-луйста! – заныл Тенгиз, копируя меня, клянчущую в Деревне еще пять минут до отбоя, чтобы целоваться с Натаном на террасе. – Ну что тебе стоит! Ну покажи-и-и!

Я невольно улыбнулась. И тут же устыдилась улыбки, потому что в течение семи дней траура улыбаться не полагается, а может, и в течение целого года.

– Пошли, – он сказал. – Я смотрю.

И мы пошли. По Екатерининской, которая Карла Маркса, по Дерибасовской, которую не переименовали, по Красной армии, которая совсем скоро, месяца два спустя, снова станет Преображенской, по Пушкинской, по Гоголя, по Ленина – Ришельевской, по Бебеля, которая Еврейская, по Троицкой, которая еще совсем недавно была Ярославской.

Мы шли по Одессе, и вокруг вырастали необарочные фасады с могучими атлантами и соблазнительными кариатидами, и приходилось идти с задранной головой, чтобы отдать должное воображению зодчих. Цвела акация, сквозь густую листву платанов пробивались лучи солнца, свечки каштанов, как нарядные елочки, стремились к небу. Одесса была похожа на Париж, на Барселону и на Баку, в которых я никода не бывала. У Оперного театра бил фонтан. Скульптурная композиция смеющихся мраморных детей ловила струю, выстреливающую изо рта лягушки. Чугунный якорь намертво прирос к земле. Лаокоон сражался со змеями. Скифские бабы грозно наступали со стен археологического музея. И Пушкин был когда-то в Одессе пыльной. А кто, собственно, в ней не был? Истрийские мореплаватели направляли ладьи к берегам Северного Причерноморья, и были ясны небеса. На качающемся Тещином мосту я увидела одну беременную женщину. Я представила себе, что она беременна близнецами.

В голове запело: “Асседо благословенно, Асседо благословенно”. Кажется, я даже забормотала это вслух, но не уверена.

– У нас так и не случилось официальной встречи для подведения итогов. – Тенгиз уселся по-турецки на плиты беседки в Уголке старой Одессы. – Представь себе, что мы в Деревне, в кабинете мадрихов. Как прошел твой год, Комильфо?

Он что, опять издевался?

– Почему я постоянно должна все тебе рассказывать? Почему ты не можешь хоть один раз что-нибудь рассказать мне?

– Почему не могу? Могу. Что тебе рассказать?

– Что-нибудь о себе.

– Ладно.

И Тенгиз рассказал мне о том, как он потерял Зиту и что с ним после этого происходило.

Он оказался хорошим рассказчиком, он так рассказывал, будто говорил не о себе, а о каком-то своем близком друге, которому сопереживает, но не отождествляется вполне. Может быть, поэтому эта история меня коснулась, тогда как все остальное, происходящее непосредственно со мной здесь и сейчас, будто вовсе меня на касалось.

Он умолк, когда дорассказал, как Фридман завязал ему глаза и обматерил охранника.

А пока он молчал, я поняла, что он уже очень давно узурпировал главную роль в моей личной истории, стал ее главным героем. Как так получилось? Я не знаю. А имя ему я так и не придумала.

– Когда ты вернешься? – вдруг спросил Тенгиз.

Этот вопрос, который до сих пор не был задан вслух, застал меня врасплох.

– Ты ведь вернешься в сентябре? – переспросил он, а потом как утвердил: – После летних каникул.

И было нечто в его тоне, что мне не понравилось.

Наступили сумерки, решетка беседки отбрасывала на его лицо причудливую тень.

– Я уже вернулась, – я сказала. – Сколько раз человек может возвращаться?

Ответа не последовало.

– Не надо было врать мне про чемоданы, – я сказала. – У меня вся жизнь в этих чемоданах. Все мои вещи и подарки для родителей Натана и Алены. Это безответственно.

– Вся жизнь в чемоданах, – повторил Тенгиз. – Именно так.

И тут у меня вырвалось само:

– Я не вернусь в Деревню.

– Ты серьезно? – спросил Тенгиз.

– Серьезно, – ответила я, сама удивляясь, потому что еще минуту назад я этого не знала.

Но теперь поняла, что знала уже давно, уже тогда, когда собиралась обратно в Одессу и упаковывала в общаге чемоданы.

В семнадцать лет мама могла оставить своих родителей, но в сорок с лишним не могла бросить осиротевших свёкров. В свои шестнадцать я не могла покинуть свою овдовевшую маму. Это было бы безответственно. Я же ей обещала. Я ей сказала: я буду с тобой.

– Я не вернусь в Иерусалим, – повторила я, чтобы самой себе поверить, и даже добавила для вящей уверенности: – Никогда я не вернусь.

И так печально и даже трагично прозвучало, что я пустила скупую слезу.

Я посмотрела на Тенгиза, но он на меня не смотрел. Он сказал:

– Вот поэтому я и соврал тебе про чемоданы. Расставаться тяжело, тяну время. Идем домой.

И мы пошли домой.

На следующее утро мы встали. Но поскольку мы и так толком не сидели, особых перемен не наступило. Бабушки ругались на кухне по поводу преимущества котлет – на пару или жареных, – пытаясь перещеголять друг друга в интеллигентности. Мама мыла пол, Кирилл вытирал пыль, дед делал вид, что читает газету, а дед Илья метался по квартире и восклицал, что больше не может пребывать в бездействии, и считал, сколько денег мог бы заработать, если бы уже завтра крутил баранку, а не тратил целый день на перелет. Тетя Женя пыталась уговорить меня вернуться с ними завтра в Израиль, она прямо сейчас пойдет в турагентство и купит мне обратный билет. Мама, хоть и прекрасно все это слышала, никак не реагировала.

С мамой была проведена серьезная агитаторская сионистская работа, но еврейские корни родителей моего отца все еще не были найдены, так что разговоры эти были в пользу бедных.

А поскольку мои эмоции больше не были изолированными, я ненавидела всех и вся за все, но в особенности евреев, за то, что все они заставили меня целый год привязываться к месту, в которое я больше никогда не вернусь. Поэтому я спряталась в чулане.

Тенгиз объявился в середине дня. Я тайком выглянула из-за чуланной занавески и увидела, что он так и не побрился. Зато соизволил принести мои чемоданы.

Из чулана я слышала, как он обещал, что поищет какие-то контакты в Израиле и еще что-то в Музее Диаспоры, и сообщил, что сегодня ночью у него полет.

Мама сказала, что она очень благодарна ему за все, и все такое, и как Зое повезло с вожатым, и все с этим бурно согласились.

Вожатым? Он давно перестал быть моим вожатым.

“Давно” – это когда? Месяц назад? Неделю? Три дня? Почему-то мне вспомнилась Маша. Подслушанные педсоветы. И главный психолог всех психологов. “Не стоит так отождествляться друг с другом”, – сказал он и сверкнул молодыми глазами из-под старых очков.

Я гордо вышла из чулана и провозгласила:

– Счастливого пути, Тенгиз, передай всем мои пламенные приветы, особенно Фридочке.

– Я еще не уехал, – сказал Тенгиз.

– Обед готов! – крикнули обе бабушки из кухни.

– Без обеда никто никуда не уходит, – заявила главная бабушка, появляясь в дверях с кастрюлей, обернутой полотенцем.

– Я тебе дам без обеда, – погрозила Тенгизу пальцем второстепенная бабушка, застелила стол скатертью и принялась расставлять тарелки.

– Садись за стол, хабиби, – похлопал его по плечу дед Илья, – выпьем на дорожку.

– Садитесь, Тенгиз, в самом деле, что вы как не родной, – сказала тетя Женя.

– Вам ничего не поможет, – сказал Кирилл. – Делайте, как они говорят, спорить себе дороже.

Тенгиз сел за стол. Гора блюд заставила скатерть. Застучали приборы о тарелки.

Они опять говорили обо всем на свете: о политике, о семье, о памяти поколений, об Одессе, об Израиле, о законе о возвращении, о ситуации на Ближнем Востоке, о зарплатах, о ценах, об инфляции, о бирже, о Советском Союзе, об СНГ, об Украине, о таксистах, об охранниках, которые жить не дают, о террористах, которые жить не дают, о новых русских, которые жить не дают, о лучшем в мире учебном заведении – Деревне Сионистских Пионеров, о Девятой школе, в которой преподавал мой папа и которая скоро станет Второй гимназией, об открытых и закрытых гробах, о жизни и о смерти. Они строили планы на будущее, мечтали о благополучном исходе, о семейном воссоединении, о конце разрухи и смутного времени.

Только все это было иллюзией.

Тенгиз не должен был становиться инженером, он не должен был становиться ни ремонтником, ни мадрихом, и даже на поприще сионистского агитаторства его способности пропали бы зря. Ему следовало стать иллюзионистом. Потому что никто лучше него не умел пускать пыль в глаза. В его присутствии люди дурели и переставали отличать действительность от воображения. Вот в чем заключался главный персональный талант, которым наградила природа моего мадриха.

– Спасибо, – я сказала, – было очень вкусно.

Вышла из комнаты в коридор, в подъезд и на улицу.

Было очень жарко. Земля плавилась под ногами. Голова у меня шла кругом.

Нет, это неправда, голова у меня кругом не шла – у меня обрывалось сердце. Сколько всего может утратить человек за одну неделю?

– Что за поведение? – спросил Тенгиз.

– Оставь меня в покое, в конце концов, ты больше не мой мадрих!

– Чего ты хочешь, Комильфо?

– Ничего я не хочу!

– Хочешь на море?

Хотела ли я на море? Я всегда хотела на море. С Тенгизом или без.

– Поехали на море. Там я еще не был.

– Хорошо! – я сказала. – Поехали на море, раз тебе так этого хочется!

Мы пошли к Дюку, спустились по Потемкинской лестнице, купили на Морвокзале билеты на катер и успели на отчаливающий и абсолютно пустой “Ливерпуль”, если не считать матросов, орущих “пошевеливаемся, пошевеливаемся!” и отвязывающих трап.

