Рональд Фредерик Делдерфилд

Крушение империи Наполеона

Военно-исторические хроники

Посвящается сэру Артуру Брайанту в знак дружбы и признательности за его неоценимый вклад в изучение истории этого периода

Ronald Frederic Delderfield

Imperial Sunset. The Fall of Napoleon, 1813–14

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

* * *

Глава 1

Казаки с Эльбы

I

В Северной Европе весну всегда ожидают с большим нетерпением, чем на теплом юге, но на Балтийском побережье ее никогда еще не встречали так радостно, как в 1813 году, ибо она несла с собой не только солнечный свет и короткие ночи, но и предвестье грядущих великих событий. Чувствовалось, что через несколько месяцев старинные ганзейские города вновь обретут свободу — ту уникальную личную и экономическую свободу, которой они с немногими перерывами пользовались с XIII века, когда возникла Ганзейская лига.

Но вот уже семь лет, со времени решительной победы императора Наполеона над пруссаками под Йеной, как города Ганзы — Гамбург, Любек и другие — вошли в состав расширяющейся Французской империи, которая теперь простиралась от Кадиса до восточной границы древнего Польского королевства, от Северной Германии до Мессинского пролива, отделявшего подвластное французам Неаполитанское королевство от Сицилии. Вследствие объявленной императором экономической блокады Великобритании такие города, как Гамбург, увядали, лишившись доходов от торговли разнообразными товарами: мехами, воском, медом и дегтем, а также поташем, древесным углем, пенькой, льном, зерном, солодом, шерстью, свинцом, оловом, треской и ворванью. Французские таможенные чиновники зорко следили за грузопотоком. Французский гарнизон жирел на местных налогах. Для контрабандистов наступило золотое время, а специальные торговые лицензии служили источником прибылей для многих французов и немцев, но контрабанда под зорким взглядом старых революционеров, таких, как маршалы Мор-тье и Брюн, была рискованным занятием, а лицензии можно было получить лишь за большие взятки. Стародавняя свобода продавать и покупать в больших количествах миновала, и гражданин Гамбурга уже не чувствовал себя привилегированной персоной в Европе с ее засильем алчных аристократов. Население города сократилось со ста двадцати до восьмидесяти тысяч человек, и горожане мрачно смотрели в будущее, когда курьеры из Парижа будут привозить указы, строго регулирующие размер прибылей, если таковые еще останутся. Пока континент оставался под властью Наполеона, гамбуржцы не питали надежд на изменение незавидного положения, но, однако, в декабре 1812 года внезапно замаячили признаки резких перемен.

В течение всего этого месяца с востока приходили слухи, и самые поразительные из них неожиданно подтвердились, когда в городах на Балтийском побережье начали появляться кучки полубезумных оборванцев с красными кругами вокруг глаз и обмороженными ушами, медленно ковыляющих по снегу ногами, обмотанными окровавленными тряпками, а сани привозили калек, которые умирали в городских госпиталях и бараках. Бюргеры с изумлением смотрели на этих несчастных. Трудно было поверить, что это практически все, что осталось от Великой армии Наполеона, шесть месяцев назад состоявшей из полумиллиона человек шестнадцати национальностей и не далее чем в июне перешедшей Неман, вторгнувшись в пределы России.

Вслед за санями, привозившими беглецов, пришла уверенность, что Великая армия действительно уничтожена, и все, что осталось от величайшего из войск, топтавших европейскую землю со времен персидского нашествия на Грецию, — это несколько тысяч императорских гвардейцев и около десяти тысяч ветеранов, чьи решительность и опыт взяли верх над ужасной русской зимой, месяцами голода и пиками казаков, гнавшихся за ними пятьсот пятьдесят миль по снегу. Для жителей ганзейских городов былая привольная жизнь внезапно оказалась совсем рядом — рукой подать. Ни один правитель, рассуждали они, не смог бы пережить такую катастрофу и сохранить достаточно власти, чтобы распоряжаться их жизнями с берегов далекой Сены. То, что они ошибались — по крайней мере, временно, — было не следствием их неразумности суждений, но свидетельством гениальности малорослого толстячка с большой головой и бледным лицом, который всего за четырнадцать дней проделал зимний путь от Сморгони на дальнем берегу Немана до своего дворца в Тюильри.

Среди первых, кто держал нос по ветру и почуял новые веяния, приходившие из России, был Гувьон Сен-Сир, эксцентричный маршал Франции, скрипач-любитель, чьи оборонительные таланты только что принесли ему вожделенный жезл.

Сен-Сир, раненный при обороне Пултуска, покинул Россию до того, как французскую армию постигла худшая из всех бед, — когда морозы были терпимыми, а трагедия при переправе через Березину еще ждала в будущем. Как командующий гамбургского гарнизона, он имел под своим началом около трех тысяч имперских солдат и большое число таможенников. Когда до ушей Сен-Сира стали доходить все новые и новые слухи о приближении казаков, он решил отступать на запад. Причиной тому было вовсе не малодушие — трусы не попадали в верхние эшелоны наполеоновских армий, — а огромный военный опыт, подсказавший ему, что безнадежно с несколькими тысячами человек защищать огромный и настроенный враждебно город против армии русского царя. Кроме того, он не мог не принять во внимание и пробуждение военного духа пруссаков после семилетнего транса, — оно проявлялось в распространении патриотических песен поэта Корнера, в студенческих бунтах, в стычках с ночными разбойниками Лютцова, — а здесь, в Гамбурге, он сидел в изоляции посреди этого возрождения патриотического пыла, словно в центре циклона. Новости о разгроме французов подтверждались, разведчики доносили о появлении казаков у деревни Бергдорф, до которой было рукой подать, и Сен-Сир принял решение об эвакуации, пока еще есть время.

Как оказалось, это было безрассудным решением. У ближайшего казачьего атамана, полковника Теттенборна, было не более тысячи двухсот всадников, но Сен-Сир не мог этого знать. Каждый день на улицах и причалах старого города передавали рассказы об огромных русских армиях, движущихся к Эльбе, гоня перед собой помороженные остатки Великой армии, а перед глазами были живые свидетельства ужасной катастрофы, постигшей французское воинство. 12 марта 1813 года Сен-Сир незаметно ушел из города, оставив после себя политический вакуум.

II

Когда в 1944 году войска вермахта уходили из отдаленных провинций Франции, а союзники не торопились занимать позиции, занимаемые завоевателями с 1940 года, французы реагировали по-разному. Самые умные притаились и выжидали.

Осторожные оптимисты выходили из домов и бросали взгляды вдоль дорог — не идут ли американские «джи-ай» или британские «томми». Импульсивные вывешивали флаги и нередко вынуждены были снова прятать их, когда мимо проходили нацистские части, направляясь к Рейну.

Что-то похожее происходило в марте 1813 года в Гамбурге, но к несчастью для бюргеров отцы города попали под влияние смутьянов, которых возглавлял доктор фон Гесс, швед, русофил и англофил. Казачьему полковнику было отправлено открытое приглашение войти в город и поднять над Гамбургом флаги царя, прусского короля Фридриха и старинной Ганзейской лиги. Полковника Теттенборна снова и снова заверяли, что французы ушли, но стычки по пути из Москвы с железными воинами — маршалом Неем и маршалом Удино — научили его осторожности. Он не мог поверить, что боевой маршал Сен-Сир оставил важный город без единого выстрела, и не спешил воспользоваться свалившейся на него удачей. Однако в конце концов он поверил, что его не заманивают в ловушку. Получив заверения, что городом будет управлять давно распущенный Сенат и что сенаторы в церемониальных одеждах устроят ему официальную встречу, он отдал приказ седлать коней и выступать. В четыре часа дня сорок косматых казаков въехали в город, который, к их огромному изумлению, встретил царских воинов как посланных Небом освободителей. Их ожидал такой прием, какого они не видели никогда прежде в своей неустроенной жизни. И все же это был только первый знак грандиозного празднества, устроенного Гамбургом для полковника Теттенборна и его бородатых кавалеристов.

Граждане старинного торгового города угождали казакам, будто те освободили их из тюрьмы. Казаков заваливали подарками, провизией и выпивкой. Знали бы жители казаков чуть лучше, они поняли бы, что такая щедрость будет понята неверно. Средний казак был законченным рубакой, если не сказать профессиональным разбойником, и всегда — и в своей стране, и за границей — сам добывал себе все, что хотел и в чем нуждался. Именно это, вдохновленные примером своего командира, казаки принялись делать в Гамбурге, и уже через несколько дней бюргеры задумались — вправду ли французская оккупация была самым худшим, что могло с ними случиться? Даже Сен-Сир, заплативший своим солдатам при выходе из города сто тысяч франков из муниципальной казны, забыл про почту, банки и учреждения, не распродавал все, что попадало ему в руки, и не присваивал драгоценности и украшения горожан, но помимо алчности казаков вновь назначенный Сенат поражался и численности освободителей. В город не входили колонны русских гренадер, и даже эти тысяча двести казаков начали рассеиваться в поисках новой добычи в Любеке и других городах побережья. Через несколько дней в Гамбурге осталось не больше первоначальных сорока казаков, и отцов города начала тревожить проблема обороны в случае французского контрудара.

Вскоре было сформировано местное ополчение. Вместе с другими ганзейскими городами Гамбург собрал и снарядил корпус в десять тысяч человек, которые разместились на разрушенных укреплениях и на островах в окрестностях города. Новые войска получили название Отрядов Ганзейской лиги, но очень скоро они заслужили новое имя — «казаки с Эльбы». Набранные из низших классов города, сборище разгильдяев и бездельников, они вовсю пользовались открывшимися возможностями, и цена за освобождение от императорских войск и бюрократов с каждым днем понемногу росла. Между тем Сенат с радостью проводил полковника Теттенборна, подарив ему пять тысяч золотых фридрихсталеров и звание почетного гражданина города. Один наблюдатель заметил, что полковник обрадовался деньгам гораздо больше, чем почетному гражданству.

Новые слухи, дошедшие до Гамбурга, на этот раз с запада, были менее обнадеживающими. Похоже было, что Наполеон, отнюдь не удалившийся в Валгаллу, не желает править империей, ограниченной на западе Рейном — естественным рубежом Франции. Все время, пока Сенат чествовал полковника Теттенборна, донских казаков и казаков с Эльбы, французский император, судя по всему, упорно воссоздавал армию и сейчас направлялся на встречу с остатками своих батальонов на реке Заале. Слухи вскоре подтвердились достоверными фактами, весьма неприятными для граждан Гамбурга. К 1 мая новая французская армия с боями прорывалась по равнинам Саксонии к Дрездену, недавно занятому русско-прусской армией, и гамбургские сенаторы призадумались над разумностью опрометчивого гостеприимства, оказанного тысяче казаков из Бергдорфа.

Подстраховаться было нечем. Теттенборн и его кавалеристы все еще находились неподалеку, так же как и десять тысяч бездельников, нанятых Сенатом для защиты города. Но никто не верил, что эти силы спасут город от кары, так как поступили свежие сведения — с юго-запада приближается генерал Вандамм, а Гамбург помнил, что однажды Наполеон сказал об этом офицере: «Если бы я потерял Вандамма, я бы отдал что угодно, чтобы его вернуть, но, если бы у меня было два таких генерала, я был бы вынужден одного расстрелять!»

Вандамм, в сущности, был самым закаленным генералом в императорской армии, и надежда на то, что он снисходительно посмотрит на недавнее поведение бюргеров, была ничтожной. Но это была не единственная угроза, нависшая над испуганным Сенатом. За Вандаммом, находясь в тесном взаимодействии с ним, шел маршал Даву — «железный маршал», жестокий солдафон; чтобы поколебать его преданность Наполеону, не хватило бы всех золотых фридрихсталеров в сундуках Гамбурга. И этот Даву был назначен новым губернатором города.

Оставалось только смириться. При первом взгляде на ветеранов Вандамма «казаки с Эльбы» бежали, и настоящие казаки последовали их примеру. Умчался полковник Теттенборн, увезя с собой седельные сумки с золотом, воспоминания о приятном постое и свиток, удостоверяющий его почетное гражданство. Вместе с ним отбыл швед, доктор фон Гесс, по совету которого русские заняли город. Свобода Гамбурга продолжалась лишь семьдесят дней.

Французы вернули себе город, не пролив ни капли крови. Колонна, состоящая в основном из союзных Наполеону датчан, заняла укрепления и важнейшие коммуникации. Поначалу никто не вспоминал о лихих пирах, которые Гамбург закатывал Теттенборну и его казакам, но горожане, в прошлом испытавшие на себе тяжесть руки Наполеона, знали, что этого вероломства им не простят. И вправду, еще 7 мая, даже до того, как город был снова занят французами, Наполеон отправил Бертье, своему начальнику штаба, все приказы, которые следовало передать Даву. «Он должен арестовать всех граждан Гамбурга, называвшихся „сенаторами“… пятерых наиболее виновных предать полевому суду и расстрелять. Остальных под сильным конвоем отправить во Францию, чтобы там заключить их в государственную тюрьму. На их собственность наложить секвест и объявить о ее конфискации; их дома, земельные владения и так далее отойдут во владения короны. Весь город разоружить, расстрелять офицеров Ганзейского легиона, а всех, кто служил в этом подразделении, послать во Францию, чтобы отправить на галеры».

И это была только часть наказаний, уготованных для города, устраивавшего для полковника Теттенборна веселые вечеринки. На Гамбург и Любек была наложена контрибуция в пятьдесят миллионов; намечались массовые аресты и высылка всех, кто каким-либо образом содействовал недолгой русской оккупации; город надлежало объявить на осадном положении, которое бы позволило гарнизону из четырех-пяти тысяч человек оборонять его от любых внешних или внутренних врагов.

Маршал Даву, сторонник жесткой дисциплины, тем не менее не проводил все эти репрессии с буквальной точностью, хотя наложенных им наказаний хватило, чтобы граждане Гамбурга с горечью вспоминали, с какой легкостью речистый шведский доктор фон Гесс убедил их открыть ворота казакам. С того времени, вплоть до отречения Наполеона в следующем году, Гамбург оставался в руках французов, а Даву не выпускал несчастный город из ежовых рукавиц, пока товарищ по оружию не убедил его, что отречение императора — свершившийся факт. Гамбург погрузился в угрюмое рабство, хотя трудно сказать, что было для города более губительным — поборы Даву или недолгое пребывание казаков Теттенборна.

Рассказ о том, что происходило в Гамбурге между 12 марта 1813 года, когда его оставил Сен-Сир, до конца апреля 1814 года, когда Даву окончательно убедился в падении Наполеона, интересен тем, что он иллюстрирует двусмысленную ситуацию, в которой оказались правители, города, общины, герцогства, княжества и даже такие крупные державы, как Австрия, в последний год наполеоновского владычества в Европе. Повсюду наблюдалось то же самое замешательство, те же самые муки двусмысленной лояльности, неуверенности в действиях, чему способствовали внезапные перемены и потрясения власти. Первоначально все это было следствием разгрома в России, но затем ситуация чудовищно осложнилась из-за упорства Наполеона и его поразительных достижений за четыре месяца между его бегством из России и бесплодными победами в Саксонии.

Ранней весной 1813 года большинство людей в Англии, Испании, Восточной и Центральной Европе считали, что силы французского императора иссякли, а его обширная империя находится на грани распада. Но они не приняли в расчет исключительную гениальность этого человека, не только военачальника, но и администратора. Их заблуждение в этом отношении стоило Европе миллиона жизней.

Глава 2

Радость в Лондоне

I

В начале 1812 года герцог Веллингтон, готовящийся нанести из Португалии удар по Мадриду и низвергнуть короля Жозефа, навязанного испанцам в 1808 году, обрисовал положение на континенте следующими словами: «Наполеон управляет половиной Европы прямо, а большей частью второй половины — косвенно». И это не было ни упрощением, ни преувеличением. Один лишь взгляд на карту подтвердил бы выводы герцога как непреложный факт.

Первые победы французских республиканских армий над европейскими самодержцами в последние десять лет XVIII века задали такой импульс, что Франция перешагнула через свои естественные границы задолго до того, как двадцатишестилетний артиллерист с Корсики поразил мир своими победами в Италии в 1796 году. После покорения Апеннинского полуострова отступать было нельзя. Применяя новые методы ведения войны, объединенные под началом гения, французские волонтеры маршировали от победы к победе, разбивая профессиональные армии старинных династий с такой же легкостью, с какой великан сметает со своего пути кегли. То, что им не удавалось завоевать силой оружия, они достигали пропагандой равенства, а враги Франции с трудом усваивали такой метод ведения войны и смирялись, хотя бы отчасти, с необходимостью соответствовать гигантским силам, высвобожденным Французской революцией.

Очень долго — не меньше пятнадцати лет — они цеплялись за тактику середины XVIII века и авторитарные принципы управления народами. Они не желали принимать факт, что война стала круглогодичным занятием и джентльменский обычай уходить на зимние квартиры устарел, напоминая в этом отношении упряжку старых кляч, состязающихся с молодым жеребцом, и за исключением пары крупнейших битв в исходе сражений никогда не возникало сомнений. Но неспособность старых правителей обучаться новой тактике военных действий была их не единственной и не самой главной ошибкой. Они не могли или не желали понять, что Французская революция и ее величайшее достижение — открытие дороги наверх по праву заслуг, а не по праву рождения — были международным событием колоссального значения, а вовсе не плодом крупномасштабного бунта, поднятого чернью в трущобах Парижа. Их наемные и рекрутированные солдаты большей частью сражались без всякого энтузиазма и без каких-либо перспектив политического или материального вознаграждения. В бой они отправлялись по королевскому приказу, и страха перед расстрелом или поркой, хватавшего, чтобы они не покидали своих позиций, было недостаточно, чтобы они сражались на равных с французами, которых питала надежда участвовать в общем триумфе и которые могли рассчитывать на самые высокие должности в своей новой профессии и на долю в добыче, доставшейся победителям. В армиях Наполеона были люди, за десять лет превращавшиеся из крестьян и подмастерьев в герцогов. У французов не было ничего, похожего на муштру в армиях Габсбургов, Гогенцоллернов, Романовых или даже англичан, у которых социальная структура была не менее жесткой. Именно это, так же как талант их вождя, объясняет победы под Маренго, Ульмом, Аустерлицем, Йеной, Ауэрштедтом, Фридландом и Ваграмом.

К 1809 году, однако, самодержцы пусть медленно, но кое-чему научились. До того момента французы сражались против наследственных правителей и властей, но война в Испании все изменила. Закаленные наполеоновские войска с такой же легкостью били фанатичных испанских крестьян, как и австрийских и прусских рекрутов, но победа над ними не означала конца войны или хотя бы кампании, как произошло в 1800 году после Маренго и в 1806 году после Йены. Испанцы продолжали сражаться в горах, на труднодоступных перевалах, в грязных деревушках Арагона и Леона. Оставшиеся в живых всегда могли примкнуть к вымуштрованным отрядам человека, который был пусть не гением, но весьма компетентным и оригинальным стратегом и мог неожиданно воспользоваться выгодами и преимуществами местности так же успешно, как сам Наполеон.

Но в 1808 году, когда произошли первые столкновения между испанцами и французами, все это предстояло в непредсказуемом будущем. Должно было пройти более четырех лет, прежде чем самые дальновидные разглядят волну национализма, поднявшуюся от Кадиса до Санкт-Петербурга, от Хукван-Холланда до «каблука» Италии. Ибо все четыре года эти обширные земли оставались покорными воле императора. Единственная серьезная попытка изменить ситуацию, предпринятая австрийцами в 1809 году, закончилась так же, как все предыдущие попытки, — поражением в генеральной битве и миром на условиях, продиктованных победителем.

Лишь летом 1941 года, через сто двадцать лет после смерти Наполеона на острове Святой Елены, европейцы получили новую возможность узнать, чего может достичь один человек и один народ сочетанием грубой силы и вероломства. Но тем не менее, если мерить на квадратные мили, завоевания Наполеона превосходили завоевания Гитлера и, более того, имели под собой более здравую основу и были прочнее сконсолидированы. К июню 1812 года, когда Наполеон готовился перейти Неман и вторгнуться в Россию, под его властью находился почти весь континент. Собственно империя простиралась от ганзейских городов до Западных Пиренеев, и от франко-испанской границы на юге до прозрачной границы между Итальянским королевством и Неаполитанским королевством, находившимся под властью Франции. В ее состав были включены также Западные Балканы, и французские таможенные посты на юге граничили с передовыми постами старой Османской империи. Испания, управляемая Бонапартом, была оккупирована 300-тысячным войском ветеранов. Все, что ныне известно как Западная Германия[1], представляло собой конфедерацию государств, во главе которых стояли назначенные Парижем марионетки, вносившие деньги во французскую казну и поставлявшие солдат для французской армии. Большая часть нынешней Польши, освобожденная от российского владычества и носившая название Герцогства Варшавского, зависела от Франции, хотя последней не приходилось ни угрожать, ни льстить ее жителям, поскольку поляки почти все до единого были ее верными союзниками. Австрия лежала попранная после множества попыток взять верх над империей. Армия Веллингтона не давала французам покоя в Испании, но без нее с испанским сопротивлением было бы покончено в течение нескольких недель, и даже Веллингтон был вынужден отступить, не успев воспользоваться плодами крупной победы под Саламанкой. Голландия входила в состав Французской империи, Дания была ее союзником, а шведы только что выбрали себе в кронпринцы французского маршала. Во всей Европе оставалось только два источника беспокойства для Наполеона: Великобритания, которая вела упорные бои в одной стране и финансовые баталии повсюду, и необъятная Россия, царь которой правил миллионами неграмотных крестьян. За двумя этими исключениями, ни одно из которых в тот момент не представляло особой опасности, зачинщику революции никто не угрожал и не мог угрожать. Всеевропейская империя была создана за шестнадцать лет. И еще через двадцать два месяца ей суждено было развалиться.

Патриотический подъем испанской войны, начавшийся в 1808 году и не ослабевавший до 1814 года, повторился в 1812 году в России в гораздо больших масштабах. Здесь ветеранские части Наполеона снова столкнулись с врагом, которого им не удалось принудить к генеральному сражению. После коротких, безрезультатных стычек враг растворялся среди бесконечных березовых лесов, но тут же снова возникал на флангах, готовый убивать отставших, нападать на конвои и, самое главное, опустошать окружающую страну, от которой вплоть до конца XIX века зависело выживание армии.

Великая армия не была побеждена в бою, и не тридцатиградусные морозы привели ее к гибели. Ее победили гигантские просторы России и такие генералы, как Кутузов, умело использовавшие преимущества географического положения. На всем долгом пути от прусских гарнизонных городов до Смоленска были построены склады с продовольствием, но армия, снабжение которой осуществлялось обозами и гуртами скота, не могла пользоваться этими складами, если не были свободны соединяющие их дороги, а для охраны столь длинного пути Наполеону требовалось не полмиллиона, а целых два миллиона человек, так как он находился в стране, где силы врага прибывали в прямой пропорции с его собственными потерями. Запланированная им стратегия оправдывала себя до тех пор, пока он не вошел в Москву, но промедление в этом сожженном городе оказалось гибельным для его коммуникаций. К тому времени, как он был готов выступать, коммуникации оказались перерезанными. Звенья в былой 550-мильной цепи сократились до оккупированных французами островков. Склады были разграблены, конвои погибали при нападениях казаков и просто грабителей, скот разбегался или распродавался налево, и через несколько дней в отступающей армии начался голод. Мороз лишь довершил то, что начали расстояния и патриотический пыл россиян. Побитая колонна уходила на запад, в белую пустоту, и самым удивительным в этом отступлении из Москвы было то, что хоть кто-то из французов или союзнических контингентов уцелел и в середине декабря ушел за Неман. Ни одна другая европейская армия того времени не могла бы сохраниться как единое целое после катастрофической ноябрьской переправы через Березину.

Таким образом, московская кампания стала крупнейшим военным поражением, но не только: политическое поражение было еще более тяжелым, так как был развеян миф о непобедимости французов, и в Пруссии, Австрии и некоторых восточных немецких государствах ожил почти полностью было испарившийся патриотизм, а это в конечном счете внесло больший вклад в финальную победу над Наполеоном, чем физические потери на обледенелой дороге между Можайском и Ковно.

Остатки Великой армии вползли в прусские гарнизонные города в последние дни 1812 года: около десяти тысяч человек, способных носить оружие, и втрое больше полумертвых инвалидов, которые со временем поправились. Командовал ими совершенно не способный решать такие задачи Иоахим Мюрат, король Неаполитанский, зять императора, за семнадцать лет совершивший восхождение от казарм до трона. Мюрат, один из самых отчаянных кавалерийских командиров в истории войн, среди уцелевших был самой неподходящей кандидатурой для должности, требовавшей изобретательности, терпения и непоколебимой веры в будущее. Воинское искусство Мюрата ограничивалось умением управлять большими массами хорошо экипированной кавалерии. Он никогда за всю свою жизнь не обладал хотя бы малой толикой терпения, а его вера в будущее Наполеона погибла в снегах к западу от опустевших складов в Смоленске. В Неаполе его жена, беспринципная Каролина Бонапарт, уже замышляла предательство, и ее эгоистичное намерение удержать неаполитанский трон — даже если ее брат потеряет свой — было нерешительно одобрено Мюратом перед тем, как прошлым летом он выехал из Неаполя на встречу с Наполеоном. Из них двоих муж заслуживал большего доверия, однако нелегко найти оправдание профессиональному солдату, который своим положением был всецело обязан храбрости своих подчиненных, но бросил их на произвол судьбы, как сделал Мюрат в январе 1813 года. Не желая заниматься собиранием остатков армии, он передал командование принцу Эжену, пасынку Наполеона и вице-королю Италии, и отправился в Неаполь, заявив, что болен. Больной или здоровый, он проделал долгий путь почти за рекордное время и сразу же продолжил плести заговор вместе с женой; их интриги строились на возможности падения Наполеона в течение двенадцати месяцев.

Эжену, единственному сыну Жозефины от ее предыдущего брака с Александром де Богарне, шел тридцать второй год, когда он получил самое трудное и неблагодарное назначение в своей военной карьере. Интеллигентный, задумчивый, учтивый и очень храбрый, он был одним из самых ценных помощников своего отчима. Его преданность империи прошла через жестокое испытание, когда его мать по государственным соображениям уступила свое место девятнадцатилетней эрцгерцогине. С детства воспитанный как солдат, он остался солдатом до самой смерти и сквозь паутины заговоров проходил без рисовки и не думая о том, что он может получить или потерять, изменив своему повелителю. Он заслужил почти уникальную репутацию преданного и доблестного воина, что никогда не проявлялось более явно, чем зимой 1812/13 года. Без всяких жалоб он приступил к задаче реорганизации и, принимая во внимание крайне незавидные обстоятельства, за то короткое время, что было в его распоряжении, достиг очень многого. Серьезную помощь ему оказывал маршал Макдональд, флегматичный и невезучий офицер, которого документы того времени также представляют человеком чести и здравого смысла. Макдональд советовал немедленно покинуть восточные пределы империи, отозвать гарнизоны с пути наступающих русских и сосредоточить силы на Одере, а если это не удастся, еще западнее, на Эльбе. Наполеон не воспользовался этим превосходным советом, и к середине лета ему пришлось очень жалеть об этом.

Мнение Макдональда почти наверняка сложилось вследствие его недавних испытаний на северном фланге Великой армии, где большая часть немецких вспомогательных сил под командованием генерала Йорка уже дезертировала, поставив его в очень сложное положение при отступлении из России. Сохраняя хладнокровие и быстро передвигаясь, он спасся вместе с остатками своего корпуса, дойдя 28 января до Тильзита*. К тому времени дезертир Йорк, чей повелитель Фридрих Вильгельм Прусский по-прежнему номинально числился в союзниках Наполеона, уже два месяца вел переговоры с русскими. В тот день, когда французы ушли за Неман, он подписал в Тауроггене перемирие с представителями царя.

Так обстояли дела в северо-восточных пределах обширной лоскутной империи в первые дни года, ставшего одним из решающих в новой истории. Дальше к югу, где с южной границей Герцогства Варшавского соприкасались владения Габсбургов, ситуация была еще более напряженной с точки зрения Парижа. На севере, по крайней мере, оставались какие-то силы сдерживания и два французских командира, достойные доверия. Но на юге, где Наполеон надеялся если не на верность, то на нерешительность своего тестя, императора Франца, замаячила угроза, которая будет день за днем возрастать, когда зима сменится весной.

Когда более шести месяцев назад в начале русской кампании Великая армия наступала огромной дугой, ее северный фланг прикрывали Макдональд и соединенные франко-немецкие силы. Южный конец дуги опирался на корпус, состоящий только из австрийцев, не лучших воинов даже в лучшие времена и почти бесполезных на службе у человека, который неоднократно бил их, начиная с итальянских кампаний 1796 года.

Ими командовал опытный воин, граф Шварценберг, чья верность Наполеону была еще более сомнительной, поскольку Шварценберг был искренним патриотом Австрии, что и подтвердил во время русской кампании, отказываясь вести свои войска в бой и даже пропустив через свою территорию русские подразделения, идущие на соединение с армией Кутузова. Наполеон осознавал возможность предательства на этом фланге, но у него не было выбора: и тогда и потом приходилось лишь закрывать на это глаза. Правда, Шварценберг находился в пределах досягаемости верных поляков, но из Польши еще прошлым летом были забраны все боеспособные люди, а финансы Герцогства Варшавского не позволяли собрать новую армию. Австриец же был кем угодно, только не безрассудным человеком. Возможно, благодаря своей осторожной натуре, возможно, вследствие советов из Вены, где канцлер Меттерних уже настроился на выжидательную игру, австрийский военачальник не совершал никаких агрессивных действий против французов и их союзников, а продолжал делать то, что делал последние семь месяцев. Он ждал и наблюдал, как тысячи казаков — авангард царской армии — пересекали Неман и входили в Польшу. Только когда 6 февраля они стояли у ворот Варшавы, он совершил первый решительный шаг — тихо, без единого выстрела, отступил во владения своего повелителя. Юго-восточный фланг Французской империи лишился прикрытия.

II

В месяце езды на запад, в сердце Пиренейского полуострова, наступление нового года не принесло радости королю Жозефу, обрюзгшему бонвивану и полному ничтожеству, которого семейные связи вознесли сперва на трон Неаполя, а затем на трон Испании.

Жозеф, который мечтал всего лишь стать сельским помещиком с одной-двумя послушными любовницами, в 1808 году со страшной неохотой отправился в Испанию. Чем дольше он носил корону Бурбонов, тем сильнее она его угнетала. Менее амбициозный, но более дальновидный, чем его ужасный брат, он предвидел, что добиться верности испанских крестьян, гордой знати и непримиримых священников будет нелегко. Испанию, погрузившуюся после великой эпохи Филиппа II в апатию, оказалось нетрудно завоевать — но невозможно умиротворить.

Французские армии, состоявшие почти поровну из ветеранов и рекрутов и возглавлявшиеся одними из самых талантливых военачальников того времени, заняли огромные пространства, но в стране, разделенной горными хребтами и имеющей лишь одну широкую мощеную дорогу, каждое подразделение превращалось в независимый остров, управлявшийся своим боевым командиром, ни один из которых не обращал ни малейшего внимания на эдикты мадридского короля Жозефа. Его приказы чаще всего просто не доходили до армейских лагерей, гонцы попадали в засады на горных перевалах и погибали от рук партизан, действовавших по обеим сторонам дорог. Тем, кому повезло, просто перерезали горло. Несчастных, попавших в плен, варили в масле, распинали на деревьях или заваливали камнями, обрекая на медленную смерть с переломанными костями. К концу 1812 года требовался отряд в пятьсот человек, чтобы доставить сообщение из штаба одного корпуса в другой. Время от времени из Парижа прибывали детальные предписания, как вести войну в Испании, но они всегда опаздывали на пару месяцев. Новости о том, что происходит на полуострове, доходили до французских маршалов через трофейные английские газеты.

Весной 1812 года Веллингтон, выступив со своей португальской базы, одержал под Саламанкой решительную победу над маршалом Мармоном, старейшим другом императора, и с триумфом вошел в Мадрид. Король бежал в Бургос, но Веллингтон вскоре столкнулся с серьезными трудностями, и после отступления англичан Жозеф осторожно вернулся в столицу. Однако анархия нарастала с каждым днем. Две колонны французов отправились в горы на охоту за некоторыми наиболее опасными партизанскими отрядами. Еще одна французская армия, под командованием Сюше, оккупировала Каталонию и Валенсию, где Сюше стал править как независимый король. В других территориях полуострова были разбросаны более мелкие части — в основном они скапливались на северо-западе, где проходила единственная реально проезжая дорога во Францию.

Из всех наполеоновских командиров, воевавших в Испании, лишь Сюше сумел улучшить свою репутацию. Сын торговца шелком, он был не только талантливым воином, но и администратором высшего уровня. Наполеон на острове Святой Елены признался: «Если бы у меня было два Сюше, я бы удержал Испанию». Но у него не было второго Сюше, а только маршал Сульт, который, как главнокомандующий испанскими армиями, обращал еще меньше внимания на короля Жозефа, чем его подчиненные. Сульт, одно время надеявшийся занять португальский престол, имел репутацию крупного военачальника, но его таланты лежали в сфере обороны, а испанская земля и дух измотали и нанесли позорное поражение даже маршалу Массене, самому блестящему из наполеоновских маршалов, который так выразился об этой стране: «Маленькая армия здесь гибнет, а большая умирает с голоду!»

Раздраженный стойким сопротивлением испанцев, расстроенный угрюмым неприятием его чистосердечных попыток улучшить положение испанских жителей и втащить их в XIX век, доведенный до отчаяния наглостью и эгоизмом людей, обязанных поддерживать его власть, Жозеф надеялся лишь на то, чтобы Наполеон согласился на его многочисленные просьбы об отставке. Но парижские курьеры везли ему лишь послания, полные придирок и критики, и бесконечные запоздалые советы.

Затем, 6 января 1813 года, прибыла важная новость в виде знаменитого бюллетеня номер 29, выпущенного по дороге в Вильно, — прокламации, погрузившей Францию в траур своей горькой правдой о судьбе Великой армии. Еще через пять недель Жозефу довелось услышать рассказ об отступлении из уст уцелевшего очевидца. Для него это не могло не служить подтверждением, что его трон готов рухнуть под тяжестью дальних и близких катастроф.

Лишь одно слабое утешение содержалось в последних донесениях. Маршала Сульта отзывали во Францию, а вместо него в качестве главного военного советника прибыл дружелюбный и менее амбициозный маршал Журдан, старый республиканец, заслуживший репутацию своей победой под Флерюсом за два года до того, как Европа услышала о Наполеоне Бонапарте. Было очевидно, что весной британско-португальская армия перейдет в наступление, а весна была на пороге. Всем французским командирам были разосланы приказы сосредоточиться в Мадриде, где под началом Жозефа находилось около пятнадцати тысяч солдат. Если полководцы подчинятся и не станут медлить, оставалась надежда удержать западный бастион империи.

III

Эжен отступает по Северной Германии, уход Шварценберга открывает восточноевропейскую границу, в Испании — панические попытки крупномасштабных оборонительных мер. Какими были перспективы империи на юге, подвластном королю Мюрату, и в центре с его сборищем сатрапов, включавших и младшего бесшабашного брата Наполеона, Жерома?

Уже упоминалось о предательстве, которое замышляли Мюрат и его жена Каролина. Когда под весенним солнцем в Неаполе зрели апельсины и лимоны, иные из дворцовых заговоров начали обретать плоть, и общее состояние дел в Южной Италии не благоприятствовало человеку, посадившему Мюрата на трон. Уже больше года королева Каролина с тревогой смотрела в будущее. Узнав о случившемся в России, она убедилась, что империя на грани краха. Воссоединившись, король и королева удвоили свои усилия договориться с австрийцами, их ближайшими потенциальными противниками, если не считать английские корабли, стоявшие у оконечности Италии, и Каролина оказалась энергичной заговорщицей.

Между Неаполем и Веной завязалась оживленная переписка, послания иногда встречались в пути, и общие перспективы на достижение согласия казались многообещающими, поскольку в интересах канцлера Меттерниха было добиться нейтралитета короля Неаполитанского при грядущем наступлении союзников на Эльбе. Мюрату и Каролине делали намеки, что им оставят трон на определенных условиях, а кроме намеков, Каролине ничего не было нужно. Она, в отличие от своего мужа, не видела, как ее брат в пятидесяти боях обращал поражение в победу, и не имела истинного понятия о том, чего он способен добиться со своей колоссальной энергией или как уверенно и быстро он может воспользоваться мимолетной оплошностью врагов. Мюрат, слушая донесения своих шпионов (дворец кишел шпионами, и некоторые из них служили сразу четырем хозяевам), все еще колебался, но его жена, упрекая его в трусости, вела секретную кампанию со все большим размахом. Затем пришел приказ Наполеона прибыть в армию, и Мюрат подчинился, может быть, по привычке, может быть, от страха, или, весьма вероятно — ибо он не был испорченным человеком, — чтобы избавиться от влияния своей абсолютно беспринципной жены. Медленно и угрюмо он ехал на север. По пути ему вручили новое письмо из Вены, но оно было зашифровано, и он переслал его в Неаполь на расшифровку. Судя по всему, заговорщик из него был никакой. В письме подтверждалось обещание австрийцев поддержать его претензии на трон после того, как в грядущей войне Французская империя будет расчленена победителями.

Если в Неаполе той весной будущее казалось сомнительным, то в столицах всех марионеточных государств это сомнение удваивалось. Преданность делу Наполеона можно было измерять расстоянием между немецкими столицами и Парижем, и призывы к войне прокатились по Европе подобно барабанному бою, громкому вблизи и затихающему вдали. Все германские государства, чьи границы через несколько дней могли перейти казаки, выказывали самую теплую доброжелательность царю и прусскому королю. Западнее этой полосы разочарования немецкие граждане проявляли осторожность и ждали развития событий. Однако на территориях ближе к Парижу не наблюдалось ни неповиновения, ни осторожности. Сомнения их правителей заглушались жесткими императорскими приказами присылать людей и деньги, и все, как один, они подчинились требованиям, как подчинялись с тех пор, как шесть лет назад Великая армия за двадцать один день уничтожила прусскую армию. Лишь король Саксонский без колебаний изъявлял преданность своему другу Наполеону и оставался верен ему до самого конца. Впрочем, его подданные, оказывавшиеся на пути русской армии, имели другое мнение и приветствовали пришельцев с тем же энтузиазмом, с каким встречали казаков жители Гамбурга.

В Касселе, крохотной столице обанкротившегося королевства Вестфалия, Жером Бонапарт надеялся, что идет по пути славы, но жизнь марионеточного короля оказалась чрезвычайно утомительной. Из его державы были выведены все войска, казна опустела, а долги, и личные и муниципальные, были огромны. Подобно Жозефу, он получал от брата грозные письма с советами. Одно из них требовало привести в порядок укрепления королевства, но Жером не знал, как это сделать, если нет денег, чтобы платить землекопам и каменщикам. В ответном письме он выказал опасения за собственную безопасность, и, получив после этого новое яростное послание, припоминающее ему все его недостатки как солдата, Жером сквитался, похитив два свеженабранных эскадрона французских кавалеристов, оказавшиеся в тот момент на его территории. Кавалеристы были зачислены в его телохранители, а полковник Марбо, которому стоило огромных усилий вымуштровать их, так разозлился на это назначение, что сохранил презрение к младшему брату Наполеона до конца жизни.

При новостях об укреплении русско-прусского союза по всей Западной Германии прокатилась волна перемен и колебаний. Известия о приближении казаков поставили вюртембержцев, рейнландцев, вестфальцев, баварцев, гессенцев и бранденбуржцев перед лицом трех возможностей. Какую из них выбрать? Сохранить верность Франции, сделав ставку на военный гений Наполеона? Присоединиться к патриотической истерии, царящей на востоке, и встать в ряды освободителей Европы? Или последовать примеру шведского кронпринца, который, судя по его последним поступкам, лучше всех жителей континента умел ходить по канату нейтралитета, в то время как всем прочим приходилось спрыгивать на ту или иную сторону. Ведь даже сейчас Бернадот, в прошлом старший сержант у Бурбонов, позже маршал Франции, еще позже наследник шведского престола, в своей столице Стокгольме не торопился принять решение. Он до сих пор сравнивал в уме относительную ценность Померании, обещанной ему Наполеоном, Норвегии, обещанной царем, и денег, обещанных англичанами.

Гамбург, Любек, Дрезден, Берлин, Штутгарт, Франкфурт, Вена были охвачены сомнениями, колебаниями и нерешительностью. В Неаполе родственники императора замышляли предательство. Мадрид пребывал в тревоге. И только в Санкт-Петербурге и в лагере Веллингтона царили спокойствие и уверенность. В Лондоне, где банкиры финансировали войны против Франции еще с тех пор, как Людовик XVI был осужден и казнен своими подданными, наблюдался такой оптимизм, какого еще не знало это поколение. Ликующий возглас «Таймс»: «Он гибнет! Гибнет!» — еще не раздался, но остальные издательства обрушили на публику поток фельетонов и карикатур, объявляющих, что свержение корсиканского людоеда — дело решенное.