Я смотрела на воду, как в детстве, пытаясь сфокусировать взгляд на одной волне, чтобы проследить, куда она девается, перестав быть волной. Тенгиз купил в буфете булку, крошил и бросал крошки галдящим чайкам. Чайки ловили корм на лету, а некоторые кидались в воду за упавшей подачкой.

Минут через пятнадцать катер привязали к пирсу на Ланжероне, и я стремительно зашагала по качающимся доскам к пляжу, где впервые научилась плавать. Тенгиз следовал за мной. У причала среди водорослей бултыхались размокшие печенья, бутылки пива и пластиковые пакеты. На прибрежных камнях лежало несколько туш с приклеенными на носы бумажками. Бесхозные дети носились вокруг. Потная бабка продавала горячую пшенку. Облезлые, некогда зеленые топчаны теперь зияли беззубыми полосками и походили на заготовленные для костра дрова.

На волнорезе сидели два загорелых рыбака, один постарше, а другой помоложе, закинув удочки в воду. Я их миновала, дошла до самого края, сбросила босоножки, одолженные у мамы за неимением сандалий, оставшихся в похищенных Тенгизом чемоданах, и уселась на камень, опустив ноги в прохладную воду. Тенгиз тоже разулся, закатал джинсы до колен и сел рядом.

– Вода холодная, – сказал он.

“Ливерпуль” издал гудок и снова отчалил, оставляя за собой белую пенистую борозду. Скоро в Одессе перестанут ходить катера, подумалось мне, они никому не выгодны.

– Скоро эту лавочку прикроют, – сказал Тенгиз, глядя на удаляющуюся белую корму. – Она не приносит прибыли.

Меня больше не пугало его умение читать мои мысли, только раздражало. Или это было мое умение читать его мысли? Я больше не знала. Только чем дольше мы пребывали рядом, тем непонятнее становилось, что принадлежало кому. Я больше не могла молчать.

– Говори, Комильфо, – сказал Тенгиз.

– Чего тебе от меня надо? – я спросила, отодвигаясь от него на правый край волнореза. – Зачем ты сюда со мной приехал? Я знаю, что ты сейчас пытаешься сделать. Ты типа думаешь, что если ты тогда бездействовал, когда твоя дочь погибла, и потом еще пять лет ничего не делал и сидел сиднем в Офре, а потом – в своей Деревне, а теперь развернул кипучую деятельность, то это будет твоя капАра и все перечеркнет.

– КапарА, – улыбнулся Тенгиз и сощурился от палящих солнечных лучей.

– Что в этом смешного?!

– “КапарА” – это жертва во имя искупления грехов, а “капАра”… Да ты целый год прожила в Израиле и не знаешь, что значит “капАра”?

– Что это такое?

– То же, что и “хабиби”, – сказал Тенгиз. – Милая, любимая, дорогая. КапАра.

– Я не стану жертвой за твои грехи, – я сказала. – Это одно и то же слово. Ударение ничего не меняет.

– Ну да, – сказал Тенгиз. – Как “АссЕдо” или “АсседО”. Никакой разницы. Особенно если говоришь стихами. Неужели ты никогда не слышала? “КапАра нешама шели”. Это очень поэтично.

Вовсе нет. И абсолютно непереводимо: “КапАра, душа моя”. Так говорят простые люди, неинтеллигентные арсы, которые жлобы.

– Мне тебя больше не жаль, – я сказала. – Ты должен уметь сам справляться со своими несчастьями, а не сваливать их на чужие головы.

– Ты потеряла сердце, Комильфо, – сказал Тенгиз с наигранным сочувствием. – Это опасно для здоровья.

Но это вовсе не было смешно. Мне одновременно хотелось утопить его в море и умолять, чтобы он никогда не уезжал, а я не знала, чего мне хотелось больше, и от этого раздражение росло.

– Почему ты лезешь в мою жизнь? Тебе скучно в твоей собственной? Ты слабак. Ты такой же безответственный трус, как и все остальные. Ты ни разу не навестил Владу в больнице. Из-за тебя Милена уволилась, а ты ее даже не остановил. И жену свою не остановил, когда она уехала. Вместо того чтобы быть с ней, ты заперся в своей берлоге.

– Трус, – сказал Тенгиз. – Ты права.

– И ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь в воспитании детей.

– Ничего не понимаю, – сказал Тенгиз, – и не знаю. Ты опять права. Ты всегда права, в том-то и дело. Ты должна это знать, помнить и верить в свою собственную правоту.

Это что, цинизм такой?

– Тебе просто нравится, что эти дети на тебя молятся, ты упиваешься их восхищением и любовью, но им ничего не остается делать, потому что они никого лучше тебя не видели и не знали, и у них выбора нет, потому что не они тебя выбирали, их просто так распределили в дирекции программы “НОА”, и теперь они обречены на тебя!

– Ты обречена на меня, Зоя? – спросил Тенгиз.

– Конечно! Я не выбирала мадриха. Меня не спросили, хочу ли я, чтобы ты был моим вожатым. А ты просто старый дебил, который отпустил свою дочь шляться неизвестно где, вместо того чтобы заставить ее остаться дома. Ты же взрослый человек, ты должен был настоять!

Тут он выдал:

– Посмотри на меня внимательно.

Я достаточно на него насмотрелась. Сколько можно?

– С кем ты сейчас разговариваешь? – он спросил.

– С тобой!

– Нет. – Он покачал головой. – Боюсь, ты меня с кем-то перепутала, а меня ты совсем не знаешь.

Я не знаю?! Это я его не знаю?! Он целый год трахал мне мозги!

– Не надо непечатных слов, – он сказал. – Тебе не подходит. Вычеркни.

Я совершенно задохнулась:

– Я все, все о тебе знаю!

– Все она знает… Ну ладно. Тогда давай называть вещи своими именами. Начинай.

Слова сами выстроились у меня в голове, меня не спрашивая: “Останься! Не уезжай! Пожалуйста, ну пожалуйста, останься со мной навсегда! А если не навсегда, то хотя бы еще на пару дней, пока я не пойму, что со мной происходит и что мне надо дальше делать”. Но я их проглотила и никогда не произнесла вслух.

– Я тебе помогу, – сказал Тенгиз. – Я и впрямь мало что знаю, но знаю, что, потеряв драгоценное, кажется, что терять больше нечего, и хочется заодно потерять и все остальное, назло, будто от банкротства станет легче. Но от этого только хуже. Смирение так никогда и не наступает. На место тоски приходит злость. Гнев. Ярость. Опять хочется все выбросить, мы опять лишаемся самого главного, куда-то бежим. И все продолжается по кругу, по спирали. И так до бесконечности. Наверное, нет на свете ничего болезненнее расставаний, но расставаться не значит перечеркивать прошлое. Не теряй меня, Зоя. Не вычеркивай.

– Тенгиз…

– Тенгиз… Эх ты, Комильфо…

Он замолчал. Достал сигарету, зажигалку и долго не мог подкурить, но потом у него получилось, и он стал обстоятельно затягиваться.

– Я не раз задавался вопросом, почему с тобой у меня получается наладить контакт, а с Владой – нет, хотя Влада нуждалась во мне намного больше. Я даже у Маши спрашивал. И знаешь, что Маша мне сказала? Это потому, что у тебя был хороший отец. Память о том, кто тебя сильно любил, не вычеркнешь.

– Так она сказала? – изумилась я.

– Да, так. Ты заведомо мне доверяла, даже совсем меня не зная.

– Это потому, что ты на него похож!

– Да не похож я на него, Комильфо, ничего общего. И Дюк на него не похож.

Или дюк?

– Маша – дура. Я вообще его не знала. Я с ним в школе только виделась… Как будто я была воздухом. Он так редко со мной общался…

– Необязательно знать. Мы не всегда знаем то, что помним. И не всегда помним то, что знаем. Память о любви к тебе проносится в душе не образом, а зацепкой, скважиной для ключа, способного отворить ее дверь.

– Маша – дура, – я повторила.

– Маша далеко не дура. Она права: он всегда был у тебя внутри. И до сих пор там. И всегда будет. К сожалению, не всем так повезло, и не у всех зацепки универсальны. Твой папа тебя очень сильно любил. Поверь мне, я знаю. Хоть и не знал его.

От этих слов в скважине моего сердца что-то болезненно заскрипело, а потом в нее ворвался морской воздух.

– Ты понимаешь, – внезапно спросил он, – почему я столько лет не выходил из Деревни?

– Понимаю, – прошептала я. Он же сам говорил. – У тебя было посттравматическое расстройство.

Тенгиз рассмеялся. Почти как тогда, в доме у Фридманов.

– Ну-у-у, – протянул он сквозь смех, – ты даешь. Слушай, а у тебя и впрямь выключилось воображение. Это опасно, я не шучу.

Перестал смеяться и озабоченно на меня посмотрел. А потом:

– Комильфо, у этой вещи совсем другое имя.

– Какое? – с опаской спросила я.

– Я просто ждал проводника.

Проводника?

– Ну да.

Какого такого проводника? Сумасшедший.

– А вот такого. – И он посмотрел на меня. – Ты же проводник, Зоя. Неужели тебе это не известно? Тебе же открыт путь в Асседо. Не слушай психологов. Главное – не смиряться. И ничего никогда не забывать. Даже то, без чего невыносимо жить и страшно хочется забыть. Особенно это. Мы ведь состоим из тех, кто нас сильно любил и кого любили мы, даже если они от нас ушли.

Какое сумасбродство! Какое глупое, нерациональное, незрелое, инфантильное сумасбродство.

– Не важно, сколько тебе лет, не важно, сколько всего ты потеряла. Не смиряйся никогда. Наберись терпения. Жди. Никуда не беги. Будь там, где тебе хорошо. И оно туда придет.

“Оно”. Бесполое андрогинное существо.

А у одной вещи не было имени. То есть было, но я поняла, что никогда не осмелюсь произнести ее имя вслух, хоть оно всегда там находилось. Тенью теней, призраком призраков. Неужели это так всегда? Неужели не бывает, чтобы просто так, без этой вещи? Но может быть, если отважиться…

Тут Тенгиз нахмурился и покачал головой:

– Некоторые вещи ни в коем случае нельзя называть своими именами.