Нигде профессия фельетониста и карикатуриста не расцветала более пышно, чем в Лондоне в первом десятилетии XIX века. Это был зенит рисованной сатиры, имевшей своей единственной темой французского императора и его братьев. Живые, гротескные и зачастую восхитительно вульгарные карикатуры того времени дают нам яркое представление о том, как средний англичанин представлял себе традиционного врага. В самонадеянности и лихости этих карикатур можно разглядеть отблески Креси и Азинкура. Самого императора изображали в каком угодно обличье — пьяницы, распутника, вампира, сатира, хищного адского чудовища, поедающего человеческое мясо. С гигантской задранной головой, выпирающим животом и тоненькими ножками, он бросает злобные взгляды с попираемой им карты Европы, бесчеловечный, неумолимый и безжалостный, олицетворение мирового зла и разрушения, и слова, срывающиеся с его губ, неотделимы от его облика. Его сапоги со шпорами топчут поверженный, измученный континент, а вокруг него, в самых раболепных позах, сгрудились его братья, маршалы и сатрапы. На заднем плане, гораздо чаще, чем они бежали в панике перед сомкнутыми рядами армии Веллингтона, толпятся пехотинцы в синих шинелях, люди, с 1796 года входившие почти во все европейские столицы. Человек среднего возраста из нашего поколения увидит в этой яростной газетной кампании нечто знакомое. Разглядывая любую из этих карикатур, несложно обнаружить в них источник вдохновения для их прямых потомков, во множестве появлявшихся в газетах и журналах в 1914–1918 и 1939–1945 годах, когда в главных извергах оказались кайзер Вильгельм и его сын «малыш Вилли», Гитлер и Геринг. Великобритания, единственная из врагов революции, которая не прекращала сопротивления наполеоновским завоеваниям в Европе, так и не потеряла веру в уязвимость Франции перед морской блокадой и в силу золота, покупающего новых союзников. За двадцать лет, прошедших между смертью благонамеренного Людовика и появлением казаков в городах Ганзы, в англо-французских войнах случился лишь один короткий перерыв, и то большинство англичан считало его не более чем перемирием. Бесконечная кампания порождала колеблющихся, находились даже влиятельные люди, считавшие, что Наполеон Бонапарт может внести важный вклад в развитие западной цивилизации, но это меньшинство умолкло, когда Великая армия встала в 1805 году на берегах Ла-Манша, готовясь нанести тройной удар по Суссексу, острову Уайт и устью Темзы.

Война возобновилась. Британия открыла казну, подпитывая гинеями зависть и обиду континентальных династий. Брест, Гавр и Тулон были блокированы непобедимым флотом из трехпалубных линкоров и фрегатов, управляемых лучшими в мире моряками, но с командой, состоявшей по большей части из насильно завербованных людей, питавшихся объедками и таинственным образом превращавшихся в опытнейших матросов при свисте плетки-девятихвостки или посулах на щедрую добычу. Где бы на континенте ни возникала угроза, англичане всегда оказывались поблизости на море — наблюдая, выжидая, провоцируя, но за четыре последних года они сделали и многое другое. Небольшая, но отлично вышколенная британская армия на Пиренейском полуострове встречалась с ветеранами Аустерлица и Фридланда и била их, выступая из Португалии при любой возможности и отходя за неприступные укрепления вокруг Лиссабона, когда перспективы на победу в поле были невелики. Благодаря этой армии португальцы не только сплотились, но и создали собственные превосходные войска, а за приграничными португальскими крепостями могли собираться и вновь идти в бой остатки разбитых испанских армий.

И все же, несмотря на непрерывные успехи союзников, Пиренейский полуостров не имел большого значения в борьбе за Европу. Во-первых, он был слишком удален от мест главных сражений. Во-вторых, занятые здесь силы были слишком малы, чтобы существенно влиять на войну, в которой участвовали семь крупных держав и множество мелких государств. Ключ, открывающий врата Парижа, следовало искать не в Лиссабоне, не в Лондоне и не в Санкт-Петербурге. Его надлежало увезти на запад из тронного зала Фридриха Вильгельма, короля Пруссии.

Без активной поддержки Пруссии армии царя Александра не могли надеяться пройти далеко за Эльбу; если Пруссия не выступит, Австрия, неоднократно разбитая в прошлом, продолжит выжидательную политику, принц Бернадот в Стокгольме не изменит своему нейтралитету, небольшие германские государства не захотят испытывать судьбу, а покинувшие Францию в дни Террора аристократы — пенсионеры и нищие — будут по-прежнему играть в вист на британских водах, зарабатывая на жизнь уроками языка и фехтования. Весной 1813 года ключ находился в Пруссии, и врагов Наполеона волновал вопрос — хватит ли Фридриху Вильгельму храбрости воспользоваться им и последовать примеру своей покойной жены Луизы, чей патриотизм вдохновил Пруссию в 1806 году на борьбу за свободу — и она же сказала слова, ставшие эпитафией к этой катастрофе: «Мы почили на лаврах Фридриха Великого».

Несмотря на подъем национализма в России, да и по всей Германии, роковое решение принять было трудно. Король, личность ничтожная, помнил об ужасном уроке, преподанном ему в 1806 году, благоговел перед величием репутации Наполеона и, помимо прочего, лишился источника вдохновения, каким была для короля его героическая жена. Однако он не мог бороться с быстро нарастающей силой обстоятельств. По всему королевству усиливалось давление снизу — со стороны студенческих корпораций, амбициозных военачальников — типа Гнейзенау и Шарнхорста, молодых авантюристов из секретной армии графа Лютцова, практиковавшей ночные убийства, закаленных старых воинов вроде Блюхера, настолько ненавидевшего Наполеона, что всякий раз, как произносилось имя французского императора, ему в голову ударяла кровь; и в первую очередь — со стороны барона Штайна, повивальной бабки пангерманизма.

Из всех людей, выступавших в тот момент против Франции, барон Штайн был самой интересной и наверняка самой решительной и целеустремленной личностью. Высланный в 1808 году как угроза для безопасности Пруссии, он сперва направился в Вену, а потом в Санкт-Петербург, где стал другом и советником царя. Решительный, страстно любящий германские пейзажи и родные традиции и культуру, честный, неподкупный, не заботящийся о личной безопасности и с неизменной решительностью выступающий за объединение и независимость Германии, Штайн стоял как скала посреди всех тревог французского вторжения в Россию. Когда царь был готов идти на переговоры, именно Штайн советовал ему не обращать внимания на взятие Москвы и оставить завоевателей на милость климата. И сейчас, когда Французская империя съеживалась день ото дня, он увидел, подобно проблеску света в конце длинного туннеля, надежду на освобождение. Он терпеливо сплетал паутину восстания, не обращая внимания на махинации политиков типа Меттерниха, и презирал трусость своего государя. В декабре он писал: «Моя единственная родина — Германия. Династии мне безразличны в этот час великих свершений». Сейчас, когда настал момент для согласованных действий, Штайн покинул своего друга царя и поспешил в Бреслау — требовать от Фридриха Вильгельма решительных поступков.

Государства Восточной Германии уже проводили мобилизацию. Тайные общества перестали быть тайной. Всем боеспособным людям в возрасте от семнадцати до двадцати четырех лет выдавали оружие. Женщины обращали свои украшения в деньги на военные расходы. В Бреслау профессор Штеффене призвал студентов своего университета к оружию, и его призыв был услышан горячими молодыми людьми из Берлина, Кенигсберга, Йены, Халле и Геттингена. Вскоре благоразумие Фридриха утонуло в этой волне патриотизма. 1 марта он встретился с царем, 17 марта издал королевскую прокламацию, в которой созывал армию и формально объявлял войну. К 19 марта его призывы дошли до Рейна, а Штайн получил полномочия разработать новые правительственные структуры для всех освобожденных территорий. Германия, опираясь на победоносную армию русского царя, выступила в поход. Ключ к воротам Парижа, наконец, оказался в кармане Пруссии.

Однако войну нельзя выиграть только студенческими песнями и прокламациями. Да и гения наполеоновского масштаба не свергнешь силами патриотов-новобранцев, какую бы храбрость и жертвенность они ни выказали под огнем. Кроме денег и опытных войск, требовался и вождь, способный встать рядом с величайшим военачальником эпохи, и в этом заключалась одна из основных слабостей коалиции. Кутузов, «старый северный лис», как называл его Наполеон, умер в апреле. Он всегда выступал против похода в Европу и удовольствовался бы тем, что все до единого французы убрались обратно за Неман, но ужасное напряжение между июлем и декабрем 1812 года оказалось фатальным для старика, и место главнокомандующего русской армией занял Витгенштейн, намеренный вести войну за границами России.

Витгенштейн, в отличие от многих русских генералов того периода, сочетал решительность с осторожностью. За долгое отступление русских армий предыдущим летом частичную ответственность несло напряженное соперничество двух школ военной мысли. Барклай-де-Толли, командовавший центральной русской армией, придерживался веллингтоновской тактики выжженной земли, заманивая французов все глубже и глубже в опустошенную страну. Багратион, его соперник, выступал за наступательные действия, надеясь вырвать зубы у захватчиков и заставить их вернуться назад в Герцогство Варшавское. Кутузов, сместивший обоих командиров на полпути к Москве, продолжил отступление, но поддался искушению остановить французов в Бородине. В этом кровопролитном сражении его армия понесла ужасающие потери (среди погибших был и Багратион), но потери французов были не меньшими. С этого момента Кутузов оставался в обороне, по крайней мере до Красного, на полпути к границе, когда посчитал императорские войска легкой добычей. Тем временем Витгенштейн, прикрывавший небольшой армией Петербург, хорошо проявил себя. Хотя маршал Сен-Сир нанес ему несколько поражений, он оправился от них и осенью смог перейти в наступление и привести достаточные силы к Березине, чтобы внести свой вклад в разгром французов.

Теперь, с благословения царя, он получил возможность показать свое мастерство в открытом поле и с гораздо большими силами. С того момента, как он принял командование, русское наступление ускорилось, и самозваные освободители вскоре перешли Эльбу и заняли Дрезден, столицу короля Саксонии, сохранявшего верность Наполеону. Витгенштейну также представился шанс проявить свои таланты пропагандиста. «Немцы! — провозглашал один из его памфлетов. — Мы несем вам прусские порядки! Вы узнаете, что в Пруссии сын рабочего сидит рядом с сыном князя. Любое различие чинов меркнет перед великими идеями: король, свобода, честь, страна. Единственное, что нас различает, — талант и пыл, с каким мы стремимся в битву за общее дело!» Этот призыв, вышедший из-под пера человека, чей повелитель олицетворял самодержавие, и обращенный к людям, которых частенько гнали в бой палки унтеров, содержит в себе иронию, не ускользнувшую от историков. Однако он доказывает, что враги Наполеона научились у императора не только тактике боя. В течение всей последующей кампании аристократы, содрогавшиеся от ненависти при одном только слове «свобода», весьма широко пользовались им в своих пламенных обращениях к низшим сословиям. Люди, противостоявшие Наполеону в 1813-ми 1814 годах, не отличались либерализмом. Среди них, помимо царя и прусского короля, числился австрийский канцлер Меттерних, чья попытка перевести стрелки часов назад задержала социальное и политическое развитие Европы на два, а кое-где и на четыре поколения, в то время как русские крепостные и через тридцать лет после того, как Наполеон лег в могилу, не были свободными даже на бумаге. Австрийские меньшинства подвергались притеснениям до 1918 года, и это способствовало развалу империи Габсбургов, а в Берлине еще в 1878 году проводились массовые аресты «за дурные слова о кайзере». Участь прусского крестьянина практически не улучшилась до конца столетия, а в то время, когда Бернадот обвинял своего бывшего благодетеля в деспотизме, французским пленным в Швеции приходилось слышать вопли шведских солдат, подвергавшихся жестоким наказаниям за ничтожные проступки*.

Когда битва была выиграна и Европа стала избавляться от этих сомнительных прозелитов идеи равенства, все стало по-другому. Больше никто не вел зажигающих речей о рабочих, стоящих плечом к плечу с князьями. (Хотя для подавляющего большинства людей, спасенных от «деспотизма», это было нормальное состояние.) Потребовались жестокие революции почти в каждой европейской столице, чтобы правители наделили своих подданных правами, которые у французов при Наполеоне за полвека до того считались привычными и естественными.

Однако пропаганда подействовала, и в казармы устремились добровольцы. В городах и селах русских встречали как освободителей. Повсюду рвали и сжигали трехцветные флаги. Среди своих подданных Фридрих Вильгельм единственный сомневался в исходе войны. Объявляя мобилизацию под нажимом Штайна, Блюхера, Шарнхорста и царя, он задумчиво произнес: «Ладно, господа, я вынужден следовать вашему курсу, но помните, если мы не победим, нас уничтожат!»

Был еще один известный немец, без особой уверенности глядевший в будущее. Поэт Гете, наблюдая, как его соотечественники берутся за оружие, заметил: «Трясите цепями сколько хотите; вам их все равно не разбить. Наполеон для вас слишком силен!» В конечном счете и король и поэт ошиблись, но в грядущие месяцы не раз и не два вожди коалиции спрашивали себя, не начали ли они войну из-за избытка оптимизма.

В Париже новые веяния среди немцев не остались незамеченными, так же как и провозглашаемые в памфлетах союзников обещания дать всем свободу. К решению пруссаков Наполеон отнесся философски. «Явный враг лучше сомнительного союзника», — сказал он, должно быть мысленно оценивая верность князьков, пресмыкавшихся перед ним последние десять лет. Дружба всех их, кроме одного, оказалась бесполезной, а в некоторых случаях оборачивалась предательством на поле боя. Склонность людей к ошибкам никогда не удивляла Наполеона, но за годы ссылки на острове Святой Елены он неоднократно вспоминал манифесты коалиции весны 1813 года и собственную неспособность внедрить социальные завоевания революции на покоренных территориях. «Если бы я даровал конституции всем, кто их желал, и отменил вассалитет, — сказал он, — люди бы удовлетворились, и вся борьба свелась бы к состязанию князей за верховенство».

Именно в этом лежала истинная причина его падения, ставшего бедой не только для него лично, но для и всей Европы. В 1813 году наследственные деспоты временно заговорили языком свободных людей. Если бы Наполеон делом подтвердил свое намерение модернизировать Европу к востоку от Рейна, ему бы пришлось сражаться не с патриотами, а с наемниками.

Глава 3

«Только необходимое…»

I

23 февраля 1813 года, диктуя памятную записку своему другу, обер-церемониймейстеру двора Дюроку, Наполеон безусловно доказал, что вынес ряд ценных уроков из катастроф 1812 года. «Я намереваюсь поступить со своим багажом совершенно иначе, чем в мою прошлую кампанию, — объявляет он. — Я желаю сильно сократить свою свиту, штат поваров и количество посуды — только необходимое; и не для того лишь, чтобы меньше думать об этом, но и чтобы подать пример войскам. И в бою и в походе рацион, включая мой собственный, будет состоять из супа, вареной говядины, жареного мяса и овощей без какого-либо десерта… Уменьшить в той же пропорции число кухонь, брать две кровати вместо четырех, две палатки вместо четырех и соответствующую обстановку».

Никогда в жизни Наполеон не предавался радостям застолья. Ни дома, ни в походе он не придавал значения земным благам, но сейчас, когда ставкой была его судьба, он урезал свои личные потребности до минимума, готовясь к грядущим лишениям. «Не унывайте, дружище, — сказал он своему потрясенному начальнику штаба Бертье, когда принялся за восстановление утраченного при московской катастрофе, — давайте сыграем итальянскую кампанию заново».

Он питал меньше иллюзий, чем его друзья и враги. Никто лучше его не осознавал чудовищных трудностей, с которыми Франция столкнется грядущей весной. Еще до того, как пришли новости о союзе России и Пруссии и о текущем положении в Испании, Наполеон понял, что кампания в Германии будет решающей и что на карте стоит не меньше, чем созданная им империя. Он мог точно оценить военные способности царя и короля Фридриха Вильгельма, силу армий Жозефа, сдерживающих наступление Веллингтона, и верность таких людей, как Мюрат и тесть Наполеона Франц Австрийский. Он бы не вел войны двадцать лет, не научившись уравнивать превосходящие силы боевым опытом, и во время бессонных ночей, проведенных в борьбе с многочисленными проблемами создания и оснащения трехсоттысячной армии, ему должно было стать очевидным, что жизненно важным фактором в грядущем противоборстве окажется время. На вызов русско-прусского союза следовало ответить немедленно, прежде чем колеблющиеся наберутся храбрости и встанут в ряды врагов империи, прежде чем Веллингтон одержит победу на Пиренеях и превратит застарелую испанскую болячку в смертельную рану, но в первую очередь — прежде чем европейские династии воспрянут духом после целого поколения поражений.

И для императора превыше отчаянной нужды в складах, деньгах, офицерах и солдатах была отчаянная нужда во времени — чтобы восстановить блестящую кавалерию, поредевшую на долгом пути через русские равнины, чтобы укрепить еще оставшиеся в руках французов крепости, такие, как Данциг и Магдебург, чтобы разобраться с путаницей испанских дел, и главное — чтобы обучить восемнадцатилетних призывников началам воинского искусства. Но времени не было; его почти не хватало даже на то, чтобы собрать, не говоря уж о том, чтобы экипировать войско, обещанное императором тем, кто собрался вокруг него, когда он садился в сани, за две недели домчавшие его из Сморгони до Парижа. В Тюильри он прибыл в середине декабря, а сейчас был март, и его враги уже входили в Саксонию. К концу апреля ему следовало быть в поле с перспективой встретить и разбить армии трех, а может быть, и пяти крупных держав. Эта перспектива показалась бы безнадежной любому человеку, не считающему себя умственно превосходящим любое вообразимое сочетание наследственных государей.

Однако именно в этом заключалась сила Наполеона. Невзирая на недавнюю катастрофу, император сохранил не только самообладание, но и самоуверенность, свойственную ему смолоду. Он был человеком, живущим трудностями, греющим руки у огня предприимчивости, и в грядущем противостоянии на его стороне были два фактора — его репутация несравненного стратега и привычка лично вникать во все, кроме самых тривиальных, аспекты поставленной задачи. В то время как союзники были вынуждены работать в команде — а это самодержцам всегда нелегко, — Наполеон был единственным координатором своей политики, и это в очень большой степени обеспечивало ему инициативу. Ему не приходилось совещаться с коллегами и ждать решения большинства. Он издавал приказы и ожидал немедленного повиновения. И такими были его личность и административные способности, что повиновались ему всегда. Через несколько дней после возвращения во дворец, где его сперва не узнали слуги, он снова стал Наполеоном Риволи и Аустерлица, он работал, планировал, импровизировал, прикидывал, рассылая во все стороны опытных людей, и те выполняли его требования, чтобы не испытать его гнев. В истории войн не было подвига, подобного тому, что совершил он за три с половиной месяца между своим возвращением из Литвы и наступлением на восток от Рейна в борьбе за будущее Европы.

Рассказ графа Дарю иллюстрирует поразительную физическую выносливость императора в то время, когда ему шел уже сорок четвертый год. Совершенно измученный, Дарю заснул, пока Наполеон диктовал ему. Проснувшись, смущенный секретарь увидел, что его господин сидит за столом, собственноручно дописывая документы. Судя по тому, насколько сгорели свечи, Дарю спал долго. Когда он пробормотал извинения, Наполеон спокойно сказал: «Почему вы не сказали мне, что устали? Я же не желаю вашей смерти. Отправляйтесь в постель. Спокойной ночи». Дарю отправился в постель, а Наполеон без всяких признаков физической усталости продолжал работать глубоко за полночь.

Некоторые из сложных проблем снабжения армии, которые Наполеону приходилось решать между 18 декабря 1812 года и днем, когда он повел свою армию в поход, можно сравнить с проблемами, вставшими перед воюющими державами в 1917 году, третьем году позиционного тупика на Западном фронте. Тогда Франции, Англии и Германии остро не хватало людей, и они были вынуждены принять все возможные меры, чтобы как-то возместить ужасные потери первой и второй битв за Ипр, боев за Верден и наступления на Сомме. Между тем эти державы с огромным населением и находившейся в их распоряжении техникой XX века воевали меньше трех лет. Франция же вела почти непрерывные войны с 1792-го по 1813 год. Военная усталость угнетала все народы от Москвы до Лиссабона, но нигде она не проявлялась более очевидно, чем в стране, переживавшей непрерывные потрясения с того дня в июле 1789 года, когда парижская толпа штурмовала Бастилию.

Потери, понесенные во время русской кампании (вероятно, около 150 тысяч опытных солдат, не считая союзников), были лишь небольшой частью тех жертв, которые принесла Франция ради свержения собственного абсолютизма и распространения революционной веры по Европе. В 1813 году во Франции оставалось не много семей, не заплативших за триумфы Наполеона в Нидерландах, Италии, Египте, Чехии, Польше, Германии, Испании и Португалии, не говоря уже о поражениях на море. Вероятно, миллион молодых людей отдали жизни за то, чтобы парижские каменщики вырезали названия пятидесяти побед на недостроенной Триумфальной арке, а искалеченных на поле боя можно было видеть на улицах любой деревни Мена, Лангедока и Бретани и в каждом французском городке от Лилля до Пиренеев. К 1813 году цена, за которую призывник мог найти себе замену, взлетела до суммы, посильной лишь для богатейших семей страны. И однако, теперь, когда Франции угрожало столько врагов, средств для сбора новой армии было не только достаточно, но их можно было потратить, не подвергая опасности внутреннюю стабильность государства. И они были потрачены, с той эффективностью и безжалостностью, которая столь способствовала поразительной популярности этого человека, поднявшего Францию до положения самой могущественной и агрессивной европейской державы со времен Карла Великого.

Чтобы оценить это или понять, почему после стольких жертв Франция спешила принести новые ради сохранения династии, достаточно лишь прочитать доклад, сделанный в Законодательном собрании министром внутренних дел Монтиливе 25 февраля 1813 года. Он отчасти разоблачает распространенное мнение о Наполеоне как о грубом вояке, помешанном на крови и завоеваниях, и вместо этой бумажной фигуры показывает нам административного гения, который своими достижениями в гражданской сфере совершенно затмевал всех предыдущих властителей. Монтиливе заявил: «Невзирая на огромные армии, которых требовало состояние войны, население Франции продолжало возрастать; французская промышленность развивалась; никогда еще землю не обрабатывали так тщательно, никогда еще наши мануфактуры так не процветали; и никогда в нашей истории богатства не распределялись более равномерно во всех классах общества».

Было бы легко объявить все это демагогией политической марионетки, если бы не факты, упомянутые в конце доклада и содержащиеся в обзоре гражданских достижений за последние пятнадцать лет. Наполеон собственноручно преобразовал революционную анархию, терзавшую население с июля 1789 года до ноября 1799 года, в современное государство, сопоставимое с самыми прогрессивными в мире, не исключая и ближайшую соперницу по другую сторону Ла-Манша, не тронутую войной и гражданскими смутами. Изучался севооборот, множился скот, и улучшалась его порода, остались в прошлом феодальные владения, церковные десятины и монашеские ордена, столетиями угнетавшие мелких крестьян; юридические процедуры не только упростились, но и ускорились, щедро отпускались деньги на здания, порты, доки и гавани, страну пересекли новые дороги, десятками строились новые мосты, и миллионы франков были вложены в каналы, набережные и канализацию. «Эти чудеса, — говорит писатель-современник, — осуществились благодаря неизменной целенаправленности, таланту, вооруженному властью, и мудро и экономно используемым финансам». Эти достижения после столетий властвования беспутной аристократии и объясняют нам, почему в 1813 году Франция так охотно продолжила бесконечную войну.

Ежегодный призыв 140 тысяч рекрутов составлял ядро армии, но Наполеону, уже обдумывающему планы массированного наступления, требовалась армия полумиллионная. После внимательного изучения списков четырех предыдущих лет безжалостное прочесывание дало 100 тысяч человек, и еще 150 тысяч — проведенный на год раньше призыв 1814 года. Четыре новых полка были сформированы из сидящих без дела моряков, остальных забрали из Национальной гвардии и жандармерии, но эта масса людей, в подавляющем большинстве молодежь, никогда не державшая ружья и не спавшая под открытым небом, была бесполезна без опытных офицеров и унтеров, которые бы придали ей форму, и кавалерии, прикрывающей передвижения пехоты и предотвращающей ее разгром на открытой местности. Но и в том и в другом недостаток ощущался гораздо острее, чем в призывниках.

За морем в Англии, рассредоточенные по стране и побережью в городах, на блокшивах и в недавно построенной Дартмурской тюрьме, находилось около 41 тысячи ветеранов, крайне необходимых Наполеону, но британское правительство не намеревалось давать своему архиврагу возможность обучить и возглавить толпу крестьянских детей и подмастерьев, в частности потому, что во Франции в то время находилось менее чем 11 тысяч пленных англичан, которых можно было бы предложить в обмен. Поэтому инструкторов и ротных командиров Наполеон был вынужден искать в обескровленных полках на Пиренейском полуострове и в гарнизонных городках империи, где годами прятались сотни ветеранов прошлых кампаний, поздравлявших себя с тем, что удалось избежать опасностей и лишений войны в России и Испании. Были разосланы приказы призвать из запаса всех годных ветеранов, и профессиональные бездельники Великой армии неохотно отправились на сборные пункты. К тому времени, как липы и каштаны у казарм сотен городов в Северо-Восточной Франции покрылись листьями, старые служаки потели, обучая новобранцев, как строиться в каре и отбивать кавалерийские атаки, как заряжать и стрелять и как разбивать бивуак в темноте после двадцатимильного перехода с восьмидесятифунтовым ранцем за плечами.

В поисках годных людей император попытался осуществить проект, который пришел ему в голову еще несколько лет назад, а именно — принятие в новую военную иерархию аристократических семей, вернувшихся во Францию после того, как наполеоновский порядок пришел на смену революционному хаосу. Но этот план, как бы здраво он ни был задуман, не осуществился — создание четырех полков благородных французов, каким-либо образом избежавших предыдущих призывов, наткнулось на двойной риф предрассудков и зависти. Эти части, так называемая Почетная гвардия, не находили отклика в сердцах тех, чьи отцы и дяди бежали, спасаясь от организованной резни аристократов в 1792-м и 1793 годах, и возбуждали резкую враждебность у Императорской гвардии — костяка армии, и Наполеон отложил слияние старого и нового до лучших времен.

Второй проблемой было воссоздание кавалерии. Французы, выжившие на 550-мильном переходе от Москвы до Немана, питались кониной, и максимум, чего смогли достичь армейские реквизиции к апрелю, изъяв транспортный скот со всех французских ферм, — 15 тысяч лошадей.

Итак, какая-никакая армия была. Дома форму надел каждый третий из здоровых мужчин от семнадцати до сорока пяти лет, а за границей принц Эжен, вице-король Италии, кое-как сколотил сорокатысячный корпус вокруг крохотного ядра уцелевших в русском походе. Финансы державы были пополнены благодаря ряду мер, включавших в том числе новую эмиссию бумажных денег, фактическое изъятие муниципальных фондов, продажу лицензий, штрафы, патриотические займы и другие средства, иные из которых принадлежали к репертуару профессионального мошенника. Была сделана попытка придать очередной кампании некоторый ореол святости посредством нового конкордата с Папой (в то время — узником во Франции); приманкой его святейшеству служило обещание вернуть Германию под власть Папы. Но все эти усилия и импровизации, пусть иногда блестящие и действенные, не могли дать имперской Франции орудия для ведения войны на два фронта, и, планируя смелое наступление, Наполеон шел единственным доступным для него путем. Юго-западную дверь приходилось бросить на произвол судьбы, по крайней мере, до тех пор, пока главный противник не будет разбит в сражении. Австрия и Швеция, потенциальные враги, до сих пор официально числились нейтральными, а большинство государств Центральной и Западной Германии пребывало в раздумьях. Решающая победа вернула бы их лояльность, восстановив французское владычество на восток до Одера. Отставив на время свои тяжкие труды по набору и снабжению армии, человек, придумавший систему ведения войны, основанную исключительно на наступлении, обратил все свое внимание на стратегические возможности, постепенно принимающие очертания на его военных картах.

II

Самой дальней целью грядущей кампании, как виделось Наполеону в начале апреля 1813 года, была нижняя Висла. Чтобы дойти до нее, гоня перед собой русско-прусские войска, следовало пересечь Рейн, Заале и Эльбу и сосредоточить основную ударную силу в районе Лейпцига. Следовало также обезопаситься от возможного предательства своего тестя-императора, который мог ударить с гор Чехии по правому флангу, а кроме того, удерживать города Ганзейской лиги и быть готовым к шведскому нападению.

Изогнутая линия французских гарнизонов в районе, где ожидались главные бои, уже укорачивалась. Теперь она опиралась на Бремен, Магдебург, Бамберг, Виттенберг и Дрезден, так как в марте Эжен был вынужден оставить свою новую штаб-квартиру в Берлине и отступить в Лейпциг. Пока что, пользуясь ежедневно прибывающими с запада подкреплениями, он держал оборону, но поднимающаяся волна патриотизма была слишком мощной, и все, что ему удавалось, — удерживать соседние подчиненные государства в состоянии внешней покорности. Перед его фронтом находились изолированные императорские отряды, запертые в сильных крепостях — Данциге, Кюстрине и Штеттине, но Дрезден, невзирая на личную верность короля Саксонии, открыл свои ворота пришельцам, став брешью в хрупкой оборонительной линии, разделявшей Европу на два лагеря — восточный, где доминировала коалиция, и западный, номинально союзный Франции. Саксония, наводненная отрядами союзников, была потеряна, а ее властелин стал изгнанником.

Будущее зависело от степени уступчивости императора. Захочет ли он восстановить свою власть на всем континенте к западу от русской границы или же, после демонстрации силы и, возможно, нескольких тактических побед, удовлетворится тремя четвертями пирога и согласится на компромисс? Той бурной весной 1813 года вовсе не казалось, что он рассматривает вторую возможность, и все же, читая его переписку того времени и его воспоминания, продиктованные много лет спустя, мы понимаем, что в тот момент он волей-неволей согласился бы оставить за собой Италию, Голландию и города Ганзейской лиги и смягчить свое отношение к Пруссии, Австрии и, прежде всего, к России. То, что вскоре после его первых побед обстоятельства изменились, стало трагедией не только для Франции. Это стало трагедией для Европы, которая, не прошло и ста лет после смерти Наполеона на острове Святой Елены, снова была истерзана войной, а потом, спустя поколение, — еще раз. Первая мировая война, трагедия Гитлера и «холодная война», разделяющие Европу и по сей день, — прямые потомки ошибочных суждений Наполеона и взаимной подозрительности держав, объединившихся против него весной и ранним летом 1813 года.

15 апреля, в тот день, когда Наполеон сел в экипаж и направился в Майнц, первый крупный сборный пункт на его пути на восток, ситуация была трудной, но никак не отчаянной. Ни Россия, ведущая войну, ни Австрия, играющая в выжидание, не имели твердого намерения изгнать Наполеона с европейской сцены. Их соперничество относительно объединения Германии и будущего статуса Польши было слишком острым, чтобы общими силами начать борьбу с титаном. Царь не желал усиления Габсбургов за счет Франции, в то время как в Австрии прекрасно понимали, что воспоследует из объединения Германии и выдвижения Пруссии в ряды великих держав. Барон Штайн мог мечтать о сильной Германии, доминирующей в Европе, как доминировала Франция после своей пагубной революции, но Меттерних, зарившийся не только на Иллирийские провинции на Адриатике, но и на кусок Польши, мечтал совсем о другом. Люди, наделенные властью в Петербурге, Вене и Берлине, могли разглагольствовать о свободе и равенстве, но их главной целью в грядущей борьбе было изменение баланса сил в свою пользу. Россия и Пруссия пришли к удовлетворительному (пусть временному) согласию, сделавшись старшим и младшим партнерами в кровавой задаче обуздания Наполеона, но не в их интересах было создавать вакуум, который бы заполнили Габсбурги. Следовало также задуматься о будущем Швеции, ведь наследник стокгольмского престола раньше был французским маршалом и сейчас видел в себе возможного преемника Бонапарта. И помимо всех этих подводных течений был еще британский флот, безраздельно господствующий на морях, и растущая заморская империя, обещавшая принести в грядущие десятилетия колоссальные богатства. Неудивительно, что Наполеон чувствовал себя вполне уверенно, пока экипаж катил его по Северо-Восточной Франции на свидание с измученным Эженом. Он лучше, чем кто-либо из его современников, знал о непостоянстве и взаимной подозрительности наследственных монархов, ведь почти двадцать лет он делал из них спицы для колеса государственной власти, ступица которого находилась в Тюильри, и сейчас в его интересах было беспрерывно давить на них, воевать не только пушками и штыками, но и обещаниями, намеками и заверениями. Он был опытным мастером этой игры, и в данный момент целью его усилий стала Вена.

Через месяц после начала наступления он писал своему тестю: «Я полон решимости умереть, если надо, во главе всех честных французов, чтобы не стать посмешищем для англичан или позволить моим врагам восторжествовать надо мной. Пусть Ваше Величество задумается о будущем. Не отбрасывайте плоды трехлетней дружбы, не возобновляйте старые интриги, которые ввергли Европу в бесконечные войны и потрясения. Не приносите в жертву мелким побуждениям счастье нашего поколения и вашей собственной жизни; не жертвуйте истинными интересами ваших подданных и (почему бы мне так не сказать?) члена вашей семьи, искренне привязанного к вам, ибо Ваше Величество может не сомневаться в моей неизменной преданности».

Должно быть, Меттерних, читая это письмо в Шёнбрунне, улыбался. Разве мог он либо его повелитель находить удовлетворение в таких заверениях со стороны человека, дважды за последние восемь лет занимавшего Вену и во втором случае увезшего с собой эрцгерцогиню из рода Габсбургов, родившую ему сына, который, как надеялся отец, увековечит его завоевания?

Три великие армии сближались. Застывшей в ожидании Европе казалось, что происходит увеличенный до гигантских масштабов поединок древнеримских гладиаторов: Россия и Пруссия держат сети, Франция — меч. К северу и югу от поля боя Швеция и Австрия колебались, не решаясь вступить в это состязание в силе и мастерстве. Англия, последний гладиатор, сделала выбор, но находилась слишком далеко от арены битвы и была способна лишь на отвлекающие диверсии. Для объективного наблюдателя борьба казалась крайне неравной: три, а может быть, и пять против одного. Но для ее участников все было не так просто. Человек, наступающий на них, имел репутацию, более чем восполнявшую разницу в численности. Это была далеко не первая проба сил, и в прошлом именно он, а не его противники, всегда выходил победителем.

Глава 4

На Саксонской равнине

I

Великая Саксонская равнина, на которой разворачивалось гигантское противоборство, представляет собой живописную страну со множеством рек. В 1813 году пейзажи здесь были вполне пасторальными: луга, поля, широкие пастбища среди холмов, дубовые и каштановые рощи, орошаемые притоками Эльбы, которая рассекает равнину надвое. Условия для маневров, особенно кавалерийских, здесь были прекрасные, а население состояло из крестьян, мелких торговцев и ремесленников, которые причиняли так мало беспокойства покорившим их французам, что Наполеон сказал: «Здесь не был убит ни один мой солдат». Летом тут можно было отдыхать и мечтать или же растить хлеб и жирный скот. Старые города процветали, медленные спокойные реки походили своим характером на крестьян. К северу лежала граница Пруссии, а к югу — горы Чехии, соответственно аванпосты немецкого фанатизма и австрийской бдительности, но в местах основных боев, вдоль дороги от Вейсенфельса до Лютцена и от Лейпцига до предместий Дрездена, партизан почти не было, и ситуация, конечно, была не сравнима с теми трудностями, которые испытал Эжен при отступлении из Восточной Пруссии. Беззаботному саксонцу, в сущности, было все равно, кто им правит, пока ему не мешали обрабатывать свое поле и заниматься своими делами, и бедствия его повелителя, вынужденного бежать из собственной столицы — Дрездена, его мало тревожили. Он привык к передвижениям наполеоновских армий и к постою войск во всех городах и деревнях между 1806-м и 1813 годом. Отношения между расквартированными солдатами и хозяевами были в общем дружескими. Позже ветераны Великой армии с ностальгией вспоминали о дававших им кров толстых немцах, и гарнизонная служба в стране, где не было опасностей, зато в изобилии еда, представляла приятный контраст по сравнению с пустынями Египта, Испании и России.

15 апреля Наполеон выехал в экипаже из Сен-Клу. Императора сопровождал его старый спутник Коленкур, привыкший к неожиданным откровениям своего повелителя, так как он проделал вместе с императором эпическое путешествие из Сморгони в Париж, во время которого Наполеон непрерывно говорил обо всем, что приходило ему в голову. Впереди были новые откровения и афоризмы. Устраиваясь на сиденье, Наполеон сказал: «Я завидую последнему бедняку в моей державе. К старости он уже заплатил свой долг стране и может спокойно сидеть дома с женой и детьми. И только одного меня неумолимая судьба снова и снова гонит на поле боя».

Но вздохи императора не взволновали Коленкура. Конечно, верно, что после второго брака Наполеона и рождения законного наследника император начал жаловаться на не дающие ему покоя войны и мечтал, как буржуа, посидеть в шлепанцах у камина, но по сути своей он был человеком действия и всегда им оставался; брошенный вызов никогда его не устрашал. Невзирая на явные недостатки своих новых батальонов, он сохранял прежнюю уверенность в себе. Он так часто и с такой легкостью бил врагов, что их военные перспективы в грядущей кампании не могли его испугать. Пусть ему не хватает тяжелой артиллерии и боевых офицеров, а особенно — кавалерии, чтобы развивать успех, но подчиненные ему генералы были самыми опытными в мире, и среди них были люди, чьи имена уже стали легендой среди профессиональных военных во всей Европе, Америке и на Ближнем Востоке. Даву и Вандамм шли на Гамбург, чтобы усмирить ганзейские города. Ней, герой отступления и идол новобранцев, был уже в поле, выступив из Франции в марте, словно не было 550-мильного марша от Москвы до Гумбиннена. Бертье занял привычное место начальника штаба и спал прямо в огромной карете, мотавшейся туда и сюда по Европе, словно ею правил дьявол. Здесь же были маршалы Макдональд и ветераны Мортье и Удино, а также Виктор, а вокруг них собралась еще сотня воинов, надеявшихся заслужить в грядущей войне маршальский жезл. Суэм, Бертран, Рейнье и Рапп — вот лишь четверо из этой отборной команды ветеранов. В распоряжении императора находился старый друг и опытный артиллерист Мармон, готовился вести в бой своих баварцев Ожеро. В Галиции действовал Понятовский со своими поляками, сохранившими полную верность империи, в целом двенадцать корпусов — достаточно для противостояния русским и пруссакам с их посредственными начальниками: Витгенштейном, Шварценбергом и семидесятидвухлетним Блюхером.

И при всем этом Наполеон, садясь в свой экипаж и завидуя последнему бедняку в своих владениях, мог задуматься о серьезной нехватке боевого материала, так как для молодых призывников даже дойти до Саксонии по пути, в изобилии оснащенном складами, было тяжелым испытанием. Большинству из них не исполнилось и двадцати лет. Они родились в 1793-м и 1794 годах, когда их страну раздирали революция и гражданская война, народ голодал, и потому были не такими выносливыми, как бойцы, покорившие Италию, прошедшие туда и обратно по Синайской пустыне и торжествовавшие при Маренго, Аустерлице, Фридланде и Ваграме.

Господа Эркман-Шатриан[2] в своем превосходном документальном романе «История призывника 1813 года и Ватерлоо» рисуют живую картину переживаний этих мальчишек, попавших в такую передрягу. Оба автора родились в 1822 году и росли среди ветеранов Великой армии, от которых и получили материал для книги. Герой романа Жозеф Берта — домашний мальчик, вдобавок хромой. Его рассказ о сражениях в Саксонии в 1813 году так же точен в деталях, как воспоминания реальных лиц, например капитана Мориса Барре из 47-го пехотного линейного полка или кавалерийского майора Марбо, чье описание наполеоновских войн, с точки зрения младшего офицера, заслужило ему похвалу и наследство ссыльного императора.

Вот как Берта описывает свой первый день в Майнце по пути на фронт: «Из-под арки выкатилось несколько фургонов, и нам объявили сперва по-итальянски, а потом по-французски, что сейчас будут выдавать оружие, и те, чье имя назовут, должны выходить вперед… Каждый вызванный получал саблю, подсумок для патронов, штык и ружье. Их вешали поверх блуз, сюртуков, шинелей, и мы в своих разнообразных шляпах и шапках стали походить на шайку бандитов. Я едва мог тащить свое тяжелое ружье, а подсумок свисал до колен, пока сержант Пинто не показал мне, как укорачивать ремни; он был добрым человеком. Все эти лямки, врезающиеся в грудь, приводили меня в ужас, но тут стало ясно, что наши беды еще не кончились, как я было решил. Прикатил фургон с боеприпасами, и каждому выдали по пятьдесят патронов. Вместо того чтобы велеть нам расходиться и вернуться на квартиры, капитан взмахнул саблей и крикнул: „Правая шеренга, шагом марш!“ Забили барабаны».

Берта не питал иллюзий относительно своей будущей роли рядового в императорской армии. При напоминании о возможной славе он говорит: «Слава — не для нас. Она для людей, живущих весело, которые хорошо кушают и хорошо спят; они танцуют и развлекаются и в придачу получают славу, которую мы завоевываем потом, кровью и перебитыми костями. Таких бедолаг, как мы, куда-то отправляют, и нам повезет, если мы вернемся и сможем работать, лишившись одной из конечностей…» Дальше он описывает отношение гражданских людей всех наций к солдатам-победителям: «И когда те, кто пытался добыть славу, убивая других, проходят мимо с перебинтованными руками… и если так случится, что их носы красные от вина, которым они подбадривали себя на долгом марше под дождем и снегом, про них говорят: „Они же обычные пьяницы… Просто-напросто нищие бродяги!“»

Берта наверняка представляет собой более точный, чем любой другой литературный персонаж того времени, прототип французского призывника эпохи наполеоновских войн, и его едкие отзывы о военной дисциплине найдут отклик в сердцах миллионов людей более поздних поколений, которых кабинетные патриоты отправляли на поиски славы в болота Фламандии и в джунгли Вьетнама и Малайи. «Я выучил, что капрал всегда прав в разговоре с рядовым, сержант всегда прав в разговоре с капралом, старший сержант всегда прав в разговоре с сержантом, младший офицер всегда прав при разговоре со старшим сержантом и так далее вплоть до маршала Франции — даже если он посреди ясного дня заявит, что светит луна или что дважды два равно пяти. Усвоить это нелегко, но здесь очень полезным может оказаться большой стенд, который следует повесить в комнате и время от времени перечитывать, чтобы успокоить свои мысли. На этом стенде перечисляется все, что только может пожелать солдат — например, вернуться в родную деревню, отказаться от службы, спорить со своим командиром и так далее — и после каждого пункта следует напоминание, что он будет расстрелян или, как минимум, получит пять лет каторги с прикованным к ноге пушечным ядром, если сделает это».