Как Бога.

– Почему? – спросила я беззвучно.

– Потому что тогда они становятся реальностью.

И ничего потом не вычеркнешь.

Все дело в словах. Если бы я с самого начала называла его на “вы”, все было бы по-другому. Зачем он настоял?

– Так что, Комильфо, – Тенгиз затушил сигарету о камень, – я еще раз спрошу: чего ты хочешь?

– Я не знаю!

– Знаешь, знаешь.

– Это уже финал? – я спросила.

Тенгиз опять издал смешок:

– Какой финал? Тебе всего лишь шестнадцать лет.

И замолчал.

Мне казалось, он чего-то ожидал от меня. Как будто я могла ему дать то, что никто другой не мог. Но что я могла ему дать в свои шестнадцать лет? Я хотела тоже быть взрослой, опытной и мудрой. Я хотела знать, как правильно, и знать, как надо. Я хотела быть уверенной в своей правоте, как он.

И я поняла.

Я поняла, что он был неправ.

Я поняла, что он вовсе не был уверен в своей правоте, а может быть, даже и врал.

Я поняла, что он рассказывал мне и себе заодно какие-то сказки про чудеса и проводников, чтобы хоть какое-то утешение найти в мире, где утешения не бывает.

Я поняла, что не важно, что я хочу, важно то, что надо. А надо смиряться.

И я поняла, что покуда он со мной, хоть в Одессе, хоть в Иерусалиме, хоть в Китае, покуда он не выпускает меня из виду, он так и не вышел из Деревни и не покинул свою Офру. Это не по-настоящему, это понарошку, это не исправление, не исцеление, не исход, это – хождение по кругу в попытке ухватить за подол тень, чей силуэт давно покоится в земле. Он не может сам уйти. Поэтому и врал про чемоданы.

А это необходимо, просто необходимо – смиряться с действительностью, иначе навеки застрянешь в воображении и повредишься умом. У него тоже было очень богатое воображение.

Он не успел с ней попрощаться и запомнил ее неживой, и это не было моей виной, но стало моей историей.

Так что я поняла, что мне надо делать.

Кто обрек меня на этот путь? Этого я уж точно не знала. Но вполне вероятно, что Антон Заславский.

– Ты ведь тоже уйдешь, – я сказала. – Ты не сможешь больше работать в Деревне, после всего этого. Да ты и не должен. Она свою службу тебе сослужила, и ты вернул ей сполна. Это пройденный этап. Ты закончишь этот год, потому что ты порядочный человек и доводишь дела до конца, а потом уволишься. Так должно быть, и это правильно. А мы с тобой будем прощаться.

Может быть, мы для этого сюда приехали, чтобы попрощаться. Друг с другом, вместо тех, с кем не успели.

Меня как осенило, и отчасти даже полегчало. Все это вдруг обрело какой-то смысл, какую-то цель, логику, словно был у этого всего некий высший замысел, вместо хаотичной череды бессмысленых утрат. И у палящего солнца появился смысл, и у волнореза этого, и даже у рыбаков на нем. Как будто все существовало для того, чтобы мы с ним навеки распрощались, и тогда можно будет дальше жить, хотя бы понимая, для чего. И так сложилось у меня в голове, будто не было другого выхода. Будто только так можно, а не иначе.

Я должна была его отпустить, чтобы он навсегда остался для меня таким, каким я его знала: моим мадрихом. И никогда больше о нем не вспоминать. Иначе я никогда не смирюсь и всю жизнь меня будет преследовать это растреклятое “еслибы”.

– Уходи, – твердо сказала я. – Уходи, я тебя отпускаю. Ты сделал для меня все, что мог, а дальше я справлюсь сама. Не пиши и не звони мне никогда. Лучше так. Я так хочу. Так надо. Иначе ты… иначе я никогда… не повзрослею.

И мне показалось, что я смирилась и тут же моментально повзрослела лет на двадцать.

А он присвистнул, вроде как насмешливо, но мне хотелось думать, что восхищенно, и сказал:

– Ну и ну…

А потом:

– Ты должна знать, что я не хочу уходить.

Будто я не знала. Так я сказала:

– Она всегда была и будет у тебя внутри. Я ничем на нее не похожа. Я на иврите разговариваю с катастрофическим акцентом. У меня прямые волосы как палки, а у Зиты…

– Откуда ты знаешь, какие волосы были у Зиты? – спросил Тенгиз, но взгляд его не был окрашен даже легким изумлением.

– Я не знаю, – я сказала. – Я знаю тебя.

Тут он поднялся и вырос надо мной, бессовестно используя преимущество своего роста. Солнце спряталось за его спиной, а голова терялась в чистом голубом небе. Я больше не видела его лица.

– Да будет так, – раскатисто громыхнул голос. – Прощай, Комильфо. – И прокаркал: – Миквархар.

Два рыбака вздрогнули и резко обернулись.

Волнорез вдруг встал на дыбы, сузился, покрылся листвой и оброс красными плодами. Я сидела на вершине гранатового дерева, а внизу размеренно покачивалось самое синее в мире Черное море.

– Асседо благословенно, – донеслось снизу, – море все сшивает грани. Не лишай себя утешения, оно нужно всем, и взрослым и детям. Когда допишешь, покажешь мне. Обещаешь?

Как я могла обещать?..

– Его зовут Нерве.

– Кого так зовут?

– Воспитанника дюка. Того ребенка, у которого было два отца. Нерве. Нерве из Асседо. Обещай. И ни словом раньше.

– Обещаю!

Я прыгнула с волнореза в море и поплыла туда, куда глядели мои собственные глаза.

И в волнах Черного моря, в родной стихии, в состоянии детства, в последний раз, я точно знала, был открыт мне путь в Асседо.

Асседо благословенно! Кран, богатый черноземом, морем, полным жирной кильки, тюльки, устриц и селедки. Край ветров всегда попутных, футов семь под длинным килем. Не потонут в море лодки. Не потонет в волнах рыцарь – ведь от смерти и напастей его море защитило. Асседо благословенно. Каждый в нем отыщет то, что так ему необходимо: снасти, такелаж и ванты, цапфу, триселя и апсель, крюйс-брам-гитовы у марсов, кливер-шкот, ликтрос и стаксель, астролябию, квадранты, компас, траверса и атлас.

Все мечты ему подвластны, все сбывается однажды. Асседо не знает горя, Асседо не знает смерти.

Ты придешь на эту землю, и, конечно, будут рады все тебе— синьоры, леди, дамы, донны, все их дети. Все изысканно одеты, все в шикарных туалетах в золотых летят каретах, и не видно в этом лоске нищеты и дна не вид… —

– но, только ты, мой светлый рыцарь, мне обещан небесами. Я тебя укрою ветром, холод подарю и пламя. Три звезды на небе встанут. Море вспыхнет парусами. Месяц зазвенит, и сами к небу мы с тобой восстанем. Мы с тобой восстанем к звездам, к солнцу, что горит в зените. “Никогда я не забуду”, – скажешь Зите, своей Зите…

Кисть твоя из чистой стали, красота благословенна. Мы с тобою ветром стали, мы с тобою стали ветром. Мы с тобою стали пеплом, светом, молодости следом. Мы вечны, как эти земли. Земли, что летят под нами. По гербам ступает время, по доспехам, по скрижалям. Слышишь? Струны задрожали. Тень луны легла над пылью сказкой, небылью и былью. Край морской горит огнями…

Послесловие

Летом на каникулы в Одессу приехали Натан с Аленой, Леонидас и Фукс. Мы часто встречались и долго обсуждали мои дальнейшие перспективы. Мама Натана самоотверженно продолжала раскапывать родословную моих таврических предков по отцовской линии, но ни единого еврея так и не выкопала, так что в Израиль путь моим бабушке и деду был заказан. Впрочем, они и так никуда бы не уехали. Алена и Натан хором считали, что я должна заняться своей жизнью, а не торчать возле мамы, которая торчала возле своих свёкров. Я просила на меня не давить. Натан прислушался, а Алена – нет.

Натан на меня не давил. Он просто все лето ходил грустный и печальный. Мне не хотелось с ним расставаться, но и целоваться не хотелось, потому что чем больше я бы с ним целовалась, тем сильнее мне бы не хотелось с ним расставаться. Такое было впечатление, что поминки продолжались все лето – по моей прерванной жизни и по моей персональной программе “НОА”.

Наш общий мадрих остался в Деревне до конца лета, а в сентябре ее покинул.

Все четверо оплакивали его увольнение и допытывали меня, что заставило его уволиться, но я не хотела об этом говорить, а к тому же понимала, что хоть они и никогда не произнесут этого вслух, его уход повесили на меня, и не только они. А это еще больше укрепило меня в решении в Деревню не возвращаться.

Я узнала, что Владу выписали из психиатрической больницы чуть ли не сразу после моего отъезда и что он, когда вернулся из Одессы, лично ею занялся и заседал с ней в кабинете чуть ли не каждый вечер. Владе разрешили остаться в Деревне на лето. Она подписала договор, в котором клялась больше не совершать попыток самоубиться, а Фридочка согласилась все лето за ней присматривать, если Влада будет соблюдать еще и второй и третий пункты договора, в которых ей предписывалось ухаживать за козами, курицами и лошадьми в сельскохозяйственном отсеке и исправно принимать все лекарства.

Мы с Натаном договорились продолжать отношения на расстоянии, и, как бы противно это ни звучало, лучшего определения для дальнейшего совместного будущего мы не нашли.

Лето закончилось, все четверо вернулись в Иерусалим в одиннадцатый класс. А я вернулась в Девятую школу догонять пропущенный десятый. Мы переписывались все первое полугодие, но потом все реже и реже. Я узнала, что Влада стала адекватнее, что Фукс и Вита сошлись, потом разошлись, потом опять сошлись, и что Юра Шульц стал встречаться с новенькой из Киева. В сентябре в Деревню приехала новая группа десятиклассников.