Берта, разумеется, вымышленный персонаж, но нам не придется долго искать, чтобы найти его реальный прототип. Капитан 47-го полка Барре, посылая своих новобранцев в первые сражения кампании, записывает: «Вечером 29 апреля, находясь в бивуаке, мы впервые за эту кампанию услышали пушки. Молодой солдат 6-го полка при звуке канонады, раздающейся довольно далеко, взял из козел свое ружье, словно собираясь его чистить, и, уходя, сказал товарищам: „Черт! Какой жуткий звук! Но мне его слушать недолго“. Укрывшись за изгородью, он вышиб себе мозги».

Как говорили старые солдаты, оркестр настраивался. Маршал Ней, Рыжий, как прозвали его солдаты за цвет волос, был уже в поле. Лучшего человека, чтобы вести необстрелянных юнцов в бой, было не найти. Ней воевал почти непрерывно с того момента, как еще до революции был зачислен в гусары, и список его боевых подвигов начинается с Самбр-э-Мёза, когда юные солдаты революции отбросили от границы профессиональные армии. Нею как тактику почти не было равных, но он был полевым офицером, не стратегом. Порой посланцы императора не могли его найти после того, как он входил в соприкосновение с врагом. Он мог с каре пехотинцев отразить атаку кавалерии или оборонять деревню штыками. Рядовые обожали его, и, хотя вспыльчивый характер мешал его дружбе с равными по званию, каждый офицер в императорской армии уважал его храбрость в атаке и стойкость в обороне.

Именно отряды Нея под командованием генерала Суэма первыми подали французским новобранцам пример храбрости. Пробиваясь навстречу армии Эжена на нижней Заале, корпус Нея у Вейсенфельса неожиданно наткнулся на 10 тысяч русских кавалеристов. Французы к собственному удивлению не только отбили кавалерию, но и взяли штурмом батарею из шести пушек, захватив их все. Ней объявил, что никогда не видел такой решительности и доблести у новобранцев. В тот же день взвод из 15 солдат 13-го линейного полка отбил атаку полка прусских гусар, не потеряв ни одного человека.

Тем временем Наполеон, собравший 180 тысяч солдат в Майнце, приближался со своей обычной скоростью и вскоре появился на сцене, перебросив через Заале три моста и переправив через нее значительные подкрепления. Именно здесь, в теснине Риппах около деревни Позерна, Великая армия понесла первую серьезную потерю в кампании, ставшей роковой для многих людей, целое поколение властвовавших в Европе.

Маршал Бесьер, в прошлом парикмахер, а со времен итальянской кампании близкий друг Наполеона, вместе с гвардейскими кавалеристами, которыми командовал в двадцати жестоких битвах, напоролся на пушку и был убит ядром, раздробившим его запястье и грудь. Почти при совершенно таких же обстоятельствах четыре года назад под Эсслингом погиб его соперник маршал Ланн.

Бесьер стал вторым из двадцати шести маршалов, погибших в сражении. На поле боя был убит еще один, а затем последовала длинная полоса насильственных смертей, включая две казни, самосуд и самоубийство. Почти случайная смерть такого ветерана, как Бесьер, показалась мрачным предзнаменованием. Он пользовался всеобщим расположением за мирный нрав и исключительную вежливость, был единственным из маршалов, кто во время революции выступал на стороне роялистов* и заслужил любовь гвардии и своего вождя. Капитан Барре видел, как его тело увозят в тряском фургоне. «В его лице император потерял верного друга, старого и доблестного товарища по оружию, — говорит он, добавляя: — Смерть этого достойного маршала сильно меня опечалила, ибо я долгое время служил под его началом; он был очаровательным и учтивым человеком».

Этот отзыв младшего офицера о маршале раскрывает нам тайную силу наполеоновских армий: крепкие связи личной дружбы между высшими и низшими в Великой армии — явление для того времени уникальное, даже среди ветеранов Легкой бригады Пиренейской армии Веллингтона, и внесшее серьезный вклад в почти непрерывную цепь французских побед с 1792-го по 1814 год.

В самой гуще забот, сопровождавших начальный этап кампании, Наполеон нашел время отправить вдове Бесьера следующее послание: «Моя кузина! Ваш муж погиб на поле чести. Потеря, которую понесли вы и ваши дети, конечно же велика, но моя еще больше. Герцог Истрийский (титул Бесьера. — Р.Ф.Д.) умер благороднейшей смертью, без мучений. Он оставил незапятнанную репутацию — лучшее наследство, которое мог передать своим детям. Я гарантирую им свое покровительство. На них перейдет вся привязанность, которую я питал к их отцу».

Но истинную эпитафию произнес Ней, боевой товарищ погибшего маршала. Глядя на тело человека, вместе с которым они сражались плечом к плечу еще капитанами, он сказал: «Это наша судьба. Это красивая смерть», — и отправился к своим юным солдатам, чтобы вести их по равнине к Лейпцигу.

II

Эжен теперь был рядом с Великой армией, и 2 мая оба войска встретились около обелиска, воздвигнутого на месте смерти протестантского «северного льва», шведского короля Густава Адольфа, чья армия встретила и разбила армию Католической лиги при Лютцене в 1632 году*.

Чтобы попасть сюда и соединиться с главными силами, Эжен совершил чудеса не столько доблести, сколько изобретательности. Еще с того момента, как в январе Мюрат бросил остатки армии 1812 года на Балтийском побережье, Эжен упорно собирал войска, отбивал атаки, изо всех сил старался сдержать подъем патриотического духа в Пруссии и постепенно отступал на юго-запад, оставляя ненадежные позиции. Он образцово выполнял свои обязанности, отправлял всех больных в госпитали и писал бесчисленные письма родителям, пристававшим к нему с расспросами о судьбе их сыновей во время великого отступления.

Закрепившись в конце января в Познани, Эжен провел первый смотр сил. Среди окружавших — многие из них находились на грани смерти, остальные были физически и духовно измождены ужасающими лишениями отступления — было много старших как возрастом, так и опытом, но все они подчинились ему, как в начале итальянской кампании 1796 года Бонапарту подчинились ветераны Массена и Ожеро. Здесь были генерал Роге, по-прежнему приверженец жесткой дисциплины, генералы соответственно саперных войск и гвардейской артиллерии Эбле и Ларибуазьер, а также маршалы Бертье, Лефевр и Ней, все, за исключением последнего, утомленные и больные, страдающие от того, что в следующем поколении получит названия контузии и военной усталости. Генерал Эбле, который с крайним напряжением сил навел переправу и спас армию на Березине, умер в кенигсбергском госпитале, а за ним последовал и Ларибуазьер, потерявший сына в Бородинской битве. Закаленный старик Лефевр, когда-то командовавший конвоем, который вернул короля Людовика и Марию Антуанетту в Париж после их неудачного бегства в Варенн, также оплакивал гибель любимого сына, а блестящий Бертье находился в нервном шоке. Они держались, но непрестанно ворчали. Эжен решился на смелый ход. Он отправил всех старших офицеров, способных передвигаться, в отпуск, избавив себя от потока непрошеных советов, и после этого в окружающем его хаосе начал появляться какой-то порядок. Оставив Польшу, он перебрался в Берлин, а потом в Магдебург, где под его начало пришли подкрепления и артиллерия, и его войско снова начало походить на боевую силу. Из Парижа по-прежнему шли советы, иные из них дурацкие. Наполеон писал: «Если прусские города не сдаются, их следует сжигать!» Эжен был слишком практичным, чтобы таким способом напрашиваться на неприятности. Он продолжал планировать и импровизировать, пока не собрал под своей командой чуть больше 50 тысяч человек и 150 пушек. Если бы император последовал совету маршала Макдональда, который тот дал под Новый год, то его силы были бы гораздо больше. Маршал-шотландец заблаговременно предвидел отступление за Одер и Эльбу, а может быть, и за Рейн, и предложил бросить крепости Данциг, Замоск, Модлин и Пиллау. Но к его совету не прислушались, и во всех этих местах, а также в Штеттине, Торуне, Торгау, Кюстрине и нескольких других укрепленных пунктах, были оставлены гарнизоны из ветеранов. Таким образом Великая армия принесла в жертву сто тысяч человек, которые могли бы решить исход осенней борьбы. Наполеон, до того сторонник сосредоточения войск, вырыл своей армии могилу, отказавшись от такой тактики во время отступления к Рейну. Из этих изолированных частей, раскиданных по всей Европе, можно было бы собрать огромную армию опытных бойцов, чтобы защищать границы Франции.

К апрелю Эжен находился на нижней Заале, и его суровое одиночество близилось к концу, но в этот момент враг вошел в Дрезден и приготовился набросить свою сеть на приближающиеся главные силы. Союзникам, выступившим на Лейпциг, должно быть, казалось, что еще одно усилие закончит то, чего не завершили русские морозы и не удалось всем предыдущим коалициям, — свержение и пленение человека, который еще с весны 1796 года поставил всю Европу с ног на голову.

III

Новая Великая армия, двигавшаяся с запада по открытым равнинам в сторону Лейпцига, насчитывала 145 тысяч пехотинцев при 372 пушках, но всего лишь 7500 кавалеристов.

Центр занимал Третий корпус Нея силой пять дивизий, состоявших почти исключительно из новобранцев, чей боевой опыт ограничивался стычкой при Вейсенфельсе. Выступив из Лютцена, где в ночь с 1-го на 2 мая располагался его штаб, Наполеон с генералом Лористоном направились прямо на Лейпциг, не ожидая серьезного сопротивления и тем более прямой атаки, поскольку Наполеон полагал, что основные силы врага стоят в городе. Мармон и Бертран с большей частью гвардии были пока что на западном краю равнины, но спешили на помощь. Еще дальше к северу находился Эжен вместе с Макдональдом и еще одним сильным пехотным корпусом, направляясь к Эльстеру.

В девять часов утра 2 мая началось общее наступление на Лейпциг. Лористон, ушедший вперед, мог видеть в подзорную трубу пригород Лейпцига Линденау. Мальчишки Нея, расположившиеся в цепочке деревень — Кайе, Эйсдорфе, Ране, Кляйн-Горшене и Гросс-Горшене, — варили суп среди выстроившихся вдоль длинных улиц домиков, садов и огороженных пастбищ. Пасторальный, ласкающий глаз пейзаж, который к ночи превратится в сцену ужаса и опустошения.

Крайняя нехватка кавалерии лишила Великую армию глаз. Наполеон, как оказалось, весьма заблуждался относительно местонахождения врага. В двух милях от центра Великой армии за невысокими холмами собралась элита русско-прусской армии, переправившаяся через Эльстер в два часа утра.

Стратегия союзников была проста до прямолинейности; им представилась уникальная возможность исполнить ее. Номинальными командирами были царь Александр и прусский король, но фактически армию возглавляли Витгенштейн и пожилой Блюхер. Их целью было удержать Лейпциг отрядом из 5000 человек и ударить в фланг французам с севера, разрезав их армию на две равные части и загнав восточную, дальше всего продвинувшуюся половину, в Эльстер. Осуществив это, они могли спокойно расправиться с резервами, подходящими с запада, со стороны Вейсенфельса и Наумбурга.

Этот план весьма пришелся по душе импульсивному старому вояке Блюхеру. Вместе с ним в то солнечное майское утро были два знаменитых лейтенанта Шарнхорст и Гнейзенау (в честь которых были названы два неуловимых немецких линкора во Второй мировой войне), и для Шарнхорста Лютценская равнина станет концом пути. 80-тысячное войско, подкрепленное грозной артиллерией и двадцатипятитысячной отборной кавалерией в резерве, построилось в четыре плотные колонны и обрушилось на ничего не подозревающий Третий корпус. Битва началась с ужасной канонады, пробивавшей бреши в рядах французских новобранцев. К семи утра союзники полностью развернулись и беглым шагом наступали на деревни. Самое позднее к девяти битва должна была закончиться, а Великая армия уничтожена одним ударом. То, что этого не случилось и французы к сумеркам сумели превратить неизбежную катастрофу в скромный триумф, произошло вследствие двух факторов — присутствия гениального военачальника и доблести толпы мальчишек, получивших боевое крещение в таком огне, который бы ужаснул армию ветеранов.

Все свидетели Лютценской битвы описывают первую канонаду как одну из самых ужасных во всех наполеоновских войнах; здесь, на равнине, не было никакой защиты от дождя снарядов, обрушившегося на неопытную пехоту. Люди падали десятками, но никто не покинул рядов, и после каждого опустошительного залпа призывники строились и медленно отступали, собираясь в деревнях. Потом, потеряв убитыми и смертельно раненными почти треть людей, Третий корпус сумел выдержать и отбросить несколько массированных атак пехоты и бесчисленные кавалерийские налеты. Невзирая на отчаянную храбрость, французы полегли бы, если бы не стены деревенских домов, к которым их под неослабевающим огнем вели офицеры и сержанты.

К одиннадцати утра каждый амбар, коттедж, загон для скота и свинарник превратился в маленькую крепость. Снова и снова героическая пехота Блюхера штурмовала штыки новобранцев, орудуя палашами и прикладами ружей; снова и снова налетали гусары и казаки с саблями и пиками; но хотя французы медленно отступали, это было не бегство или хотя бы намек на бегство. Гросс-Горшен и Кляйн-Горшен были взяты, отбиты и снова потеряны, Кайя захвачена, а деревушки Рана и Штразидель на западном краю периметра завалены трупами. Две деревни горели, к ужасу раненых, но бой продолжался вихрем крохотных побед и миниатюрных катастроф, среди которого генерал Жерар, получивший несколько ран, отказывался покинуть поле боя и держался в ожидании помощи, которая, как он знал, должна прийти. Рядом с ним, сражаясь с доблестью гвардейцев, стояли все, что остались от двадцати тысяч мальчишек, едва овладевших мастерством заряжать и разряжать ружья, но сейчас они отражали все попытки оттеснить их с поля боя. Их доблесть — наследие революционной и наполеоновской традиций — спасла армию.

IV

Наполеон ушел уже довольно далеко к Лейпцигу, когда справа от себя услышал грохот близкой канонады союзников. Его реакция была реакцией молодого Наполеона, ошеломившего мир под Лоди, Риволи и Арколой. В России о нем говорили, что он уже не тот, что власть, домоседство и возраст иссушили его жизненные силы и притупили его острую проницательность. Что это мнение ошибочно, стало ясно уже через несколько секунд. Без малейшего колебания, не дожидаясь гонцов с донесениями или мнения ближайших соратников, которое придало бы ему уверенности, Наполеон принял решение. Союзники нанесли мощный удар в попытке разрезать армию, растянутую более чем на тридцать миль по дороге и равнине, надвое. Значит, нужно остановиться, развернуться и лично возглавить фланговую контратаку, задержав натиск союзников на Третий корпус, пока Мармон и Бертран не смогут ударить справа, Лористон слева, и затем Макдональд тоже справа. Тем временем с центра решительный удар нанесут шестнадцать батальонов Императорской гвардии и восемьдесят орудий под личным командованием императора.

Но сперва следовало что-то сделать, чтобы спасти Третий корпус, и Ней галопом отправился собирать новобранцев. «Кавалерии у нас нет, придется обходиться пехотой, как в Египте», — сказал Наполеон и начал отдавать четкие и подробные приказы всем находившимся поблизости командирам. На юг, запад и север помчались адъютанты, но, прежде чем кто-либо из них выполнил задание, Ней уже был среди своих обороняющихся рекрутов, переползая от одного места к другому и выкрикивая оскорбления врагу голосом, которым он отбил сотни атак на арьергард во время отступления по русским равнинам полгода назад.

Эффект его присутствия, как говорит свидетель, был волшебным. Рыжий был здесь, и о бегстве или отступлении больше никто не думал. Помощь шла, и Ней знал, что, если он продержится, ситуация изменится не в пользу людей, уже уничтоживших половину его корпуса, но знал он также, что окружение атакующих силами Макдональда, Лористона, Бертрана и Мармона займет какое-то время и что император сможет осуществить сильный контрудар в центре лишь после полудня. Оставался только один выход — удерживать горящие руины деревень остатками каре, гибнущими от выстрелов, пик и штыков.

Капитан Барре, сражавшийся с дивизией на правом краю поля боя, оставил нам живую картину того, что приходилось испытать офицеру одного из уцелевших каре в течение этих тяжелейших часов. Он удерживал строй своих мальчишек под шквальным огнем, выбивавшим одного офицера за другим, и под мощными кавалерийскими атаками в промежутках между залпами. Менее чем через час битвы Барре, до того пятый капитан в батальоне, стал его командиром. Три с половиной часа бойцы не знали ни мгновения передышки. Поредевший батальон медленно отходил к деревушке Штр азид ель. К тому времени одна только часть Барре потеряла сорок три солдата и почти всех офицеров. Сам Барре получил две раны, причем одну из них нанесла попавшая ему в лицо оторванная голова младшего лейтенанта. Он даже узнал человека, чья кровь залила его: «…Очень милый юноша, который, за два месяца до того покидая Ecole Militaire[3], сказал: „К тридцати я буду полковником или погибну“».

В те минуты Барре думал, что бой проигран, но майор, только что прибывший из Испании, уверял его, что победа близка, указывая на колонны Четвертого корпуса Бертрана и Пятого корпуса Лористона, обрушившиеся на врага с крайних левого и правого флангов. Майор рассудил верно. Менее чем через час остатки батальона Барре пошли вперед и отбили захваченные деревни, понеся новые потери под новыми залпами.

Сеть была брошена, но враг оказался гораздо проворнее. К 2.30 пополудни маневры, намеченные императором, были выполнены. Еще через два часа Бертран и Мармон сомкнулись на правом фланге, а Лористон громил правое крыло врага. Маршал Макдональд, не в состоянии наступать на равнине без кавалерии, описывает яростные атаки отчаявшейся русской конницы на его корпус. Все они были отбиты с тяжелыми потерями, и генерал Латур-Мобур* предложил осуществить контратаку своими смехотворно маленькими кавалерийскими силами, но осторожный Эжен не позволил ему этого.

К 5.30 все было готово для атаки по центру. Молодая гвардия построилась в четыре плотные колонны; Старая гвардия и гвардейская кавалерия всячески ее поддерживали. Генерал Друо привел восемьдесят пушек, и вся колонна пошла вперед как боевой таран. Ничто бы не устояло на ее пути. Рана, Гросс-Горшен и Кляйн-Горшен были взяты штурмом, и русские резервы не могли удержать натиск. Врага ярд за ярдом оттесняли к Эльстеру, и только нехватка кавалерии у французов не позволила довести дело до полного разгрома.

Несколько человек, имевших возможность наблюдать за Наполеоном во время этой атаки, оставили свидетельства о его личном участии в сражении и воодушевляющем эффекте, который оно оказывало на молодых бойцов. За двадцать лет, проведенных на войне, он никогда не подвергал свою жизнь такому риску, мчась туда-сюда среди пуль и ядер, летящих со всех сторон. Мармон, «впоследствии недруг Наполеона», отдает должное его храбрости и находчивости и говорит, что даже умирающие, завидев императора, приветствовали его. Нет никаких свидетельств, чтобы правители союзных держав когда-либо вели себя подобным образом, хотя Блюхер сражался со своей обычной доблестью, а его лейтенант Шарнхорст в 6.30 получил смертельную рану.

Новобранцы, залегшие среди руин деревень, узнавали о ходе французской контратаки по приближающейся пальбе гвардейской артиллерии. К 7.30 все кончилось. Враги переправились за Эльстер, прикрывая свой отход кавалерией. Преследовать их было невозможно, и они спокойно отступили к Лейпцигу, а затем к Дрездену. Но для французов победа оказалась пирровой. Их потери убитыми и ранеными составляли более 20 тысяч человек, в большинстве своем из Третьего корпуса Нея. Потери союзников были меньше — приблизительно 12 тысяч. Отмечая стойкость новобранцев, Наполеон сказал: «В моих юных солдатах я нашел всю доблесть моих старых товарищей по оружию. В течение двадцати лет, что я командую французскими войсками, я никогда не видел такой храбрости и преданности».

На рассвете 3 мая император объехал поле. Друзей и врагов, еще подававших признаки жизни, свезли в амбары на перевязку, а затем отправили в госпитали Лейпцига и Вейсенфельса. Среди погребенных с военными почестями по приказу императора оказался молодой прусский солдат, найденный в обнимку с флагом, который он защищал до конца. Флаг был похоронен вместе с ним.

Глава 5

«Ни пушки! Ни пленника!»

I

Между Вейсенфельсом, где раздались первые выстрелы, и Бреслау, где через тридцать четыре дня закончился первый этап кампании, протекает десять рек, в том числе три — широкие потоки даже в это время года, а остальные — мелкие притоки Заале и Одера. И все их форсировала французская армия, движущаяся вперед лавина жаждущих победы конных и пеших, ветеранов и новобранцев, с величайшими командирами той эпохи во главе, подстегиваемые боевой доблестью своего поколения кирасиры, драгуны, уланы и гусары, летучая артиллерия с легкими пушками и зарядными ящиками, усатые гренадеры гвардии и рекруты, потеющие под тяжестью ранцев, — все шли на восток, но слишком медленно и неуклюже, чтобы охватить армии царя Александра и Фридриха Вильгельма Прусского, отступающие к силезской границе и северному отрогу Чешских гор, пограничных с Австрией. На окровавленной равнине Лютцена Наполеон восторжествовал над врагами, но решительная победа ускользнула от него. Теперь ему был нужен новый Аустерлиц, триумф, который заставит Европу согласиться на лучшие условия, которые она сумеет выторговать у человека, еще несколько недель назад казавшегося раненым гигантом, окруженным врагами и предателями. Нейтральные государи и сатрапы по всему континенту выжидали в мучительных колебаниях, пока три армии передвигались по огромной центральной равнине. Из столицы в столицу мчались курьеры с предложениями и контрпредложениями. В лагере союзников царило уныние и взаимное недоверие, а при дворах немецких князей и герцогов — замешательство и смущение. Меттерних в Вене обдумывал все имеющиеся возможности в попытке найти решение на любой случай. В Штральзунде бывшего маршала Бернадота, ожидавшего британских субсидий, одолевала неприятная мысль, что, может быть, он все-таки поставил не на ту лошадь.

Итог великой Лютценской битвы был скорее политическим, а не военным: на смену решительности пришли колебания. Ложная заря надежды светила и французам и союзникам. Армии встретились и померились силами, но хотя сейчас две из них отступали, а третья наступала, все три по-прежнему находились в поле, и каждая получила подкрепления, более чем возместившие бреши, пробитые артиллерийскими залпами, кавалерийскими атаками и убийственными столкновениями пехотинцев, которые завалили трупами разрушенные деревни на равнине. Австрия, лихорадочно вооружавшаяся, оставалась потенциальным посредником. Швеция, с ее опытной армией, держалась в стороне. Веллингтон и его закаленные в боях англичане и португальцы продолжали наступать на Пиренейском полуострове. Ничего не было решено — и не будет решено, пока равнины Саксонии не обагрятся кровью полумиллиона человек.

Исход Лютценской битвы прибавил решимости только одному человеку, королю Саксонии, выделявшемуся среди марионеточных монархов тем, что он единственный видел в Наполеоне не нейтрального благодетеля и не деспота, а друга.

Когда русско-прусские силы заняли его столицу, король бежал в Прагу. Сперва дрезденцы приветствовали пришельцев как освободителей, но теперь бюргеры оказались в точно таком положении, как жители Гамбурга ранней весной. Человек, которого они считали беглецом, стоял у их ворот с победоносной армией. К счастью для горожан, их повелитель присутствовал здесь и мог вступиться за подданных. Побитые освободители ушли за Эльбу и за Шпрее к Баутцену, где окопались, построив за городом укрепления; их арьергард расположился на лесистой возвышенности, а левое крыло опиралось на Чешские горы. Девятый корпус маршала Макдональда шел вперед, преодолевая разрушенные пролеты мостов при помощи лестниц, и пробился к берегам Шпрее. За ним следовал Эжен, написавший весьма вежливое письмо королю Саксонии, в котором извинялся за то, что приходится «воевать во владениях Его Величества», а после него шла вся Великая армия, две грозные боевые колонны под командованием маршала Нея и самого Наполеона. 8 мая, через шесть дней после победы при Лютцене, император вступил в Дрезден.

Крайним напряжением сил майнская и эльбская армии были полностью перегруппированы. Северную колонну Нея, состоявшую из Второго, Третьего, Пятого и Седьмого корпусов — 80 тысяч пехотинцев и 4800 кавалеристов, — возглавляли маршал Виктор и генералы Лористон и Рейнье. Наполеон, наступающий по более южной дороге, вел гвардию, гвардейскую кавалерию и Четвертый, Шестой, Девятый и Двенадцатый корпуса под командованием соответственно генерала Бертрана и маршалов Мармона, Макдональда и Удино — первоклассных солдат с двадцатью годами активной службы за плечами. Кавалерийские силы этой армии составляли 12 тысяч, а ее пехотные полки вместе с гвардией — 107 тысяч человек.

Несмотря на временное численное преимущество, Наполеон по-прежнему был весьма склонен к компромиссу, если его удастся достигнуть минимальной потерей территории и престижа. Именно с таким настроением он встретил прибывшего в лагерь австрийского эмиссара и отправил к царю своего опытного дипломата Коленкура. Он считал возможным использовать на благо Франции недоверие Австрии и разногласия между союзниками.

Как выяснилось, его оптимизм был чрезмерным. Противники, сильно потрепанные в поле, тем не менее не были готовы уступать императору победу, в то время как Меттерних, ведя тонкую игру, продолжал заламывать невозможную, по мнению Наполеона, цену за австрийский нейтралитет — ни много ни мало как восстановление власти Габсбургов в Иллирии и Далмации на Адриатике, вывод французских войск из Польши и Нидерландов и независимость ганзейских городов на севере. Такую цену император не был готов платить даже за поражение, и переговоры на эту тему превратились в пустую болтовню.

В русском лагере за Баутценом русские дипломаты просто отказали Коленкуру в аудиенции царя, по-прежнему настаивая, чтобы все переговоры о мире велись через Австрию. Трения среди врагов Франции были еще не слишком велики, но Наполеон, оценивая в Дрездене текущую ситуацию, решил, что еще одна крупная победа решит его проблемы, вызвав раскол новой коалиции и в третий раз после 1800 года оставит архиврага императора, Великобританию, в изоляции. Имея это в виду, он изучил военные карты и отправил свои батальоны в наступление. Если удастся охватить русско-прусскую армию в Баутцене и ударить на нее с флангов, он сможет диктовать условия, как диктовал их в 1807 году в Тильзите, а затем весной 1809 года после Ваграма. Под напором армии Нея с северо-запада и мощным ударом самого императора в центре союзники вынуждены будут отступить на австрийскую территорию, а тогда удастся разоблачить предательство императорского тестя. Если Австрия действительно нейтральна, беглые армии будут разоружены. Если же Меттерних убедит нерешительного Франца начать войну, французская гвардия обрушится на Вену неудержимой лавиной, и тогда вся Европа, включая Швецию Бернадота и уделы немецких князьков, будет вынуждена сделать выбор в пользу императора. Снова восстановив контроль над Европой, французские ветераны смогут вернуться на Пиренейский полуостров и загнать Веллингтона в Португалию. Еще одно усилие — и дело сделано. Будущее династии будет обеспечено, и триколор станет развеваться от Вислы до Торрес-Ведрас. Нею был отправлен приказ оставить два корпуса для прикрытия Берлина, а остаток армии сосредоточить у Баутцена. Сам же Наполеон со своей гвардией и четырьмя корпусами вышел из Дрездена, направляясь точно на восток к Шпрее.

II

Принц Эжен, вице-король Италии, в письме к своей обожаемой жене Августе, дочери баварского короля, сообщал, что собирается подать прошение о месячном отпуске и ожидает получить его в течение восьми дней. На самом же деле он получил целых два месяца, даже не подавая прошения, поскольку по прибытии в Дрезден сразу был послан в Италию собирать новую армию. Наполеону не меньше, чем новобранцы в казармах, была нужна убедительная демонстрация, и он приложил все усилия, чтобы его пасынок четко понял ситуацию. «Собирай войско открыто, — сказал император, — и позаботься, чтобы в Австрии наверняка узнали о твоей деятельности». Новая Итальянская армия, набранная на западном фланге империи Габсбургов, должна была обеспечить нейтралитет Меттерниха, пока судьба Европы решается на Шпрее. Это был превосходный ход, но сразу после него Наполеон сделал психологическую ошибку, которая в итоге стоила ему кампании.

Помня о невеликих стратегических талантах Нея, он послал ему советника в лице швейцарского военного теоретика, генерала Жомини. Учитывая темперамент Нея, выбор был особенно бестактным. Ней вообще не любил теоретиков, а Жомини скорее, чем любой из них, привел бы маршала в ярость, потому что его Ней терпеть не мог и не доверял ему.

Взаимоотношения двоих этих людей когда-то были очень тесными. Именно Ней стал покровительствовать хитроумному офицеру-наемнику, который пропагандировал свои трактаты о военном искусстве во французских лагерях в эпоху консулата. Потом они сотрудничали в Швейцарии, а еще позже, когда намечалось вторжение в Англию, Жомини стал начальником штаба Нея в булонской армии вторжения. Но с тех пор маршал и генерал постоянно ссорились, и теперь Ней рассматривал присутствие Жомини как сомнение в своих способностях военачальника. Очень чувствительный, когда речь шла о его военной репутации, Ней был раздосадован таким назначением. И в грядущие решающие дни его недовольство приведет к очень серьезным последствиям на поле боя.

Рассчитывая на своевременную поддержку на левом фланге, основная часть Великой армии приближалась к Шпрее, где авангард Макдональда уже имел возможность познакомиться с сильными позициями русско-прусской армии. Ожидая прибытия Наполеона, маршал прибег к проверенной временем уловке, чтобы враг принял его войско за главные силы французов. Он приказал разжечь на левом берегу реки бесчисленные костры. Неизвестно, обманул ли этот прием союзного главнокомандующего Витгенштейна, но, во всяком случае, тот не стал рисковать. Получив под Баутценом подкрепления в виде 16 тысяч русских солдат под командованием Барклая-де-Толли (одного из героев 1812 года) и 11 тысяч пруссаков во главе с Клейстом, союзники не высовывали носа из своих траншей, не более чем демонстрируя готовность к сопротивлению, когда французы вели разведку их позиций. Это было 19 мая, через семнадцать дней после Лютценской битвы и через двадцать один день после первой стычки у Вейсенфельса.

План Наполеона был так же прост, как и большинство его крупных наступлений. Для наполеоновской стратегии нехарактерны усложнения ни в замысле, ни в исполнении. Обычно она сводилась к тщательному выбору места главного удара, сосредоточению сил, достаточных для осуществления решительной атаки, и приведению в расстройство главных сил врага ударом по самому слабому сектору его обороны. Но во всех великих битвах Наполеона в конечном счете все зависело от точного расчета времени, и именно этот фактор стал решающим 20-го и 21 мая 1813 года в Баутцене. Здесь все шло по плану, кроме времени, а к этому единственному изъяну в операции привели две прошлые ошибки, в которых отчасти был повинен сам Наполеон. Первая заключалась в неверной оценке расстояний; ответственность за это должен делить начальник штаба Бертье. Вторая — непродуманное назначение Жомини в советники Нею. Эти, казалось бы, незначительные неточности в безупречном во всех иных отношениях плане битвы в конечном итоге повлияли на весь ход истории XIX века.

Посланный Нею приказ отменял предыдущее указание направить два корпуса (Виктора и Рейнье) на Берлин и требовал от маршала идти со всеми своими силами на Вайсенберг, городок на правом крыле союзников, чуть позади их позиций. Однако Нею приказывалось задержаться в Прайтице, местечке в нескольких милях от Вайсенберга, чтобы скоординировать нападение на пруссаков с фронтальной атакой Наполеона из Баутцена. Если бы план удался — а для неудачи не было никаких оснований, — вся русско-прусская армия была бы загнана на территорию Чехии, подвластную Австрии, а придумать более невыгодное место для бегущей армии трудно. Поскольку Австрия в данный момент не могла и не хотела поддержать союзников, непосредственным результатом их поражения мог быть только мир на французских условиях. И не было бы ни Лейпцига, ни отречения, ни Ватерлоо и ссылки на остров Святой Елены.

Но план провалился, и провалился он потому, что Наполеон не принял в расчет более ранний приказ Нею отправить половину его армии на Берлин. К тому времени, как Ней получил новый приказ, Седьмой корпус Рейнье был остановлен, а Второй корпус Виктора находился в Зенфтенберге, в пятидесяти милях от Баутцена. Обоим командирам были немедленно отправлены приказы идти на соединение с главными силами, но до их прибытия у Нея оставалась только половина людей, а времени почти не было. Тем не менее Ней, как человек, которого всегда манит артиллерийская канонада, выступил 21 мая в 4 часа утра и через шесть часов был в Прайтице, где сразу столкнулся с бдительным Блюхером и ввязался в бой. Если бы Рейнье и Виктор находились на расстоянии удара, это могло бы оказаться удачей. Они двое напали бы на Вайсенберг в тылу врага, пока Ней и Лористон отвлекали бы внимание пруссаков, и правое крыло союзников в конце концов было бы оттеснено к центру позиций, которому и без того приходилось туго. Но Рейнье находился за тридцать пять миль в Хойерсверде, а Виктор — в пятнадцати милях к северо-западу в Зенфтенберге, и никто не мог зайти в тыл Блюхеру, который, сражаясь со своим обычным упорством и имея преимущество в кавалерии, отступил и ушел из подготовленной Наполеоном ловушки.

Тем временем удача в Баутцене, похоже, улыбалась французам. Стычки происходили уже 19 мая, а утром 20 мая началась главная атака. Маршал Макдональд устремился через Шпрее по восстановленному мосту, а Бертран и Мармон последовали за ним по подмостям и понтонам. Бертран встретил серьезное сопротивление Барклая-де-Толли, но к трем часам дня надежно закрепился на правом берегу, и союзники, теснимые по всему фронту, отступили к своим укреплениям за городом. К шести вечера стрельба утихла, но Наполеон, предполагая, что на следующее утро последует неотразимый удар Нея с севера, просидел всю ночь над картой, диктуя приказы. В восемь часов утра 21 мая, продумав диспозицию до мельчайших деталей, он отдал приказ к началу атаки и улегся спать на груде шкур в своей палатке*.

Второй день боя оказался для французов еще более счастливым, чем первый. Царь Александр, вмешивавшийся в диспозиции своих генералов, подыграл Наполеону, предполагая, что целью императора было оттеснить его на север, подальше от австрийской территории, а не на юг, прямо туда, и услужливо перевел свои главные силы в центр и на левый фланг, сильно ослабив крыло Блюхера. Маршал Удино, чья воинская репутация уступала только Нею (в наполеоновских войнах он получил тридцать четыре раны), при сильной поддержке Макдональда, Бертрана и Мармона обрушился с гвардией на центр союзников. Сопротивление было делом безнадежным, и русские начали поспешно отступать. Именно в этот момент появление Нея с севера смяло бы весь фронт союзников и загнало их в чешские ущелья. Но Ней не пришел. Маршалы не видели слева от себя ни дыма батарей Нея, ни признаков того, что крыло Блюхера теснят к центру. Вместо этого происходило только общее отступление. Союзники под напором французов отходили не к югу, как ожидалось, а точно на восток, к Герлицу на реке Нейсе.

III

За неудачей Нея захлопнуть ловушку стояло гораздо больше, чем нехватка солдат, вызванная отходом Рейнье и Виктора на дальний берег Шпрее. В то судьбоносное утро Ней находился в угрюмом настроении и демонстрировал свое недовольство буквальным выполнением приказов — едва ли не самое глупое, что может сделать независимый полководец, принимающий участие в комбинированной операции на поле боя. Наполеон велел начинать атаку в полдень, и, когда Жомини, видя полный успех в центре, настаивал на немедленной атаке всеми силами до последнего человека и последней пушки, Ней отказался. Много лет назад, в йенской кампании 1806 года, его упрекали за излишнее рвение, и, возможно, он помнил об этом, но более вероятно, что его упрямство было вызвано присутствием наемника-швейцарца, дающего непрошеные советы. Он дотошно выполнял приказы императора, все сильнее и сильнее увязая в сражении с Блюхером, пока даже этот полководец, вовсе не славящийся военной проницательностью, не разгадал план Наполеона и не приготовился к быстрому отступлению. Глядя на юг, он мог оценить продвижение сил Удино на левом фланге и в центре, и вскоре стало очевидно, что остался лишь один выход — поспешное отступление к Нейсе. Для Блюхера, известного своей нелюбовью к каким бы то ни было отступлениям, решение было нелегким. Всем своим существом он ненавидел французов, и его понятия о стратегии ограничивались свирепыми атаками по центру, отчего его даже прозвали при жизни Генерал Вперед. Но в данном случае альтернативы прекращению боя и отступлению не имелось, а сделать это он мог, поскольку, в отличие от противника, у него было много кавалерии. Он отступил, а вслед за ним отступили русские центр и левое крыло, двигаясь на восток вдоль австрийской границы к Силезии. К вечеру поле боя осталось за французами, но на что им было это поле? Французская пехота совершенно выдохлась. Кавалерии, чтобы довершить разгром побитого врага, как под Йеной, Аустерлицем и Ваграмом, у них не было. Все, на что они были способны на следующий день (22 мая), — отправить в погоню гвардейскую кавалерию под командованием генерала Брюйера, и в этот момент батарея, прикрывавшая отступление союзников, двумя выстрелами нанесла французам три тяжелых удара.

Первое ядро смертельно ранило Брюйера, блестящего кавалерийского командира, который был серьезно ранен четыре года назад во время аналогичного преследования после Ваграма. Второе ядро оказалось еще более смертоносным. Отскочив от дерева, оно убило генерала Киршенера, а затем поразило обер-церемониймейстера двора Дюрока, одного из старейших и любимейших товарищей Наполеона по оружию.

Из всех легендарных фигур Великой армии Дюрок — самый привлекательный. Добрый, дружелюбный, абсолютно преданный, открывший счет своим подвигам еще в дни первой итальянской кампании, он пользовался любовью и обожанием всего наполеоновского штаба. Его принесли на маленькую ферму и позвали к умирающему императора. За три дня боя погибло около двадцати тысяч человек, но ничья смерть не задела Наполеона так глубоко, как смерть Дюрока. Хирург сказал ему, что надежды на излечение нет, и он отвернулся. «Не беспокойте меня до завтра», — пробормотал он и побрел в свою палатку. Дюрок умер в ранние часы 23 мая, и Наполеон заплатил владельцу фермы, где лежало тело великого маршала, 800 фунтов в пересчете на английские деньги, приказав, чтобы пятая часть этой суммы была истрачена на памятник Дюроку. Остальное должно было послужить компенсацией за повреждения, причиненные ферме во время боя. Тело Дюрока, вместе с телом другого популярного солдата, маршала Бесьера, убитого под Лютценом, впоследствии было перевезено во Францию и похоронено в Доме инвалидов, но деньги, оставленные на памятник и на ремонт фермы, той же осенью оказались в карманах наступающих союзников.

Смерть друга привела Наполеона к такой депрессии, которая поразила людей, с ранней юности сделавших войну своей профессией, и, возможно, как-то повлияла на заключение временного перемирия. Сперва Ланн, в 1809 году под Эсслингом, потом Бесьер под Лютценом, а теперь Дюрок. Старые товарищи по Италии исчезали со все возрастающей скоростью, и Наполеон, осматривая поле и подсчитывая цену очередной победы, которая не стала решающей, мог принять решение перебраться за стол переговоров.

Тем временем Великая армия шла на восток. Наполеон мрачно заметил: «Ни пушки! Ни пленника! Эти люди не оставляют мне ничего, кроме гвоздей!» Удино был оставлен сзади — собирать своих солдат и двигаться на север, на Берлин. Остальные, воссоединившись с Неем, пересекли реку Кацбах по направлению к Яуэру, а союзники отступили за Бреслау на Одере. 29 мая пришла весть, что Даву и Вандамм вошли в Гамбург, а 1 июня, достигнув Бреслау, Наполеон решил согласиться на предложение о перемирии до 20 июля, позже продленное до 16 августа с целью провести всеобщую конференцию в Праге.

На последнем этапе наступления французская армия прошла через деревню, где в апреле умер русский фельдмаршал Кутузов — «старый северный лис», как называл его Наполеон. Императора нельзя обвинить в недостатке уважения к доблестным противникам, и, хотя Кутузов сделал больше, чем кто-либо другой, для его изгнания из Москвы за Неман полгода назад, Наполеон не питал злобы к старому воину и приказал воздвигнуть памятник в его честь.