Фридман теперь был начальником еще двух новых мадрихов и того, кто сменил нашего. Все чаще и чаще в письмах стали появляться незнакомые имена и истории с действующими лицами, которых я не знала. Сперва я пыталась во все вникать, но потом поняла, что та жизнь больше не была моей. Принять это было невероятно сложно, но пришлось.

Мы с Натаном ждали лета, чтобы встретиться, и строили грандиозные планы, но в марте Маргарите Федоровне предложили престижное место в иерусалимском штабе Еврейского Сообщества Сионистов, и уже в мае мама Натана, его папа и два младших брата возвратились в их любимый Израиль. Так что Натану незачем было прилетать летом в Одессу.

Я и с этим почти смирилась, но не до конца. Мне пришлось переспать с Митей Карауловым, чтобы смириться окончательно. В каком-то смысле это помогло. Особенно когда Алена, прилетевшая в июле и прознавшая про мои отношения с Митей, аккуратно спросила, как я буду смотреть на перспективу ее отношений с Натаном. Между ними пока ничего не было, она клялась, и Натан хранил мне верность весь этот год. Она передала письмо от Натана, в котором он вопрошал меня о том же самом. Я их беззлобно благословила. Я казалась себе взрослой, опытной и обретшей высокодуховный навык мудрого смирения.

Тем более что опытным оказался и Митя Караулов— в постели ему не было равных. Вероятно, потому, что мне не с кем было его сравнить. С Митей было просто и легко, и он был здесь и сейчас. К тому же мне нравились его длинные волосы и серьга. А обо всем остальном в новом сентябре я запретила себе думать и порвала связь с Натаном, с Аленой и даже с Фридочкой, которая тоже изредка мне писала.

Маггиными последними стараниями Кирилл улетел в Израиль еще в феврале. Трахтманы были счастливы.

Мама никогда не просила меня с ней остаться, а бабушка постоянно твердила, что я дуреха и коверкаю свою жизнь непонятно чего ради. И дед не просил, но мне было достаточно его затуманенного взгляда. Он очень сдал после папиной смерти.

Это было мое личное решение. Правильное или нет – я никогда не узнаю. Но я знала, что так поступил бы дюк, и это знание меня грело. Дюк остался бы в пораженном проказой городе с людьми, перед которыми нес ответственность. Пусть хоть вымышленную. Пусть хоть из чувства собственной значимости.

Я часто думала о дюке и часто ходила к Дюку, но все остальное Асседо для меня вымерло. Асседо не отражалось в Одессе девяностых, и каким бы богатым воображением вы ни обладали, не смогли бы узреть ни единого дельфина в волнах грязного моря, ни единого фрегата на сером горизонте, ни одного рыцаря в окнах просевшего Дворца пионеров. Оперный театр вечно стоял в строительных лесах. Ах, какие женщины за коктейль продавали себя на Дерибасовской турецким подданным. Все уехали из Одессы – правда, в основном в Америку. И никто, кроме меня, не вернулся.

Но дело было не только в посеревшей Одессе. Мне самой не хотелось ничего воображать. Ведь Асседо больше не было связано только с моим родным городом, а и с тем, от чего я отказалась: с гранатовым садом, с разросшимися кустами бугенвиллей, с треском садовнических пылесосов по утрам, с первым поцелуем, с золотыми стенами, с библейским ветром, с тенями пророков и с моим мадрихом. И теперь, с его уходом, внутри у меня вместо воображения был разлом.

Мне казалось, больше ничего не собрать и разлом будет вечен. А когда жизнь видится разломом, лучше не вспоминать о том, что находится с той стороны, никогда не трогать, никогда не приближаться, отрезать – и все.

Я больше не хотела ничего слышать о Деревне. Последнее письмо от Алены даже не распечатала, а в последнее лето программы “НОА”, после двенадцатого класса, она в Одессу не вернулась – призвалась в армию, как и Леонидас и Фукс.

Так что больше меня с Иерусалимом ничего не связывало.

С годами я все больше походила на свою маму и все лучше ее понимала.

Дед умер первым. А бабушка без него жить не могла, так что ее уход был почти предсказуемым. В конце девяностых квартира на Екатерининской площади за пару лет опустела, как когда-то в конце семидесятых за пару лет наполнилась. Больше с Одессой меня ничего не связывало, и мою маму, видимо, тоже, потому что к могилам она сантиментов не испытывала.

И мы взяли и уехали.

Это было очень просто, до смешного просто. Просто было бросить работу в фирме, занимающейся импортом мягкой мебели, куда я устроилась после получения высшего образования в ненавистном Университете экономики. А в него я поступила, потому что надо было куда-то поступать – туда поступил Митя, и финансисты были в моде. Просто было бросить Митю, который хоть и открыл мне все прелести секса, а также правду о моем папе, никогда не мог понять, зачем вещи нужно называть своими именами, и постоянно хотел фотографировать меня голышом в странных позах, а мне это не нравилось. В отличие от меня, Митя был визуалом и к образам испытывал больший пиетет, чем к словам. Просто было уехать из города, с которым, как выяснилось, я несколько лет назад уже попрощалась.

К маме у меня была только одна просьба: обосноваться не в Иерусалиме. И хотя это было глупо, поскольку в Иерусалиме жила вся наша родня, включая теперь и Кирилла, мама со мной согласилась. Я думаю, у нее тоже были ярко выраженные шизоидные линии.

Так что мы поселились в Хайфе, где было море и недорогие квартиры на съем, а родня к нам приезжала на выходные. Мама иногда их навещала, но я оставалась дома, а они сперва недоумевали, но потом привыкли.

Я тщательно из себя истребляла память об Иерусалиме, о тех девяти месяцах, которые в нем провела, как истребляла веру в чудеса и собственное воображение. Наверное, существуют в душе такие зоны, прикасаться к которым до поры до времени нельзя, потому что если коснешься не вовремя, незатянувшаяся рана так заболит, что продолжать дальше смиряться с действительностью станет невозможным.

Только как узнать, что рана затянулась, если никогда до нее не дотрагиваться?

Время всегда приходит тогда, когда приходит. А забыть Иерусалим невозможно, сколько ни лепи язык к нёбу, сколько ни связывай правую руку, он все равно тебя настигнет.

Мама познакомилась с интеллигентным химиком из Волгограда, устроилась кассиршей в супермаркете и не жаловалась. Я работала официанткой в китайском ресторане и постоянно роняла подносы, била посуду и переворачивала на клиентов соусницы с кисло-сладкой подливой. Но хозяин ресторана, вьетнамский беженец со времен Вьетнамской войны, прикипел ко мне душой и прощал мою криворукость. Наверное, потому что мне нравилась еда, которую он самолично готовил и от которой все остальные невьетнамцы отказывались, – жареные акульи хвосты и головы, обжигающая перцем уха и сырая рыба, закатанная в рис и водоросли.

Однажды я посетила выставку в маленькой картинной галерее на горе Кармель. Об этой выставке мне рассказала постоянная клиентка китайского ресторана, пожилая дама, из “русских” старожилов, слегка опекавшая меня. Она постоянно твердила, что с высшим образованием молодой женщине работать официанткой не комильфо, и все намеревалась познакомить меня с ее племянником, прекрасным молодым человеком, подающим большие надежды студентом энтомологии. Я вежливо отказывалась. Родственница этой дамы, тоже бывшая “русская”, выставлялась в картинной галерее в Хайфе. Я решила даму больше отказами не обижать и на выставку сходить.

Там я наткнулась на работу, которая меня моментально примагнитила. На ней была изображена небольшая комната с открытыми окнами. Колышущиеся занавески, два кресла, а между ними низкий столик. На столике – два стакана, наполненные водой, и часы. Циферблат зрителю не был виден.

Приблизившись к картине, я разглядела витиеватую подпись автора работы: М. Комарова-Ятуш.

Вероятность такого совпадения сводилась к нулю. И при этом именно так все и было. Я спросила у служащей галереи, как можно связаться с художницей, и она вручила мне со вкусом оформленную визитную карточку.

Долго бродила я с этой карточкой в кармане по зеленому Кармелю, смотрела на море, синеющее внизу между виллами, и кусочек картона сверлил мне бедро. Так навязчиво, что я решила избавиться от зуда и набрать номер.

– Маша?

– Да, – мне ответили на иврите.

– Здравствуйте. Не знаю, помните ли вы меня, это Зоя Прокофьева. Когда-то я была вашей пациенткой, когда вы работали в Деревне Сионистских Пионеров.

– Зоя! – воскликнула Маша со знакомой воодушевленной интонацией. – Конечно я тебя помню! Как ты? Как твои дела?

– Я была бы очень рада с вами увидеться, – я сказала, не думая, что говорю. – Простите за такую наглость, но я не смогла удержаться. Это возможно?

– Конечно, – сказала Маша. – С удовольствием. И не надо извиняться.

И пригласила меня в Иерусалим.

Я не помню, как туда добиралась на автобусе. Кажется, глаза у меня были зажмурены всю дорогу. В наушниках бесконечной прокруткой пела Земфира: “Отрастить бы до самых до плеч. Я никогда не вернусь – домой”.

Мы назначили встречу в кафе “Атара” на улице Аза. Я заняла столик у окна и заказала холодный кофе. Машу я узнала моментально, еще когда она переходила дорогу. Она, конечно, немного постарела и больше не выглядела на тридцать, но осталась все той же субтильной Машей. “Маленькая собачка – всегда щенок”, – говорила моя бабушка. Только глаза у Маши больше не были печальными.

– Можно я вас обниму? – вскочила я ей навстречу, нарушая границы.

– Конечно! – в третий раз сказала Маша, и я ее обняла.

Потом нас опять разделял столик, и будто мне опять было пятнадцать, только вместо воды мы пили холодный кофе.

– Я с вами так никогда и не попрощалась, – сказала я Маше.