Младших офицеров, сержантов и рядовых, шагающих в погоне за врагом по залитым солнцем дорогам, через цветущие луга, не могла не радовать перспектива перемирия. Капитан Барре из третьего батальона 47-го линейного полка был вполне доволен жизнью. В Борне около Лютцена через два дня после битвы его попросили рекомендовать отличившихся к наградам, а 18 мая, во время марша на восток в составе корпуса Лористона, он сам был назначен кавалером ордена Почетного легиона под номером 35505. Этот орден был предметом вожделения в Великой армии и в то время еще не обесценился последующими неразборчивыми раздачами. «Никогда награда не доставляла столько удовольствия», — записывает этот достойный офицер, но одно из награждений в 47-м полку имело иронические последствия. Один из старших сержантов Барре был произведен в адъютанты и все еще занимал эту должность, когда был уволен в следующем году. «Если его произвели бы в офицеры, он бы остался в армии, — отмечает Барре. — А так он стал чиновником в одном из правительственных департаментов и к 1824 году сколотил себе состояние!»

Барре играл заметную роль в Баутценской битве. Он входил в штурмовую группу, которая взобралась на стены города без лестниц. 21-го и 22 мая он находился в самой гуще сражения, и его рота понесла ужасные потери от вражеской артиллерии: двадцать один человек убитыми и ранеными. Барре же не получил ни царапинки, и удача сопутствовала ему вплоть до вступления в городок Яуэр на дальнем берегу Кацбаха: здесь Барре споткнулся о тяжелый предмет, упрятанный в торбу. Барре ходил в походы с Великой армией уже девять лет, и его нюх на добычу и на съестное был исключительным. Он подобрал торбу и потащил ее с собой, позже обнаружив внутри самую большую индейку, которую когда-либо видел. Для Барре и его товарищей эта находка была не хуже военной победы. Позвали офицеров с кулинарным опытом, собрали все ингредиенты и обшарили бивуак на предмет овощей. Вскоре маленькая компания наслаждалась самым изысканным угощением, какое довелось отведать после выступления из Парижа, запивая обед несколькими бутылками превосходного моравского вина. «Удовольствие от общества товарищей и спокойный обед, плод кулинарных талантов наших друзей, — отмечает капитан Барре, — позволили нам провести несколько приятных часов, столь редких в военное время».

Во всех солдатских письмах, дневниках и воспоминаниях целые страницы посвящены подобным случаям — ясный признак того, что снабжение в наполеоновских армиях находилось отнюдь не на высоте. Солдатам обычно предлагалось самим искать продовольствие. Тот факт, что французы могли сражаться и совершать переходы, питаясь плодами собственных реквизиций, отчасти объясняет распространенную в то время среди европейцев поговорку: «Там, где проходит Великая армия, даже крысы голодают».

Саксония была очищена, и кровопролитие временно прекратилось, но какой ужасной ценой? По всей дороге от Заале до Одера в свежих могилах лежало около 100 тысяч человек, в том числе 40 тысяч французов. Госпитали в Вейсенфельсе, Лютцене, Лейпциге и Дрездене приняли столько же больных и раненых. Русские и пруссаки понесли более тяжкие потери, но они непрерывно возмещались колоннами, движущимися на запад из России, и постоянным притоком патриотичных молодых немцев с рекрутских пунктов в сфере влияния союзников. Французские линии коммуникаций протянулись через Дрезден и Лейпциг до Майнца и пограничных укреплений на Рейне, а Франция непрерывно воевала с 1792 года. Было самое время остановиться и ограничиться тем, на что можно было претендовать после ошеломляющих, но не ставших решительными побед короткой кампании, постаравшись разжечь соперничество России, Пруссии и Австрии. Войска встали лагерями. Дипломаты собрали чемоданы и отправились в Прагу. За четырьмя неделями боев последовали десять недель болтовни.

Глава 6

«Сомнительное разрешение существовать»

I

Перемирие, разделяющее две саксонские кампании, продолжалось пятьдесят дней, и в течение этого времени дипломаты пустили в ход все свои старые уловки, добавив к ним много новых. Все эти пятьдесят дней, зачастую до глубокой ночи, представители сторон торговались и блефовали с такой ретивостью, которая не повторится за столом переговоров вплоть до конференции великих держав в Версале сто шесть лет спустя. В качестве упражнения в терпении и хитроумии зрелище было поразительное. Но как демонстрация коварства и двойной игры оно не могло порождать у честных людей с обеих сторон желания поскорее вернуться на поле боя.

На переговорах все вертелось вокруг Австрии. Захочет ли она связать свою судьбу с союзниками, положить в свой карман полмиллиона английским золотом и сделать ставку на свою способность сдерживать Россию и остановить рост Германской империи? Или она предпочитает медлить и водить за нос как Наполеона, так и своих соперников на севере и на востоке? Или же станет домогаться обширных территориальных приобретений, примкнув (или угрожая примкнуть) к Франции, в попытке не дать России или Пруссии заполнить вакуум власти, который последует за расчленением Французской империи? Никто этого не знал — ни Наполеон, ни царь, ни прусский король, ни британские посланники, ни, конечно, сам Меттерних при открытии переговоров. Все походило на чрезвычайно сложную карточную игру, в которой каждому игроку кажется, что у него козыри на руках, и где результат зависит от того, кто сделает меньше ошибок и чье хладнокровие будет соразмерно брошенному вызову.

В течение почти всего XIX века было модно рассматривать кампанию 1813 года как освободительную войну. Державы коалиции представлялись как сила, состязающаяся с человеком, которого амбиции довели почти до безумия, но открытие архивов после падения династий Романовых, Гогенцол-лернов и Габсбургов в 1917-м и 1918 годах привело к трезвой переоценке этой борьбы. Тогда стало ясно — а позже подтвердилось, — что большинство людей, игравших в свои игры в залах заседаний дрезденского дворца и на последующей официальной конференции в Праге, были не теми, кем казались, — не паладинами, согласившимися забыть свои личные разногласия ради общей борьбы с мегаломаньяком, а профессиональными интриганами, озабоченными почти исключительно своими собственными выгодами и своей карьерой. Их общей целью, если таковая имелась, было восстановить в Европе старый порядок, при котором происхождение было всем, а личные заслуги — почти ничем.

Нельзя, конечно, сказать, что цели Наполеона в его борьбе против врагов были демократическими в том смысле, в каком мы понимаем это слово сегодня. Стоит прочесть лишь несколько его писем того времени, чтобы понять, что во многих отношениях он был столь же расчетливо эгоистичен, как его противники, но в его пользу говорит хотя бы то, что его сильнее заботило не прошлое, а будущее с его огромными возможностями, которые обещал новый век, пришедшими на смену обычаям прошлой эпохи, мертвым уже тогда, летом 1813 года. «Эти войны были следствием конфликта между прошлым и будущим», — заметил он в ссылке. И, обдумав и окончательно отвергнув условия, предложенные державами, которые его армия новобранцев изгнала с поля боя, сделал вывод: «Они пообещали мне сомнительное разрешение существовать…» В качестве примечания к этим рассуждениям Наполеон добавил, что, если наследственный монарх может надеяться после двадцати поражений вернуться в свою столицу, такой бесславный конец заграничной войны неприемлем для «выскочки из солдат». Он прекрасно понимал, что Франция жаждет мира, но полагал, что продолжительный мир нельзя обеспечить договором, подписанным прижимистым человеком, сидевшим напротив него за столом переговоров, и в этом отношении история подтвердила его дальновидность. Дискуссии, последовавшие за отречением Наполеона в течение девяти месяцев перемирия, нисколько не уменьшили взаимного соперничества России, Австрии, Франции и новой державы — Пруссии. В сущности, оно сохраняется до сих пор, после столетия притеснений, двух мировых войн и бесчисленного количества мелких конфликтов, предшествовавших двум крупным. Мечта о Европейской федерации, вдохновлявшая европейские завоевания Наполеона, вновь всплыла только в Римском договоре, и цена этой федерации осталась прежней — гегемония Франции во главе с де Голлем.

В основе дрезденских и пражских переговоров о перемирии лежали зависть и недоверие. Позиция Австрии, не вовлеченной в катастрофы 1812 года и в последующую кампанию, окончившуюся в Баутцене, была прочнее, чем в течение всего последнего десятилетия, и она воспользовалась этой своей позицией безжалостно и эффективно. Собранная в Чехии двухсоттысячная армия была великолепной картой в игре, и, когда Меттерних 24 июня (за три дня до его противостояния с Наполеоном в Дрездене) встретился с русским и прусским послами, именно он, а не воюющие державы, задавал тон. Его предложения сводились к шести основным пунктам, и жесткость условий свидетельствовала об опасениях Австрии, что Наполеон использует период перемирия для возобновления тильзитского баланса сил, который, в сущности, представлял собой раздел Европы между Россией на востоке и Францией на западе. Эти опасения были вполне оправданными. Русские, уничтожив Великую армию на своей земле, склонялись к тому, чтобы предоставить Западную Европу собственной судьбе, и, если бы Австрия не так стремилась стать арбитром будущего Пруссии, вполне возможно, что царь ограничился бы своими владениями и отказался вести войска так далеко на запад от своих границ.

Однако британские агенты раздавали значительные взятки, а русских солдат одолевало сильное искушение предать Францию, и особенно Париж, огню и мечу, отплатив Наполеону за разрушение Москвы прошлой осенью. Англия, несмотря на непрерывные успехи на море и на Пиренейском полуострове, хотела всего-навсего вырваться из европейского котла, но только когда баланс сил, краеугольный камень ее политики в течение столетий, будет перераспределен в ее интересах. Пруссия в этом водовороте интриг играла роль достаточно крупной пешки. Еще одной ставкой в игре было будущее древнего Польского королевства, которое Наполеон, несмотря на множество полуобещаний, так и не восстановил.

Шесть статей Меттерниха были направлены на возвращение Австрии ее былой доминирующей позиции в Европе. В них входило упразднение Герцогства Варшавского (Польши), расширение Пруссии за счет части Польши и Данцига, восстановление австрийской власти над Иллирией и Триестом на Адриатическом море, независимость ганзейских городов на Балтике, роспуск Рейнской конфедерации и, наконец, восстановление западной границы Пруссии, какой она была в 1806 году, до поражения при Йене.

По сути своей это было требование, чтобы Франция вернулась к своим естественным границам — Рейну, Альпам и Пиренеям. Что касается французского присутствия в Италии, которое особо не оговаривалось в статьях, Наполеон был вполне прав в своих предположениях, что любой мир, заключенный на таких условиях, окажется непрочным. Последующие требования Австрии на Венском конгрессе и ее длительная тирания в Венеции и по всей Италии доказали это, не оставив никаких сомнений. Окончательный уход Австрии с Апеннинского полуострова был достигнут лишь силой оружия более чем поколение спустя.

Нельзя было ожидать, что Наполеон примет эти условия. Их не принял бы ни один победитель, и Меттерних, еще до того, как записать их, знал, что они будут отвергнуты. Наполеон, стремившийся выиграть время и не веривший в свою способность поссорить Австрию с коалицией и тем более не полагавшийся на ее нейтралитет, выдвинул встречное предложение, пообещав Варшаву, Иллирию и Данциг — главным образом, как чувствовалось, чтобы поторговаться.

Но даже в этом случае двое мужчин могли прийти к какому-то пониманию (они нисколько не заблуждались в своей взаимной оценке), если бы не последние новости из Испании, выбившие почву из-под ног французской дипломатии с самого начала конференции. 21 июня, всего через семнадцать дней после заключения перемирия, пришла весть о непоправимой катастрофе, постигшей короля Жозефа при Витории. Теперь он был не просто король без королевства, а беглец, устремившийся во Францию и преследуемый по пятам Веллингтоном и британской армией. После такой сенсационной новости австрийская позиция ужесточилась, а русско-прусское командование собралось с духом и приготовилось использовать ситуацию с максимальной выгодой. Наполеон не мог недооценить печальные последствия поражения под Виторией для своего дела и надиктовал гору язвительных писем своим представителям в том регионе, после чего предпринял шаг, по его мнению, способный закрыть англичанам проникновение во Францию через черный ход, пока он с Великой армией сдерживает войска коалиции на Эльбе. Он отправил одного из своих лучших мастеров оборонительной войны, маршала Сульта, принять командование над всеми частями, оставшимися в Испании, одновременно сместив некомпетентного маршала Журдана и обрушив презрение на своего неспособного брата Жозефа, которому отныне воспрещалось появляться в Париже.

II

Размеры катастрофы под Виторией поразили всех, включая победителей. Они предчувствовали победу и дальнейшее ослабление французских войск, но отнюдь не полный разгром врага в одном сражении.

К 4 июня, дню фактического заключения перемирия, британско-португальские колонны силой в 81 тысячу человек сосредоточились к северу от реки Дуэро и двигались на северо-восток к рекам Каррьон и Писуэрга. Под прикрытием кавалерии ветеранская армия при превосходной погоде пересекла большую равнину Старой Кастилии, и при приближении англичан у главной французской армии остался единственный выход — отступать по крайне враждебной стране. Вначале эвакуировали Вальядолид, потом Паленсию, затем Бургос. Путь отступления был забит толпами тыловиков, цивильных французов, испанских коллаборационистов, понимающих, что в плену их немедленно ждет гаррота[4], и бесчисленных проституток, которые годами занимались своим ремеслом во французских лагерях.

Привычка к грабежам была очень сильна в наполеоновской армии, и даже при бегстве ветераны из батальонов Журдана не выбрасывали ценности, приобретенные за пять лет войны в этой гиблой стране. Пестрая кавалькада пробивалась к Эбро, а промедлившие попадали в руки Легкой дивизии Веллингтона, которая шла в авангарде всех британских наступлений на Пиренейском полуострове начиная с несчастной кампании сэра Джона Мура зимой 1808 года.

Закаленная и испытанная годами сражений, веллингтоновская пехота не имела равных в Европе, за исключением Императорской гвардии, но даже гвардия уступала ей в меткости стрельбы и мобильности. Сейчас она шла по дружелюбной стране, и ей не грозило отступление, как в прошлом, при нередких встречах с превосходящими силами.

В том июне на северо-восток шел и Джонни (ставший позже сэром Джоном) Кинсайд, чья юношеская пылкость совершенно типична; именно такие чувства вдохновляли младших офицеров Пиренейской армии Веллингтона. «Во всех городах и селах, через которые мы проходили, — пишет он, — нас встречали юные крестьянки в венках, исполняя свои причудливые танцы»; но дальше он говорит, что, пока сеньориты развлекали один полк, предшествующий сосредоточенно разбирал их дома на дрова! Таким манером англичане, более уверенные в победе, чем когда-либо за долгую войну, догнали отступающих французов, и король Жозеф убедил маршала Журдана принять бой. Финальный раунд борьбы произошел на равнине площадью двенадцать миль на семь, в долине Витории у отрогов Пиренеев, где 58-тысячная деморализованная французская армия встретилась с тремя колоннами 80 тысяч англичан, португальцев и испанцев, перед которыми замаячил призрак окончания пятилетней войны.

Для англичан это был великолепный момент, кульминация многолетних усилий. Для короля Жозефа — последняя попытка избежать гнева своего брата. Армия, сошедшаяся с французами под Виторией в тот солнечный июньский день, была самой оснащенной, самой опытной и самой дисциплинированной из всех, когда-либо сражавшихся за Англию. После нее подобного войска не было еще почти ровно сто лет; им стали Британские экспедиционные силы, которые пытались сдержать марш легионов фон Клюка по Бельгии и полегли почти все до единого в кровавых боях под Монсом, Шато-Тьерри, Ипром и Лоосом.

В бесконечной войне против революционной и императорской Франции сухопутные операции Англии были в лучшем случае неудачными, в худшем — провальными, составляя разительный контраст с блестящими победами на море. Однако, прочно утвердившись на Пиренейском полуострове, английские пехотные силы стали грозной и закаленной армией. В сражениях под Бусако, Талаверой, Альбуэрой, Барросой, Сьюдад-Родриго, Бадахосом и особенно одиннадцать месяцев назад под Саламанкой они своей огневой мощью и маневренностью превосходили любую французскую армию в Испании и Португалии. Точность английской стрельбы была недосягаема для любой другой армии мира, а опытные британские офицеры, хотя и склонные считать рядовых сборищем воров и пьяниц, тем не менее пользовались доверием и уважением подчиненных, потому что в каждом бою сражались как герои, не смущаясь встречей с превосходящими силами. В тот день рядом с Веллингтоном были выдающиеся люди: пылкий Том Пиктон, погибший два года спустя под Ватерлоо; сэр Томас Грэхем, чья жена-красавица позировала Гейнсборо для одного из самых знаменитых его полотен; сэр Роуленд Хилл, герой многих отчаянных стычек в скалистых испанских ущельях; Джордж, граф Дэлхаузи; сэр Лоури Коул; Ванделер и много других знатных и богатых лиц. Социальная пропасть между старшими офицерами и низшими чинами была непреодолимой, и, если сравнивать ее с товариществом, которое связывало маршала Нея с его сержантами и рядовыми, поражаешься тому, что британская Пиренейская армия проявляла такую стойкость под огнем. За пять лет кампаний в Испании и Португалии британский солдат также научился уважать своих противников. К концу войны мы находим примеры такого же духа терпимости между своими и чужими, какой возникал на Западном фронте, а позже между Восьмой армией Монтгомери и Африканским корпусом Роммеля. Англичане были невысокого мнения о французской меткости (обучение французских новобранцев стрельбе в то время обычно ограничивалось тремя выстрелами по близкой мишени), но в любом бою британский солдат никогда не забывал о французской изобретательности, натиске, упорстве и храбрости. Французы и испанцы на Пиренейском полуострове питали друг к другу взаимную ненависть, вызванную бесчисленными зверствами с обеих сторон, но главных противников связывали отношения закаленных в боях профессионалов.

Столкновение под Виторией было коротким, мощным и решительным. 58-тысячная французская армия не успела получить подкреплений в виде ан-типартизанских сил генерала Клозеля, и Веллингтон не дал противнику возможности объединиться. На рассвете 21 июня началась атака с запада: Роуленд Хилл наступал на левое крыло французов по Мадридской дороге — этот ход отвлек французские резервы в ту сторону. Чуть позже англичане нанесли главный удар по центру и правому флангу врага — против французов, оборонявших мосты на реке Садора, перерезав единственный доступный путь отступления, главное шоссе на Бильбао и к французской границе.

Том Пиктон, сражавшийся на левом крыле англичан в цивильном сюртуке и цилиндре, бросился в атаку со своей обычной энергией, изрыгая град ругательств, почти в одиночку переправился через реку и пробился к центру вражеских рядов. К полудню испанские партизаны перерезали главную дорогу, ведущую прямо во Францию, а Грэхем напирал на французов несколько левее их центра, где доблестно оборонялся ветеран генерал Рейе. Некоторое время, пока оставалась надежда, французы сражались цепко, отступая на позиции перед городом, но отвага и решительность английских бригад и тренированных португальских кассадоров[5] вскоре сделала сопротивление бесполезным. К пяти вечера отступление с боем начало превращаться в бегство, когда разбитые колонны устремились к единственному открытому для них пути — узкой дороге на Памплону.

Последующие события того вечера поставили крест на всех французских чаяниях в Испании. Поняв, что битва проиграна, все — от короля Жозефа до последнего рядового — думали только о спасении. Бойцы и обозы смешались, и вскоре уже не осталось надежды спасти ценности, пушки и припасы. В сущности, единственное, что уберегло французов от полного уничтожения, — брошенная ими добыча, превосходившая все, что попадало в руки союзников за всю войну. Кавалеристы и пехотинцы, рискующие жизнью ради скромного жалованья, которое обычно задерживалось месяцами, не собирались упускать такую великолепную возможность обогащения, и все, что награбили французы, позволило последним более или менее сплотиться и отступить в сторону Пиренеев. Взятые в тот день военные трофеи включали 151 бронзовую пушку, 415 зарядных ящиков, почти два миллиона патронов, более 40 тысяч фунтов пороха, 56 фур с продовольствием и 44 кузницы. Однако преследователей больше интересовала другая добыча: мешки денег, включая огромный груз золота, только что привезенного для выплаты жалованья солдатам, шкатулки с драгоценными камнями, сокровища искусства, награбленные в испанских замках и монастырях, и всевозможные личные пожитки в саквояжах и ранцах, брошенных беглецами.

С мальчишеской живостью описывая свои приключения в тот вечер, Джонни Кинсайд рассказывает, как он наткнулся на карету, попавшую под огонь; возница забился под экипаж и молился, а внутри сидел подагрический старик в окружении бутылок и провизии. «Никогда еще победителям не доставалась более законная или более полезная добыча, — говорит Кинсайд, — ибо было уже шесть вечера, и, если старый джентльмен еще не обедал, виноват был он сам, в то время как мы ничего не держали во рту с трех утра по неудачному стечению обстоятельств. Один из нас отбил горлышко у бутылки и передал ее мне. Я выпил за здоровье старого джентльмена без малейших угрызений совести. В бутылке оказался превосходный кларет. Если этот джентльмен еще жив, чтобы подтвердить мои слова, боюсь, он откажет нам в чести принадлежать к такому же цивильному ведомству, как то, в котором он якобы числился».

Французские потери составляли всего 8000 человек, но поражение сокрушило их боевой дух. Союзники потеряли более 5000, из них 1400 англичан, но и их моральное состояние было подорвано вследствие резкого падения дисциплины при виде такой добычи. «Мы начинали, — пишет Веллингтон, — с образцовейшей армией, но битва, как обычно, полностью уничтожила всякий порядок и дисциплину. Солдатам досталось около миллиона в деньгах, и в ночь после боя они, вместо того чтобы позаботиться об отдыхе и пище для преследования на следующий день, искали добычу».

Невзирая на временное рассеяние войска («В ходе преследования мы потеряли больше людей, чем враг», — ворчит Веллингтон), французы в Испании были полностью разбиты, и к концу месяца они убрались за границу. Генерал Клозель, один из лучших наполеоновских генералов в Испании (он спас в 1812 году армию, разбитую под Саламанкой), сумел пробиться к границе с 12 тысячами своих солдат. Отставших бросали на дорогах на милость партизанам, которые никогда не утруждали себя взятием пленных. Через две недели после Витории от королевства Жозефа остались только три осажденные крепости и силы Сюше в провинциях Арагон и Каталония, год назад присоединенных к Франции. «Ваше доблестное поведение превыше всяких похвал, — писал Веллингтону принц-регент. — Чувствую, что мне нечего сказать, остается лишь благоговейно вознести молитву Провидению, одарившему мою страну и меня таким полководцем».

Ill

Наполеон, тем летом без отдыха метавшийся между Майнцем, Дрезденом и Прагой, также находил время, чтобы писать своим помощникам, но благодарные молитвы Провидению не фигурируют в его корреспонденции. Поражение такого масштаба не могло выбрать худшего момента, и гнев императора на брата Жозефа и маршала Журдана не знал границ. «Если король Испанский приедет в Париж, — писал он министру полиции, — арестуйте его — он не должен питать иллюзий на этот счет… Наши неудачи в Испании, как вы увидите из английских газет, тем более серьезны, поскольку они нелепы… но они не бесчестят армию. У испанской армии не было полководца и сверхштатного короля. В конечном счете, должен признать, вина лежит на мне. Если бы я послал в Вальядолид герцога Далматинского (Сульта) принять командование… такого бы никогда не случилось».

Военному министру он писал: «Передайте мое неудовольствие маршалу Журдану, отстраните его от всех должностей и прикажите ему удалиться в свой деревенский дом, где он будет пребывать без выплаты жалованья, пока не отчитается передо мной за кампанию». И Жозеф, и маршал Журдан переносили императорское неудовольствие спокойно. Первый никогда не хотел быть королем Испании, а второй, чья военная служба начиналась еще в войне Соединенных Штатов за независимость, где он сражался рядовым, с крайней неохотой позволил вызвать себя из отставки. Он даже не хотел принимать бой под Виторией, и, когда король и маршал торопились по дороге на Памплону, настигаемые английскими летучими драгунами, Журдан, говорят, заметил своему начальнику: «Ну, сир, вот вы и получили свою битву и, похоже, проиграли ее».

Невзирая на колоссальное воздействие, какое новости о разгроме под Виторией оказали на мирные переговоры, Испанский театр военных действий оставался второстепенным. Будущее Европы решалось не на пиренейских перевалах, а между Одером и Эльбой. К концу июля даже крайним оптимистам стало ясно, что переговоры ничего не решат, и впереди лежат новые битвы, еще более кровавые, чем Лютцен и Баутцен.

Отступив от оговоренной нейтральной зоны, которая протянулась от устья Эльбы до чешской границы, капитан Барре из 47-го полка занимался реквизициями скота для дивизионного интендантства. Его дневниковые записи, посвященные успехам в этом предприятии, дают некоторое представление о том, во что обходилась война местным землевладельцам и крестьянам. Действуя из Нейдорфа по приказам генералов Жубера и Компана, Барре собрал четыреста коров и бычков, три тысячи овец и множество коз и лошадей, доставив их в расположение армии. «Если бы я хотел разбогатеть, мне бы это удалось без проблем, — пишет он. — Бароны-землевладельцы предлагали мне золото, если я оставлю им половину реквизированного у них». Однако он возвращал скот, отнятый солдатами у бедных крестьян, которые приходили жаловаться, но, когда раненый итальянский генерал попытался воспрепятствовать его реквизициям в одном из замков, Барре в ответ потребовал письменный приказ. Генерал не осмелился оставлять свой автограф на бумаге, и капитан отбыл со скотом.

Несмотря на отсутствие боев и переходов, Барре весь июнь и июль не знал ни минуты отдыха. Большую часть времени он провел надзирая за ремонтом обуви, истрепанной одежды и рваной кожаной амуниции «своих деток» и был встревожен возрастающим числом самострелов среди рекрутов, которые утолили жажду славы под Лютценом и Баутценом и теперь стремились домой, к мирной жизни. Импульса от этих неожиданных побед хватило до начала лета, но скука и неудобства бивуачной жизни и почти полная уверенность в том, что осенью последуют тяжелейшие испытания на поле боя, уничтожили последние остатки воинского пыла. Однако рекруты были деморализованы не более, чем профессиональные солдаты, особенно старшие офицеры Великой армии. В течение долгих недель переговоров над французским лагерем сгущался мрак, как будто на победителей в стольких кампаниях уже наползала тень финального поражения. Бертье, начальник штаба, который с 1796 года всегда был рядом с Наполеоном, убеждал своего патрона пойти на компромисс, согласиться почти на любые уступки ради общего мира, и его доводам вторили такие старые вояки, как Удино и даже Ней, не говоря уже о потоке просьб, доходивших до имперской штаб-квартиры от парижских политиканов. Но Наполеона, понимающего необходимость мира, эти мольбы только раздражали. Много лет спустя, оглядываясь на ту ситуацию, он оправдывал свои побуждения, заявляя, что его советники видели только общие контуры проблемы, и лишь он один мог изучить ее во всей полноте. Заключенный на скорую руку мир, вроде того, что следовал за иными из его прежних триумфов на поле боя, с его точки зрения, был бы катастрофическим для Франции, поскольку дал бы другим державам время привести свои планы в исполнение и собрать еще большие силы для возобновления наступления через год. По его мнению, хоть сейчас ситуация складывалась совсем не в его пользу, все же лучше было сделать решительный ход теперь, когда его врагов одолевали взаимное недоверие и значительная неуверенность, а Австрия оставалась нейтральной. Еще одна военная победа — и эта неуверенность наверняка приведет к распаду коалиции, после чего он сможет делать уступки с достоинством и торговаться с позиции силы. Таким было общее направление его размышлений в последние недели продленного перемирия.

Что же до предчувствий его военачальников, Наполеон пребывал в частичном неведении относительно упадка боевого духа у ветеранов и новобранцев. Барре заявляет, что главный хирург Ларрей лгал, докладывая в штаб, что случаи самострелов среди нижних чинов редки. «Их было, — утверждает капитан, — более двадцати в моем батальоне и, вероятно, более 15 тысяч во всей армии». Еще одной проблемой, вставшей перед Барре и другими командирами, была вспышка кожных заболеваний у солдат, многих из которых одолевали вши. Других, не привыкших к жизни в таких тяжелых условиях, приходилось отправлять в госпиталь даже при незначительных болезнях. Слабое телосложение многих из девятнадцатилетних призывников окажется решающим фактором осенью с ее бесконечными дождями.

Однако на самом верху предпринимались огромные усилия для поддержания боевого духа на максимально возможном уровне. 15 августа, день рождения Наполеона, всегда отмечался в лагере пиром и салютом. В этом году, в связи с приближением окончания перемирия, его перенесли на 10 августа, и всем маршалам и генералам, командующим корпусами, было приказано устроить развлечения для своих офицеров, для чего выделялось по шесть франков на человека, и выдать двойной рацион продовольствия. Из имперской казны также была выплачена премия всем сержантам и рядовым в размере двадцати су.

Барре, служивший в Шестом корпусе Мармона, принял участие в красочном смотре 27-тысячного войска с 82 пушками, после чего в местной протестантской церкви офицерам было предложено угощение. На огромном железном противне были зажарены целиком три косули «к удовольствию любителей оленины, ибо весь банкетный зал пропитался этим запахом». После обеда устроили игры. «Это был хороший день, но за ним последовало много плохих», — отмечает капитан.

Одной из слабостей Наполеона в то время было отсутствие четкой информации о том, что происходит в лагерях союзников. Точные сведения о боевом духе русских и пруссаков придали бы ему больше уверенности, чем у него было сейчас, поскольку в штабах врагов царили раздоры и сильные сомнения в исходе дела. В попытке наладить разведку Наполеон писал из Дрездена Бертье, приказывая ему выбрать четырех раненых офицеров, знающих немецкий, чтобы те отправились в Теплиц и Карлсбад «на воды, там внимательно прислушивались и сообщали обо всем, что происходит на курортах».

Объем его корреспонденции во время перемирия был колоссальным. Император не только занимался рутинными военными проблемами и посылал запросы о передвижениях своего брата Жозефа и других ненадежных французов, но и диктовал детальные инструкции, касающиеся обширного и разветвленного лабиринта государственных и личных дел. Он пишет Камбасересу, архиканцлеру империи, жалуясь, что императрица Мария Луиза принижает значение благодарственных молебнов в Нотр-Дам, посетив лишь один из них в честь победы своего мужа при Баутцене. «Чтобы иметь дело с такими людьми, как парижане, надо обладать чрезвычайным тактом», — язвительно замечает он. В тот же день он пишет жене, выражая крайнее неудовольствие тем, что она принимала архиканцлера лежа в постели, указывая, что «это крайне неприлично для женщины, не достигшей тридцатилетнего возраста!». На следующий день он требует послать в Дрезден актерскую труппу для развлечения армии, но предупреждает Камбасереса: «Если мы не найдем хороших актеров, эту затею лучше оставить». А из Майнца, куда он ездил в конце июля, чтобы провести несколько дней в обществе императрицы, он отправил резкое письмо своей сестре Элизе, герцогине Тосканской, выражая раздражение местным противодействием назначению парижского священника епископом Флоренции. «Примите самые энергичные меры, чтобы подавить это религиозное сопротивление. Сошлите всех смутьянов на остров Эльба». По иронии судьбы через десять месяцев император сам окажется узником на Эльбе.

Что продолжает поражать историков в Наполеоне — так это его способность переключаться с общего на частное со скоростью, изумлявшей его штаб, сбивавшей с толку врагов и доводившей его секретарей до нервных срывов. Он мог прибыть с конференции, посвященной вопросам высшей политики — например, будущему Польши или устройству конфедерации мелких королевств, — и сразу же нырнуть в море частных проблем, как-то: здоровье старых товарищей, будущее детей-сирот, назначение второстепенного чиновника в маленьком городишке, порочащие слухи по поводу кого-то, уважаемого императором, полицейский доклад о паре игроков. Казалось, Наполеон знает все, что происходит в его владениях (а зачастую и за их пределами) в любой момент, и хранит в своей памяти подробности, которые опытным секретарям приходится записывать, пока они не забыты в потоке текущих дел. Посреди дискуссий с такими дипломатами, как Меттерних или Нессельроде, представлявшим Россию, он находил время, чтобы выразить в письме свою искреннюю печаль за судьбу генерала Жюно, одного из своих старейших друзей, который сошел с ума после ранения в голову и, как докладывали императору, ест траву в своем иллирийском поместье*. Он приказал, чтобы Жюно отвезли на родину к жене и семье, и сожалел о своем гневе на генерала после того, как тот прошлым летом потерпел неудачу при штурме Смоленска, слишком поздно поняв, что причиной полководческих ошибок Жюно в тот раз была его душевная болезнь.

Во время своего быстротечного визита в Майнц в конце июля Наполеон отправился в увеселительную прогулку по Рейну, в которой его развлекал князь Нассауский. Один из императорских министров, Беньо, описывает, как, приближаясь к замку Биберих на правом берегу, Наполеон перегнулся далеко за фальшборт судна, чтобы лучше видеть. Вместе с Беньо при этом присутствовал Жан-Бон-Сент-Андре, старый циничный революционер, который в свое время водил компанию с Маратом, Робеспьером, Дантоном и прочими. Жан-Бон заметил вслух: «Какой странный момент! Судьба мира зависит от одного хорошего толчка!» Эта реплика ужаснула министра, который стал умолять спутника замолчать. «Не волнуйтесь, — усмехнулся старый террорист, — решительные люди встречаются редко».

IV

К концу июля Наполеон со своей свитой вернулся в Саксонию, и переговоры продолжились. Но обе стороны резко ускорили набор в армию, и теперь у Наполеона на бумаге числилось около 400 тысяч солдат. Однако у человека, от которого сейчас все зависело, — Франца Австрийского, тестя императора, — имелось 200-тысячное войско в чешском лагере, готовое ринуться на правое крыло Великой армии, как только она столкнется с русскими в центре и с пруссаками на левом фланге. На горизонте маячила еще одна опасность. Жан Батист Бернадот, ныне шведский кронпринц, а в прошлом французский старший сержант, обязанный своим теперешним положением французской доблести, наконец решился принять от англичан взятку и выйти в поле против своих старых товарищей. Его шведская армия по европейским стандартам была небольшой, но хорошо обученной и способной стать серьезной силой при умелом руководстве. Бернадот несет большую долю ответственности за переход в лагерь союзников еще одного француза: по его приглашению генерал Моро, победитель при Хоэнлиндене и один из претендентов на высшую должность в послереволюционной Франции, вернулся из американской ссылки и стал советником людей, решивших уничтожить Наполеона. К этим двум вскоре присоединился и третий ренегат, не кто иной, как генерал Жомини, швейцарский военный теоретик, чье присутствие в Баутцене помешало Нею сокрушить правое крыло союзников. Возвращение Моро, несколько лет прожившего в Америке, произвело лишь некоторый моральный эффект на лояльных французов, но предательство Жомини, знакомого с нынешним состоянием Великой армии и настроением ее вождей, стало серьезным ударом. Пусть Жомини был наемником и дезертиром, но в уме ему никто не мог отказать, и союзникам очень и очень пригодился бы человек с его опытом. По совету этих трех изменников соединенный штаб коалиции принял новый план действий. Союзники решили ни в коем случае не вступать в бой лично с Наполеоном, но прикладывать все усилия, чтобы разбивать отдельные корпуса под командованием того или иного из его маршалов. В присутствии императора следует отступать, а Великую армию бить по частям, бросая превосходящие силы против людей, лишенных способности Наполеона обращать поражение в победу. Этот план, хотя и требовавший на время забыть о гордости, в итоге оказался крайне успешным.

В последней отчаянной попытке вывести Австрию из игры Наполеон снова предложил Меттерниху Варшаву, Иллирию и Данциг. Он по-прежнему тянул время, ожидая, помимо прочих резервов, прибытия Эжена с его 50-тысячной итальянской армией, но вице-король столкнулся с чрезвычайными трудностями при экипировке своих рекрутов. День за днем он решал проблемы, которые не должны были беспокоить человека его положения. Ему не хватало фуража, не хватало лошадей, отчаянно не хватало одежды. Было невозможно найти даже киверы для пехотинцев, и пришлось обшарить Милан, Верону, Венецию и под конец Турин, чтобы его солдатам нашлось что надеть на голову. Ходили слухи о восстании хорватов в Иллирии. Итальянские банки закрыли перед Наполеоном свои двери. Все были уверены в нападении австрийцев. Но вице-королю цинизм Бернадота, Моро и Жомини был непонятен. Его преданность ничто не могло поколебать. Пока Эжен находился в Италии, с этой стороны ничто не грозило, и то же самое было верно в отношении северного Гамбурга, попавшего в железную хватку Даву, которая не ослабнет даже после непрерывных поражений Франции осенью и зимой.

Когда война стала делом решенным и Австрия наконец сделала выбор, союзники перегруппировали свои силы в три армии: Чешскую армию во главе с опытным австрийским полководцем Шварценбергом, Силезскую армию во главе с ветераном Блюхером и Северную армию во главе с Бернадотом. На юго-западе маршал Сульт прикладывал все силы и свое тактическое мастерство, чтобы предотвратить прорыв британско-испанско-португальских войск через пиренейские перевалы на равнины Лангедока. А в центре, растянувшись гигантским веером от окрестностей Берлина до лагерей к югу от Дрездена, находилась Великая армия. Вся Европа ждала первых залпов, и 10 августа Пруссия и Россия, наконец, денонсировали перемирие, а через два дня последовало объявление войны со стороны Австрии. Это событие было отмечено запуском фейерверков, взмывших в небо вдоль силезской границы, которые дали знать ликующим союзникам, что Австрия в конце концов высказалась, и Наполеону теперь противостоят соединенные силы семи наций, насчитывающие в одной Германии до полумиллиона человек и 1380 пушек.

Докладывая, что мирные переговоры окончательно сорваны, маршал Удино, известный как один из самых откровенных последователей Наполеона, сказал: «Иными словами, это война! Иными словами, плохо!» Его сразу же изгнали из комнаты, но, узнав, что император оскорбился, Удино засмеялся. «Он скоро об этом позабудет, — сказал маршал. — Я ему нужен». И вправду он оказался нужен Наполеону; через десять месяцев грядущих боев, когда союзники прорвутся через Эльбу, За-але и Рейн до ворот самого Парижа, императору понадобится каждый француз, способный носить оружие.

Глава 7

Чеснок и судьба

I

Есть вещи, недоступные гению. Известно, что величайшие мыслители разгуливают по улицам с незавязанными шнурками — не из-за небрежности или рассеянности, а потому, что их пальцам неведом секрет завязывания узлов. Для Наполеона, который умел почти все, недоступным оставалось искусство верховой езды. Он провел в седле всю молодость и почти всю взрослую жизнь, но так и не научился держать равновесие, подгонять коня коленями и икрами ног, натягивать поводья и вообще держаться так, чтобы тренированная лошадь была уверена в своем наезднике. Снова и снова он падал с седла, порой сильно калечась. Если на его пути попадалась глубокая борозда или кроличья нора, его лошадь наверняка упиралась или спотыкалась, и он нередко летел лицом в грязь. Мальчишка-пахарь, зачисленный в гусары или драгуны, за неделю в ездовой школе становился более опытным наездником, чем стал Наполеон за все время своих войн. Новая кампания требовала от него быстрых перемещений, и, возможно, к концу лета 1813 года он примирился со своим странным изъяном. Теперь его нечасто видели в седле, и передвигался он главным образом в экипаже.

Это был не обычный экипаж, в каких тогда ездили простые пассажиры. Не была это и легкая повозка, какую можно было бы счесть подходящей для бездорожья на обширных полях битв, пересеченных множеством рек. Это была огромная, неуклюжая карета, выкрашенная в зеленый цвет, с двумя сиденьями и особыми рессорами. Ее везли, как правило быстрой рысью или легким галопом, шесть огромных лимузенских лошадей; кроме многочисленного эскорта, при ней состояли два кучера и мамлюк Рустан на козлах. Карета, оснащенная множеством запирающихся ящичков, пятью огромными фонарями, запасом свечей, миниатюрным арсеналом и складной кроватью, представляла собой одновременно и передвижной штаб, и маленькую гостиницу на колесах. Ее проезд через саксонские города и деревни сопровождался шумом и грохотом, словно надвигался тайфун, и ее можно было услышать за полмили, что давало проворным пешеходам время убраться с дороги. Между августом и октябрем 1813 года экипаж императора превратился в демоническую легенду вроде тех, что связаны с историями о привидениях, а генерал Оделабен, той осенью сопровождавший его в стремительных передвижениях между силезской границей и Лейпцигом, был так потрясен и каретой, и ее способом передвижения, что та стала в глазах его и других людей символом личности и судьбы Наполеона.

Всюду, куда бы ни направлялся экипаж, его окружали дежурные адъютанты, конюхи, ординарцы и верховой эскорт, к которым неизменно присоединялись двадцать четыре конных гвардейца-егеря. Четверо егерей двумя парами ехали впереди, расчищая путь. «Остальным из нас, — говорит Оделабен, — всегда грозила опасность сломать шею или переломать ноги». По команде императора вся кавалькада очертя голову устремлялась вперед, сталкиваясь и оттесняя друг друга с узкой дороги, и иногда темп передвижения не снижался даже с наступлением темноты. Адъютанты, находившиеся возле императора, рисковали гораздо больше, чем те, что попадали на поле боя. Затем, по очередному резкому приказу, вся громадная процессия останавливалась, и, когда бы это ни случалось, начиналась процедура обустройства, превратившаяся в настоящий ритуал.

Передняя четверка егерей выстраивалась квадратом, примкнув штыки к карабинам и взяв на караул. Затем квадрат расширялся за счет арьергарда, и никто не покидал своего поста, пока Наполеон справлял естественные надобности или рассматривал врагов в подзорную трубу, используя вместо подставки плечо Коленкура. Когда кортеж располагался лагерем, разводили огромный костер, чтобы его пламя сигнализировало о присутствии императора. Затем устанавливали стол, и все, кроме Бертье — начальника штаба, или того командира, чей рапорт требовался в данный момент, — держались поодаль, а квадрат превращался в полукруг. В ожидании атаки или маневра Наполеон неустанно шагал у костра, нюхая табак, пиная ногой камешки или отшвыривая в огонь попавшиеся щепки. «Он был не способен заняться ничем другим», — прибавляет Оделабен.

Вероятно, из всех, кто сопровождал императора в этих бесконечных поездках, максимум сочувствия заслуживает Бертье, единственный, кого повелитель брал к себе в экипаж. Езда часто продолжалась всю ночь, и сиденье Наполеона превращали в раскладную кровать, на которой он спал здоровым сном ребенка. Но сиденье Бертье не было приспособлено для сна. Ему приходилось сидеть, сколько бы времени ни продолжалась поездка, но, впрочем, может быть, начальник штаба и не нуждался в сочувствии. Александр Бертье трясся на дорогах Европы и Ближнего Востока рядом с Наполеоном семнадцать лет, и, если это занятие иногда утомляло его, он никак этого не показывал. В любое время дня и ночи его костюм был безупречен. И если его спросить о силе и положении любой дивизии Великой армии, он отвечал, не заглядывая в официальные рапорты, хранившиеся в экипаже. Наполеон и даже дорожная карета Наполеона вошли в легенду, но его Санчо Панса еще ожидает справедливого суда истории.

Обе стороны бессовестно воспользовались перемирием для усиления своих армий, но похоже, Наполеон оказался более энергичным. Теперь в его распоряжении находилось около 400 тысяч человек, расквартированных на левом берегу Эльбы, в том числе не менее 40 тысяч кавалеристов. Он также собрал более 1200 пушек, и эти цифры не учитывают гарнизонов крепостей в Польше и Пруссии.

Но, невзирая на это, противостоящие ему силы были колоссальными. В трех армиях союзников числилось почти 200 тысяч русских, около 150 тысяч пруссаков и 40 тысяч шведов, а также сильная ракетная батарея Конгрива — сравнительно новое оружие, обслуживавшееся английским персоналом. В Чехии находилось 120 тысяч готовых к бою австрийцев, но истинная сила союзников заключалась в их гигантских резервах. Если бы дело приняло плохой оборот, они могли бы призвать еще полмиллиона рекрутов, в то время как Франция была обобрана почти начисто, и замену имеющимся войскам взять было неоткуда. Трое самодержцев — царь Александр, Фридрих Вильгельм Прусский и Франц Австрийский — находились на юге вместе с армией Шварценберга, и в грядущих сражениях их присутствие оказалось для этого генерала помехой. На Инне и Изонцо в Италии стояла новая армия Эжена Богарне, следя за крупными австрийскими силами, готовыми пресечь любой ее возможный ход.

Как обычно, Наполеон решил вести наступательные действия. Инстинкт игрока снова убеждал его нанести удар по силам союзников, пока те не попытались объединиться. Успех зависел от давно достигнутого французами превосходства в мобильности и умении перехватить инициативу.

Планы императора заключались в ведении оборонительных операций на юге с одновременным наступлением на севере с опорой на Гамбург, где надежно укрепился его самый надежный помощник, маршал Даву. В самом Дрездене и вокруг император разместил корпуса Вандамма, Виктора, Нея, Лористона, Мармона, Макдональда и Сен-Сира, а также гвардию и четыре кавалерийских корпуса. На севере Удино должен был наступать на Берлин, рассчитывая на поддержку Даву из Гамбурга. Для выполнения этой задачи Удино были переданы корпуса Бертрана и Рейнье и один кавалерийский корпус. Главной целью Наполеона в этих оборонительных операциях на юге и энергичной атаки на севере было заманить русских и пруссаков подальше от центра союзных позиций и изолировать их от Австрии. Если бы Удино выиграл битву под Берлином, основная имперская армия могла бы вторгнуться в Австрию и за неделю вывести эту страну из игры.

Блюхер нарушил условия перемирия, еще до его окончания атаковав силы Нея. Узнав, что от армии Блюхера в Силезии отделился крупный корпус русских, Наполеон внес некоторые изменения в свой первоначальный план и решил атаковать «этого свихнувшегося старого прусского драгуна», прежде чем Австрия сможет серьезно угрожать его правому флангу в районе Дрездена. С этой целью он стремительно двинулся вперед, приняв все возможные меры к защите Дрездена — жизненно важной базы для намеченной кампании.

Он устремился через старое поле битвы при Баутцене в Герлиц, но, какой бы колоссальной ни была скорость передвижения, она оказалась недостаточной. В Герлице Наполеон получил подтверждение, что отделившийся 40-тысячный корпус русских возвращается на соединение с Чешской армией, а это могло означать только то, что неминуем сильный удар по Дрездену. Император со своей обычной гибкостью воспользовался сложившейся ситуацией, решив повернуть на юг и двинуться на Циттау, надеясь ударить наступающую австро-русскую армию по флангу, но, узнав, что ему навстречу идет Блюхер, снова передумал и прошел еще сорок миль на восток до Лоуэнберга. Перспектива превосходящими силами разбить Блюхера казалась превосходной, и несомненно, что старого воина ждало бы жестокое поражение, если бы не его строгая приверженность плану, принятому в штабе союзников, а именно — не принимать боя с Наполеоном, находясь в одиночестве. Как только стало известно о приближении императора, Силезская армия развернулась и стала отходить с максимально возможной скоростью в направлении Яуэра.

Затем прибыли донесения, заставившие французов совершенно изменить весь план кампании в центре. За двадцать лет войн с Наполеоном австрийцы осознали важность быстрого передвижения к намеченной цели. В императорский лагерь один за другим мчались курьеры от держащего оборону Сен-Сира, который с 30-тысячным войском удерживал Дрезден с населением 60 тысяч человек. На город со страшной мощью напирала вся австрийская армия, усиленная 40 тысячами русских.

Оставался единственный выход. Макдональду было приказано гнаться за Блюхером, а остальная часть Великой армии сделала поворот кругом и поспешила на защиту Дрездена.

Это произошло ранним утром 25 августа, всего через десять дней после начала кампании, а через три часа гвардия и кавалерия поддержки уже направлялись к южным предместьям города. За ними на предельной скорости следовали Мармон и Виктор, целью которых был Штольпен, расположенный примерно в двенадцати милях к востоку от города.

«Армия, — рассказывает офицер-очевидец, — мчалась подобно лавине. В десять утра 25 августа гвардия уже была в Дрездене, преодолев за четыре дня почти невероятное расстояние в 120 миль, и притом в полном боевом облачении».

В наши дни мотопехоты, парашютных десантов и почти стопроцентной механизации такое достижение покажется достаточно скромным, но если учесть, что пушки приходилось тянуть лошадьми, а самим передвигаться пешим ходом — по дорогам, которые не сравнить даже со второстепенными шоссе нашего времени, этот марш-бросок заслуживает упоминания в военных анналах как один из самых впечатляющих. И все же для Великой армии он был не слишком выдающимся. Пехотинцы и той эпохи, и более ранних времен совершали такие переходы, которые их потомки сочтут за пределами человеческих возможностей. Гарольд, торопившийся в Лондон от Стэмфордского моста в Йоркшире навстречу Вильгельму Завоевателю, преодолел 190 миль за шесть дней. Корпус Даву посреди зимы прошел семьдесят миль от Прессбурга до Аустерлица за сорок четыре часа.

Вслед за гвардией до Дрездена дотащились Мармон и Виктор. Появление их колонн в наступивших сумерках означало, что город спасен. Гражданское население встречало кирасир Латур-Мобура криками «Да здравствует император!». Всеобщее возбуждение усилилось с появлением самого Наполеона; он немедленно стал выстраивать свои силы для стремительной атаки на союзников в районе Пирны, к югу от городских стен.

II

Судя по всему, союзники, оказавшись рядом с Дрезденом, не вполне представляли, что делать дальше. Они явились в убеждении, что город слабо защищен, и первоначально намеревались ударить по Лейпцигу, находившемуся примерно в ста милях к северо-западу и перерезать главную линию французских коммуникаций. Однако быстрое продвижение Наполеона на восток расстроило этот план. Австрийцы, опасаясь вторжения, решили нанести удар поближе, по более восточному опорному пункту французов, взятие которого могло бы оказать ошеломляющее моральное воздействие на все еще колеблющихся мелких немецких князей. Но они не приняли в расчет стремительного возвращения Наполеона с крупными силами, и на военном совете 25 августа было решено, опять же в соответствии с генеральным планом, отступить. То, что этого не произошло и великая битва под Дрезденом была проиграна союзниками, случилось либо вследствие недостатка контроля за действиями авангарда, либо благодаря инициативе Наполеона. Так или иначе, но вскоре после полудня 26 августа союзники, проведя мощную артиллерийскую канонаду, двинулись шестью колоннами в атаку.

Король Саксонский из окон своего дворца следил за дождем ядер и снарядов, падавших на улицы, площади и декоративные сады столицы. Среди гражданского населения были значительные жертвы. При других обстоятельствах подобное испытание привело бы к немедленной сдаче города. Однако, пока шел обстрел, французы строились в боевые порядки, и Наполеон, чье присутствие успокаивало короля и свиту, поспешил в пригород Пильниц организовать оборону, которая вскоре перешла в неудержимую атаку. Во время рекогносцировки в Пильнице император попал под прицельный огонь, и рядом с ним был убит императорский паж — один из тех, что остались после сокращения штатов, «продиктованного обстоятельствами».

К концу дня развернулось полномасштабное сражение. После отражения атаки союзников плотным огнем в упор Наполеон отдал приказ о наступлении. Впереди шел маршал Мортье с Молодой гвардией, нацеливаясь в основном на русских; Сен-Сир выбил пруссаков из центральных пригородов, а Ней атаковал со стороны Пирненских и Плауэнских ворот. Затем тяжелая кавалерия выгнала дезорганизованных союзников на равнину, и вскоре вопрос заключался уже не в том, сумеют ли союзники взять Дрезден, а в том, сумеют ли они на следующий день организоваться и предотвратить полный разгром. С наступлением темноты бой прекратился, хотя корпус австрийцев, зарядившись изрядной дозой коньяка, предпринял отчаянную контратаку на Плауэнские ворота, но был отбит генералом Дюмустье.

В первый день сражения решающим фактором стало появление французской кавалерии в поле за пригородом Фридрихштадт. На открытое пространство врага выбили пехота Нея и гвардия, но именно кавалерия сделала безнадежной все контратаки союзников. Никто из свидетелей в тот момент еще не знал, что этот яростный бросок стал предпоследней атакой величайшего кавалериста всех времен Иоахима Мюрата, который из сына хозяина гостиницы в Кагоре (Гасконь) превратился в короля Неаполя. Уже в течение долгих лет стремительные удары Мюрата закрепляли за императорским войском победы, но атака под Дрезденом стала последней из них — не только лично для Мюрата, но и для всех ветеранов-кирасир, егерей, драгун, улан и гусар в его эскадронах. Дрезден оказался последним триумфом Мюрата.

И вообще его присутствие здесь было следствием недоразумения. Его тайные летние переговоры с австрийцами в Неаполе развивались вполне успешно, и, если бы не досадная случайность с нерасшифрованной депешей, он бы сейчас мог сражаться против Эжена в Италии или добавить свой голос к советам предателей Моро, Бернадота и Жомини. А так, разрываясь между презрением своей жены Каролины и угрозами шурина, он добрался до Дрездена и здесь почуял запах битвы, который заставил его забыть обо всем, пока возбуждение от боя не прошло и он мог задуматься о том, что случится с его короной, если окончательная победа ускользнет от императора. В тот день и на следующий он хорошо потрудился, но для его солдатской репутации было бы лучше, если бы его поразило ядро из пушки союзников и он погиб в бою, как Бесьер и Дюрок.

В одиннадцать вечера Наполеон, прежде чем возвратиться во дворец, предпринял обход бивуаков. Завтра, знал он, предстоит еще более жаркое дело, поскольку враг, отбитый с тяжелыми потерями, по-прежнему занимал позиции на возвышенности к югу от города, но боевой дух армии был высок — намного выше, чем во время пятидесятидневного перемирия. Новобранцы, конечно, были утомлены форсированными маршами и битвой, но ветераны Египта, Аустерлица и Ваграма почуяли победу, и с ними был человек, доказавший, что способен на все, — усталая, сгорбленная маленькая фигурка с бледным задумчивым лицом; он вскоре покинул их и уселся вместе с Бертье над своими военными картами и официальными отчетами — «Библией императора», как их называли в штабе. Может быть, он разделял уверенность своих ветеранов, а может, слишком устал и ему было все равно. На следующий день — день его последней великой победы в серии из пятидесяти триумфов на поле боя — его поразит желудочное расстройство, или простуда, или то и другое, и это небольшое недомогание будет стоить ему и его людям кампании, а возможно, и всей войны.

III

Бой возобновился на следующее утро в шесть часов, и в его исходе сомнений не возникало.

В замыслы Наполеона входило прорвать центр врага и напирать на оба его крыла, а тем временем Вандамм, чей корпус стоял выше по Эльбе неподалеку от Тетшена, должен быть отрезать союзникам путь отступления в скалистые ущелья Чешских гор, где не было дорог, а лишь немногие тропинки.

Удача в тот день была на стороне императора. Враги оставили в своих рядах место для австрийцев генерала Кленау, прибытие которых ожидалось с минуты на минуту, и между центром и левым флангом союзников образовалась брешь. По крайней мере двенадцать из присутствовавших старших командиров союзников воевали против Наполеона много лет, и в их числе находились три человека, обучившиеся своему ремеслу во французской армии. Несмотря на это, Шварценберг и государи совершили невероятную глупость, оставив широкую прореху в линии своей обороны для подкреплений, которые могли и не прибыть. Наполеон полностью воспользовался этой ошибкой. Отправив Мюрата, Виктора и Латур-Мобура на крайний правый фланг, он приказал им навалиться на левое крыло союзников со всей имеющейся кавалерией, как только центр и правый фланг ввяжутся в сражение. Тем временем его артиллерия обрушила на врага ужасную канонаду, а Нею и Мортье было приказано выступать на левом фланге.

С точки зрения французов, это была образцовая битва, достойная занять место среди шедевров 1800, 1805, 1807 и 1809 годов. В семь утра артиллерия Молодой гвардии начала молотить по вражескому центру, отвлекая внимание Шварценберга к тому месту, где он ожидал атаки, и заставив его забыть о фатальной бреши. Обстрела не остановил даже начавшийся ливень. Гвардейские офицеры-артиллеристы жаловались, что их огонь не причиняет вреда, потому что цель находится выше линии прицела пушек, но в ответ пришел приказ: «Продолжать огонь!» — и по крайней мере одно ядро угодило в цель. Какой-то канонир заметил примерно в пятистах ярдах от себя группу конных офицеров и нацелил на них свое орудие. Первый выстрел поразил генерала Моро, который секунду назад обсуждал ситуацию с царем. Ядро пробило его коня и раздробило обе его ноги; рана была смертельной. Следующий залп убил еще одного талантливого французского эмигранта, генерала Сен-При, также состоявшего на русской службе. Ходили слухи, что царь заплатил два миллиона рублей, чтобы выманить Моро из американской ссылки и заставить его сражаться против соотечественников. Если это правда, то капиталовложение оказалось неудачным. Капитан Барре, прибывший слишком поздно, чтобы участвовать в битве, на следующий день услышал о смерти Моро. «Небо наказало его!» — ханжески отмечает он в дневнике, добавив с удовлетворением, что потери его собственной роты в тот день составляли двое раненых.

Великий республиканский генерал, когда-то идол французов и серьезный соперник генерала Бонапарта, был унесен с поля на носилках, сделанных из казачьих пик. Когда ему ампутировали обе ноги, Моро курил сигару и, по словам очевидца, не издал ни стона. Вследствие французского наступления его дважды перевозили, и местом его финального упокоения стал дом пекаря в чешской деревне. В письме, продиктованном жене, Моро говорит: «Этому мошеннику Бонапарту вечно везет». Он умер два дня спустя, и его набальзамированное тело было доставлено в Санкт-Петербург и там захоронено с военными почестями.

Тем временем кавалерийская атака на правом крыле французов развивалась согласно плану. В одиннадцать утра, все еще под проливным дождем, Мюрат и Виктор ударили по левому флангу союзников и ворвались в брешь, по-прежнему ожидающую прибытия задерживающегося Кленау. Наблюдатели, направившие свои трубы на ту часть поля, увидели блеск сабель — это Мюрат в шикарном наряде ворвался со своими эскадронами в самую сердцевину вражеского фланга, а на левом крыле французов все тоже шло гладко: Ней, Мармон, Мортье, Сен-Сир и кавалерист Нансути напирали на правое крыло союзников, вынуждая его отступать к центру. К трем пополудни отряды коалиции ударились в стремительное бегство, и Наполеон, полагающий, что корпус Вандамма отрежет им путь отступления, был уверен, что битва станет вторым Ваграмом. Он принял бой с превосходящими силами и в полуторадневном сражении изгнал их с поля битвы, причем такой успех был достигнут людьми, вступившими в бой после форсированного стомильного марша. Но Наполеон в эту секунду ошибался. Саксонская кампания не походила ни на одну из его предыдущих кампаний. Ее масштабы были слишком велики, а вражеские силы слишком разбросаны и многочисленны, чтобы разбить их в единственном сражении, какой бы полной ни казалась победа. Кроме того, на второй день битвы под Дрезденом он заболел и, вернувшись на ночь во дворец саксонского короля, был вынужден поручить преследование другим людям, не имевшим его уникальной интуиции. Скинув промокший серый сюртук, он заснул, впервые за тридцать шесть часов получив возможность отдохнуть. Шанс вывести Австрию из войны одним ударом был упущен из-за факторов, не поддававшихся его личному контролю.

IV

Апатия, характерная для поведения Наполеона той ночью и на следующий день, когда триумф был совсем близко, уже полтора столетия остается предметом споров. Почему — трудно понять. Даже гений военного искусства не может принимать четких решений, когда его одолевает понос, вызванный чесноком в баранине и усугубившийся днем, проведенным в седле под проливным дождем. «Он выглядел так, — говорит императорский лакей Констант, встретивший Наполеона по его возвращении, — как будто его вытащили из реки». Граф Дарю, спутник императора на пути из Москвы, повстречал Наполеона, когда тот возвращался в Дрезден, и Наполеон вкратце сообщил ему, что не имел возможности возглавить преследование, испытывая сильные желудочные колики. На следующий день ему стало лучше, но ненамного. Даже кусочек чеснока может сыграть свою роль во всемирной истории — отличная возможность была упущена, как происходило почти всегда, когда Наполеону приходилось передоверять важные стратегические решения своим маршалам, даже лучшим из них, таким, как Массена и Даву. В данном случае ответственность лежит на импульсивном генерале Вандамме.

Внезапная болезнь Наполеона была лишь одним фактором в цепочке неудач, отнявших у него решительную победу между Дрезденом и чешскими ущельями. Были и другие, более важные, а именно полная неудача двоих людей, командовавших двумя другими армиями, вступившими на той неделе в бой — маршала Макдональда, встретившего прусского полководца Блюхера на реке Кацбах у силезской границы, и маршала Удино, получившего задание сразиться под Берлином с северной армией союзников. Обоих ожидали серьезные неприятности, и оба были бесславно разбиты. Эти поражения и последующая глупость Вандамма лишили Францию всех плодов дрезденского триумфа.

Поражение Удино было наименее катастрофичным из французских неудач. Надеясь улучшить свою репутацию, он решил взять Берлин, разбить, а может быть, и пленить Бернадота и предотвратить приближение шведов и пруссаков к Эльбе на севере, Удино (так и оставшийся гренадером в высоких чинах, несмотря на свою славу храброго рубаки) совершил быстрый переход на север и 20 августа, через пять дней после возобновления военных действий, приближался к своей цели. Кроме собственных войск, он вел с собой Четвертый корпус Бертрана и Седьмой корпус Рейнье — оба были способными воинами. Всего у него в подчинении находилось 6400 человек, правда не слишком боеспособных. Лишь половина из них были французы, а другую половину составляли итальянцы и саксонцы; верность последних была сомнительной. Местность, по которой он передвигался, изобиловала болотами, реками и лесами, так что сосредоточить силы оказалось трудно. Бернадот поджидал его с соединенным войском шведов, русских и пруссаков, численность которых мадам Удино в своих мемуарах оценивает в 9000. Вероятно, эта цифра преувеличена.

Французы 21 августа захватили городок Треблин и продолжили наступление, к большой тревоге Бернадота, который даже намеревался отступить за Шпрее и оставить прусскую столицу. Но командир пруссаков фон Бюлов не соглашался с кронпринцем и намеревался остаться и принять бой в деревне Гросс-Беерен, менее чем в тридцати километрах к югу от Берлина.

Удино приказал наступать тремя колоннами — Бертран справа, Рейнье в центре, а он сам слева, но корпус Бертрана был задержан врагом, и этот генерал повел себя слишком нерешительно, в то время как Рейнье, стремясь к цели, действовал чересчур поспешно и пошел в наступление, не дожидаясь Удино, из-за чего вскоре с ним в бой вступила основная часть армии Бернадота. Он был отброшен, потерял 2000 человек пленными и был бы полностью уничтожен, если бы Удино не обратил атаку в отступление с боем и отошел к Виттенбергу на Эльбе. Непогода помешала преследованию, и, оглядываясь, Удино мог посчитать, что ему повезло, раз он отделался такими небольшими потерями. Однако попытка взять Берлин провалилась. Что еще хуже, боевой дух пруссаков и шведов получил мощную подпитку как раз в тот момент, когда союзники весьма нуждались в сильном стимуле.

И они получили гораздо больше, чем надеялись, в другой части огромного поля битвы, на этот раз восточнее реки Кацбах, на дороге к Яуэру, куда отступил Блюхер, встретившись 22 августа с основными силами Великой армии. Именно здесь, благодаря просчетам маршала Макдональда и сильнейшему ливню, Блюхер добыл союзникам самую громкую на тот день победу — триумф, по сравнению с которым победа Бернадота под Берлином в смысле числа пленных, захваченных пушек и ущерба для воинского духа французов казалась пустяком.

Вспомним, что Наполеон передал командование Макдональду, когда был вынужден повернуть и поспешить на помощь Сен-Сиру в Дрезден. Макдональд, сын шотландского горца, который служил во Франции после разгрома якобинского восстания 1746 года, был компетентным и очень уважаемым человеком, но крайне невезучим. Полковник Марбо, сражавшийся под его командованием и оставивший нам подробное описание трепки, заданной французам на Кацбахе, говорит, что идеи Макдональда всегда были здравыми и практичными, но негибкость не давала ему возможности претворить их в дело на поле боя. Пристальный взгляд на действия Макдональда, которому пришлось разбираться с Блюхером, пока император выигрывал Дрезденскую битву, подтверждает мнение Марбо.

Как только Блюхер узнал, что Наполеон с большей частью своей армии возвращается в Дрезден, он остановил отступление и снова двинулся на запад, уверенный, что теперь может сразиться с французами на более чем равных условиях.

Макдональду, чье 75-тысячное войско скопилось на левом берегу реки, следовало остаться на месте и ждать атаки. Местность, перемежающаяся лесистыми холмами, благоприятствовала действиям пехоты, а против кавалерийских сил Силезской армии Блюхера Макдональд мог выставить лишь втрое меньший конный корпус генерала Себастиани.

Мосты через Кацбах были немногочисленные, а броды — узкие, и любая попытка пруссаков форсировать реку была бы отбита с тяжелыми потерями. Однако 26 августа Макдональд решил наступать и, будучи дотошным человеком, издал настолько подробные приказы, что французская кавалерия переправилась через реку и приближалась к Яуэрскому плато лишь после полудня. Марбо, полковник 23-го егерского полка, наступая с дивизией Эксельмана, удивился отсутствию сопротивления на дальнем берегу и сразу заподозрил ловушку. Но маршал Макдональд, очевидно, ничего не чувствовал, поскольку настаивал на наступлении, невзирая на плотные тучи, грозившие дождем, который бы крайне осложнил ситуацию в случае поспешного отступления.

В своих мемуарах Макдональд заявляет, что Наполеон приказал ему наступать на Бреслау, указывая на необходимость отвлечения сил врага. Видимо, это верно, но Наполеон ожидал от подчиненного, возглавляющего 75-тысячное войско, также и здравого смысла. Оставив у себя за спиной разливающуюся реку и не имея при этом превосходства в кавалерии, Макдональд шел на страшный риск.

Опасения полковника Марбо о западне вскоре подтвердились. Блюхер приготовил ловушку, и Макдональд угодил прямо в нее. Узкая дорога, ведущая на плато, настолько раскисла, что кони и люди скользили, а пушечные лафеты вязли по ступицу в грязи. Когда три французских кавалерийских полка взобрались наверх — для этого им пришлось спешиться, — они наткнулись на прусских уланов, и завязалось ожесточенное сражение, в котором у французов поначалу было преимущество. Марбо, чьи егеря ринулись в схватку, рассказывает, как пеший прусский полковник пятнадцать минут бежал, вцепившись в его стремя, и кричал: «Вы мой ангел-хранитель!» Ангел нашел ему коня и отправил в тыл как пленника; этот случай через некоторое время получил любопытное продолжение.

Плато внезапно наводнили пруссаки, и пешие и конные, которые прятались в островках леса. Когда завязалось общее сражение, начался давно грозивший дождь, и ружья пехотинцев стали бесполезными. Там, где французские егеря, рассеяв улан, наткнулись на крепкое прусское каре, сложилась забавная ситуация. Кавалеристы не могли пробиться к пехоте, а пехота не могла стрелять в кавалеристов. Те и другие застыли под проливным дождем, пожирая друг друга глазами, но это продолжалось недолго. На плато поднималось все больше и больше французов, уланы вскрыли каре для сабель егерей, но в этот момент на всадников Себастиани набросилась 20-тысячная прусская кавалерия, пеших и конных вытеснили с плато, и появившиеся прусские пушки докончили разгром.

Спуск к реке под артиллерийским огнем оказался для всадников тяжким испытанием. Марбо говорит, что обязан жизнью своей умной турецкой лошади, которая ступала по краю оврага, «как кошка по крыше». К ужасу разбитой армии, вода в реке за время боя резко поднялась, заливая немногие мосты, а броды оказались совершенно непроходимыми. Утонувших было не меньше, чем погибших под градом картечи, сыплющейся с плато, и от сабель и пик прусской кавалерии, нашедшей более удобный спуск и налетевшей на толпу беглецов у реки.

В течение многих лет наполеоновская армия не испытывала такого сокрушительного морального поражения: ведь даже на долгом отступлении по российским снегам честь императорских орлов была спасена Неем и его голодающим, померзшим арьергардом, отбившим все атаки казаков, но в данном случае сказалась фатальная слабость рекрутов 1813 года. Юные призывники Лютцена и Баутцена очень быстро узнали, что слава — дорогое удовольствие для неопытных солдат. Полк Марбо с его блестящей дисциплиной отступил через реку, потеряв всего двоих, но, если бы не присутствие на дальнем берегу свежей кавалерийской дивизии генерала Сен-Жермена, предпринявшей резкую контратаку, французские потери оказались бы намного серьезнее, хотя и те, что были, привели Макдональда в ужас — 13 тысяч убитых и утонувших, 20 тысяч попавших в плен и 50 пушек, включая все, кроме одного, орудия генерала Себастиани.

Рассказ Макдональда об этом единственном уцелевшем орудии помогает нам узнать, как Наполеон отнесся к катастрофе. Опасаясь потерять последнюю пушку, Себастиани приказал везти ее в обозе, и ее через пять дней захватили пруссаки Блюхера во время преследования врага. «Артиллерия должна защищать армию, а не обозники — артиллерию!» — орал император на генерала в присутствии подчиненных последнего. Себастиани был так унижен этой публичной выволочкой, что хотел пустить себе пулю в лоб. Потребовался весь такт и терпение Макдональда, чтобы успокоить его.

Поведение Макдональда после битвы характерно для человека его типа. Иной на его месте стал бы оправдываться непогодой и неудобной местностью или ссылался бы на приказ императора любой ценой наступать и взять Бреслау, но Макдональд был не таков. Он созвал всех офицеров в чине полковника и выше, сказав им, что каждый человек в армии выполнил свой долг и ответственность за катастрофу лежит всецело на нем самом. «Битва проиграна по вине одного человека — меня!» — заявил Макдональд, и Марбо, слышавший эти откровенные слова, добавляет: «Это благородное признание разоружило критиканов, и каждый человек прикладывал все усилия ради безопасности армии при отступлении к Эльбе».

Несколько дней спустя при реорганизации в Пильнице Марбо имел возможность узнать, что не все пруссаки разделяли ненависть Блюхера к французам. Он получил благодарственное письмо от господина фон Бланкензее, того самого полковника, чью жизнь он спас в рубке на Яуэрском плато; сейчас полковник возвращал ему лейтенанта и десятерых бойцов из 23-го егерского полка, раненных и взятых в плен после того, как фон Бланкензее был освобожден своими. Этот жест, немыслимый на современной войне, доказывает, что рыцарское поведение на поле боя дожило до XIX века, но становилось редким в условиях военного ожесточения, захлестнувшего весь континент, как свидетельствует прием Вандамма русским царем после того, как этот француз почти со всеми своими людьми был пленен во время отступления союзников из-под Дрездена. Именно Вандамм, человек, которого Наполеон когда-то собирался поставить во главе сил вторжения в «Преисподнюю», несет личную ответственность за третью катастрофу, постигшую французскую армию в неделю ее великой победы 26 августа под Дрезденом.

V

Чеснок, непогода, давление обстоятельств, а может быть, и чрезмерная уверенность Наполеона привели к тому, что 30 августа преследование побитых сил коалиции возглавил Вандамм.

Северная Чехия с ее лесистыми горными склонами и глубокими скалистыми ущельями — неподходящее место для армии во главе с человеком такого темперамента, как Вандамм. Первоначально его позиция на пути отступления союзников была хорошо выбрана, однако благоразумный военачальник не торопил бы события, дожидаясь подхода корпусов Мармона и Сен-Сира при поддержке победоносной кавалерии Мюрата, чтобы вместе с ними отрезать отходящие от Дрездена колонны русских, пруссаков и австрийцев. Тем не менее Вандамм, спустившись на Кульмскую равнину, находившуюся примерно в шестидесяти милях к югу от Дрездена и только в пятнадцати — от Эльбы, подвергся яростной атаке превосходящих сил русской гвардии и отступил в дефиле, ведущее на северо-восток к Петерсвальде, в направлении, откуда он пришел несколько дней назад после того, как пересек Эльбу. У выхода же из ущелья он наткнулся прямо на прусский корпус Клейста, и обе колонны, решив, что попали в ловушку, врезались одна в другую в надежде вырваться на свободу.

Какое-то время исход боя был неясен, но чаша весов склонилась на сторону пруссаков: вскоре в тыл колонны Вандамма ударила русская гвардия, и французы оказались зажатыми между многотысячной толпой беглецов, стремившихся из-под Дрездена в Теплиц с его богатыми складами, и войском русского генерала Остермана, решившего, что царь попал в плен и его нужно вызволять. Вандамм сражался, пока хватало сил, но в конце концов был вынужден сдаться вместе с генералами Аксо, Гюйоном и 7-тысячной армией. Еще пять тысяч погибли.

То, что осталось от корпуса, спас генерал Корбинко благодаря тому духу, который начиная с дней Самбр-э-Мёза принес Франции столько побед. В яростной атаке вверх по склону холма в сторону Петерсвальде кавалеристы генерала захватили батарею, зарубили канониров и открыли проход, через который уцелевшие смогли соединиться с авангардом Великой армии, спешившим на помощь, но опоздавшим.

Эффект поражения многократно превосходил численность сражавшихся или потерь, понесенных войсками Вандамма. Утром 30 августа армия коалиции представляла собой не многим более, чем скопище беглецов, в беспорядке отступающих к своим чешским базам. Ее рядовые были деморализованы, а командиры находились в отчаянии. К вечеру того же дня она вернулась с семью тысячами пленных, включая Вандамма, в Теплиц как победоносная армия, совершившая — теперь это можно было представить в таком свете — успешный налет на штаб-квартиру Наполеона. Но самодержцы не забыли своего унижения под Дрезденом и теперь срывали злобу на пленных. Вандамма, представшего перед царем, стали обличать в грабежах на германской земле. Он ответил с усмешкой: «По крайней мере, меня не обвиняют в убийстве своего отца», — имея в виду упорные слухи, что Александр участвовал в убийстве Павла I, которому наследовал.

Капитан Барре, чей полк находился в арьергарде французских сил преследования, стал свидетелем катастрофы, но ему повезло — он избежал смерти или плена. Он получил удар казацкой пики в правое плечо, а в спорадических стычках в лесах и ущельях к северу от Теплица потерял еще восьмерых людей. Весь день 31 августа его рота вела отчаянные арьергардные бои. «Ружья настолько покрылись нагаром, что пули не лезли в ствол», — записывает он. В этом сражении погибла почти треть его батальона, а уцелевшие спаслись, разложив огромные бивуачные костры и под покровом темноты отступив в еще более дикую местность. Лишь утром 1 сентября Барре узнал о пленении Вандамма и понял, что означал этот яростный натиск на его солдат. На следующий день он записывает: «Шесть дней мы голодали. Я не ел ничего, кроме земляники и черники, которой полно в лесах. Наконец нас нашла ротная маркитантка, у которой в телеге я хранил кое-какие припасы. Несчастная женщина бросила нас, когда увидела, в какую глушь мы направляемся». В данных обстоятельствах осторожность женщины, обремененной груженой телегой, вполне оправдана. Скорее всего, ее остановило бездорожье, а не трусость, поскольку большинство очевидцев свидетельствуют: храбрость полковых маркитантов не уступала храбрости наполеоновских солдат. Нередко под огнем маркитанты разносили спиртное и перевязывали раненых.

Наполеон, все еще привязанный к Дрездену, получил вести о поражении Макдональда на Кацбахе в 8.30 вечера 28 августа. Еще до утра прибыли известия о неудаче Удино под Гросс-Беереном и его отступлении к Эльбе. А в 2 часа ночи 31 августа императора разбудили и сообщили, что случилось с Вандаммом в чешских лесах. Барон Фейн, составитель «Летописи 1813 года», утверждает, что Наполеон перенес вести об этой цепочке катастроф философски, играясь с циркулем и тихо повторяя строчки из поэмы Корнеля, казавшиеся ему уместными:

Я сорок лет вершил судьбу царей,

Я сорок лет не ведал пораженья,

Но помнил, что нет истины верней —

Судьба держав зависит от мгновенья.

В ту неделю судьба нанесла ему еще один удар, наверняка самый несчастный в его карьере. В Императорской армии много лет был принят обычай: адъютант, приносивший хорошие новости, немедленно повышался в чине. Таким образом маршалы регулировали старшинство молодых людей при штабах, но в конце лета и осенью 1813 года подобных повышений почти не происходило. Через неделю после Гросс-Беерена, Кацбаха и Кульма пришло известие о четвертой катастрофе, на этот раз постигшей Нея, который заменил побежденного Удино на севере. Несмотря на неудачи, Наполеон еще не отказался от своего плана взять Берлин, чтобы отвлечь основную часть союзных войск от Австрии и изолировать державу, которую он надеялся разбить еще одним решительным усилием, если удача снова окажется на его стороне.

Примерно в сорока милях точно к югу от Берлина находится городок Барут. Нею был отдан приказ идти на него, имея в виду предотвратить наступление северной группировки союзников по Эльбе и не дать им соединиться с Блюхером, который по-прежнему угрожал Макдональду в речной стране к востоку от Дрездена, а также со Шварценбергом, спешившим в чешском Теплице привести свои батальоны в порядок. Стратегическая концепция снова была превосходной, но ее успех зависел от той роли, которую обещал в ней играть сам Наполеон, а именно — поддержать удар Нея и собрать основную часть Великой армии в Лукау, южнее Барута, к 6 сентября.

Ней поспешил исполнить приказ со своей обычной стремительностью, но Наполеон не смог оказать ему обещанной поддержки. До Дрездена дошли вести, что ослабленная армия Макдональда с огромным трудом сдерживает Блюхера, и 3 сентября император в третий раз начиная с мая направился по дороге к Баутцену, ведя свои силы на выручку шотландцу.

Повторялась старая игра в пятнашки. Как только Блюхер узнал, что армию ведет лично Наполеон, он отступил, и его нежелание принять бой, говорит Оделабен, привело Наполеона в жуткую ярость. 6 сентября оставшийся в Дрездене Сен-Сир снова запросил о помощи, дошли слухи, что Ней столкнулся с большими неприятностями и что Шварценберг готовится к новому штурму саксонской столицы. И император отправился назад, проклиная людей, готовых бросить все свои силы против любого количества его подчиненных, но больше не желающих сражаться с ним лично. Его уже прозвали «баутценским гонцом», и теперь ему наверняка стало ясно, что ни один человек, ни одна армия, даже самая пылкая и азартная, не может сопротивляться четырем сильным противникам, объединившимся в три группировки, каждая из которых способна и на наступление, и на оборону. Он походил на блестящего бойца на арене, полной препятствий. Его меч и мастерство превосходили любых двух его противников, вместе взятых, но сзади всегда угрожал третий, стараясь не попадаться под его удар и держась в тех местах, которые благоприятствовали скрытным и осторожным. Он не мог поразить бдительного Блюхера. Он не мог уничтожить Бернадота и его агрессивного союзника фон Бюлова. Чтобы ворваться в Чехию и разбить армию Шварценберга в битве, у него не было сил. Все, что ему оставалось, — скрывать места своего базирования, не дать союзникам объединить свои силы в колоссальную армию и надеяться на утешительные вести от Нея с севера. К югу и востоку от Дрездена непрерывно происходили разведывательные рейды и стычки, крупные и мелкие, и в одной из них в плен попал сын Блюхера. Но это было слабым утешением за потерю Вандамма и большей части его войска.

8 сентября от Нея прибыла депеша, но она содержала новости, прочитав которые весь штаб императора понял: территорию к востоку от Эльбы удержать не удастся, а генеральное сражение, если доведется навязать его союзникам, придется проводить гораздо дальше к западу, в окрестностях Лейпцига — и значит, Дрезден тоже придется оставить. И все потому, что Мишель Ней, пробиваясь к Берлину во главе войск Удино, встретил Северную армию союзников под Денневицем, приблизительно в двадцати пяти милях к северо-востоку от Эльбы, и потерпел сокрушительное поражение, потеряв 22 тысячи человек (из них 13 тысяч пленными), все 40 пушек и 400 подвод с боеприпасами. И вместе с этим донесением пришла весть, подтвердившая опасения пессимистов о том, что вся Германия, фактически, потеряна, так как саксонцы Нея, до того самые верные немецкие части в Великой армии, перед лицом врага бежали или дезертировали.

Наступление Нея провалилось отчасти из-за его собственного промедления, но главным образом из-за превосходства сил союзников, вернувшейся к ним уверенности и храбрости пруссаков. Атака Бертрана на правое крыло Бернадота была отбита, а Ней, подошедший с трехчасовым опозданием, столкнулся с Бюловом и победителями при Гросс-Беерене и не смог их одолеть. Затем саксонцы неожиданно дрогнули: они либо бежали с поля боя, либо переходили прямо к врагу. В образовавшуюся брешь устремилась прусская кавалерия, и французы под ее натиском отступили к Торгау. Эта свирепая атака расколола бегущую армию на две половины, которые во всю прыть устремились в две противоположные стороны.

Но честь победы досталась не Бернадоту. К тому времени, как он подошел со своими шведами, все кончилось, и он мог спокойно двигаться вверх по Эльбе — долгий и довольно неторопливый шаг к трону, ожидавшему его, как он надеялся, в Париже. Итак, Бернадот был на Эльбе, Блюхер готовился загнать ослабленную армию Макдональда в Дрезден, левое крыло Шварценберга приближалось к Лейпцигу. «Моя шахматная партия запутывается», — сказал Наполеон Мармону. На самом деле она была отчаянно запутана, и пора было отступать в сторону Франции. Еще две недели — и станет слишком поздно: то, что осталось от Великой армии, попадет в ловушку союзников на враждебной территории в двухстах милях к востоку от источников боеприпасов, конского пополнения и ручейка новобранцев, собирающихся на Рейне и на Заале.

Как и предсказывал Удино, император сменил гнев на милость и оставил его прикрывать тыл с частью Молодой гвардии. Основная часть армии направилась на запад под моросящим осенним дождиком на соединение с подходящими с севера побитыми полками Нея. Местом встречи был Лейпциг — название, которое вскоре затмит все прочие, ставшие известными в ходе двух саксонских кампаний.

Глава 8

Битва народов

I

Старшие командиры Великой армии, в апреле вместе с Наполеоном прибывшие в Саксонию, не питали особых надежд. Среди них не было ни одного, кого бы не устраивал мирный компромисс, сохранивший бы за ними их честь, звания, приличные доходы и возможность после двадцати лет войн отдохнуть в кругу семьи. Сейчас, отступая, они были готовы на еще большие уступки: потерю Италии и даже почетное отступление за естественные границы Франции, если только удастся сохранить Нидерланды. Но они слабо надеялись на это, слишком хорошо зная своего повелителя и понимая, что армии царя, Фридриха Вильгельма и Франца Австрийского уже отведали вкус победы. С точки зрения маршалов, впереди не было ничего, кроме новых проигранных битв, новых отступлений и, может быть, в конечном итоге возвращения старой знати во Францию, — и тогда низвержение их господина станет катастрофой для них всех. Несмотря на это, они оставались преданными императору — все, за исключением Мюрата. Некоторые из них сохранят свою верность долго, но лишь один — до самой смерти.