– Ничего страшного, в том возрасте всякое бывает. Подростки они такие – безответственные и забывчивые. – Маша нежно улыбнулась. – Но видишь, никогда не поздно исправить. Лучше расскажи, что сейчас происходит в твоей жизни.

Я не знала, с чего начать.

– Да ничего особенного, – начала я. – Я сейчас живу в Хайфе. Я изучала экономику, но работаю официанткой.

– Как? – изумилась Маша. – Экономику?

– Да так. А что такого?

– Я думала, ты станешь филологом, литературоведом или писательницей.

– Да нет, это было детским увлечением. Со времен Деревни я больше ничего не писала, если не считать академические работы. И читать практически нет времени.

– Жаль, – сказала Маша.

– А вы стали художницей, – я сказала.

– Это так, увлечение, – с ложной скромностью махнула рукой Маша. – Я по-прежнему практикую психологию.

– Неужели это можно совмещать? – пришла моя очередь удивляться.

– Более чем. Творчество подпитывает профессию, а профессия – творчество. Знаешь, самое главное о тебе я всегда помню.

И она опять улыбнулась и отчеканила:

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

У меня ёкнуло сердце, и воспоминания на меня так стремительно обрушились, что закружилась голова и пол под ногами поплыл. А разве не за этим я сюда приехала?

Я поспешно глотнула кофе и заметила как бы невзначай:

– Интересно, что происходит сейчас в программе. Да и в Деревне, и вообще… Вы, наверное, не знаете, раз больше там не работаете.

А она ответила:

– Кое-что знаю. Проект разросся, появилось много новых групп и персонала в интернатах по всей стране. Приходится признать, что опыта мы набирались на ваших спинах. Мы же всему учились через вас. Вы были первопроходцами, так что вам есть чем гордиться. Теперь многое устроено по-другому, включая и отборы, но главное осталось. И Антон Заславский, и Иаков Вольфсон, и главный психолог всех психологов, и Виталий – все на своих местах. И в Деревне все те же: Сёма Фридман, Фридочка, Литаль, Костя и Ронен. Так что, видишь, ничего не изменилось. – Машины глаза затуманились светлой ностальгией.

Очень даже изменилось. Литаль, Костю и Ронена я не знала.

Я сделала еще один глоток и отважилась назвать вещи своими именами:

– Маша, а вы, случайно, не знаете, что произошло с… с нашим мадрихом?

Маша как-то странно на меня посмотрела:

– Знаю, – а потом добавила будто осторожно: – Неужели тебе не известно?

И так она это сказала, что до предела натянутая внутри меня струна зазвенела, лопнула и оборвалась.

– Неизвестно, – пролепетала я. – Что с ним случилось?

– Зоя, его не стало. Года четыре назад.

Что…

– Автокатастрофа.

Как?!

– С летальным исходом. Насколько я помню, он сел за руль в пьяном виде после гулянки в русском ресторане, кажется в Ашкелоне.

– Бредни какие! – вскричала я, посетители кафе обернулись. И тише добавила: – Не может быть. Он никогда не пил.

И не гулял. И рестораны не любил. Особенно русские.

В голове пронеслось: лучше бы он никогда не выходил из Деревни. А еще: может быть, пил и гулял? Или запил и загулял потом, когда из Деревни вышел? Я же ничего, ничего о нем не знала, кроме того, что он был моим мадрихом.

– Зоя, – Маша встревоженно взяла меня за руку, – прости, я не должна была…

Я не знаю, как это описать. Честное слово, не знаю. Но я пытаюсь. В порыве собственной беспомощности и собственного величия, я думала, это все из-за меня. Ведь это меня он пошел искать за ограду и покинул ее зачарованный оберег.

Я хотела куда-то мчаться, что-то делать, все перечеркивать, вычеркивать и переписывать сначала; туда, где я никогда его не отпускала, не убегала из Деревни, не приезжала в Деревню, не получала звонка от Заславского, не ходила на экзамен, не знала, что я еврейка. Но я намертво прилипла к стулу, к полу, к этой проклятой земле под ним, на которую мне никогда не следовало возвращаться. Я так и знала, так и знала. Зачем я позвонила Маше? Зачем послушалась русскую бабульку из ресторана? Зачем пошла на выставку? Кто выдумал весь этот бред? Неужели Ему не хватило финалов? Лучше бы Маша молчала. Лучше бы все всегда молчали. Когда произносишь слова вслух, они превращаются в реальность.

Я бормотала нечто невразумительное:

– Почему мне никто не рассказал?.. Боже, какая я дура… Он был самым близким мне человеком на свете… Я как будто его всю жизнь знала… Я все тянула… Я думала… Я думала, когда я вырасту… Когда я сама стану человеком… Когда, наконец, что-нибудь напишу… Я же ему обещала… Я же ему обещала… обещала…

Я, я, я.

В глазах совершенно помутилось. Время потеряло смысл и пространство, и вообще все потеряло смысл. И стало так пусто… Впрочем, пусто было уже очень давно.

– Господи. – Встревоженная Маша попросила у официантки принести воды. Многоводы. Нет, не стакан, желательно целый кувшин. – Зоя, Зоечка, прости меня, пожалуйста, я не помнила, что он был тебе так дорог.

Я подумала, Фриденсрайха фон Таузендвассера она помнила, а это – нет? Неужели я о нем так мало с ней разговаривала? Нет, тут же решила, не может быть. Это у нее плохая память. Психолог с плохой памятью – плохой психолог.

Но я этого не сказала. Тем более что Маша и впрямь не была ни в чем виновата. Гонцов ведь не убивают. А зря.

Я вернулась в Иерусалим, чтобы еще раз потерять человека, которого однажды уже потеряла. Потрясающая ирония.

А что я, собственно говоря, себе думала? Что время застынет на месте? Что, если я забуду Иерусалим, он от этого застрянет вместе со мной в начале девяностых, а потом воскреснет таким же, каким я его помнила? Что мой мадрих будет вечно ждать меня где-то там, в Офре Авиезеровой?

– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала Маша. – Как же сильно ты его любила.

А я сказала:

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

– Так как поживает твой Фрид? – спросила Маша, наверное, чтобы меня отвлечь.

– Да никак. Давно никак. Думаю, он заперся в старом замке. Сидит и страдает.

– Выпусти его на волю, – сказала Маша.

– Слишком поздно. – Я налила воду в стакан и залпом выпила. – Вполне вероятно, что он тоже умер.

– Какая ерунда, – с умным видом покачала Маша головой и поджала под себя ноги. – Так не бывает. Воскреси. Он ведь всегда на расстоянии ручки от тетради.

Последнее слово оказалось ключевым. Я встала, положила на стол деньги. Ничего больше не объясняя, попрощалась с Машей – так, будто ее время до сих пор принадлежало мне.

Заткнула уши наушниками. И побежала.

Мимо проносился неживой белый город, а в ушах – кто-то спутал и поджег меня – пела Земфира.

Дома у себя в комнате я все перерыла в поисках той старой тетради в кожаном переплете, которую он мне подарил на шестнадцатилетие, но так ее и не нашла. Позвала маму, и она мне сказала, что бабушка сохранила все мои письма того периода, и ту пустую тетрадь тоже, и что они хранятся у мамы, и удивительно, как это я до сих пор о них не вспоминала.

Я схватила бумаги и, снова ничего не объяснив маме, умчалась прочь. Села на первую попавшуюся скамейку и открыла тетрадь.

На первой странице был стих, который он мне написал на день рождения. Его я знала наизусть, хоть и не вспоминала столько лет. Я перелистнула этот лист и даже не удивилась тому, что и следующий тоже был исписан.

Целая жизнь прошла, а оно все ждало, это послание, пока я до него не дозрею или пока не дозреет время.

Как бы там ни было, чувство своевременности его никогда не подводило.

Когда он это написал? Вероятно, в те дни, когда врал про потерянные чемоданы, которые на самом деле находились в его номере в “Лондонской”; до того, как я с ним попрощалась.

В своем номере в гостинице он открыл мой чемодан, достал тетрадку, которую сам туда же и положил перед отъездом из Деревни в Одессу, исписал еще одну страницу и вернул на место.

Почерк у него был крупным и ясным:

Дорогая Комильфо, здравствуй!

Если ты открыла эту тетрадь, значит, ты готова вернуться в Асседо. Сколько дней, месяцев или лет прошло, я не знаю и не знаю, где ты сейчас находишься, но никогда не поздно возвратиться в место, из которого тебе никогда не хотелось бежать.

Только, как тебе прекрасно известно, прописная истина гласит, что жизнь – движение. Застревать не стоит ни здесь, ни там. А море не разделяет страны и города, оно объединяет их, ведь его можно переплыть, и можно плыть туда и обратно сколько угодно. Воображение не существует без реальности, его подпитывающей, но и реальность ничего не стоит без воображения. Плыви между ними.

А на случай, если ты потеряла дорогу, я тебе ее укажу. Я поступаю так не только из великой заботы о тебе: тебе в свою очередь предстоит провести меня в Асседо.

Асседо благословенно! Край, богатый черноземом, морем, полным жирной кильки, устриц, мидий и рапанов. Край ветров всегда попутных, белых парусов картинных, дружелюбных крокодилов, бескорыстных капитанов. В волнах Зою от напастей море тиной оградило.

Асседо благословенно. Каждый в нем отыщет то, что так ему необходимо: вымысел, мечту и сказку, детство, Новый год, Субботу, папу, маму, дочку, ласку, дружбу, преданность, заботу. Все мечты ему подвластны, все сбывается однажды. Вид на жительство и паспорт в том краю получит каждый.

Ты придешь на эту землю, и, конечно, будут рады все тебе: купцы, пираты, рыцари, пажи, лакеи. Выстелены все дороги мягким алым ковролином, в поднебесье хороводы водят радужные феи, и в каретах золоченых пролетают короли, но… Все пути конечной целью этот край себе избрали. Алчной сводницей-старухой, по расчерченным пунктирам, по намеченной спирали, в том краю всегда сводили тех, кому на этом свете повстречаться не пристало.