Но их становилось все меньше и меньше. Бесьер и Дюрок погибли. Вандамм вместе с генералами Гюйоном и Аксо был на пути в Сибирь. Жомини воевал на стороне союзников. Генерал Киршенер лежал в могиле под Баутценом. Тело генерала Сибюэ покоилось в Кацбахе. Другие оправлялись от тяжелых ранений.

В преданности младших офицеров никто не сомневался, даже после четырех поражений за тринадцать дней. Такие люди, как егерский полковник Марбо и пехотный капитан Барре, были профессионалами до мозга костей. Раны, гибель товарищей и кровавые битвы еще с дней молодости вносили небольшое разнообразие в их жизнь. Они добросовестно и без жалоб тянули лямку службы, испытывая радости и горести, выполняя приказы и предоставляя принятие важных решений своим начальникам. Полковник Марбо, однажды утром бреясь перед зеркалом, висевшим на ветке рядом с палаткой, почувствовал, как кто-то притронулся к его плечу и, обернувшись, увидел перед собой серые глаза императора, проводившего обход с единственным адъютантом. Наполеон попросил Марбо возглавить его эскорт, и Марбо, вытерев мыльную пену с лица, вскочил в седло и сопровождал императора весь день. «В его добром отношении ко мне я не мог найти никаких изъянов», — записывал он, вспоминая этот случай много лет спустя. Капитан Барре и его рота, в том сентябре прорывавшиеся к Эльбе, ограничивали свое недовольство жалобами на хилую кавалерию, которую им приходилось защищать. Как-то раз на арьергард напали казаки. Барре вместе с ротой спрятался на церковном дворе и почти в упор открыл огонь по русским кавалеристам, гнавшимся по дороге за отрядом французских драгун. «Какую трепку они получили и как быстро исчезли!» — вспоминает он не без удовольствия. Такие люди перед лицом катастрофы только сплачиваются, находя поддержку в опыте и гордости за свой полк.

Но по-иному обстояло дело с призывниками, мальчишками, чья неожиданная стойкость принесла победы под Лютценом, Баутценом и Дрезденом. Одна крупная победа, четыре катастрофы и бесконечные переходы по стране, дочисто обглоданной солдатскими колоннами, обошлись им в 150 тысяч жизней за пять недель. Еще 50 тысяч лежало в госпиталях. Остальные, истощенные недоеданием, отставали от своих частей и умирали под заборами или сдавались и пополняли непрерывно разрастающиеся толпы пленных французов. Их бедствия во время второй половины кампании достоверно описаны авторами документальных романов «История призывника 1813 года» и «Ватерлоо». Их герой Жозеф Берта, тяжело раненный под Лютценом, провел четыре месяца в госпитале и вернулся в свою часть во время сосредоточения сил под Лейпцигом в сентябре. Его родной взвод, набранный из местных жителей, сократился до трех человек — самого Жозефа и его товарищей Цебеди и Клипфеля. Вскоре после атаки прусских гусар на лесной опушке он уменьшился до двух. Завязший в раскисшей траншее Берта был спасен от сабель кавалеристов удачным выстрелом, но Клипфеля, звавшего на помощь, изрубили на куски. «Ужасно слышать, как старый друг просит о помощи, а ты не в силах оказать ее — их было слишком много, они его окружили со всех сторон», — рассказывает Цебеди.

«Их было слишком много». Это чувствовал на себе каждый поредевший корпус, прорывающийся вдоль Эльбы в сторону Лейпцига, а юноши вроде Жозефа Берта, весь день марширующие и сражающиеся, а потом полночи стоящие на часах, еще не научились беречь любое продовольствие, какое удавалось найти, вести обмен с крестьянами или питаться супом из конины, сваренным в кирасе и приправленным черным порохом. Сержанты-ветераны жалели их, но им самим приходилось прилагать все усилия, чтобы сохранять бодрость тела, поддерживать строй колонн и предотвращать дезертирство. После Кульма был издан приказ расстреливать каждого десятого, пойманного за пределами своей части. При таких обстоятельствах о дисциплине в Великой армии говорит то, что к концу сентября у Наполеона все еще оставалось 256 тысяч человек и 784 пушки.

В тылу Великой армии было ненадежно: союзники отпадали один за другим. Еще до конца месяца король Баварии прислал письмо, сообщая, что вряд ли сможет обещать верность своих подданных союзу с Францией более шести недель. Королевство Вюртемберг оказалось столь же нестойким. 1 октября несколько сотен казаков Чернышева ворвались в Кассель, столицу Вестфалии, где царствовал Жером Бонапарт. Такой же беспомощный в случае опасности, как и его брат Жозеф, Жером бежал в Кобленц. Командовавший в Касселе генерал Алли оказался более стойким. Он собрал кое-какое войско и 13 октября выбил казаков из города. За это ему «даровали» ежегодную пенсию в 6000 франков. Похоже, испорченному ребенку из клана Бонапартов не приходило в голову, что его правление закончилось, и Вестфалия, сказочное королевство, созданное для него несколько лет назад, не имеющее экономического или географического значения, расплавится как шоколадка в кипящем котле международных отношений.

Наполеон, все еще находившийся в Дрездене, хотя часть его армии уже собралась западнее, прикидывал различные возможности. Сил Мюрата, Виктора, Лористона, поляка Понятовского (который вскоре станет двадцать пятым маршалом и просуществует в этом чине тридцать шесть часов) и лучшей французской кавалерии едва хватало, чтобы сдержать движение армии Шварценберга на запад. Бернадот и его союзники временно остановились на нижней Эльбе, но вся Западная Германия грозила взрывом, и, чтобы предотвратить катастрофу, был нужен мощный удар. День-другой императору казалось, что у него есть такой план, размах и смелость которого поражали помощников Наполеона. Согласно этому плану ситуацию следовало вывернуть наизнанку: вывести все наличные силы за пределы кольца союзных армий и опустошать земли наступающих самодержцев, чтобы вынудить их повернуть и принять бой. Для этого следовало отозвать все гарнизоны с севера и восстановить линию обороны по Одеру, а не по Эльбе, которую уже перешли некоторые части врага. Это был дерзкий план, несущий отпечаток старых кампаний Наполеона, но в конечном счете он оказался неосуществимым. В начале октября пришла весть, что Бавария откололась, Вюртемберг последовал ее примеру, и оба эти бывших союзника уже угрожают французской границе; кроме того, царь получил подкрепления в 60 тысяч человек, включая башкир и татар, вооруженных луками со стрелами и в овчинах вместо мундиров. Время для грандиозной стратегической операции было упущено, и оставалась единственная возможность — отступить к Лейпцигу, сосредоточить там силы и надеяться на лучшее. Тем временем Северная армия Бернадота пересекла Эльбу в Росслау, ниже Виттенберга, а Блюхер со своей закаленной в боях Силезской армией решил выступить на север и соединиться с ним. 180-тысячное войско Шварценберга продвигалось по Чехии на запад в попытке охватить Великую армию с фланга. Саксонией приходилось пожертвовать, и следовало решить лишь одно: следует ли эвакуировать Дрезден, ее столицу, или оставить в нем гарнизон?

Принять это решение было нелегко, и Наполеон дважды менял свое мнение. В конце концов, вероятно в качестве политического жеста, он оставил в городе маршала Сен-Сира, одного из лучших специалистов оборонительной войны, а с ним около 20 тысяч человек. Как выяснилось, это была очередная ошибка. Саксония предала Наполеона, как и все другие германские государства, а дрезденский гарнизон мог бы переломить ход боя, еще до конца месяца разразившегося под Лейпцигом. Со 150-тысячным войском император отступил к западу. 8 октября он был у Вюрцена, не зная, что Блюхер готов соединить свои силы с армией Бернадота. Через шесть дней он вошел в Лейпциг, где к нему присоединилось войско Мюрата, отступившее перед армией Шварценберга. Стальное кольцо, почти полностью замкнувшись, день за днем продолжало сжиматься.

Макдональда нельзя назвать блестящим стратегом, но он был одним из немногих людей в окружении Наполеона, не боявшихся давать императору реалистичные советы. Еще в январе, когда маршалу пришлось пробиваться к балтийскому побережью, потеряв половину своей армии, перешедшую на сторону русских, он настаивал на отзыве всех восточных гарнизонов и сосредоточении всех сил гораздо дальше к западу. Сейчас он предложил аналогичный совет. «Отступайте за Заале и держите границу, — говорил он императору. — Мы сможем удержать врага, но лишь оставив Германию». Этот превосходный совет был проигнорирован, отчасти потому, что Наполеон до сих пор отказывался признавать поражение в данной стране и искать убежища в собственной державе, но также и потому, что союзники подошли уже слишком близко и отказываться от боя было поздно.

Уже 15 октября, за день до начала величайшего сражения всех наполеоновских войн, Мюрату пришлось с боем прорываться к Лейпцигу, а с севера к городу приближался Блюхер. Возможности оторваться от врагов, не принимая боя, не было, и в душе Наполеон понимал это и предпочел встретить с открытым лицом ситуацию, быстро становившуюся отчаянной. Он по-прежнему верил, что возьмет верх над любой отдельной армией союзников, а результаты ярких побед в прошлом психологически настроили его на философию игрока «победитель получает все». Однако сомнительно, чтобы даже сейчас он понимал, что воюет не с правительствами, а с народами, как в Испании, и что единственная победа здесь ничего не решает.

Впрочем, легко задним числом осуждать решение императора принять бой в Дрездене, а позже — в Лейпциге, но в среднем возрасте большинство поступков людей определяются опытом, приобретенным в молодости. Наполеон половину жизни сметал со своего пути все препятствия, и для него было очень трудно смириться с неудачами. В конце концов, он уцелел в России и даже в летней кампании бил врага всякий раз, как лично встречал его на поле боя. Поражения терпели лишь его подчиненные. Должно быть, тем октябрьским вечером при осмотре широкой Лейпцигской равнины Наполеону казалось, что у него есть неплохой шанс уничтожить Шварценберга, а затем, повернув на север и перейдя Парте, разбить Блюхера и шведскую армию в тылу у последнего.

Сейчас у Наполеона было 157 тысяч человек, а против него на севере и на юге выстроилось около 197 тысяч, не считая готовых подойти стотысячных резервов. Класс вражеских командиров был невысоким — два дезертира Шварценберг и Бернадот; царь Александр, после Аустерлица севший на землю и разрыдавшийся; Фридрих Вильгельм и Блюхер, после Йены бежавшие через всю Пруссию и сдавшиеся со всем своим войском; и австрийский генерал Мерфельд, дважды побывавший в плену и снова угодивший в него на следующий день. Наполеон поспешно созвал маршалов и объяснил им план битвы.

II

Город Лейпциг, население которого тогда насчитывало 40 тысяч человек, расположен на равнине, окаймленной тремя крупными реками: Парте, Плейсе и Эльстером — и многочисленными ручьями и канавами, впадающими в эти реки. Вне равнины, вдоль правого берега Эльстера, а главным образом на юге, восточнее Плейсе, находилось много деревень, связанных сетью дорог. Между 16-м и 18 октября каждой из этих деревень предстояло стать сценой едва ли не самых кровавых рукопашных схваток столетия.

Чтобы вникнуть в приливы и отливы трехдневной битвы, необходимо изучить карту. Названия деревень непросто запомнить человеку, не знающему немецкий, но во всех трех основных районах сражений есть несколько ключевых точек, которые снова и снова упоминаются во всех описаниях боя. К северо-западу от города, вдоль реки Эльстер, вытянулся Мокерн, где командовал Мармон, имея приказ отбивать пруссаков. К западу от города лежит Линденау, где Эльстер по единственному мосту пересекает главная дорога к Вейсенфельсу и на запад — единственный путь спасения для французов в случае поражения. К югу, восточнее Плейсе, образуя широкий полукруг, который доходит до Парте, находятся от пятнадцати до двадцати деревень и деревушек, превращенных обеими сторонами в сборные пункты, — Конневиц, Долиц, Пробстхайда, Цукельхаузен, Хольцхаузен и Молькау; и за пределами этого внутреннего кольца — Маркклеберг, Вахау, Либертвольковиц и Кляйн-Поссна. Основное поле сражения, за исключением районов вокруг Мокерна на севере и Линденау на западе, вытягивается примерно на две мили к юго-востоку, а его внешний периметр примерно вдвое превышает это расстояние. На этом ровном и открытом, кроме немногих перелесков, пространстве, имеется единственное возвышение — Кольмберг, или Шведский редут, на полпути между деревнями Вахау и Либертвольковиц. Именно здесь в ночь перед боем произошел пустячный случай, который мог обеспечить Франции победу в кампании и гарантировать будущее династии Наполеона.

Вечером 15 октября над позициями Шварценберга в небо взмыли три белые ракеты, на которые тремя красными ответил лагерь Блюхера к северу от Парте. Союзники обменивались сигналами и выясняли свое взаимное расположение. Макдональд, не желая, чтобы враги заняли Шведский редут, послал караулить его 23-й егерский полк Марбо. Сидя там под звездами, высыпавшими на ясном ночном небе, Марбо заметил группу офицеров, поднимающихся на возвышенность, и услышал, что они переговариваются по-французски. Надеясь захватить важных офицеров из вражеского штаба, он отправил два эскадрона направо и налево от холма, но, к несчастью, один из кавалеристов, выронив саблю и не желая упустить вражеских разведчиков, выстрелил из карабина и убил прусского майора. Вся группа немедленно пустилась в бегство, а Марбо, не в состоянии ее преследовать из-за приближающегося вражеского эскорта, упустил такой трофей, о котором сожалел всю жизнь. В составе группы находились русский царь, прусский король и несколько их ближайших советников. Именно подобные неудачи преследовали Великую армию на всем пути от Москвы до Ватерлоо.

На следующее утро в девять часов битва началась на всех трех фронтах. Блюхер и дезертир генерал Йорк атаковали Мармона в Мокерне; австрийский генерал Гюлэ с 19 тысячами солдат штурмовал Линденау; на главном поле против Виктора, Удино, Лористона, Макдональда и Мортье в Вахау и Либертвольковице выступила четырьмя колоннами армия Шварценберга, а генерал Мерфельд переправился через Плейсе и ударил по Понятовскому, разместившемуся в Конневице. Генерал Друо открыл по центру союзников огонь из ста пятидесяти пушек — подобной канонады, слившейся в «один долгий непрерывный звук», как говорит свидетель, мир никогда доселе не слышал.

Целью Шварценберга в первый день боя было обойти правое крыло французов, опиравшееся на Плейсе, но почва здесь была болотистая, и он почти ничего не мог сделать с решительным Понятовским, цеплявшимся за цепочку из трех деревень на правом берегу. Наполеон же намеревался прорваться через вражеский центр в Гульденгоссе, после чего бить по правому флангу. Как только первая атака союзников была отражена, у него появилась возможность сделать это, поскольку Шварценберг выделил слишком много людей для охвата позиций Понятовского, и те увязли на влажных лугах.

В два часа дня французы двинулись вперед неудержимой волной. Виктор взял Вахау и Маркклеберг и при тесном взаимодействии с Удино и гвардией наступал на Гульденгоссу. Еще левее Макдональд и Мортье при поддержке кавалеристов Себастиани сметали все на своем пути. Часом позже кавалерия Мюрата пронеслась через их ряды, начиная преследование уже, казалось, разбитой армии, а далеко на севере лейпцигские колокола затрезвонили в честь победы императора. Но аплодисменты были преждевременными. Союзники дрогнули, но они были еще отнюдь не разбиты.

Впервые вмешательство царя Александра оказалось полезным. Вопреки приказам Шварценберга он остановил переброску подкреплений на левое крыло и отдал приказ о массированной контратаке с использованием всех наличных резервов, включая тринадцать эскадронов русских кирасир и поддерживавших их казаков. Этот поток свежей союзной кавалерии обрушился на сильно побитые десять тысяч Мюрата, выбивая их с завоеванных позиций. Виктор, чтобы избежать флангового обхода, был вынужден отступить к Вахау, а Лористон и Удино отошли в центре, но Макдональд отчаянно цеплялся за руины Либертвольковица. Одновременно во взаимодействии с этой яростной кавалерийской атакой австрийский генерал Мерфельд наконец сумел форсировать Плейсе на правом фланге у французов, вытеснив Понятовского из Конневица и взяв соседнюю деревню Долиц, но ему приходилось отчаянно бороться за каждый дюйм пути, и его части полегли почти полностью. В ходе контратаки егеря Старой гвардии под командованием генерала Кюриаля не только отшвырнули австрийцев за реку, но и захватили их генерала.

Тем временем к западу и северу от Эльстера шли два других сражения, каждое из которых при обычных обстоятельствах рассматривалось бы как крупная битва, — одно за обладание лейпцигским пригородом Линденау, второе за позиции Мармона в Мокерне и соседних деревнях.

Оба пункта имели для французов важнейшее значение. Если бы Бертран был разбит в Линденау, враг бы захватил мост, перерезав единственный путь отступления во Францию; если бы Мармон поддался, пруссаки Блюхера хлынули бы в город, появившись в тылу у сражающейся главной армии. Бертран заслуживал всяческих похвал. После семи часов отчаянной борьбы австриец Гюлэ захватил и какое-то время удерживал Линденау, но Бертран отбросил его штыковой атакой, после чего не отступал ни на шаг, обороняя жизненно важный мост через Эльстер.

В северной части дела обстояли хуже. Под яростными атаками численно превосходящего корпуса Йорка Мармон отступал, но сохранял боевой порядок, медленно отходя к пригородам Халле и Голису. Ней, отвечавший за северный сектор Великой армии, сделал ошибку, отослав одну из дивизий Суэма, которая чрезвычайно пригодилась бы Мармону, в Вахау, где сложилась угрожающая ситуация. Люди Суэма потратили весь день на переход из одной части поля в другую и не сделали ни одного выстрела. А с их помощью Мармон мог бы удержать Мокерн*.

Когда на поле опустились осенние сумерки, стрельба начала затихать, и постепенно бой прекратился. Обе армии остались практически на тех же самых позициях, которые занимали накануне. Пруссаки были в Мокерне, но Чешская армия Шварценберга, понесшая тяжелейшие потери, едва ли продвинулась хоть на ярд. Оглушенные грохотом битвы бойцы враждующих сторон разожгли костры и мешали друг другу отдыхать, периодически поднимая тревогу. Бертран держался за мост в Линденау, оглядываясь через плечо на путь отступления. Наполеон в надежде подбодрить поляков, доблестно сражавшихся на берегах Плейсе, вручил маршальский жезл их вождю князю Понятовскому*. Повсюду на обширном поле люди бинтовали собственные раны и раны товарищей, а некоторым, как, например, кавалерийскому командиру Латур-Мобуру, пришлось перенести ампутацию без всякой анестезии.

Капитан Барре из 47-го полка, находившийся на крайнем левом фланге Великой армии, провел беспокойную ночь после крайне утомительного дня. Сражаясь на левом крыле корпуса Макдональда в окрестностях Хольцхаузена, он атаковал рощу, которую обороняли хорваты, но на подходе к ней был остановлен криками: «Не стреляйте, мы французы!» Он приказал прекратить огонь, и сразу стал мишенью для ружейных залпов, после чего, ворвавшись в лес, обнаружил отряд хорватов с несколькими пленными французами, один из которых окликнул: «Ко мне, Барре!» Это был капитан его собственного батальона, которого хорваты использовали как приманку. Те враги, которые бежали, мгновенно исчезли, и, выйдя из чащи, Барре нигде не увидел врага. Прямо перед ним и слева простирался пасторальный пейзаж. Но справа, говорит он, «стоял такой грохот, будто все черти вырвались на свободу». Он ограбил деревню Кляйн-Поссна на предмет продовольствия и встал лагерем на перекрестке. Он не имел понятия, куда попал, и никто не мог сказать ему, где находится его часть. Весь день он сражался как простой пехотинец, действуя исключительно по собственной инициативе, и потерял восьмерых солдат ранеными. «Мы таем день ото дня», — записывает он. На следующее утро проезжавший мимо кавалерийский генерал Рейзе предложил проводить Барре и его сорок уцелевших боевых товарищей до основных частей армии, но Барре со своим многолетним боевым опытом вежливо отклонил предложение. «Спасибо, генерал, — сказал он, — но, если бой начнется, пока мы будем на равнине, ваши лошади нас затопчут». Рейзе, пораженный ответом, согласился и поехал прочь. Через несколько часов Барре нашел свой батальон в Хольцхаузене, и товарищи встретили его с радостным изумлением, так как считали, что он убит или попал в плен вместе со всеми своими солдатами.

Для Марбо, сражавшегося под началом Макдональда и Лористона, день тоже выдался богатым на события. Его егеря, получившие приказ занять Университетскую рощу в Гросс-Поссне, слева от боевой линии, подверглись массированной атаке русской и австрийской кавалерии. В контратаке, возглавленной Себастиани, они отбили нападение. Марбо в этом сражении потерял несколько человек, а его майор был ранен в грудь казачьей пикой «…вследствие пренебрежения уставной защитой в виде скатки», — отмечает полковник, приверженец армейской дисциплины.

Однако, несмотря на то что позиции удалось удержать, французских рядовых той ночью одолевали предчувствия. Более сообразительных из их числа тревожило очевидное пренебрежение генерального штаба к путям возможного отхода, особенно в смысле мостов через различные водные препятствия между полем боя и дорогой на Вейсенфельс, ведущей к французской границе. Нижним чинам казалось, что конца не будет всем этим переходам и боям с врагом, который превосходил их числом едва ли не в каждом сражении. Эркман и Шатриан передают уныние этих людей в отрывке, где их герой Жозеф Берта наблюдает за переездом императорского штаба по Лейпцигу. Путь расчищали конные гренадеры-гвардейцы, «…люди-гиганты в огромных сапогах и высоких киверах. Все восторженно восклицали: „Эти парни — могучие бойцы, и они на нашей стороне!“» Затем показался императорский штаб — от 150 до 250 генералов, маршалов и офицеров, «верхом на чистокровных лошадях. Цвет их формы с трудом можно было различить под золотыми галунами и бесчисленными наградами; одни из них были высокие и худощавые, с надменными лицами, другие приземистые, коренастые и румяные; третьи молодые, сидевшие на конях как статуи, со сверкающими глазами и носами похожими на орлиные клювы. Зрелище было великолепное и одновременно устрашающее. Но больше всего меня поразило среди всех этих офицеров, двадцать лет державших в страхе всю Европу, появление самого Наполеона в его старой шляпе и сером сюртуке. Кажется, я и сейчас вижу, как он проезжает мимо меня, крепко стиснув мощные челюсти и опустив массивную голову на грудь. Все кричали „Да здравствует император!“, но он не проронил ни слова; он обращал на нас внимания не больше, чем на моросящий дождь, пропитавший воздух».

Описание совершенно достоверное. Сотни и тысячи людей, ставших свидетелями этого мрачного, потрясающего зрелища, вспоминали его в старости, когда Францией правили ничтожества и слава была не в моде. Именно из подобных воспоминаний выросла легенда о Наполеоне, и именно они в конечном счете одержали более решительную победу, чем та, что выиграли самодержцы под Лейпцигом.

Но сейчас, когда бой начался снова, Наполеон был согласен на компромисс, чтобы спасти хотя бы какие-нибудь остатки своих весенних планов. Он послал за генералом Мерфельдом, плененным вчера в Долице, вернул изумленному военачальнику его шпагу и велел ему возвращаться в лагерь союзников с новыми условиями перемирия. Император уступал Польшу и Иллирию, соглашался на независимость Голландии, ганзейских городов, Испании (уже и так потерянной) и объединенной Италии. Мерфельд поехал прочь, поздравляя себя с такой удачей, но Наполеон не дождался никакого ответа, хотя бы из вежливости. Союзники были полны решимости воевать до тех пор, пока последний француз не уберется за Рейн.

Весь день 17 октября продолжалось необъявленное перемирие. Стрельба, и то нерешительная, шла лишь в северо-западных пригородах, где Мармон противостоял Блюхеру. Тем временем прибыл Бернадот со своими шведами, а поредевшие армии союзников получили значительное подкрепление — русский генерал Беннигсен привел две колонны численностью примерно 100 тысяч человек. Пополнение же французских сил ограничилось лишь корпусом Рейнье, насчитывавшим около 10 тысяч бойцов. В полночь 17 октября, не получив от противников никакого ответа, Наполеон отозвал свои аванпосты и отдал приказ возобновить битву.

III

У него на уме было отступление. Для французов, вставших дугой вокруг плотно обложенного города, когда единственная ведущая на запад дорога была под угрозой, едва ли оставался иной выход. Правое крыло, где командовал Мюрат, закрепилось в деревнях Конневиц и Долиц на Плейсе. Выдвинувшийся вперед центр позиций в Пробстхайде удерживали надежные Макдональд и Удино. Левое крыло под командованием Нея вытянулось на север до Голиса, где был поставлен отражать пруссаков Мармон. Наполеон, потративший почти всю ночь на разъезды, в ходе которых забрался на восток до самого Рейдница, чтобы переговорить с Неем, и на запад до Линденау, где совещался с Бертраном, устроил свой штаб в Штоттерице, неподалеку от опасного центрального выступа в Пробстхайде. В восемь утра начался артиллерийский обстрел, и Бертрану был послан приказ постепенно выходить на вейсенфельсскую дорогу, но любой ценой удерживать мост через Эльстер.

Борьба снова сосредоточилась в трех местах, но сейчас их разделяли меньшие расстояния, чем 16 октября. Примечательной чертой этого кровавого дня была успешная оборона почти в каждом секторе дуги, несмотря на тающие в результате непрерывной стрельбы боеприпасы, из-за чего пушки и ружья становились бесполезными, подавляющее численное превосходство неприятеля, измену в рядах французов и неистовые атаки союзников, особенно в центре, где войска коалиции сражались с огромной решимостью, не обращая внимания на колоссальные потери.

В районе Линденау Бертран легко отбил все атаки Гюлэ и начал планомерный отход. В течение утра и в середине дня Ней и Мармон сдерживали пруссаков и шведов на Парте, но бои в центре, между рекой Плейсе и французским выступом в Пробстхайде, достигли крайнего накала ярости. Шварценберг десять раз штурмовал Конневиц, Пробстхайду и местность между ними и десять раз был отброшен — поляками в Конневице, пехотой Виктора и Лористона в центре. Здесь противоборствующие стороны так переплелись, что бой потерял всякий порядок и превратился в сотню отчаянных штыковых схваток, но ближе к вечеру Барклай-де-Толли, командовавший союзными войсками в центре, был вынужден перейти к обороне, а Понятовский намертво остановил Шварценберга в Конневице.

Однако союзники достигли некоторого успеха на своем правом крыле: Беннигсен с довольно свежими отрядами взял Хольцхаузен и подошел почти к самому Штоттерицу, где стоял с гвардией Наполеон. Контратака ветеранов остановила напор союзников по всему фронту до крайне левых французских позиций, где Ней отчаянно сражался с Бернадотом и Блюхером, не давая последним прорваться и вести продольный обстрел всей французской линии.

В середине дня на левом крыле французов положение снова обострилось. Тысячи саксонцев, главным образом из корпуса Рейнье, стоявшего против Бернадота, неожиданно перебежали к врагу, прихватив с собой сорок пушек. Измена произошла так быстро и неожиданно, что французские кавалеристы приветствовали саксонцев, считая, что те идут в атаку. Такой потери левое крыло, державшееся изо всех сил, не могло пережить, и Ней сразу же сократил линию обороны, отправив всех недезертировавших саксонцев в тыл. Дерзкий саксонский сержант, намеревавшийся дезертировать, кричал, проходя сквозь ряды бойцов: «В Париж, в Париж!» Французский сержант, разъяренный этой откровенной демонстрацией предательства, прокричал в ответ: «В Дрезден!» — и застрелил его на месте. Массовое дезертирство, вероятно, было задумано и организовано заранее, при приближении Бернадота, потому что именно шведский кронпринц возглавлял корпус саксонцев в 1809 году, в битве при Ваграме, когда они, поддавшись панике, бежали*.

Давление в этом секторе усилилось в прямой пропорции с затруднениями французов, но пока что до разгрома было далеко, даже после того, как Бернадот с помощью массированного артиллерийского огня и новых ракет Конгрива*, обслуживаемых британским персоналом, занял деревню Паунедорф. Наполеон тут же отбил ее силами Молодой гвардии, но поняв, что удержать деревню не удастся, отступил с Неем на линию Шёнефельд — Зеллерхаузен — Штунтц.

По словам лорда Лондондерри, одного из англичан, находившихся в Лейпциге, ракеты Конгрива произвели колоссальный эффект на пехоту, «застывшую в плотном каре, которое после нашего огня рассыпалось, словно охваченное паникой». К несчастью для ракетчиков, их командир, капитан Брог из королевской артиллерии, вскоре после этого успеха получил смертельную рану, и командование над батареей, носившей в основном экспериментальный характер, перешло к лейтенанту Стрэнджуэйзу*.

На Марбо, принимавшего участие в чудовищной схватке вокруг Пробстхайды, налетела орда врагов, не представлявших бы ничего особенного для галлов, защищавших в V веке Запад от Аттилы, но поразивших полковника 23-го егерского полка. На его егерей, успешно отбивших бешеные атаки австрийцев Кленау и русской кавалерии Дохтурова, навалились бесчисленные эскадроны казаков и башкир, причем последние выпускали тысячи стрел. «Причиненные ими потери были небольшими, — записывает полковник, — потому что абсолютно недисциплинированные башкиры имели о боевом порядке понятия не больше, чем стадо овец. Поэтому они не могли стрелять горизонтально, не попадая в собственных товарищей, и были вынуждены выпускать стрелы в воздух по параболе, с большим или меньшим наклоном в соответствии с тем, как оценивали расстояние до врага. Поскольку этот способ не позволял точно прицеливаться, девять из десяти стрел пролетали мимо, и лишь немногие, попадавшие в цель, расходовались не зря, падая под тяжестью собственного веса… Так или иначе, они налетали на нас неисчислимыми толпами, подобно осам — одну убьешь, а вместо нее прилетает много новых, — и стрелы, в гигантском количестве наполнявшие воздух, рано или поздно должны были причинить тяжелые раны».

Одного из сержантов Марбо стрела пробила насквозь. Бедняга ухватился за оба конца стрелы, сломал ее и вырвал оба куска, но через несколько минут умер. Сам Марбо тоже был ранен, но сперва даже не ощутил этого и, лишь вытаскивая саблю, заметил, что ему что-то мешает, и, опустив глаза, увидел четырехфутовую стрелу, торчащую в правом бедре. Полковой врач вытащил стрелу — рана оказалась пустяковой, но Марбо жалел, что потерял этот любопытный сувенир в последующем отступлении.

Капитан Барре, сражавшийся в тот день на левом крыле, был одним из многих, вставших в строй на место дезертировавших саксонцев, бегство которых он видел своими глазами. Под Шёнефельдом он сошелся лицом к лицу со шведами, сражаясь в отрядах Мармона и генерала Компана, которые полегли почти до единого. Под ужасающим огнем немедленно прибыло подкрепление. «Офицеры и солдаты падали, как колосья под серпом жнеца», — говорит он. Пушечные ядра, иногда попадавшие прямо в колонну, убили тридцать человек, а офицеры почти ничего не могли сделать — лишь метаться туда и сюда, сплачивая ряды и не давая батальону повернуть в обратную сторону. Был ранен Мармон, затем Компан, после чего перед защитниками Шёнефельда появился сам Ней, чтобы подбодрить их, но вскоре и в него попали, и наконец потрепанные французы отступили к городу, задержавшись на правом берегу Парте. «Это было тоскливо, мучительно, жестоко!» — вспоминает Барре, записывая то, что осталось в его памяти от самой ужасной из всех наполеоновских битв. «Печаль поражения в великой и кровавой битве, пугающие мысли о завтрашнем дне, который может оказаться еще более несчастным, пушечный огонь, бьющий по всем нашим бедным линиям, измена трусливых союзников и, наконец, всякого рода лишения, которые вот уже сколько дней обрушивались на нас». За один этот день Барре потерял большинство своих офицеров и более половины солдат. От тех двухсот, что встали под ружье в начале кампании, не осталось и двадцати. Армейский корпус, прибавляет он, существовал только на бумаге. Более двух третей его генералов было убито и ранено*.

Третью ночь подряд противоборствующие армии ночевали на поле среди мертвых тел многих своих товарищей. Сгустились сумерки, замерцали сторожевые костры, взошла луна. Кто-то принес императору деревянный стул, и он сидел, задумавшись, под открытым небом, узнав позже, что Ней, раненный в плечо, покинул поле боя и что многие его друзья погибли или увезены ранеными по вейсен-фельсской дороге, куда уже отступили Бертран и часть армии. По каменному мосту тянулась длинная вереница обозов. Сам мост был заминирован, чтобы взорвать его и дать французам время отступить, когда враг ворвется в город. Сейчас это уже стало неизбежностью. Еще один день сражения с таким же размахом — и Великая армия будет уничтожена. Однако казалось, что Наполеон не торопится. Вскоре он поднялся и отправился в город, где остановился в гостинице с вывеской, изображавшей герб королевского дома Пруссии.

Через Бертье и Маре были объявлены подробные приказы об отступлении. Блюхер, узнав, что французский авангард уже движется в Вейсенфельс, отправил корпус Йорка в погоню по другому берегу Эльстера.

С городских стен было видно, как горят три деревни и даже один из пригородов Лейпцига. Шли разговоры о том, чтобы поджечь весь город и отступить под прикрытием пожара, но Наполеон удержался от вандализма в таком масштабе. Вместо этого он послал офицера под флагом перемирия, предложив принять меры, чтобы уберечь лейпцигское население от кошмаров штурма. Ответа он не получил. После пережитой жестокой мясорубки союзники были не в настроении вести переговоры. Население Лейпцига было брошено на произвол судьбы.

В два часа утра 19 октября изнуренные защитники Пробстхайды, Конневица и Штоттерица получили приказ сворачивать лагерь и отходить. Не потушив костров, они вошли в город, неся своих раненых в добавление к 23 тысячам, уже находившимся в лейпцигских лазаретах. На Макдональда и Понятовского был возложен тяжелый долг остатками войск Рейнье, Лористона и своих собственных корпусов — всего около 30 тысяч человек — оборонять город до последней возможности. Под городом же собрались, готовясь к наступлению по всем направлениям, почти 300 тысяч русских, пруссаков, саксонцев, австрийцев и шведов.

В Дрезден Сен-Сиру была послана депеша спасаться, если получится, но надежды на это было мало. Между Сен-Сиром и остатками Великой армии стояла вся вооруженная Европа.

Едва рассвело, союзники начали штурм пригородов, и Наполеон отпустил Фридриха Августа, старого короля Саксонии, сохранившего верность даже в этой отчаянной ситуации. «Постарайтесь выторговать условия получше, — посоветовал ему император, — вы сделали все, что в силах человеческих». Когда рев битвы приблизился к воротам Халле, Гримма и Санкт-Петера, Наполеон вышел из города в толчее не узнававших его людей, полупьяный от грохота и недосыпания. Генерал Шато, встретивший императора у моста, принял его за горожанина и был готов потребовать у него пропуск, когда узнал в этом почти что оборванце человека, перед которым не так давно пресмыкались короли, испрашивая земель, наград и денег. Наполеон, не выказывавший никаких признаков гнева, насвистывал «Мальбрук в поход собрался». Он находился в умственном вакууме, сопровождающем крайнее физическое и нервное истощение. В одиннадцать часов он пересек мост и остановился на мельнице в Линденау. Здесь, посреди окружающего рева, он заснул.

В два часа дня его разбудил взрыв, который заглушил грохот союзных пушек, бомбардирующих пригороды, где Макдональд и Понятовский все еще держали оборону. Мост взорвался, когда на той стороне оставалось еще 30 тысяч французов, а союзники надвигались со всех сторон.

IV

Уничтожение моста в Линденау до того, как его перешли более двух третей уцелевших в трехдневной битве, — одна из тех случайностей, которыми изобилует военная история. Четкого ответа, почему это случилось, мы никогда не получим. Большинство сходится во мнении, что детонаторы остались в ведении капрала после того, как его начальник, не зная, какая часть Великой армии перешла мост, пошел искать полковника Монфора, инженера, отвечавшего за операцию. Младший офицер, как, вероятно, и Монфор, попал в поток беглецов и не смог пробиться обратно, из-за чего капралу, оставшемуся наедине с ужасной ответственностью, пришлось решать самому. Его поступок, вероятно, был вызван появлением на берегах реки саксонских стрелков, уже закрепившихся в городе и готовых вопреки позиции своего короля продемонстрировать солидарность с пруссаками. В таких обстоятельствах несчастный капрал наверняка решил, что город уже взят и на том берегу осталась лишь толпа отставших, раненых и безоружных пленных. Марбо, перешедший мост рано утром и сейчас уже далеко продвинувшийся по дороге в Вейсенфельс, обвиняет начальника штаба Бертье не в том, что тот не разрушил мост, который не мог лично контролировать, а в том, что тот не наладил дополнительные переходы через реку во время передышки 17 октября. «Вся армия полагала, что это сделано, — говорит Марбо, — но, когда ночью 18 октября был получен приказ об отступлении, ни через один ручей не было переброшено ни бревна, ни доски».

К тому времени колонны австрийцев, русских, пруссаков и шведов ворвались в пригороды, и все остатки немецких союзников Наполеона — банды саксонцев, вюртембержцев, баварцев и гессенцев — начали стрелять по французам. Но даже в этих тяжелейших обстоятельствах арьергард не разбежался, а продолжал отступать шаг за шагом, отстреливаясь из-за садовых оград, из-за деревьев на бульварах, из окон домов, пока его не прижали к реке.

Моста не было, со всех сторон наседали вражеские снайперы — положение безнадежное, но Макдональд и Понятовский при поддержке генералов Рейнье, Лористона и нескольких других проявили такую же храбрость, которую год назад выказывал Ней на дороге из Смоленска в Ковно. Когда пропала последняя надежда на организованную оборону, Макдональд и Понятовский прорвались к болотистым полям вдоль Плейсе, так что теперь между ними и основной частью армии оказались две речные преграды. Здесь они разделились и попытались спастись поодиночке. Рейнье и несколько других старших офицеров были захвачены врагами, но Макдональд предпочел смерть позору плена. «Я оказался в толпе, которая утащила меня, и пересек два рукава Эльстера, — рассказывает он, — первый по маленькому мосту, хватаясь за поручень, так как мои ноги не доставали до земли, второй на лошади, одолженной мне квартирмейстером. Я выбрался в открытое поле, по-прежнему окруженный толпой, и блуждал, но толпа сопровождала меня, убежденная, что я должен знать дорогу, хотя я не мог найти ни одной из показанных на карте. Главный рукав реки все еще предстояло пересечь».

В этот момент Лористон, сопровождавший его, исчез, присоединившись к другим старшим офицерам, которые попали в плен, но шотландец продолжал пробиваться к своим и встретил одного из адъютантов Понятовского, рассказавшего, что, кажется, новоиспеченный маршал погиб. Тут примчался один из собственных адъютантов Макдональда и сказал, что полковник инженерных войск построил впереди что-то вроде моста, который дает шанс на спасение и по которому уже переправились верхом маршалы Ожеро и Мармон. Все они отправились туда в сопровождении толпы потерявших свои части солдат, видевших надежду в присутствии маршала Франции. Правда, сейчас уже никто не мог пересечь импровизированный мост верхом на лошади. Первоначально он состоял из двух поваленных деревьев, на которые настелили двери, ставни и доски, но стволы деревьев не были закреплены на земле и разошлись, из-за чего весь настил провалился. Однако для Макдональда это был единственный шанс, и маршал без колебаний рискнул. Спешившись, он поставил ноги на оба ствола и начал перебираться через реку. Его плащ раздувался на ветру, и маршал, опасаясь из-за этого либо потерять равновесие, либо того, что в плащ вцепится другой отчаявшийся беглец, развязал завязки и сбросил плащ. Он преодолел три четверти пути, когда те, что шли следом за ним, раскачали стволы, и Макдональд упал в воду, доходившую ему до плеч. Он попытался выбраться из реки, но это не получалось — берег был слишком скользкий. Между тем с дальнего берега по нему вели огонь вражеские стрелки, пока их не отогнал отряд французов, вытащивших маршала на сухую землю. Здесь Макдональд встретил Мармона; тот одолжил ему лошадь, но сухой одежды предложить не мог. Он дал измученному Макдональду немного денег, чтобы вознаградить солдата, который разделся и вплавь пересек реку, доставив бумажник, доверенный ему маршалом. Примерно таким же образом отец Макдональда спасся после разгрома якобитов под Каллоденом.

Понятовскому повезло меньше. Раненный в левую руку, он бросился в Плейсе и пересек реку, хотя при этом лишился коня. Он нашел себе нового и, настигаемый врагами, ринулся в Эльстер. Но ни конь, ни всадник не достигли противоположного берега. Через пять дней тело князя нашел рыбак в прибрежном саду. Оно было все еще облачено в шикарную форму, с эполетами, усыпанными алмазами, а в карманах его сорочки находились дорогая табакерка и прочие безделушки. Их с готовностью раскупили попавшие в плен поляки. Понятовский не пробыл в чине маршала Французской империи и сорока восьми часов.

Две трети армии спаслись. Император и уцелевшие маршалы временно находились в безопасности. Некоторые генералы и старшие офицеры, 30 тысяч солдат и все раненые попали в плен. Что же было с теми, кто сумел пересечь мост со своими измученными новобранцами, прототипом которых был Жозеф Берта?