И по кругу, по спирали, в том краю для каждой Зои черноморские старухи сети западней сплетали: “Оставайся, все как в книжках. Спи спокойно. Тише, тише”. Сладко пели, обещали: “Здесь тебя король похитит: слово – дело, кисть из стали. Задрожишь – набросит китель. И не страшно, Зоя, с ним – хоть в тридесятую обитель”. Скажешь: “Мир вам, господин хороший”. Скажет: “Я тебя не брошу”.

Пели древние старухи, оплетали сети снами.

Черноморские старухи пели и сплетали сети: “Ласков край морской и светел. Спи и слушай дождь и ветер, будем вместе, будем петь. Ты все забудь, останься с нами”.

Только ты не верь им, Зоя, чтоб тебя не обокрали. На краю, на кровле стоя, помни все, не жди забвенья. Даже если все дороги в край ведут благословенный, это лишь звено из звеньев. Сто витков в одной спирали.

Три звезды на небе встали, месяц заблестел над крышей… Зоя, слышишь? Лезь повыше! Там под небом почерневшим ты сама горишь огнями.

Ты смотри мне: не погасни. Три звезды на небе майском? Зря пытаются их вычесть. Врут старухи, гонят басни: звезд не три, а сотни тысяч. Так кричи и не смиряйся. И однажды станет белым черное – закрасишь мелом. Будет все, все будет ясным, будет правильным и целым.

Помни, Зоя: все едино, море все сшивает грани. Ночью поздней, утром ранним то, что нам необходимо, нас найдет, само достанет. Но проси, и верь, и бойся, лезь на крышу, падай оземь. Двадцать раз и сорок восемь. Не считай, не жди покоя, от подъема до отбоя.

Как над Храмовой горою месяц одинцом повис,

Вспомни.

Буду здесь и там с тобою,

Завтра и вчера,

…

P. S. Когда допишешь, покажешь мне. Но ни словом раньше.

Я приду к финалу.

И я закричала. Встрепенулись голуби, захлопали крыльями, взмыли в небо. Те, кто проходил мимо по тенистой улице нижнего Адара, шокированно обернулись. Кто-то сказал: “Девушка, что случилось? Принести тебе воды?” А кто-то: “Больные русские. Опять понаехали”.

Предание говорит, что, придумывая человека, Всевышний этим занимался в четыре этапа: он его сперва назвал, потом сотворил, затем создал и в конце концов сделал.

Мне это всегда казалось чушью, потому что в моем представлении творческий процесс выглядел противоложно: имя не важно, оно приходит последним.

Но иудейское предание – это не просто какие-то басни или красивые мифы, это еще и руководство к действию. Инструкция, как для сборки моделей самолетов или пароходов, для творческого процесса – в том числе. И в этой инструкции сказано: прежде всего придумай имя. Потом сотвори, затем создай, и тогда он начнет действовать.

Имя должно быть первым. И именно в этом заключается разница между творением и хаосом, между творческим процессом и просто воображением, когда спишь наяву, а потом записываешь истории, которые тебе примечтались. Фантазии – это еще не творчество, то есть не творение, не созидание и, уж конечно, не действие.

Вначале было имя. Которого никогда не было у дюка. Фамилию ему подарил папа, а имя – он. И общему сыну дюка и Фриденсрайха имя тоже он подарил – Йерве. Йерве из Асседо.

Я была обязана вернуть долг. Я обещала подарить память его погибшей дочери, Зите.

Теперь я была обязана подарить память и ему.

Я сидела и считала: семь жертв. Поразительно, как жизнь сама складывается в основополагающий сюжет, когда ты готова его увидеть.

Я чуть не убила несчастную Аннабеллу, я порвала все свои тетради и отказалась от Асседо, я потеряла папу, затем Одессу, затем Иерусалим, а потом его. Его я потеряла дважды: один раз на волнорезе и вот теперь еще один раз. Наверное, я еще много чего потеряла и кое-что приобрела, но не в этом дело. Дело в том, что я заслужила стать проводником.

Я писала лихорадочно. Все вспоминая, а остальное – додумывая. У меня было намерение и была цель.

Рукопись горела, горели тетради, горели ручки и мои пальцы…

Впрочем, я вру: горела клавиатура, стучала и билась стаккато, воскрешая память и воображение одновременно, сшивая их и меня в единое целое.

Пока я писала, поняла, что дама из китайского ресторана была права – нечего работать официанткой при наличии высшего образования.

Пока писала, поняла, что я еще очень молода, мне и двадцати четырех нет. Я неплохо знаю иврит. У меня богатое воображение и внутренний мир. В пятнадцать лет я самостоятельно прожила целый год в чужой стране и выжила. У меня отличная память. Я чуткая. Я хорошо понимаю людей. Иногда – без слов. Да, я косячу иногда, но из наилучших побуждений. Я отважна, сильна и умна не по годам. Природа талантами меня не обделила.

Пока писала, поняла, что экономист из меня точно такой же, как балерина, и раз я не живу в Советском Союзе, которого вообще больше нет, могу избрать себе профессию не по умолчанию, а по призванию или хотя бы по желанию.

Пока писала, подала документы во все израильские университеты на факультеты психологии.

Меня приняли в Иерусалимский университет.

Не знаю, как так получилось, но пока я писала, я опять переехала в Иерусалим.

Пока писала, я нашла закуток в живописном квартале Нахлаот – квартирку на первом этаже старинного дома с высокими потолками, арабскими арками и с сожительницей. Ее звали Миколь, она была родом из Милана, и у нее оказался невозможный итальянский акцент. Она изучала международные отношения.

Пока писала, я ходила на лекции на горе Скопус. Нормальный человек там не может отыскать ни одну аудиторию, этот кампус похож на лабиринт Минотавра. Я читала и слушала про Фрейда, про Юнга, про Винникотта, про когнитивные диссонансы, шизоидные линии, параллельные процессы и проективные идентификации, и от этого мое воображение возгоралось пуще прежнего, и я еще лучше понимала себя и людей заодно.

Пока писала и училась, продолжала подрабатывать официанткой в кафе университетского спорткомплекса, экономила деньги, получила водительские права, одолжила немного у Трахтманов и купила разваливающийся драндулет. Но он ездил.

Многие авторитетные психологи назвали бы все это пролонгированным маниакальным состоянием, вызванным в качестве защиты после травмирующего переживания. Но я так не думаю. Я думаю, что со мной происходило пролонгированное чудо. Я больше не доверяла авторитетам.

Пока я писала, наступил февраль. Радио в комнате моей соседки возбужденно оповещало о снежных тучах, накрывших Иерусалим, с радостной тревогой предупреждало о снеге и советовало запастись продуктами и никуда из дома не выезжать.

Израильские дороги и шины к снегу не приспособлены, и когда в Иерусалиме раз в несколько лет выпадает снег, это равносильно блокаде и победе одновременно.

Когда я дописывала, когда совсем немного осталось, лишь послесловие, финал, который мне никак не удавался, мобильник засветился незнакомым номером. В то время я редко отвечала на звонки, тем более на неопознанные. Но тут рука сама за меня решила.

– Зоя… – сказал телефон дрожащим голосом Маши.

– Да, – ответила я, с трудом выныривая из памяти и воображения, – здравствуйте.

– Послушай, Зоя, – содрогалась трубка от не моего волнения, – выслушай меня внимательно и прости меня, пожалуйста. У меня ведь столько пациентов было за время работы в программе, что я не всегда помню подробности их биографий. Я ошиблась…

– В чем? – я не поняла.

– Когда мы с тобой встречались… Ты ведь училась в Деревне только в первый год программы “НОА”, правильно?

– Ну да.

– Как звали твоего мадриха?

Как? Как она могла забыть?!

– Тенгиз! – впервые за долгие годы я произнесла это имя вслух.

И оно стало реальностью.

– Ну конечно, Тенгиз. Зоя, я все перепутала… Ты должна меня понять, ведь столько лет прошло… Тенгиз же уволился в конце первого года. На второй год в вашей группе поменялся мадрих. Его звали Леша. Так вот это он четыре года назад… Неужели ты ни с кем из твоей группы с тех пор не общалась?

Не общалась. Не общалась. Не общалась.

Вот тебе и психотерапия.

Маша была очень талантливым психологом.

А может, то была не Маша? Может, это тоже было его рук дело – этого непревзойденного иллюзиониста?

– Где он?! – заорала я в трубку. – Где мой мадрих?!

– Я спросила у Фридмана, – сказала Маша. – Он в живет в Офре и работает…

Я не дослушала. Пулей вылетела из квартиры, запрыгнула в машину и поехала на поселения.

Свинцовые тучи лежали на белых домах, барабанил град, на скользких дорогах меня несколько раз заносило.

У блокпоста на северном выезде из Иерусалима растянулась неимоверная пробка. Пограничный патруль никого не пропускал из страха перед автокатастрофами на опасном шестидесятом шоссе. Я обогнула пробку по правой обочине, все бибикали мне вслед и праведно проклинали на всех языках. Драндулет кренился и подскакивал на ухабах. Пограничник в зеленой каске преградил мне путь у шлагбаума.

– Куда прешь? Не видишь, что ли, все стоят? Дорога перекрыта. Погодные условия. Живо разворачивайся!

Наивный юноша.

– Я врач, – выпалила я на голубом глазу, – скорой помощи. Меня срочно вызвали.

– Куда это тебя вызвали?

– Ты что, солдат, рацию не слушаешь? Авария была тринадцать с половиной минут назад, возле Офры, очень много раненых. Целая куча. Некоторые при смерти. Кто-то руку потерял, ее нужно срочно пришить! Из-за тебя человек останется без руки! Я напишу жалобу твоему командиру за то, что ты на посту пропускаешь такие сведения мимо ушей.

Солдат смутился.

Для пущей достоверности я извлекла из бардачка какие-то бумажки и затрясла ими из окна перед носом несчастного.

– А ну давай свой личный армейский номер. Как зовут твоего командира?

Солдат опешил:

– Старший лейтенант Омри Голан.

– Заработаешь запрет покидать воинскую часть! Двадцать один день дома не увидишь!

На иврите это звучало более емко и убедительно: “ритук”.

Солдат сделал шаг назад.

– Шлагбаум подними! – закричала я.

И шлагбаум пополз наверх.

Если за мной и отправились следом армейские джипы с мигалками и сиренами, я этого не знаю. Я знаю, что посреди извилистого шестидесятого шоссе оказалось сухо и не было ни дождя, ни града.

Офра была незаперта. Желтые металлические ворота открыты. Но и там сидел охранник, милый старичок. Я спросила у него, как найти нужный мне дом, и он даже понял, о чем спрашиваю, несмотря на то что я тараторила, частила, сбивалась и заикалась, и даже объяснил.

Я заколотила в двери дома, в котором никогда не бывала, но который представляла так отчетливо, как если бы прожила там всю свою жизнь, и мне открыл Тенгиз.

Он совершенно не изменился. Абсолютно. Как будто сухой воздух земель колена Вениаминова его законсервировал. Разве что он побрился.

Я так ему обрадовалась, как не радовалась ничему и никому никогда в жизни. Я бросилась ему на шею и целовала его в щеки, в лоб, в глаза и в губы, разрешения не спросив. А он вышел за порог, захлопнул дверь и подставил мне свое лицо, как волнорез подставляется волне, но держал крепко и на некотором расстоянии, будто боялся, что я об него разобьюсь. Я вцепилась в него, как в рога жертвенника, и такое волнение меня охватило, такое потрясение, и все это было настолько не комильфо, что пером не описать.

Он был старше меня на тридцать лет. На целую жизнь, на две жизни, на сорок жизней, но здесь и сейчас он был жив, и я была жива, и у нас была одна история. Во всяком случае, так мне казалось, потому что так я построила основополагающий сюжет своей собственной жизни. Таким его выбрала, таким избрала. Совершенно осознанно.

– Не уходи, – я взмолилась. – Никогда больше от меня не уходи, пожалуйста! Я тебя умоляю! Я тебя очень прошу! Я не хочу тебя потерять! Какая я дура, что не сказала этого раньше!

– Ты не можешь меня потерять, – сказал Тенгиз. – Я всегда здесь.

И протянул руку к моему сердцу.

Так что еще минута, и оно бы разорвалось, если бы он его коснулся, если бы я пошла дальше за ним по этой дороге. И я готова была пойти, хоть вверх, хоть вниз, хоть по кругу, по спирали, куда угодно; туда, куда бы он указал.

В слове “мадрих” заключен корень “дерех” – путь.

То была хорошая дорога, и на ней в его глазах мне привиделся зеленый свет. В конце концов, столько времени прошло, и мне давно уже не шестнадцать. Ничего меня не останавливало.

В черных глазах этого человека разверзлись провалы. Время застыло. Белесая дымка экраном затянула пыльные холмы и небо, верх и низ, вчера и сегодня, здесь и там. И в непроглядной белизне на мою голову, на лицо, на плечи, на пальмы, на лимоны, на гранаты во дворе и на пустынные земли колена Вениаминова беззвучно повалили белые хлопья.

Я опустила руки и отпрянула.

А вечность спустя, год или минуту за его спиной отворилась дверь, и показалась какая-то женщина и двое детей лет шести и четырех, два мальчика.

– Снег! Снег! – закричали дети и выбежали на побелевшую лужайку.

– Что здесь происходит? – спросила женщина, приближаясь, и тут я ее разглядела и узнала.

Она улыбалась и была спокойной. Как будто привыкла к тому, что каждый день в двери ее дома стучались такие, как я, и набрасывались на ее… Кого? Неужели, прости господи, мужа?

Милена тоже ничуть не изменилась.

– Комильфо?! – всплеснула она руками.

И тоже бросилась меня обнимать.

Неужели и я ничуть не изменилась?

Мне не было стыдно и не было совестно. Мне одновременно было обидно, но смешно, грустно, но радостно. Не за себя, за него. И за нее тоже в какой-то степени.

– Я дописала, – сказала я. – Я хочу тебе показать.

– Покажи, – сказал Тенгиз. – Я все прочту.

Из летописи Асседо

Глава I. Дюк

Влажный рассвет тебя разбудит,

портье ключами щелкнет,

а дальше – как придется.

Жизнь одна, второй не будет.

Но пока валторна смолкнет,

колокольчик распоется.

М. Щербаков

Памяти всех

Северный ветер яростно выл за окнами старого замка, снег бился в стекла, ввинчивался в печные трубы. Вопли роженицы сливались с воем за стенами.

Повитуха поменяла шестое полотенце, но кровь залила и его. Служанка все пыталась укрыть госпожу мехами, но та срывала шубы, ногтями царапала собственную кожу, будто вознамерилась содрать ее тоже.

– Не доживет до утра, – прошептала повитуха.

Служанка сплюнула три раза через левое плечо.

– Еще немного осталось, милая. Терпи и трудись, Господь милосерден.

Роженица скорчилась, потом оперлась о руку служанки, встала и принялась, шатаясь, бродить по комнате, похожая на призрак утопленницы.

– Лежи! Куда идешь?!

Повитуха попыталась вернуть ее на положенное место, но та зарычала, вцепилась руками в дубовую спинку кресла и отказалась повиноваться. Раскачивалась, будто молилась языческим божествам.

Не роды то были, а поле битвы.

Упала на пол, забилась, застонала, завопила, отдала всю себя и произвела на свет орущего младенца размером с куль пшеницы. Живее некуда.

– Мсье ле дюк…

Вырвался предсмерный шепот, и скончалась хозяйка северного замка.

Младенец орал три дня и три ночи, а может, и больше. Две кормилицы его баюкали. Третью прислали из соседнего имения.

Вся челядь собралась у покоев хозяйки. Тело вынесли, но земле не предали – ждали хозяина. Так и пролежала в большом зале, умащенная благовониями, при свечах, семь суток, пока хозяин не воротился.

Уже душок пошел. Очаг не разжигали и окна растворили. Свечи гасли под сквозняком. Гулявший по залу ветер трепал волосы хозяйки и белые одежды – как живая была. Только сложенные на груди руки не шевелились. Слуги обходили зал стороной и плевались через плечо три раза, ругались – кому свечи опять зажигать.

В полнолунье воротился хозяин. Пьяный вдрызг, одуревший после последней победы под знаменами сюзерена, друга своего и соратника. Отхлебнул киршвассера из фляги, бросил поводья, соскочил с коня и побежал в зал.

Упал на колени, затряс тело, зарылся лицом во вздутый живот, взвыл, закричал, проклял небо, землю, рок и плод чрева ее, убийцу окаянного.

Поднял на руки труп, вскочил на подоконник и выбросился вместе с покойной женой из окна левого флигеля прямо в ров.

Молод был хозяин – горячая голова, – не знал любви ни до, ни после своей супруги.

Не довелось хозяину умереть. Крики его два десятка дней кряду, а может, и больше раздавались под сводами замка. Обезумела челядь. Орал младенец. Выл северный ветер, хлестал градом в стены старого замка. Соседи содрогались.

Сердобольная баронесса фон Гезундхайт послала гонца к дюку.

Примчался дюк. Отшвырнул поводья, соскочил с седла, подтянул перчатки, поправил баску пурпуэна, запахнулся поплотнее в подбитый чернобуркой плащ и бросился в опочивальню вассала.

Смердели покои хуже, чем усеянное трупами поле недавней битвы под стенами Желтой Цитадели.

– Господи боже! – вскричал дюк, едва переступив порог. – Что ты над собою учинил, дьявол и сто преисподних?

Вассал лежал неподвижно на постели, укрытый мехами. Тот, который сотню дней и ночей кряду огнем и мечом испепелял восставших, повернул голову к сюзерену. Замер безжизненный взгляд.

Дюк, хоть и слыл отважным, сделал шаг назад, сплюнул три раза через левое плечо.

– Маркграф ван дер Шлосс де Гильзе фон Таузендвассер, с вами говорит ваш сеньор!

Стукнул кулаком по прикроватному столику. Десятки склянок и ампул подскочили, дребезжа и протестуя, но застывший взгляд маркграфа был навеки лишен протеста.

– Ваша милость, – обескровленными губами произнес вассал и закрыл нездешние глаза.

– Фриденсрайх, – смягчился дюк, – мой добрый друг, мой преданный соратник, баронесса писала мне. Она говорит, ты поражен тяжелым недугом. Я вижу, вижу, как ты страдаешь! Никто не поймет тебя лучше меня: прекрасная Гильдеборга отдала Богу душу в расцвете лет. Но опомнись, она подарила тебе сына, а он не крещен вот уже две луны! Ради всех пророков, когда-либо ступавших по земному диску, дай ему христианское имя!

Фриденсрайх провел ладонью по искаженному мукой, некогда самому красивому во всем Асседо и окрестностях лицу.

– У меня нет сына.

– Что ты несешь, Фрид?! Неужели не хватило тебе безумств и заблуждений?

– Убийца. Будь он проклят. Он и все его отпрыски отныне и на десять колен впредь.

Дюк хотел сплюнуть еще три раза, но призвал на помощь всю доступную ему выдержку. Опустился на колени и взял холодную руку вассала в свою.

– Ребенок, Фрид, всего лишь ребенок. Твой наследник. Твоя кровь, твоя плоть.

Фриденсрайх сплюнул всего лишь один раз, не в силах направить плевок за левое плечо, и застонал сквозь стиснутые зубы.

Дюк сжал руку страдальца покрепче.

– Мой дорогой, что же с ним будет?

– Не желаю знать, сир. Я служил вам верой и правдой. Жизнь моя больше не принадлежит вам.

Поглядел дюк в лицо друга и соратника с горечью, с мольбой и с неизбывным ужасом в золотых глазах.

– Фрид, мой Фрид, помилуй бог, что же ты наделал? Неужели лишь только разруху желаешь ты нести в мир и множить несчастья?