Капитану Барре, как и Марбо, исключительно повезло. Он был на дальней стороне моста, когда тот взорвался. Во время атаки на пригород Халле Барре потерял свою часть. Оказавшись в одиночестве и на грани плена, он ускользнул через садовые ворота и выбрался на бульвар, где влился в поток беженцев, который протащил его по мосту за несколько мгновений до взрыва. При взрыве Барре находился так близко, что его осыпало градом обломков. Пробираясь дальше в обществе гренадерского капитана, также потерявшего всех своих людей, Барре наткнулся на императора, который делал все возможное, чтобы собрать беглецов. Вдоль дороги были расставлены столбы с номерами армейских корпусов, указывая людям места сбора. В тот момент Барре в последний раз видел Наполеона.

В Маркрундштадте, по дороге в Лютцен, он догнал уцелевших из своего батальона, которые перешли мост раньше его, и сумел перекупить у пехотинца заблудившегося коня. Судя по содержанию саквояжа на спине животного, конь принадлежал военному интенданту — кроме бумаг, там находилась одежда, которую Барре сразу раздал офицерам, потерявшим во время бегства все. На случай следствия он сохранил бумаги, распихав их по кобурам. Затем он расположился на ночлег, а на рассвете отправился в Вейсенфельс на Заале, миновав поле весенней битвы при Лютцене. «Сейчас время и вправду было другое», — прибавляет он. Затем в его дневнике следует абзац, иллюстрирующий дух товарищества, который сплачивал рядовых наполеоновских армий. Капрал из его роты, тяжело раненный в ногу, попросил одолжить ему коня, чтобы поехать домой во Францию, но тут объявился законный владелец, потребовав не только коня, но и саквояж. «Бросив коня, вы потеряли все права на него», — заявил Барре и отдал животное раненому капралу, обрекая себя на долгий пеший путь.

Марбо, уже сильно удалившийся от реки, когда взорвался мост, находился в Маркрундштадте, в трех лигах к западу от Лейпцига. Полагая, что армия благополучно ушла от преследования, он воспользовался возможностью устроить перекличку и с ужасом обнаружил, что из семисот кавалеристов, откликнувшихся на свое имя 16 октября, в день начала битвы, 149 отсутствуют, из которых шестьдесят, включая двух капитанов, трех лейтенантов и одиннадцать сержантов, точно убиты. Как только стало ясно, что на самом деле произошло в Линденау, Наполеон приказал кавалерии Себастиани вернуться и сделать все возможное для спасения уцелевших. Колонну спасателей возглавили егеря Марбо, сам полковник командовал бригадой. Как только показался разрушенный мост, егеря увидели, что там творится. Пруссаки, баденцы и шведы охотились по улицам за отчаявшимися французами и убивали их. Вскоре егеря наткнулись на толпу в две тысячи голых людей — многие из них раненые, — которые спаслись вплавь через реку. Среди них был и Макдональд, тоже практически голый. Марбо одолжил ему кое-какую одежду и привел коня, а затем пробился к мосту. Здесь он стал свидетелем новых сцен убийства безоружных французов, которые сумели перейти реку, но сейчас были отрезаны отрядом из пятисот немцев, перебравшихся через взорванные пролеты по доскам. Убрав в ножны саблю, чтобы «не овладело искушение поубивать этих негодяев собственной рукой», Марбо отдал приказ об атаке, и в сопровождении 24-го егерского полка его полк ринулся на заливной луг и окружил преследователей. «Эффект этого нападения, — говорит он, — был ужасающим. Бандиты, захваченные врасплох, почти не оказывали сопротивления, и началась страшная резня: пощады не давали никому». Видевшая убийство безоружных людей французская кавалерия была не расположена щадить предприимчивых немцев, особенно своих бывших союзников, и, когда некоторые из них, не в состоянии вернуться обратно по мосту, нашли убежище в гостинице, Марбо велел своим всадникам спешиться, окружил дом и поджег конюшни. Один саксонский офицер вышел из гостиницы и сказал, что сдается, но Марбо, обычно очень галантный солдат, отказался иметь с ним дело. Запертые в горящем доме, под залпами егерских карабинов, немцы погибли все до единого. Затем, охраняя две тысячи французских беглецов, егеря вернулись в Маркрундштадт. Вполне вероятно, что маршал Макдональд был обязан жизнью вылазке Марбо, но шотландец был так разъярен отсутствием приготовлений к отступлению, что довольно долго отказывался идти докладываться к Наполеону. Он слышал, как его люди с дальнего берега зовут на помощь, но не мог ничего сделать, чтобы их спасти. Этот случай произвел на него такое тягостное впечатление, что Макдональд с той минуты навсегда разочаровался в императоре.

И он был не единственным. Все маршалы и старшие офицеры Великой армии негодовали на недосмотр штаба, приведший к такой катастрофе, и бывший мальчишка-босяк Ожеро всего лишь высказал общее мнение, когда гневно вопрошал: «Этот придурок соображает, что делает?!» В Эрфурте, в нескольких переходах дальше к западу, потихоньку ускользнул и направился в Неаполь король Мюрат, решившись принять любые условия победоносных союзников.

Перед теми, кто остался в Лейпциге, даже не всегда стоял выбор — сдаться или умереть на месте. Около 13 тысяч человек отрезанного гарнизона были тут же застрелены или заколоты штыками. Жозеф Берта, герой «Призывника 1813 года», был одним из попавших в ловушку. В описании его испытаний Эркман и Шатриан, должно быть, очень тщательно придерживались источника, поскольку яркое описание бедствий, выпавших на долю Берта, подтверждается документальными свидетельствами до мельчайших подробностей. Берта завяз в отчаянной рукопашной схватке на городских укреплениях и был спасен атакой польских улан, которых называет «лучшими бойцами, которых я только видел». Став свидетелями преждевременного взрыва, отрезавшего единственный путь к отступлению, большинство товарищей Берта в ярости бросились на врага, но новобранец, лечившийся после Лютцена в Лейпциге, поведал своему командиру о том, что на Эльстере выше по течению есть брод, и остатки роты переправились там, но были не способны идти пешим маршем во Францию, несмотря на отдых в Эрфурте три дня спустя. В их рядах разразился тиф, и люди, пережившие все ужасы и лишения кампании, сотнями умирали вдоль дороги. «С серого неба лил дождь, — рассказывает Берта, описывая отступление, — а осенний ветер казался нам ледяным. Как могли несчастные безусые мальчишки, так отощавшие, что ребра просвечивали сквозь кожу, как, спрашиваю я, бедняги могли вынести такие бедствия?»

На другой же стороне царили радость и взаимные поздравления. На большой площади в Лейпциге встретились вожди союзников — императоры России и Австрии, король Пруссии, Блюхер, Шварценберг и кронпринц Бернадот, еще не до конца осознавшие значение своей победы. У них были причины не спешить с выводами. Им потребовалось четыре дня при соотношении сил приблизительно три к одному, а под конец — десять к одному, — чтобы ворваться в один-единственный город, и то главный объект их охоты спасся, сохранив более половины своих сил. За период между 16-м и 19 октября их потери составили 54 тысячи убитыми и ранеными, а потери французов на поле боя — менее 40 тысяч. В плен попало всего лишь 20 тысяч французов в придачу к 23 тысячам раненых. Трофеи впечатляли сильнее. В руки союзников попал почти весь французский обоз с боеприпасами, но и их собственные материальные издержки были колоссальными: барон Фейн сообщает, что лишь 18 октября французы сделали 95 тысяч пушечных выстрелов, а в течение всей битвы — более 200 тысяч выстрелов.

Кроме того, победа союзников имела стратегический изъян. Опытный командир отправил бы вперед войска, чтобы окружить всю Великую армию дальше к западу, и заранее перерезал дороги на Лютцен, Вейсенфельс, Эрфурт и Майнц. Таким способом они могли бы захватить императора и всех его маршалов и закончить войну, которая продолжалась еще семь месяцев. С немногими немцами, сохранившими верность Франции, победители быстро расправились. Король Саксонии был отправлен в Берлин под конвоем казаков и оставался пленником до падения Наполеона. Его преступление состояло в том, что он не бросил друга в трудную минуту.

Самым важным приобретением коалиции под Лейпцигом была моральная победа. Ведь впервые за свою карьеру Наполеон, лично командовавший армией, потерпел полное поражение в решительной битве. Однако победа под Лейпцигом не оправдывала последующего возведения огромного и довольно безвкусного мемориала. В третий раз за шесть месяцев сеть была брошена; дважды преследуемый оказывался победителем, на этот раз он был жестоко истерзан, но все-таки спасся, вполне живой, и коалиции предстояло вести свои войска к Рейну и форсировать его в следующем году.

Глава 9

Ошметки былой славы

I

«Покинув берега Эльстера, мы прибыли на берега Рейна в состоянии полного разброда. Дорога за нами была усеяна останками армии. На каждом шагу мы оставляли за собой трупы людей и лошадей, пушки, пожитки, ошметки былой славы». Такими мрачными словами капитан Барре описывает прибытие своей части в Майнц 2 ноября, через две недели после эвакуации Лейпцига.

Этот абзац, вырванный из контекста, заставляет предположить, что дорога от Эльстера до Рейна стала повторением отступления из Москвы, и Великая армия прекратила существование как боевая машина, но такой вывод очень далек от истины. В какой-то степени отступление к Рейну было выдающимся достижением, и Баварская армия, изо всех сил старавшаяся завершить труды союзников, на себе испытала умение французов выбираться из самых затруднительных положений. Десять тысяч баварцев полегли в попытке преградить путь беглецам в Ханау.

Казалось, что изобретательность Наполеона возрастает в прямом соответствии с его затруднениями, и это, безусловно, станет совершенно ясно его врагам в течение последующих нескольких месяцев. В юности Бонапарт поразил мир, имея в своем распоряжении оборванную, почти неуправляемую Итальянскую армию. Позже, в зените славы, стоя во главе опытнейшего маневренного войска, он доказал свою непобедимость. Сейчас, командуя распадающимися, слабо оснащенными, полудеморализованными силами, он должен был совершить чудо.

Расстояние между Эльстером в Лейпциге и Рейном в Майнце составляет более двухсот миль. Французам приходилось форсировать реки, пересекать леса и внимательно следить не только за воинственными бывшими союзниками в тылу, но и за движущимся параллельно корпусом Йорка на севере и идущими следом армиями союзников на востоке. Сейчас соотношение сил составляло по крайней мере шесть к одному, а союзников подстегивало колоссальное моральное преимущество, полученное ими в Лейпциге. Но Наполеон отказывался спешить. Новости о том, что в Лондоне сжигают его чучела, что Эжен держит оборону в Италии, что Мюрат предал его в Неаполе и что Веллингтон со своими испанскими и португальскими союзниками овладел всей Испанией, в этой безнадежной ситуации беспокоили его, но не слишком. Он методично принялся за тяжелейшую задачу превращения в боеспособное войско толпы, которая перешла мост в Линденау и задержалась на три дня в Эрфурте с его богатыми складами оружия и обмундирования. Затем он неторопливо направился во Франкфурт, отражая удары Йорка с севера и смыкая свои колонны для прорыва на реке Кинциг, притоке Рейна, где баварский генерал Вреде с более чем 60-тысячным войском намеревался преградить императору путь во Францию.

В рядах французов были те, кто сомневался в возможности мира, и меньше всего надежд питал Мюрат. 23 октября в Эрфурте он распрощался с Великой армией и ее вождем, ссылаясь на необходимость своего присутствия в Неаполе. Маршал Макдональд рассказал ему о просьбе императора отыскать оборонительную позицию, на что Мюрат посоветовал: «Выберите ту, что послабее!» — и шотландец принял его слова за смутный намек на состояние мыслей Мюрата. Наполеон не питал иллюзий относительно истинных намерений Мюрата, но не арестовал его и даже ни в чем не обвинял. Вместо этого он обнял готового предать его товарища, возможно чувствуя, что больше они никогда не встретятся. Они провели рядом много времени и разделяли тысячи приключений, начиная со знаменитой ночи «картечной понюшки» в 1795 году в республиканском Париже, когда капитан Мюрат отправился через весь город за пушками из артиллерийского парка в Ле-Саблон. Сейчас они были не просто товарищами по оружию; они были родственниками. Но это не имело значения. Единственным шансом Мюрата сохранить корону, завоеванную французским потом и кровью, было предать австрийцам своих товарищей, и он намеревался это сделать при активной поддержке Каролины Бонапарт. Лихие атаки его конницы под Дрезденом и у деревни Пробстхайда на Лейпцигском поле стали последними явлениями Мюрата в роли командира Великой армии. Впереди лежало несколько месяцев колебаний, позорное низложение, месяцы бесплодных интриг и храбрая, но позорная смерть перед строем солдат. В каком-то смысле Мюрат уже перешел из мира реальных дел в мир легенды.

Остальные командиры сохраняли верность, по крайней мере, делали вид, что сохраняют. Ожеро, по-прежнему бормоча ругательства и обвиняя штаб в крайней некомпетентности, следовал за отступающими, как и Мармон, оспаривавший императорские решения так, как он никогда бы не осмелился сделать год назад, и, возможно, вспоминающий время своей юности, когда молодой Бонапарт, неряшливо одетый и не имевший постоянного занятия, был рад вместе с ним пообедать в доме у его родителей. Здесь же был и Макдональд, мрачно вспоминающий инцидент со взорванным мостом, и Виктор, когда-то взбунтовавшийся барабанщик королевской армии, а сейчас начавший задумываться, сохранит ли за ним восстановленный на престоле Бурбон с таким трудом заработанный титул герцога Беллуно. Старый гренадер Удино был самым полезным и наименее ворчливым из всех ветеранов. На берегах Унструтта он вступил в стычку с пруссаками Йорка и отбросил их с дороги. Он последним пересек реку и ночью на бивуаке слышал в темноте за лагерем крики казаков: «На Париж, на Париж!» Эти варвары волновали его меньше, чем здоровье. Во время русской кампании он получил две тяжелые раны, и ему приходило в голову, что он израсходовал последнюю из своих девяти жизней, спасшись из российской глуши с застрявшей в теле пулей. Его страхи оказались оправданными. На более позднем этапе отступления он подцепил тиф, вынужден был покинуть армию, проделал опасный путь в экипаже и прибыл к порогу своего дома в бреду, выкрикивая приказы воображаемым войскам.

Остальные брели под дождем через грязь. 27 октября выпал первый снег, и капитан Барре из 47-го полка обнаружил убежище в церкви; там его нашел слуга, сказав, что какой-то негодяй украл котелок и завтрака не будет. Полковник Марбо, как обычно, не забывал о службе. Держась в авангарде с остатками 23-го егерского полка, он столкнулся с австрийским корпусом, который 18 октября не сумел вытеснить Бертрана с позиций у моста в Линденау. Французы одержали победу, и австрийский военачальник граф Гюлэ попал в плен, но это не принесло Марбо большого удовлетворения. Его одолевали мысли о ста тысячах французов, оставленных в дюжине немецких крепостей — у них не было иной перспективы, кроме капитуляции.

Перед выходом из Эрфурта полковника инженерных войск Монфора и его несчастного капрала, который взорвал мост, вызвали к начальству и потребовали объяснить, каким образом был разрушен путь к спасению для 30 тысяч их товарищей. Результаты этого расследования в точности неизвестны, правда, Наполеон в конце концов снял с Монфора обвинение в том, что тот лично отдал приказ взрывать мост из страха попасть в плен к врагу.

Затем до колонны дошла весть, подтверждающая потерю последнего немецкого союзника: Вестфальское королевство Жерома окончательно пало, и этот сорванец из семейства Бонапарт уже отправился домой. 27 октября, еще до того, как всем стали известны новости о Лейпцигской битве, «Вестфальский монитор» вышел в последний раз, извещая, что «насущные обстоятельства данного момента вынуждают Его Величество покинуть свою державу». Дальше выражалась лицемерная надежда, что «верноподданные Его Величества проявят ту же преданность и спокойствие, которыми они всегда отличались». Но вестфальцев этот льстивый призыв не тронул. Меньше чем через две недели они с триумфом протащат по улицам Касселя экипаж электора Гессе, но к тому времени король Жером уже пересечет Рейн в Кобленце. Однако королевские претензии умирали в Жероме долго. Живя вместо дворца в обычном доме, он продолжал выставлять караул вестфальских гвардейцев в золотых галунах, в то время как его камергеры из-за отсутствия передней ютились на крыльце. Очевидец описывает эту сцену как «трагедию в исполнении провинциальной труппы»*.

Наполеон, до 23 октября проводивший в Эрфурте реорганизацию армии, наконец занялся военными реалиями. Собрав последние сохранившие верность баварские части, он разъяснил им ситуацию, в которой находится их монарх, и разрешил им уходить, одновременно в письме баварскому королю заявив, что в данных обстоятельствах вынужден был бы считать их военнопленными. На острове Святой Елены он вспоминал о дезертирстве немцев без озлобления. «У меня никогда не было оснований жаловаться на наших союзников-князей, — говорил он. — Добрый саксонский король хранил верность до самого конца. Король Баварии признавался, что он сам себе не хозяин. Благородство короля Вюртембергского было особенно замечательным. Князь Баденский подчинился лишь силе, когда у него не оставалось иного выхода. И все они вовремя предупредили меня о надвигающейся буре, чтобы я мог принять необходимые меры предосторожности». Он оправдывал правителей, а не подданных — странное суждение со стороны человека, имевшего столько возможностей оценить верность бывших гусар и гренадер, которых он возвысил, по сравнению с верностью сержантов и рядовых, державшихся до конца. Возможно, при оценке немецких сатрапов, занимавших при империи высокие должности, он должен был понимать неизбежность пангерманизма и непреодолимую силу влияния таких патриотов, как барон Штайн. Через пятьдесят семь лет после того, как последний французский солдат убрался за Рейн, объединенная под эгидой Пруссии Германия стала реальностью. Нынешнее поколение европейцев имело две возможности засвидетельствовать, какими бедствиями это обернулось для Европы. Современное германское давление на Запад началось весной 1813 года. Оно трижды достигало пика в пределах одной человеческой жизни — между 1870-м и 1945 годом — и было остановлено только ценой многих миллионов жизней и новым разделом Германии в конце Второй мировой войны. Вспоминая к концу своей ссылки на острове Святой Елены о русской кампании, Наполеон оправдывает ее необходимостью остановить русскую экспансию, чтобы сохранить глобальный баланс сил. В наши дни западный мир согласится с его точкой зрения. Но согласится ли он с тем, что кампания 1813 года привела к разграблению Лувена в 1914 году и к газовым камерам Дахау в 1939–1945 годах?

После ухода верных баварцев Наполеон созвал поляков и предложил освободить их от союзнических обязательств. Но они решили сражаться дальше. Ничего другого им не оставалось. Было очевидно, что их родина теперь будет поделена между Россией, Австрией и Пруссией, и самый большой кусок потребует царь. Понятовский мог бы достичь высоких чинов в русской армии, если бы не был таким патриотом. Но он предпочел связать свою судьбу с человеком, который всегда обещал восстановить древнее королевство, но так и не сделал этого, после чего до конца жизни сожалел о невыполненном обещании. Когда царь и его союзники приближались к восточному берегу Рейна, польским солдатам не на что было рассчитывать в Польше. Все они до единого остались в рядах Великой армии и почти все погибли в ее последних битвах.

II

Ханау, последнюю серьезную битву кампании, сравнивают с битвой под Красным, западнее Смоленска, в ноябре 1812 года. Их сходство очевидно.

И та и другая закончились неожиданной победой потрепанной французской армии, открывшей себе дорогу к отступлению. Кроме того, и в том и в другом случае людей в атаку вел лично Наполеон, что повышало боевое рвение солдат.

Марбо, возглавлявший легкую кавалерию Эксельманса — его бригада была составлена из 23-го и 24-го егерских полков, — имел сомнения в разумности походного порядка. Дорога шла через густые леса, окружавшие ущелье Гелухаузен, прорытое рекой Кинциг, и, по его мнению, кавалерию следовало поставить в арьергарде, заменив ее рассыпной цепью стрелков. Но никаких приказов на этот счет не последовало, и легкие кавалеристы продолжали углубляться в ущелье, пока на повороте не столкнулись нос к носу с гусарами Отта — авангардом австро-баварской армии, стоявшей в Ханау. Марбо мгновенно узнал врагов по их театрально-красивой форме. «Можно было подумать, что они явились с бала или из театра», — пишет он, сравнивая их сверхшикарное облачение с мундирами собственных эскадронов, вобравшими в себя дым, пыль и лагерную грязь двух кампаний. Но красивая форма не помогла выдержать атаку французских егерей. Не потеряв ни одного человека, Марбо обратил гусар в бегство, и в этом преследовании австрийцы потеряли более двухсот человек убитыми и ранеными. «Мы захватили, — пишет Марбо, — множество превосходных лошадей и мундиров с золотым шитьем».

Вырвавшись из ущелья, егеря ожидали увидеть строй вражеских пехотных батальонов, но, к счастью для них, враги сделали ту же ошибку, что и французы. Там стояла только кавалерия, и ее увлекли за собой бегущие гусары. Беглым шагом подошла французская пехота, приготовившись к генеральной атаке. Настроение в имперском лагере царило отчаянное. Либо враг будет разбит и рассеян, либо ни один уцелевший под Лейпцигом не доберется до Рейна.

Следующим утром, 30 октября, стало ясно, что генерал Вреде сделал ту же ошибку, что и Макдональд на Кацбахе, — поставил большую часть своих людей спиной к реке, к тому же их первая линия оказалась на краю леса. Деревья не давали оценить малочисленность французов — не более 6000 штыков, готовых к атаке, плюс кавалерия Себастиани.

По словам Марбо, бой больше походил на охоту — схватки, перемещавшиеся от дерева к дереву и с поляны на поляну, но, когда враг был выбит из леса, французы наткнулись на главную боевую линию врага в 40 тысяч солдат, которых прикрывала батарея из восьмидесяти пушек. В тылу у баварцев находился единственный Ламбойский мост, и, если бы Наполеон мог ударить всеми своими силами, битва закончилась бы через час полным уничтожением и пленением армии Вреде. Однако этого не произошло, так как корпуса Мортье, Мармона и Бертрана вместе с большинством пушек застряли в ущелье, где накануне легкая кавалерия встретила гусар Отта, но Вреде упустил возможность провести контратаку, чтобы загнать французов обратно в лес. Вместо этого Наполеон устроил нечто вроде Лоди или Арколы: подвел гвардейскую артиллерию, которой командовал генерал Друо*, и, как только артиллеристы установили пятнадцать пушек на позиции, открыл яростный огонь, наращивая его мощь по мере прибытия новых пушек. Пороховой дым продолжал скрывать слабость французских линий, но, когда внезапный порыв ветра отогнал дым и взору баварцев открылись кивера гвардии, их ряды поколебались. С имперской гвардией не осмеливалась встретиться пехота ни одного континентального государства, даже когда французы отступали. В попытке исправить ситуацию Вреде бросил в атаку на пушки всю имеющуюся кавалерию, и через мгновение французских артиллеристов захлестнул поток конницы.

В этот момент Вреде, должно быть, полагал, что бой выигран и ему выпала честь захватить Наполеона или, по крайней мере, отшвырнуть его на штыки лейпцигских победителей. Ситуацию спас один человек, а именно — генерал гвардии Друо.

В Великой армии было немало эксцентричных фигур. Мюрат мчался в бой в розовых лосинах, размахивая золотым жезлом. Ланн во время коронации Наполеона «успокаивал совесть», ругаясь в течение всей церемонии. Кафарелли отправился на войну с деревянной ногой. Бертье молился перед алтарем, сооруженным в честь его любовницы, прекрасной мадам Висконти. Друо был иным. Его отличала глубокая религиозность. Нередко видели, как во время затишья на батарее он читает свою карманную Библию. Ему бы следовало находиться в рядах воинства Кромвеля, а не среди закаленных профессионалов Великой армии. Победой под Ханау французы обязаны ему. При бешеном натиске вражеской кавалерии он обнажил палаш, собрал канониров и отражал все попытки захватить или заклепать его пушки. Это сопротивление дало Наполеону время организовать контратаку. Все верховые, нашедшиеся в центре французских позиций, — мамлюки, конные гренадеры, уланы, драгуны и егеря — одной неудержимой лавиной помчались в схватку, разорвали кольцо кавалеристов, окруживших батарею Друо, после чего ринулись галопом на пехотные каре Вреде. Вскоре вся баварская армия бежала к единственному мосту, ведущему в Ханау.

Большинство беглецов спаслись благодаря своевременным и храбрым действиям местного мельника. Этот человек, выбежавший из дома под град пуль, закрыл шлюз своей мельницы на берегу Кинцига, благодаря чему те, кто не попал на мост, смогли перейти реку по плотине. Король Баварии впоследствии наградил мельника, назначив ему и его семье значительную пенсию. Несмотря на это, французы преследовали врага до самого города, и ночью вражеские посты находились так близко друг от друга, что пришлось семь раз менять пароль.

Баварцы были жестоко потрепаны, но не уничтожены. На следующий день Мармону пришлось штурмовать город, что он сделал без больших потерь, захватив 4000 пленных. Наполеон, вставший лагерем в лесу, послал за главным магистратом и наорал на него за то, что тот дружески принял соотечественников. «Я не могу приказать вам любить французов, — сказал император, — но я полагал, что в ваших интересах дружить с Францией, а не с Россией». Бедняга префект, конечно, не предвидел такого последствия прибытия в его город Вреде с 50 тысячами человек, похвалявшегося, что захватит императора и не даст Великой армии вернуться во Францию. Напоминая, что граждане Ханау целых семь лет были верными союзниками французов, префект умолял о пощаде.

Ожеро, некоторое время управлявший этим округом, встал на сторону мэра. «Хорошо, — проворчал император, — доставайтесь казакам», — и отправился во Франкфурт.

Ханау вполне мог оказаться последним боем для капитана Барре. Вскоре после окончания сражения он грелся у костра, когда прилетевшее ядро убило оказавшегося по соседству морского артиллерийского командира, отскочило и пролетело между Барре и его товарищем, осыпав их раскаленными углями и ошметками картошки, которую они пекли. В смысле пропитания Барре в этом походе особенно не везло. Вор лишил его завтрака, ядро — обеда, но, когда горнист, самовольно отлучившийся на три дня, умилостивил своего начальника курицей, Барре пришлось разделить ее со своим майором, генералом Жубером, генералом Лагранжем и двумя другими старшими офицерами. «Шесть до смерти голодных мужчин вокруг несчастной курицы, которой не хватило бы, чтобы утолить зверский аппетит хотя бы одного из нас». На долгом пути к Рейну капитан совершенно пал духом. Тягостно на него подействовал случай в деревне восточнее Ханау. Здесь он стал свидетелем самоубийства раненого новобранца, который выбросился из окна. Несчастного домовладельца, несмотря на заступничество Барре, схватили, обвинили в убийстве солдата и казнили на месте. Таким профессионалам, как Барре, было больно смотреть, как бойцы Великой армии под влиянием бесконечных несчастий превращаются в банду разбойников. Человек, повидавший множество кровопролитий, был настолько потрясен подобным инцидентом, что вспоминал его много лет спустя, и это свидетельствует, что младшие офицеры наполеоновской армии до конца сохранили воинскую честь и чувство дисциплины.

Ханау едва не стал последним днем и для Марбо. Жизнь полковнику снова спас его турецкий конь Азолан, который провез его по самому обрыву при спуске с Кацбахского плато в августе. Во время всеобщей кавалерийской атаки 30 октября Марбо и его трубач застряли в упавших деревьях около горящего фургона с порохом. Несколькими конвульсивными прыжками Азолан вырвался вперед и спас своего наездника от взрыва, но юного трубача разорвало на куски. Всего лишь утром юноша поразил маршала Макдональда, под огнем читая наизусть «Эклоги» Вергилия. Шотландец воскликнул: «Ну парень! Его памяти нет дела до того, что творится вокруг!»

Были и такие, кому не под силу оказалось прорваться через кольцо врагов. Один из них Жозеф Берта — образчик призывников 1813 года. Изнуренный переходами и сражениями на пустой желудок, проливными дождями и жаром лихорадки, Берта умирал на обочине дороги. Его подобрал и отвез во Францию артиллерист, сопровождавший один из последних фургонов армейского обоза. Такой счастливый исход был нетипичным. Мальчишки, выдержавшие ужасные канонады под Лютценом, Баутценом, Дрезденом и Лейпцигом, устилали собой всю дорогу от Лейпцига до Майнца — больные, тифозные, умирающие от запущенных ран, от голода, от истощения и холода. Очень немногие из подобранных наступающими союзниками поправились в лазаретах: когда следующей весной состоялся обмен пленными, домой вернулось менее десятой части.

Барре и его люди вошли во Франкфурт в первый день ноября и встали лагерем по колено в грязи, под дождем, поливающим их измочаленные тела. Однако в Майнце капитан ободрился, встретив того самого капрала, которому одолжил лошадь на берегах Эльстера; выздоровевший капрал вернул ему коня. После двухсотмильного ковылянья по грязи лошадь казалась поистине подарком небес.

Маршал Макдональд, с безнадежно малочисленным гарнизоном обороняющий Ханау в арьергарде, понял, что ему не удержать город, когда начальник его инженеров, только что спустившийся с церковной колокольни, доложил о приближении свежей вражеской армии. Макдональд прервал завтрак, чтобы организовать сопротивление, но в этот момент ему на смену прибыл генерал Бертран. Бертран спросил Макдональда, сколько солдат следует оставить в гарнизоне города. «Всех, что у вас есть, не хватит», — ответил Макдональд и, сев на коня, поскакал по дороге во Франкфурт.

В Майнце на совещании у императора Макдональд получил возможность высказаться в пользу крайней необходимости заключения мира; говорил он и о том, что было глупо отвергать условия, предложенные во время перемирия. Наполеон возразил, что уступчивость с его стороны только раздразнила бы аппетиты союзников. Он спросил Макдональда, какие потери тот понес лично за время кампании, и, когда маршал сказал, что у него и чистой рубашки не осталось, Наполеон пообещал компенсацию. Шотландский инстинкт, однако, расценил замечание императора об истощившихся финансовых ресурсах как намек на то, что компенсация будет маленькой. «В сущности, он прислал мне только чек на Парижский банк на 30 тысяч франков (1200 английских фунтов или 6000 американских долларов), и то я с большим трудом сумел превратить его в наличные», — жалуется Макдональд в своих мемуарах.

Но другой ветеран был не готов признать поражение. Покинув поле боя в Ханау с жестокой лихорадкой, маршал Удино пять дней находился между жизнью и смертью, и за ним ухаживала только преданная жена, делившая с ним в прошлом году в России многие испытания и опасности. Не успела у маршала пройти первая лихорадка, как ее сменила другая. Ему не терпелось вернуться в поле и встать во главе своего корпуса, а жена знала его слишком хорошо, чтобы протестовать. Помогая ему спуститься с кровати на пол, она увидела, как он остановился перед зеркалом и воскликнул: «Ну и пугало!» На третьей неделе декабря, через семь недель после того, как уехал из Ханау, Удино уже был в пути, готовый оборонять Францию от ставшего неминуемым вторжения. Среди военачальников Великой армии симулянтов нашлось не много.

III

Никто не мог воспользоваться случаем так быстро и драматично, как Наполеон Бонапарт. Возникает впечатление, что, когда мир вокруг него рушился, он извлекал некое тайное удовлетворение из процесса восстановления своей власти и привлечения свежих резервов нервной энергии. Снова и снова он демонстрировал свою способность находить спасение при самых неблагоприятных обстоятельствах. Так было на берегах Дуная в 1809 году, а потом под Смоленском, в двухстах милях западнее Москвы, словно его внутреннюю убежденность не могли поколебать никакие неудачи, и, едва он начинал обращать их себе на пользу, казалось, что тени, наползающие на Европу, не только исчезают, но превращаются в сияние успеха. На пути от Эльстера к Рейну он был мрачен и задумчив, но сейчас, оказавшись в пределах своей страны, снова стал живым генератором административных решений, каким предстал после бегства на санях из России в декабре 1812 года.

Этот колоссальный выброс энергии снова проявился в настоящей оргии диктовки. Курьеры везли во все стороны письма с увещеваниями, четко сформулированные приказы и бесчисленные бурные жалобы. В попытке раздуть угасающий костер французского патриотизма император отослал в военное министерство шестнадцать захваченных штандартов, приказав пронести их по улицам столицы, а потом вручить императрице Марии Луизе. «Сорок флагов, захваченных мной в Дрездене, к несчастью, остались в том городе», — пишет он. Он умалчивает о том, что еще там осталось — один из лучших солдат в Европе и тридцатитысячный гарнизон. Не предупредил Наполеон военного министра генерала Кларка и о возможном смущении Марии Луизы при получении трофеев, захваченных в бою с ее отцом. Возможно, Наполеон полагался на неизменную учтивость Габсбургов, у которых проявления эмоций атрофировались из-за приверженности протоколу и вырождения.

Мармон и Макдональд отправились на север и на юг вдоль Рейна, разделив между собой 70 тысяч оборванцев, которых они привели во Францию. Затем, прикинув, какое гражданское ополчение можно выставить против сил вторжения, Наполеон обратился к внутренним делам. Он послал письмо матери-императрице с жалобами на эксцентричное поведение ее сына и своего брата Луи, бывшего короля Голландии, а другое, касающееся своего брата Жерома, бывшего короля Вестфалии, — имперскому канцлеру Камбасересу.

Оба брата доковыляли до Франции, один с надеждой на восстановление своего Нидерландского королевства, другой же утешился покупкой скромного, по мнению Жерома, замка в компенсацию за утрату своего дворца в Касселе. Наполеон, всегда прекрасно информированный о выходках своего семейства, прочитал мысли обоих братьев и высказался крайне решительно. Просьбы Луи, заявил он матери, вводят его в большое смущение. Голландия была французской и французской останется. «Если Луи не бросит своих причуд, умоляю вас, избавьте меня от необходимости арестовать его как мятежника. Заставьте его покинуть Париж. Заставьте его уехать и жить тихо и скромно в каком-нибудь глухом уголке Италии». До него дошли вести, что Луи поносит его при всех европейских дворах, и, ни в малой мере не будучи мстительным человеком (во всяком случае, по отношению к своим бестолковым братьям и сестрам), он не сумел простить измены со стороны человека, который в детстве разделял с ним жилье в казарме и существовал на его лейтенантское жалованье*.

Его письмо насчет Жерома, младшего в семье, было еще более решительным. Он писал имперскому канцлеру о новой покупке Жерома: «Аннулируйте продажу… Я потрясен тем, что в то время как все граждане приносят жертвы ради защиты своей страны, король, потерявший трон, может быть настолько бестактен, что выберет подобный момент для приобретения собственности, думая при этом только о своих интересах». Странно, что Наполеона, великого психолога, могло удивить поведение младшего брата. Жером в течение всей своей беспутной жизни никогда не думал ни о чем, кроме собственных интересов. Слепота Наполеона по отношению к своим родственникам доходила до необъяснимой тупости. И разумеется, императора вполне можно простить за нетерпимость к поведению родственников во время кризиса в его собственной судьбе. Вся Европа грозила вторжением с севера, востока и юго-запада. Менее чем за год практически погибли две огромные армии. Изменили все союзники, за исключением неприкаянных поляков. И как же семья помогает делу империи? Жозеф, изгнанный из Испании, настаивает на своем отречении, как будто оно — не свершившийся факт. Люсьен, много лет назад поссорившийся с братом и захваченный англичанами по пути в Америку, ведет жизнь помещика-любителя в уютном доме в Вустершире. Луи, как мог навредивший репутации Наполеона, добивается трона в стране, которую вот-вот захватят союзники. Жером, прихватив с собой труппу липовых гвардейцев, покупает новый замок. Наконец, в Неаполе Каролина, младшая из сестер, уже вступила в ряды врагов и склоняет своего мужа к измене. Припоминая их поведение — и общее, и индивидуальное, — невольно приходишь к желанию оправдать Наполеона, если бы он отдал шефу полиции приказ арестовать всю семейку и посадить ее в государственную тюрьму Венсенн.

Кое-как разобравшись с семейными делами, Наполеон сел в свой знаменитый зеленый экипаж и направился в Париж, прибыв туда 9 ноября. К тому времени союзники дошли до Франкфурта, где начали готовиться к продолжительной стоянке. В отличие от Наполеона, они не были склонны торопиться. Армия, состоящая из русских, пруссаков, австрийцев, шведов, баварцев, саксонцев и жителей Вюртемберга и Бадена, разбухла до полумиллиона человек и обладала огромным парком артиллерии, как собственной, так и захваченной в Лейпциге. Это была самая могучая армия, которую когда-либо видели берега Рейна, а приходившие день ото дня вести из тыла утешали так же, как численная мощь войска. 11 ноября Сен-Сир капитулировал в Дрездене, а 2 декабря, в годовщину коронации Наполеона и годовщину Аустерлица, в Данциге сдался Рапп, генерал из Эльзаса, герой тысячи сражений. В обоих случаях союзники повели себя вероломно. Сен-Сир, люди которого были близки к голодной смерти, сдался на условии, что ему и его солдатам будет разрешен свободный проход во Францию, но, узнав, что в Дрездене союзному гарнизону не прокормиться и дня и внимательно осмотрев городские укрепления, самодержцы сделали маршалу циничное предложение — либо возвращение в город, либо плен в Австрии. То же самое произошло и в Данциге, где под началом Раппа находилось 15 тысяч человек, половина — немцы, половина — французы. По условиям капитуляции Раппу должны были оказать военные почести, но в конце концов ему тоже предложили либо возвращаться в крепость, либо находиться в России в ожидании обмена. Не имея продовольствия, ему пришлось выбрать дорогу в плен. Можно представить себе мысли тех людей из его гарнизона, которые прошлой зимой сумели выбраться из России, перейдя Неман. 30 ноября сдался Штеттин, 1 декабря — Модлин, 26 декабря — Торгау. Магдебург и Гамбург — последний в железной хватке Даву — держались.

То, что после Лейпцига эти гарнизоны были брошены на произвол судьбы, приводилось в качестве примера бессердечности или крайней глупости Наполеона, но, если отвлечься от критической ситуации момента, это не было ни тем ни другим. По крайней мере, отчасти здесь снова не обошлось без очередного удара судьбы.

Покидая Лейпциг, Наполеон послал к Сен-Сиру гонца, передавая маршалу приказ выходить из города, пока есть время, спуститься по Эльбе, соединиться с гарнизонами Торгау, Виттенберга, Магдебурга и Гамбурга и угрожать вражеским тылам и коммуникациям. Если бы это удалось, Сен-Сир мог бы собрать 150-тысячную армию; этот план был вполне осуществим и мог бы задержать, если не сорвать вовсе, приготовления союзников к вторжению во Францию в 1814 году. Но в 1813 году Наполеона преследовали неудачи. Его гонец был схвачен, и Сен-Сир не получил приказ. Протестуя против подлости союзников, этот человек-загадка, бывший актер, недоучившийся художник, опытный чертежник и инженер, повел свои разоруженные корпуса в Чехию. Для него, как и для генерала Раппа, война кончилась.

Имперские перспективы были равно неблагоприятны и в двух других регионах — в Северной Италии и Северо-Восточной Испании. В Италии положение принца Эжена становилось с каждым днем все более критическим. Как только Австрия в конце августа присоединилась к коалиции, генерал Гилл ер с 60-тысячной армией пересек Тироль, готовый отвоевать Ломбардию и Венецию. Имея только 40 тысяч новобранцев, Эжен был вынужден отступить, но обстоятельства были бы не столь угрожающими, если бы он мог доверять Каролине Мюрат, по-прежнему без устали плетущей интриги в Неаполе, далеко к югу от оборонительных линий вице-короля. Эжен отступил за Тальяменто к Адидже; в числе его врагов теперь оказался и его тесть, король Баварии. Надеясь привлечь Эжена на свою сторону, король послал к нему особого гонца* с письмом, в котором предлагались очень выгодные условия, но Эжен, в отличие от Мюрата, был человеком чести. Он встретил посла в деревне под Вероной и принял его со всей полагающейся учтивостью, но, прочитав письмо, доставленное посланником из Франкфурта, тихо сказал: «Мне крайне тягостно говорить „нет“ королю, моему тестю, но он требует невозможного». Затем, велев накормить гостя, он ушел писать ответ: «Я глубоко тронут тем, что вы помните обо мне и проявляете такую доброту, но для меня совершенно невозможно хоть на дюйм отступиться от линии поведения, которую я избрал для себя. Я скорее пожертвую будущим счастьем своим и своей семьи, чем нарушу принесенные мною торжественные клятвы». Для нас, жителей другой эпохи, этот ответ может показаться сентенциозным, но в то время его бы таковым не посчитали. В сущности, Эжен де Богарне в этом письме выразил свое понимание солдатского долга. Отвергая предложение, он автоматически отвергал и обещанную ему корону Италии. Точно так же он вел бы себя, если бы ему предложили трон Наполеона. Неверно, что купить можно каждого человека; продаются многие, но не все.

Кое-что компенсировало ему отказ. Эжен сохранил самоуважение, а также уважение и любовь жены, к которой ее отец тоже пытался подступиться. Беременная и снова отделенная от мужа войной, в письме своему брату-кронпринцу она заявила, что сохраняет верность Эжену и Французской империи. Ее династический брак с Эженом превратился в истинную любовь. «Я принесла себя в жертву ради спасения Баварии и своей семьи и никогда не пожалею об этом, — писала она с горечью, — но чем же меня вознаградили? Тем, что заставляют просить милостыню для себя и для детей. Бог послал мне ангела в образе мужа. И только в нем мое счастье».