– Кроме смерти, я больше ничего не желаю, – прохрипел вассал. – Во имя нашей былой дружбы, хоть и омраченной неурядицами и слепотой моей, окажи мне последнюю милость, Кейзегал, и вонзи кинжал в мое сердце.

Покачал дюк бронзовой головой:

– Я бы и вонзил, но нет у тебя сердца, Фрид, и не было никогда.

Собрав оставшиеся силы, приподнялся вассал на подушках:

– Вы отказали мне в последней милости, сир. Уходите и забудьте дорогу в Таузендвассер.

Отвернулся к стене.

Дюк опустил голову. Высвободил руку несчастного.

– Да простит тебя Господь, ибо я не в силах.

Поцеловал вассала и вышел вон.

Спустился в людские.

– Где кормилица?! – загремел страшным голосом.

Три женщины в полотняных платках выросли перед ним, будто из-под земли. Одна худющая, что твоя кляча, другая дородная, как осенний чернозем, а третья – белолицая и светлоглазая – живот большой и круглый, а запястья тонкие.

Подошел к третьей дюк, обеими руками обхватил тяжелые груди, твердые, как камни, взвесил на ладонях, будто на весах, смял, потянул к себе. Молоко просочилось сквозь грубую камизу, пятнами проступило на грязной ткани. Языком слизал дюк сладкий нектар, разодрал одежду, приник губами к черному соску, всосал молоко, облизнулся. Прижался пахом к давшему жизнь животу, потерся, поелозил, поласкался в теплом мякише. Замурлыкал довольно. Круглые глаза глядели на него несмышленно.

– Прочь!

Две остальные кормилицы бросились в разные стороны. Уложил дюк третью на каменный пол, отстегнул пояс, сорвал гульфик, стянул с себя шоссы и брэ, задрал женщине юбки, впился пальцами в спелый живот и вошел во врата жизни.

Закричал дюк от блаженства. Вскрикнула кормилица от удивления. Забились оба друг в друге. Струями брызнуло молоко, окропило лицо владыки Асседо.

Кормилица с облегчением застонала, заерзала под дюком, пытаясь ухватить собою, словно хотела его в себе зачать. Ненасытна оказалась, как голодная пасть. Вцепилась в ладони в перчатках и положила себе на груди.

– Подоите меня, ваша милость! – взмолилась. – Младенец давно от меня не ел.

Перчаток дюк так и не снял.

– Ах ты, дьяволица!

Надавил пальцами на вздыбленные сосцы, отпустил, потом приник губами, и захлестнуло его молоком.

– Вот и хорошо, – поднялся дюк на ноги и утер лицо перчаткой. – Вот и славно. Тащи сюда младенца.

Оправила юбки кормилица, стыдливо прикрыла грудь руками и ринулась исполнять указание. Дюк принялся одеваться. Когда запахнул плащ, орущий сверток был перед ним. Пощупал младенцу лоб, нос и щеки, развернул пеленки, пересчитал пальцы, взглянул на чресла. Кивнул одобрительно.

– Поедешь со мной, – обрадовал кормилицу и пошел наверх.

Велел заложить карету, вскочил на коня, хлестнул поводьями и ускакал в Желтую Цитадель. Карета последовала за дюком.

В ту же ночь кормилица Вислава от дюка понесла.

А в двадцатый день первой луны нового года окрестил в своей часовне дюк Кейзегал VIII из рода Уршеоло, сеньор Асседо и окрестностей, последнего наследника древнего рода ван дер Шлосс де Гильзе фон Таузендвассер Карлом Иштваном Фриденсрайхом Вильгельмом Софоклом Йерве, себя назвав его крестным отцом и попечителем.

Принял орущего младенца из рук священника, ущипнул за щеку, схватил за ноги, перевернул вниз головой и на всякий случай окунул всего в купель. Передал кормилице Виславе.

Затем собрал сеньор Асседо всю челядь Желтой Цитадели, забрался на высоченный памятник основателю рода Уршеоло, возвышавшийся аккурат посередине двора, оседлал башку мраморного коня предка своего Кейзегала Косматого и объявил торжественно, размахивая при этом саблей:

– Если хоть один человек в Асседо, окрестностях, а также и на острове Грюневальд, что на Черном море, дети его, внуки, кузены, племянники, правнуки, жена или дочери произнесут когда-нибудь вслух или мысленно имя вассала моего маркграфа Фриденсрайха фон Таузендвассера, отрекшегося от родного сына и наследника, не сносить ему чресел!

Замерли все. Некоторые даже как вкопанные. Не решались сплюнуть через левое плечо ни одного-единственного раза, не говоря уже о трех. Недаром, ох недаром, думали хором служанки, поварихи и поварята, горничные, субретки, кормилицы, солдаты, лучники, алебардисты, меченосцы, кавалеристы, оруженосцы и оружейники, матросы и юнги, рыбаки и рыбочистки, трубачи и трубочисты, чашники и подчашие, стольники и кравчие, кузнецы и плотники, сторожа и привратники, их дети, законные и внебрачные, и дети их детей, называют сеньора нашего Кейзегалом Безрассудным.

– Позвольте, ваша милость, – осмелился подать голос старый управляющий, – ежели такие дела, следует уведомить о вашей воле всех соседей и вассалов.

Ударил дюк Кейзегал гардой сабли по лбу мраморного животного – искры посыпались – и так сказал:

– Пиши соседям, старый болван, каллиграфически. Вот что пиши: “Уважаемые соседи и любезные мои вассалы, арендаторы, рентеры, подданные и верноподданные! Ваш сюзерен и покровитель обращается к вам не с просьбой, но с приказом. Сын маркграфа Фриденсрайха ван дер Шлосс де Гильзе фон Таузендвассера, бывшего друга моего и некогда верного соратника Фрида Красавца, – отныне мой воспитанник и крестный сын, имя ему Иерее. Что не скроется от вас, я абсолютно уверен, поскольку вдовствующая баронесса фон Гезундхайт разносит по округе вести быстрее скороходов, голубей и императорской почты, вместе взятых. Но когда отец отрекается от сына, не во благо отпрыска такое знание. Каждый рожден, милостью Божьей, с правом на жизнь, не запятнанную отцовскими грехами и отвержением. Пусть же Иерее растет в блаженном неведении, в коем мы не вправе ему отказывать, покуда не настанет благоприятное время для познания прогнивших корней своих. Ежели кто-нибудь из вас, дорогие мои верноподданные, соседи, арендаторы и тенанты, отважится нарушить мой указ, пусть знает, что гнев мой обрушится на его голову, и вся рать Желтой Цитадели ополчится супротив предателя и вредителя, и сровняет с землей его замок, имение, поместье, особняк, дом, хату, хижину или избу, и всех наследников его, и родичей, и подданных предаст этой же самой земле сиюминутно. Милости от меня не ждите. Засим остаюсь с безмерным почтением к вам, мои дорогие и любимые вассалы и соседи, дюк Кейзегал VIII из рода Уршеоло”. И поставь печать.

Старый управляющий низко поклонился, все в точности запомнив, но все же, на правах советника, не удержался от вопроса:

– Но что же станется с несчастным Фридом Красавцем, ваша милость, коли все соседи, соратники, посессоры и тенанты отвернутся от него отныне и навсегда?

Тяжело вздохнул дюк Кейзегал, саблю воткнул в ножны, поправил перчатки, отдернул баску пурпуэна и соскочил с монументальной лошадиной головы прямиком на усыпанные опилками плиты двора.

– Бог ему судья. Ежели выживет, отчисли ему годовую ренту в три тысячи серебряных… нет, золотых талеров за былые заслуги перед отчизной и забудь о нем совсем, как вынужден забыть и я.

Вскочил на коня и ускакал на запад, воевать с кунигаем Авадлома, вражиной Гаштольдом.

Вот при каких обстоятельствах началась жизнь и предначерталась судьба благородного юноши Йерве из Асседо[1].

2018

Кирьят Моцкин

Примечания

1

Полную версию романа Зои-Комильфо “Все дороги ведут в Асседо” читайте на Litres.ru.

Content

Вика Ройтман
Йерве из Асседо

Глава 1 Василиса

Глава 2 Катастрофа

Глава 3 Патрия

Из летописи Асседо Глава III. Приор

Глава 4 Экзамен

Глава 5 Папа

Глава 6 Цель

Глава 7 Гранат

Глава 8 Деревня

Глава 9 Десять заповедей первой комнаты

Глава 10 Клуб

Глава 11 Письмо № 1

Глава 12 Учительница

Глава 13 Восьмая заповедь

Глава 14 Письмо № 2 (неотправленное)

Глава 15 Окно

Глава 16 Черный ящик

Глава 17 Девятая заповедь

Глава 18 Трахтманы

Глава 19 Многоводы

Глава 20 Мочалок командир

Глава 21 Маша

Глава 22 Хабиби

Глава 23 Черный кофе

Из летописи Асседо Глава XX. Легенда о маге

Глава 24 Письмо № 3

Глава 25 Пустыня

Глава 26 Первый

Глава 27 Новый год

Глава 28 Сексуальное воспитание

Глава 29 Вещи и имена

Глава 30 Пропавший

Глава 31 Жертва

Глава 32 Пурим

Глава 33 Четыре причины для письма № 4

Глава 34 Дешевая литература

Глава 35 Пятьдесят девять минут

Глава 36 Рок

Глава 37 Геометрия

Глава 38 Охрана

Глава 39 Воды достаточно!

Глава 40 Достояние общественности

Глава 41 Мадонна бургундского канцлера

Глава 42 Арт-терапия

Глава 43 Исход. Часть первая

Глава 44 Исход. Часть вторая

Глава 45 День рождения

Из летописи Асседо Глава XLIV. Казус белли

Глава 46 Письма № 5 и № 6

Глава 47 Тремп

Глава 48 Тенгиз

Глава 49 Тапочки

Глава 50 Чемоданы

Глава 51 Возвращение

Глава 52 Проводник

Послесловие

Из летописи Асседо Глава I. Дюк

Примечания