Эжен с подозрением наблюдал за Мюратом еще с того времени, как год назад король Неаполя бросил свое место во главе уцелевших участников русской кампании, но для человека его характера было трудно осознать масштаб предательства Мюрата и Каролины, совершенного ими сейчас, когда империя разваливалась на глазах. До самого последнего момента (несмотря на намеки посланника баварского короля) Эжен питал смутную надежду, что Мюрат приведет ему на помощь своих неаполитанцев, и Наполеон, должно быть, тоже надеялся на это, так как он разрабатывал планы объединить две итальянские армии и отправил в Неаполь своего шефа полиции Фуше для оценки реальной ситуации. Для Фуше поездка оказалась бесплодной. До Франции дошли известия, что неаполитанская армия вошла в Рим и Анкону и направляется в Верхнюю Италию. Английский флот захватил Триест. Иллирийцы и тирольцы восстали. И даже Ломбардия колебалась. Эжену с фланга угрожали Тиллер и собственный тесть, с тыла — старый товарищ по оружию, и вице-король отступил на Минчио. Теперь уже не шло речи о соединении французских войск и нападении на Австрию, пока армии Габсбургов были далеко, на Рейне. Все, что оставалось Эжену, — держаться, пока есть силы, и действовать в соответствии с обстоятельствами.

В новостях с юга имелось лишь одно слабое утешение. Французские офицеры и солдаты, остававшиеся на службе у Мюрата, отвергли его попытки привлечь их на свою сторону, как только стали известны его намерения, и тем самым, по словам историка Бюссе, «доказали, что верность и патриотизм еще не до конца изжили себя в наполеоновских армиях». Когда положение стало отчаянным, Эжен выпустил собственную прокламацию. «Мой девиз, — говорилось в ней, — „Честь и Верность“. Пусть он станет и вашим девизом, и мы Божьей милостью восторжествуем над врагами». Узнав, что вице-король непоколебим, австрийский канцлер Меттерних, главный манипулятор во всей этой паутине интриг, якобы заметил: «Вот благородный человек!» Удивительно, но Меттерних мог распознать чистоту, столкнувшись с ней в жизни.

IV

На юго-западе, там, где Испанию и Францию у северной оконечности Пиренеев разделяет река Бидассоа, все бы кончилось давным-давно, если бы не Сульт, после июньских известий о битве при Витории поспешно посланный Наполеоном возглавить командование.

И здесь Сульт вел величайшую в своей жизни кампанию, которая заслужила ему ворчливое уважение Веллингтона, восхищение веллингтоновских солдат и в конечном счете рукоплескания лондонской толпы, когда двадцать пять лет спустя он участвовал в процессии при коронации королевы Виктории. После разгрома при Витории вторжение англичан, португальцев и испанцев в Юго-Западную Францию стало делом решенным. В обоих лагерях находились люди, ожидавшие его со дня на день, но они недооценивали трудностей Веллингтона и способности французов оправляться после неудач. Пройдет много времени и прольется много крови, прежде чем британские гренадеры и стрелки Легкой дивизии в зеленых мундирах начнут осаду французских городов.

Проблемы Веллингтона были связаны с полнотой победы. Много лет подряд его основная база и склады находились в Лиссабоне, но сейчас требовалось переместить их в портовые города Северной Испании. При господстве на море этот маневр не представлял бы особых сложностей, но только не сейчас, когда союзником Франции (единственным, не считая поляков) стала Америка, и американские каперы развернули такую активность в атлантических водах, что ни один корабль не мог покинуть португальское побережье без сопровождения. Кроме того, сохранялась проблема двух испанских крепостей — Сан-Себастьяна на побережье и Памплоны милях в пятидесяти в глубь страны, — по-прежнему удерживавшихся французами. Мощные гарнизоны обеих крепостей могли угрожать линиям коммуникаций, если бы англичане ушли за Пиренеи, в то время как у Веллингтона не хватало осадных орудий, чтобы штурмовать обе крепости одновременно.

Он выбрал Сан-Себастьян как более богатый трофей и оставил здесь одного из своих самых способных помощников, Грэма, с Первой и Пятой дивизиями, португальской бригадой и 15 тысячами испанцев. Справа от него берега реки и перевалы удерживал Хилл, а дальше, на знаменитом Ронсевальском перевале, стоял сэр Лоури Коул с Четвертой дивизией и оставшимися испанцами. Веллингтон разместил свою штаб-квартиру в Лесаке, левее центра позиций. На правом фланге тылам угрожал маршал Сюше, прочно окопавшийся в Каталонии, но страна между ним и англичанами кишела партизанами, и Сюше едва ли хватило бы сил на соединение с Сультом и попытку разблокировать Сан-Себастьян и Памплону. Последнюю крепость осаждали испанцы, которые сидели и ждали, когда французский гарнизон умрет с голоду.

По прибытии в Байонну Сульт принялся за дело так, что стало ясно — он учился своей профессии у Наполеона. Из всех маршалов он лучше всех знал Испанию, проведя пять лет на Пиренейском полуострове, и его оборонительная тактика совершенствовалась под надзором Массены, который, вцепившись в 1799 году в Цюрих, а в 1800 году в Геную, спас Северную Италию и дал Наполеону возможность победить под Маренго.

Сан-Себастьяну, получавшему подкрепления морем, опасность немедленного падения не грозила, и Сульт решил сперва снять блокаду с Памплоны и предпринять наступление на правое крыло союзников. В его распоряжении находилось 72 тысячи пехотинцев и 7000 кавалеристов, но последние были почти бесполезны в этой гористой стране.

25 июля, когда Грэм готовился к штурму Сан-Себастьяна, Сульт ударил по крайнему правому флангу англичан, а д’Эрлон атаковал Хилла, который защищал перевал Майя. В двадцати милях к юго-востоку французы наступали численно подавляющими силами на отряды Бинга, оборонявшего ущелья Альтобискар и Линдус. Днем англичане держались, но к вечеру спустился плотный туман, и сэр Лоури Коул, опасаясь флангового охвата, отошел, открыв перевалы.

Для французов перспективы казались обнадеживающими, и Сульт отправил ликующую депешу. Однако элемент внезапности был утрачен, и Веллингтон, сперва решивший, что истинным намерением Сульта было снятие осады с Сан-Себастьяна, а не Памплоны, уже понял свою ошибку и поспешно перебросил резервы на юго-восточное крыло позиций. Французов продолжала преследовать вечная проблема — невозможность прокормить армию в этой выжженной, негостеприимной стране. Чтобы воевать дальше, им было необходимо захватить обоз армии, осаждавшей Памплону. Наступление продолжалось, но генерал Рейе в тумане заблудился на горной тропе и был вынужден спуститься на главную дорогу и соединиться с Клозелем.

Тем временем давление англичан на Памплону усиливалось; бойцов вдохновляло появление цилиндра Томми Пиктона. После полудня 28 июля 20-тысячное французское войско попыталось выбить с кряжа 11 тысяч англичан, державших оборону, но с севера непрерывно подходили британские подкрепления, и в борьбе с ними Сульт растратил все свои штурмовые силы. В тот день и на следующий французы не продвинулись ни на шаг. 30 июля, не имея в запасе продовольствия и на день, они были вынуждены прекратить попытки выручить голодающий гарнизон Памплоны. Появление на кряже Веллингтона на чистокровном жеребце словно придало новых сил защитникам. Сульт, потерявший почти 4000 человек по сравнению с 2600 убитыми у англичан, понял, что его первоначальный план невозможен, и сделал новую ошибку, попытавшись снять осаду с Сан-Себастьяна.

Для человека с его способностями и опытом это был крайне идиотский поступок, так как он подразумевал переход вдоль всего британского фронта в пределах досягаемости пушек и под зорким взглядом человека, который ни за что бы не упустил возможности воспользоваться такой ошибкой противника. И Веллингтон ею воспользовался. Мощным ударом он почти полностью уничтожил французский арьергард. Потеряв 13 тысяч человек, Сульт отступил через границу, чтобы разрабатывать новую стратегию, а может быть, как и Веллингтон, ждать, что получится из перемирия в Саксонии. Пока что две ветеранские армии, разделенные рекой Бидассоа, следили друг за другом. Блокада Памплоны продолжалась, возобновились и приготовления к штурму Сан-Себастьяна.

Джонни Кинсайд из Легкой дивизии не принимал активного участия в битве, но он вместе с прочими во время преследования гнался за французами через перевалы. Сравнивая его дневник, «Выстрелы наудачу», с рассказом полковника Марбо о событиях на мосту в Линденау под Лейпцигом, нельзя не заметить разницы в накале войны в Саксонии и в Испании. За последние пять лет французы и испанцы совершили друг против друга много жестокостей, но долгий поединок между ветеранами Сульта и Веллингтона проходил на относительно цивилизованном уровне. Иногда его рассматривают как смертельный вид спорта, в котором обе стороны бились друг с другом без злобы и ожесточения. Так, Кинсайд пишет о той самой погоне: «Вид француза всегда действовал на дух стрелков, как красная тряпка на быка. Вся дневная усталость была забыта, когда три наших батальона растянулись по зарослям и спустились вниз, чтобы выбить пыль из их волосатых ранцев*… Хоть они и были нашими врагами, невозможно было не посочувствовать им, попавшим в такую незавидную ситуацию: с тыла напирает враг, справа — отвесный горный склон, слева — река, за которой тоже враг, и от него нет иного спасения, кроме бегства под пулями. Однако удача улыбается то одним… то другим. В этот день везенье было на нашей стороне, и нас не обвинишь в том, что мы не воспользовались им сполна».

Весь день гоняясь за французами, вечером Кин-сайд и его товарищи-офицеры вернулись на квартиры, где их уже ждали накрытые столы с отличным обедом — одно из преимуществ ведения войны при свободных морских коммуникациях. «Воевать так по-джентльменски, как в этот день, мне не доводилось почти никогда, — пишет Кинсайд в заключение, — хотя нам пришлось оплакивать одного-двух товарищей, чьи места за столом опустели».

Однако Сульт был нисколько не готов смириться с поражением или даже переходить к обороне, надеясь, что из Германии придут вести о новом Аустерлице, которые лишат британцев и их союзников желания перейти границу и устремиться по дороге на Байонну. Ему, и только ему, был доверен ключ от задней двери во Францию, и Сульт намеревался удержать его любой ценой. С учетом всех обстоятельств он блестяще зарекомендовал себя в напряженной борьбе, которая продолжалась на юго-западе до тех пор, пока в Париж не вошли казаки, а владения Наполеона не сократились до размеров острова Эльба.

31 августа Сульт предпринял последнюю попытку разблокировать Сан-Себастьян, бросив через Бидассоа 45 тысяч человек под командой Рейе, ударившего по испанцам, и блестящего Клозеля, который провел отвлекающую акцию против трех бригад союзников. Как ни странно, испанцы не только удержали свои позиции, но и провели контратаку, отбросив Рейе, который потерял 2000 человек. В момент, когда он соединился с также отступающим Клозелем, начался сильнейший ливень, вода в реке поднялась, и глубина на прежде мелких бродах доходила до шести футов. Четырем французским бригадам под командованием Вандермезена остался единственный путь отступления по мосту в Вере под прикрытием двух слабых стрелковых рот, насчитывавших всего около сотни человек. Переход по этому мосту достоин небольшой эпической поэмы. Отчаянно сражаясь, французы в конце концов прорвались, но их потери от британских пуль составили почти пятьсот человек, включая командира. В бою пал шестьдесят один англичанин, однако и они до своей гибели и их уцелевшие товарищи уложили вчетверо больше французов. В то время, как и столетием позже под Монсом и Ипром, англичане были лучшими стрелками в мире*.

В попытке прийти на помощь генералу Рею, запертому в Сан-Себастьяне, Сульт потерял еще 3800 человек, вследствие чего перешел к обороне, создав длинную цепь укрепленных пунктов, протянувшуюся на юг от моря. Похоже, он извлек много ценных уроков из стратегических отступлений Веллингтона за линию Торрес-Ведрас в те годы, когда наступающей стороной были французы.

В то же утро, когда Сульт предпринял дерзкую, но бесплодную попытку разблокировать город, Сан-Себастьян был взят штурмом. Первый приступ, в июле, стоил осаждавшим 570 погибших. Успешный штурм оказался еще более кровавым. Он увенчался успехом лишь благодаря тому, что Грэм повел из осадных орудий стрельбу поверх голов штурмовых отрядов, устремившихся в брешь, и все равно часть упорного гарнизона Рея сумела укрыться в цитадели. Подсчитав свои ужасные потери — почти 2500 убитых и смертельно раненных, — англичане и португальцы пришли в ярость, и ночь превратилась в оргию пьяных грабежей, такую же, что запятнала взятие британцами Бадахоса в 1812 году. Офицерам, пытавшимся остановить мародеров, поджигателей и насильников, угрожали, а дважды в них стреляли, и при этом один офицер погиб. «Этот штурм, — пишет Нэпир, — словно послужил адским сигналом к совершению таких злодейств, которых устыдились бы самые свирепые варвары древности». Рей, державшийся в цитадели до 8 сентября, в конце концов сдался с военными почестями. «Третьестепенный городок с разваливающимися укреплениями шестьдесят три дня сопротивлялся осаждающей армии с колоссальной орудийной батареей», — добавляет Нэпир, в который раз отдавая должное доблести французских солдат на Пиренейском полуострове.

Новости об окончании дрезденского перемирия и о выступлении Австрии против Наполеона дошли до Веллингтона 3 сентября, но он все еще был полон предчувствий относительно французского вторжения. В Каталонии по-прежнему успешно оборонялся маршал Сюше, представляя постоянную угрозу его тылам и правому флангу, но нашлась и другая, более важная причина, почему Веллингтон медлил, и она не имела никакого отношения к мощным оборонительным приготовлениям Сульта за рекой. В течение всех кампаний на Пиренейском полуострове испанское правительство не сделало ничего для снабжения своей армии. По большей части армия жила тем, что добывала сама или покупала у англичан. Кинсайд рассказывает, как к нему подошел испанский офицер и попытался выменять трехдневный рацион английской роты на расписку. «Мы отказались, — говорит Кинсайд, — заявив ему, что тащить на себе пропитание доставляет нам удовольствие». Веллингтон не сомневался в том, что произойдет, когда тысячи голодающих испанцев окажутся на вражеской территории. Их злоупотребления вызовут всеобщее восстание, патриотическую войну, которая только добавит ему проблем. Бадахос и Сан-Себастьян служили примером того, на что способны разъяренные англичане и португальцы, но Веллингтон был уверен, что сумеет как-то сдержать людей, вместе с которыми пришел из Лиссабона. Относительно испанцев такой уверенности у него не было. Но и помимо этого соображения, его нежелание вторгаться во Францию вполне объяснимо. На его глазах несколько континентальных коалиций распадалось почти за одну ночь, и за время летнего перемирия у него появились некоторые сомнения в прочности нынешнего союза. Если европейские монархи сумеют заключить с Наполеоном выгодную сделку, вряд ли они при этом будут заботиться об интересах Англии, находящейся за сотни миль от центра боевых действий в Саксонии, а когда они помирятся с Наполеоном, император вернется с огромной армией и обрушится на Веллингтона. Новости из Германии шли медленно. После возобновления боевых действий Веллингтон узнал от французов о сокрушительной победе Наполеона над союзниками под Дрезденом. Но никто не рассказал ему о неудачах французов на Кацбахе, в Кульме и в Денневице.

Однако, настроенный продолжать войну, Веллингтон в первые дни осени решился. Утром 7 октября, когда в его тылу еще держалась Памплона, он повел свои отряды в атаку на приморские укрепления Сульта и был сам поражен полным ее успехом. В лагере французов царило уныние. Воспоминания о кровавой бане, устроенной им англичанами при Витории, под Памплоной и во время недавней попытки снять осаду с Сан-Себастьяна, губительно подействовали на их воинский дух. «Они крепко вцепились в свои редуты, — рассказывает английский солдат, участвовавший в этой атаке, — но в последний момент бросились в бегство». «Они встретили нас как львы, — говорит другой, — а потом превратились в зайцев».

К вечеру бой закончился достижением всех целей, поставленных Веллингтоном, и обошелся победителям поразительно малой кровью. Сульт отступил к реке Нивель. Англичане со своих новых позиций видели аккуратный и ухоженный юго-западный уголок Франции. Восторг, охвативший английских ветеранов, вполне понятен. Прошло пять утомительных лет с того августовского дня в 1808 году, когда Герцог (тогда еще сэр Артур Уэлсли) разбил под Вимиеро генерала Жюно, но с тех пор были и моменты, когда изгнание из Португалии, не говоря уж об Испании, французских легионов казалось для маленькой армии Веллингтона задачей совершенно непосильной. Даже сейчас Герцог не спешил отказываться от старой привычки, которой он придерживался в течение всей войны, все делать осторожно, шаг за шагом, и ждать момента, когда все обстоятельства сложатся в его пользу. Победы не могли его опьянить. Лишь узнав об исходе Лейпцигской битвы, он отдал приказ к финальному наступлению, намереваясь разгромить Сульта и отогнать его к самой Тулузе.

31 октября пала Памплона. 10 ноября, через десять дней после того, как остатки Великой армии убрались за Рейн, англичане и их союзники обрушились на новые позиции Сульта, протянувшиеся вдоль реки Нивель и опирающиеся правым крылом на живописный порт Сен-Жан-де-Люз. Все повторилось еще раз. К наступлению ночи французы были выбиты из своих укреплений и отступили, встав широким фронтом на реке Нивель от Байонны до Камбо. Их потери составляли 4350 человек, в том числе 1200 пленных. Союзникам победа обошлась в 3000 человек, из которых пять шестых составляли англичане. Задняя дверь не была открыта. Она была буквально протаранена, и война на Пиренейском полуострове, фактически, завершилась.

Рассматривая позиции, захваченные в тот ноябрьский день, английские солдаты с любопытством глядели на аккуратные хижины, которые строили для себя французы, так не похожие на временные лачуги, в которых бойцы Легкой бригады жили во время походов. В лагере были свои улицы и площади, и некоторые имели названия. Одна из улиц была пророчески названа Парижской.

Глава 10

Музыка на снегу

I

Зима снова обещала быть суровой. Еще до Рождества в Восточной Франции выпал снег. На улицах Парижа он превращался в грязь под копытами лошадей курьеров, развозящих туда-сюда прокламации и повестки. Привычный цокот конских подков заглушал еще один звук, пробуждавший в сердцах парижан ностальгические воспоминания и возвращавший взрослых людей к событиям двадцатилетней давности. По приказу имперских агентов все шарманки играли песню, которая в давнее время призывала Францию к оружию, — «Марсельезу» Роже де Лиля.

Военный гимн революции вышел из употребления с того дня, как молодой Наполеон, вернувшись из Египта, взял власть в государстве в свои руки, вышвырнув выборных представителей из окна Оранжери на острия штыков. Без сомнения, «Марсельезу» продолжали играть во многих частных гостиных и, конечно, на подпольных собраниях якобинцев, но Наполеон, апостол порядка, не любил подобной музыки. Сейчас же, когда Франция готовилась стать европейским полем битвы, гимн де Лиля вновь обрел пропагандистскую ценность. Мелодия, которая в 1792-м и 1793 годах навязла в ушах обитателей парижских предместий, заставляла вспомнить времена, когда юноши вооружались пиками, выкованными в уличных кузницах, и шли в сабо и блузах на границу, гордясь честью погибнуть во имя республики, единой и неделимой. Сейчас, после двух десятилетий невообразимой славы, за которой последовали восемнадцать месяцев бедствий, французов снова призывали к этому, но ставки были гораздо выше, чем в 1793-м. Некоторые, но не большинство, откликнулись на призыв. Прятаться в амбарах, лесах и стогах было слишком холодно, но все же предпочтительнее — в глазах практичных людей, — чем топать через грязь и дождь на северо-восток, чтобы нарваться на прусскую пулю или казачью пику. Когда Жану или Жозефу приходила устрашающая повестка, его обычно нельзя было нигде найти, и не имело смысла ждать, когда он вернется в поле или в мастерскую. По всей Франции за плуги взялись женщины, а мужчины, оставшиеся за верстаками, были слишком старыми и дряхлыми, чтобы вставать под ружье. Жандармы, имеющие приказ собрать сотню мужчин, могли считать, что им повезло, если они возвращались на сборный пункт с десятком: барабанный бой больше не говорил о славе. Призывникам 1815 года и тем, кто бог знает какими ухищрениями избегал призыва еще с 1804 года, он навевал более зловещие ассоциации. Он напоминал стук молотков по крышке гроба.

В ноябре, перед тем как отправиться из Майнца в Париж, Наполеон в присутствии маршалов и генералов раздражал Мармона и Макдональда своим иррациональным оптимизмом. Когда те усомнились в осуществимости его планов, он упрекнул их в недостатке рвения. «Что мне нужно, — заявил он, постучав по груди гвардейского генерала Друо, — это сотня таких людей!» Друо, знаток Библии, понимал различие между похвалой и лестью. «Сир, вам нужна не сотня, а сто тысяч!» — ответил он.

Это было верно. 70 тысяч уцелевших под Лейпцигом не могли оборонять протяженную восточную границу от 500 тысяч, а какой толк был от ветеранов, застрявших в далекой Каталонии, или от новобранцев, блокированных в Байонне Веллингтоном, или от опытных войск, живущих на осадных рационах в окруженных врагами городах-крепостях вроде Гамбурга? Из каких-то резервов нации следовало создать новую армию, и в течение одиннадцати недель, проведенных между началом ноября 1813 года и 25 января 1814 года в Сен-Клу и Тюильри, император решал эту задачу.

Это предприятие было и более и менее сложным, чем гигантский рекрутский набор, проведенный после драматичного возвращения Наполеона из России в декабре 1812 года. Более сложным — потому что источники живой силы были вычерпаны до дна; менее сложным — потому что самодержцы уже стояли на границах, а во Франции оставалось еще много людей, считающих, что завоевания революции достойны защиты.

Призыв к оружию раздавался той зимой в самых неожиданных местах и иногда доходил до ушей тех, кто оставался глух к прежним обещаниям славы и завоеваний в чужих странах. Его услышал Карно, организатор побед молодой республики. Услышали его состоятельные люди, обогатившиеся на конфискации церковных земель и опасавшиеся разорения с возвращением Бурбонов. Свои услуги предложили твердолобые якобинцы — но получили вежливый отказ. «Пусть я паду, но не отдам Францию в руки той революции, от которой я ее спас», — заявил Наполеон, вспоминая парижскую чернь, наводнившую сады Тюильри в августе 1792 года. Однако предложение Карно было принято. Наполеон умел распознать неподдельного патриота, а Карно был именно таким человеком. Организатор приграничных побед республики двадцатилетней давности, он отрекся от империи, ушел из политики и жил в бедности и забвении. «Железный Карно, дальновидный, непобедимый, — так писал о нем Карлейль тридцать лет спустя. — Карно со своей холодной головой математика и молчаливым упорством воли был не из тех, кто в час беды заставит себя ждать».

«Предложение услуг от шестидесятилетнего старика, без сомнения, выглядит очень скромно, — писал Карно Наполеону, — но я полагал, что пример солдата, известного своим патриотизмом, может привлечь в ряды ваших орлов немало людей, не знающих, чью сторону им принять, и полагающих, что единственный способ послужить своей стране — бросить ее». Карно послали оборонять Антверпен от пруссаков и шведов, и он зарекомендовал себя патриотом и хорошим воином.

Карно был исключением, но свои услуги предлагали и менее знаменитые французы. Отчаяние военного департамента видно на примере одного из волонтеров: некий полковник Вирио, жертва едва ли не самой гнусной клеветы в истории страны, получил под свое начало подразделение нерегулярных войск, с которым был послан отражать вторжение. Этот случай интересен тем, что иллюстрирует, как в момент национального кризиса добродетель иногда торжествует над пороком и зло бывает наказано: ведь Вирио, бесстрашный солдат с безупречным послужным списком, был отправлен в отставку за то, что осмелился ослушаться шефа полиции Фуше и отказался запятнать себя отправлением двух невинных жертв полицейского заговора на гильотину*.

Они приходили поодиночке, по двое, дюжинами, но их было мало, слишком мало на всю страну. 575 тысяч французов встали под национальный штандарт в 1812-м и 1813 годах, а сейчас 300 тысяч из них были в плену или могли попасть туда в ближайшее время — и пригодных для службы осталось всего около 100 тысяч. Невзирая на это и невзирая на лишения всех лет между Вальми и Ханау, население Франции при Наполеоне ежегодно увеличивалось на полмиллиона, и сейчас императорский и сенатский указ требовал 900 тысяч. Как ни невероятно это звучит, с точки зрения математики такой призыв был вполне возможен. Служащие правительственных департаментов высчитали, что отмена всех освобождений от службы, выданных между 1804-м и 1814 годами, даст 160 тысяч бойцов. Досрочное объявление призыва 1815 года увеличит общую сумму вдвое. Еще почти 200 тысяч числилось в списках Национальной гвардии, и, наконец, на бумаге числился еще один резерв в виде так называемой Местной гвардии. Но имена, значащиеся в списках, не всегда удается обратить в плоть. Цифры, особенно в руках чиновников гражданских ведомств, иногда используются для доказательства, что два плюс два — двадцать два, и приблизительно в этом состояла разница между оценкой и реальностью в декабре 1813 года. Лишь призыв всех ранее освобожденных дал ожидаемое количество, или близкую к нему цифру; во всех других колонках итогового подсчета результат составлял лишь долю того, что должно было быть. Например, попытка досрочно провести призыв 1815 года потерпела такую явную неудачу, что от нее пришлось официально отказаться, а набор рекрутов из резерва и из местных сил привел к тому, что сотни тысяч здоровых мужчин прятались до тех пор, пока жандармам не пришлось отступиться.

Более чем столетие спустя, когда после разгрома Франции в 1940 году немецкие нацисты пытались вербовать во Франции рабочих, французские чиновники удивлялись внезапной массовой смерти молодых людей к северу и югу от демаркационной линии между оккупированной зоной и правительством Виши. Удивляться тут было нечему. Им бы следовало знать свою историю и вспомнить, что происходило во всех французских департаментах между ноябрем 1813 года и весной следующего года. В каждом городе и деревне нашлось множество отказников, которые прятались на чердаках и в сараях у встревоженных родственников или вели первобытную жизнь в пещерах и лесных хижинах. Патриотические прокламации не задевали их чувств — прямой результат ужасного Бюллетеня номер 29 1812 года и тревожных слухов, приходивших следующим летом из Саксонии.

Неграмотный мальчишка-пахарь, подмастерье, живущий на несколько су в день, боялись муштры в императорских войсках сильнее, чем обещанных зверств казаков и пруссаков, но значительная часть населения — как правило, из более просвещенных слоев — все же откликнулась на призыв к оружию. И в самой Франции, и за ее пределами мелкая буржуазия по-прежнему видела в Наполеоне защитника новой эры, поставившей личные заслуги более высоко, чем наследственные привилегии, блестящего импровизатора, которому удавалось сохранять равновесие между тиранией феодализма и анархией толпы, что омрачала революцию. Люди, собиравшиеся под знаменами империи, видели в наступлении союзников возврат к жестким классовым перегородкам XVIII века. Многие представители этого слоя полагали, что Наполеон поставил под удар завоевания революции ради личного возвышения, но это не значит, что они предпочитали его самовластью самовластье Бурбонов и их приспешников, добивающихся чинов. Наполеон, конечно, втянул их в бесконечные войны, причем некоторые начал сам, но он также строил дороги, финансировал общественные учреждения, издал справедливые законы и выполнял их, развивал местную промышленность, поощрял передовое сельское хозяйство, но самое главное — открыл широкие возможности тем представителям буржуазии, которые обладали амбициями и намерением упорно трудиться и приумножать капиталы. Именно потому, что это помнили очень многие французы, Блюхеру, Шварценбергу и царю Александру с таким трудом удалось прорваться к Парижу, хотя их наступление, судя по всему, обещало превратиться в нечто вроде парадной процессии.

Следовало, однако, сперва убедить народ, что все разумные компромиссы себя исчерпали — и Наполеон принялся за это сразу после возвращения в Париж. Бурьен рассказывает нам, что в это время император спал лишь с одиннадцати до трех утра, таким образом работая по двадцать часов без перерывов в одной области или в другой.

Специальные комитеты Сената и Законодательного собрания после рассмотрения условий, предложенных в Праге, должны были подготовить соответствующие доклады, но выводы второго из органов (о том, что Франции следует принять условия, которые Наполеон находил унизительными) вызвали одно из самых гневных публичных выступлений в карьере императора. Он запретил публиковать выводы комитета в печати. «Грязное белье следует стирать у себя дома, — бушевал император, — а не вытаскивать его на обозрение всего мира! Я — единственный представитель народа. Двадцать четыре миллиона французов дважды звали меня на трон! Кто из вас осмелится взвалить на себя такую ношу? Вы говорите об уступках — об уступках, о которых даже мои враги не осмеливались просить… Я нужен Франции сильнее, чем мне нужна Франция». И многое другое в том же духе.

Какое бы унижение ни причинила Наполеону эта неуверенность в его способности спасти Францию из затруднительного положения, он все же втайне решился сделать «уступки», которые имели бы политический вес. Сперва он освободил пленного Фердинанда, наследника слабоумного испанского короля; Фердинанд жестоко поссорился со своими родителями незадолго до того, как оба они в 1808 году были обманом взяты в плен*. «Политическая ситуация вызывает во мне желание окончательно уладить испанские дела», — ласково писал он неприятному юнцу, уже почти пять лет томящемуся во французском плену, после чего переходил к обвинениям англичан в «насаждении в Испании анархии и якобинства» и в попытках установления там республики. Вероятно, это единственный случай, когда герцога Веллингтона обвиняли в разжигании революции.

Внезапное появление Фердинанда в Испании в тот момент, без сомнения, смутило бы англичан, но в итоге императорский блеф не получился. Талейран, главный среди многих высокопоставленных французов, которые старались получить гарантии на случай возвращения Бурбонов, тянул с этим делом до тех пор, пока испанские кортесы не отвергли претензии Фердинанда на трон, и срочное распутывание испанского политического узла потеряло актуальность. Не увенчался успехом и другой жест Наполеона: он приказал отпустить без всяких условий еще одного узника — Папу Римского — и отправить его прямо в Рим, «дабы он явился на своем месте подобно удару грома». Взрыв, который вызвало появление его святейшества в Италии, на севере не услышали. Его без лишнего шума возвел на Святой престол король Мюрат, уже повязанный с коалицией, в то время как сам старик, покидая Фонтенбло, собрал французских кардиналов и призвал их давить на Наполеона при любой возможности. Его нежелание сотрудничать несложно понять. Наполеон, правда, стал орудием восстановления Католической Церкви во Франции после атеистического разгула якобинцев, но с тех пор его обращение с наместником Христа было столь высокомерным, что он восстановил против себя всю католическую Европу. Сейчас Наполеон платил цену за нетерпимость, с какой относился ко всем, кто был не согласен с его личной концепцией модернизации Западной Европы по современным принципам.

Несмотря на непоколебимую самоуверенность и свою демоническую энергию, он все больше напоминал Самсона, доведенного до безумия своими мучителями и вслепую наносящего удары. В его корреспонденции этого периода появляется нотка деспотизма, что не делает чести человеку, который снова и снова выступал как покровитель здравого смысла и гражданских добродетелей. В письме губернатору Антверпена относительно бунтующих голландцев он пишет: «Сожгите ближайшую деревню, надевшую кокарды Оранского дома, и издайте приказ о расстреле первого, кто будет пойман с такой кокардой». Признаки истерики прорываются почти во всех письмах, продиктованных им до отъезда в армию: «Вы должны сделать то-то…», «Он должен сделать то-то…», «Этого нельзя потерпеть…», «Злонамеренные будут преданы скорому суду…». Он словно видел себя одураченным и измученным отцом огромного неуправляемого семейства, чьи выходки и безумства обращают все вокруг в руины, и поэтому подвергающим его безжалостным наказаниям. Но Наполеон не брал на себя ответственности за войну, обескровившую Европу. Ни тогда, ни позже он не признавал за собой вины за какую-либо из войн, кроме войны на Пиренейском полуострове, которую искренне считал своей ошибкой.

II

Но даже теперь время еще оставалось. Союзников, остановившихся на Рейне, никак нельзя было назвать братством, каким в этот кризисный момент европейской истории они представлялись последующим поколениям. Наоборот, они были брюзгливым, переменчивым, неискренним, запутавшимся сборищем эгоистов, раздираемых взаимным недоверием и сходившихся только в одном — в непреклонной вере в абсолютизм. Кроме этого, они едва ли хоть в чем-то соглашались друг с другом. Англия, от лица которой выступал холодный и непостижимый Каслри*, была, как всегда, озабочена восстановлением в Европе баланса сил, который бы обеспечил ее превосходство на морях. Для этого было абсолютно необходимо, чтобы лежащие точно напротив ее берегов Нидерланды сохранили независимость. Ради этого она снова и снова сражалась в прошлые столетия, и еще дважды ей придется так делать в XX веке.

У пруссаков, в сущности, не было какой-либо общей цели, даже среди них самих. Блюхер и его помощники горели жаждой мести, идеалист Штайн добивался немецкого единства, король — любого увеличения своей державы при условии, что ее население подчинится воле Гогенцоллернов.

Австрийцы, во главе с Меттернихом, желали не большего, чем ограничить владения Наполеона естественными границами — как они их понимали, — и не имели ничего против того, чтобы он продолжал угрожать британскому судоходству на севере, позволив Вене восстановить свою власть над Италией и вернув Австрии адриатические провинции. Больше всего Меттерних боялся сильной Пруссии, которая бы угрожала доминирующей позиции Австрии в Европе.

России, физически самому сильному партнеру в коалиции, британские морские интересы также были безразличны, так как она имела собственные амбиции на востоке, и, хотя она соглашалась на расширение Пруссии за чей-либо счет, перспектива возрождения сильной Австрии ей была не по душе. Среди русских были те, кто, подобно Блюхеру, надеялся отплатить Наполеону его же монетой и войти в Париж так, как французы вошли в Москву, но они не составляли большинства. В целом фанатизм был свойствен лишь пруссакам. Царь хотел бы видеть на французском престоле Бернадота, но такое решение было немыслимо для Франца Австрийского. Он вел дорогостоящую войну не для того, чтобы согнать с престола свою дочь и посадить на ее престол королевы-императрицы дочь мыловара, которая так удачно выскочила замуж за гасконского сержанта.

Бернадот, как младший партнер в огромном предприятии, почти не имел здесь права голоса. Царь уже привел его в ярость, пообещав маршалу Даву с его гамбургским гарнизоном свободный проход во Францию, если тот сдаст город. Воспользовавшись этой возможностью, Бернадот направился на север, чтобы угрожать вожделенной Норвегии, которая к тому же была обещана ему как часть взятки за предательство. Два лучших корпуса Бернадота были приданы прусскому генералу Бюлову, который вел наступление на Нидерланды.

Кроме взаимного недоверия, существовал еще один аспект ситуации, который начинал тревожить лейпцигских победителей. Национализм поднял голову не только к западу от Рейна, где он вполне мог повторить свой ошеломляющий номер 1793-го и 1794 годов, но и среди низших слоев Вены, Берлина и даже Санкт-Петербурга. Объявив народную войну на собственной земле, европейские самодержцы начали подозревать, что они разожгли пожар, с которым не справятся их наследники после того, как первоначальные поджигатели будут наказаны и исправятся. Как заметил, чуть ли не жалобно, один австрийский дипломат: «Война за освобождение государств грозит перейти в войну за освобождение народа». Это была тревожная перспектива для людей, которые с боем прорвались к Рейну, в реальности не имея иных военных целей, чем гарантировать себе будущее наследственных государей и присоединить к своим вотчинам такие страны, как Польша.

И в этой адской мешанине алчности, злобы, зависти и неуверенности Австрия, наименее воинственная из своих партнеров, получила временное преимущество. Надеясь завершить войну без дорогостоящего, рискованного и длительного вторжения во Францию, Меттерних убедил союзников своей страны выдвинуть новый список предложений. Они стали известны как «Франкфуртские условия».

Эти условия были сравнительно простые. Австрия должна была сохранить за собой достаточно большие итальянские территории, чтобы закрепить свое господство в том регионе. Франции доставались Ницца и Савойя. Голландия и Испания должны были получить независимость, а территория Франции ограничивалась «естественными» (а не «исконными») границами. Наполеон сохранял за собой «влияние» в Германии, а Великобритания, получив гарантии своих прав на море, обязывалась возвратить французские колонии, захваченные ею в ходе долгой войны.

Даже Меттерних, который больше всех выигрывал от этих условий, не мог поверить, что они станут практической основой для общего урегулирования. Они не нравились ни Пруссии, ни России, а Каслри от лица Англии, вероятно, видел за ними тщетность всякой помощи континентальным державам по иным, кроме национальных, мотивам. И все же они были предложены в качестве последней попытки добиться мира до того, как хоть один солдат союзников перейдет Рейн, и прошло еще несколько недель, прежде чем от них отказались Россия и Англия — первая потому, что они лишали ее заслуженного триумфа, а вторая потому, что по ним бельгийские порты оставались во владении Франции, что, по словам Каслри, «налагает на Великобританию необходимость постоянных военных приготовлений».

Если бы Наполеон не мешкая согласился на «Франкфуртские условия» — а ему наверняка очень советовали так сделать, — имелась бы вероятность, что Австрия отойдет от союза, недовольная Россия отзовет свои войска, и Англии с Пруссией придется в одиночку воевать против Франции, сплоченной патриотизмом. Но может быть, Наполеон не принимал условия всерьез и имел к этому основания. В тот самый день, когда он выдал дипломатичный ответ, предлагая созвать новую конференцию в Мангейме, союзники выпустили очередную прокламацию, предназначенную для распространения во Франции. Она била прямо по императору. «Мы желаем видеть Францию, — провозглашалось в листовке, — великой, сильной и процветающей, и ведем войну не с Францией, а с неограниченной властью Наполеона, которой он так долго пользовался на горе Европы и самой Франции».

В очищенном от политиканских двусмысленностей и лицемерия виде «Франкфуртские условия» были всего-навсего предложением со стороны Австрии признать ранние завоевания республиканской Франции (главным образом в Бельгии и в Савойе) в обмен на свободу действий в Италии и известные гарантии против создания сильной, единой Пруссии. Как они могли быть приняты, даже в предположении, что Наполеон сейчас был готов согласиться на гораздо меньшую долю европейского пирога? Ни царь, переживший сожжение своей столицы, ни группа барона Штайна, мечтавшая о единой Германии, ни Англия, двадцать лет сражавшаяся за то, чтобы Франция не доминировала на континенте, не могли извлечь ни малейшего удовлетворения из предложений Меттерниха. Тем не менее без какого-либо заключения перемирия в Шатильоне шесть бесплодных недель проводилась конференция, но предметом торгов на ней служили проигранные и выигранные битвы, и вскоре ее затмили события, которые положили конец самой причине для ее созыва.

Во время этого затишья между осенними боями и вторжением во Францию Франц Австрийский, возможно, один из самых законченных лицемеров, каких когда-либо порождал дом Габсбургов, продолжал в письмах своей дочери Марии Луизе уговаривать ее ввести регентство в отсутствие ее мужа, сражающегося с австрийскими войсками на французской земле. «Что касается мира, — писал он в декабре 1813 года, — будь уверена, что я желаю его не меньше тебя, всей Франции и — надеюсь на это — твоего мужа. Лишь в мире лежат счастье и процветание. Мои идеи весьма умеренные. Я желаю лишь того, что приведет к длительному миру, но в этом мире одних желаний недостаточно». К печальным мыслям о будущем человечества приходишь, когда осознаешь, что в конце 60-х годов XX века, после двух мировых войн, закончившихся ядерным грибом над Хиросимой, главы государств всего мира обмениваются друг с другом точно такими же посланиями.

III

23 января в Тюильри случилась едва ли не последняя из живописных сцен, разыгранных человеком, знавшим, как выжимать последнюю каплю верности посредством эмоционального, но тщательно срежиссированного выступления, и пленниками этой колдовской власти над галльскими сердцами. Собрав офицеров Национальной гвардии, одни из которых были известны как роялисты, а другие — как убежденные республиканцы, Наполеон появился перед ними в сопровождении лишь императрицы — своей жены — и сына, трехлетнего короля Римского. «Я вверяю своих жену и сына вашей доблести», — сказал он, и результат этого обманчиво простого обращения был именно таким, какой ожидался. Смешав ряды, офицеры бросились к нему с громкими криками: «Да здравствует император!» В четыре часа утра 25 января Наполеон отправился на фронт. Больше он уже никогда не увидел ни Марию Луизу, ни сына.

Наполеон ожидал вторжения со стороны Льежа и, имея пока лишь 50-тысячные силы, был вынужден разработать как можно более гибкий план по его отражению. Макдональд удерживал нижний Рейн в Кельне. Мармон, старейший друг Наполеона, расположился в среднем течении этой приграничной реки. Виктор командовал в укрепленном районе еще выше по течению и ожидал прибытия новобранцев. Бертран находился на правом берегу реки напротив Майнца. Ней, раненный в Лейпциге, вернулся на службу, как и Удино, только-только вставший с тифозного ложа. К последнему присоединился Мортье, а Бертье занял свою старую должность начальника штаба. Ожеро, ворчавший, что нечего ожидать от мальчишек, которые даже не умеют зарядить ружье, был в Лионе с 25-тысячным войском. Сульт по-прежнему сражался не на жизнь, а на смерть к востоку от Пиренеев; Веллингтон и союзники принудили его к обороне в районе Тулузы.

Тем временем союзники уже пересекли Рейн в двух местах. Они не стали ожидать весны, на что надеялся Наполеон, и уже были на марше примерно в трехстах милях от западной границы Франции — грандиозная армада, которую можно было придержать, кое-где отбрасывать назад, даже несколько недель не подпускать ее к Парижу, но в целом эту волну, медленно катящуюся на запад, остановить было невозможно. Только один профессиональный солдат в мире мог принять такой вызов, с шансами на успех не более чем один к десяти, и он был принят. На восемь недель, пока колонны сражались и маршировали в снегу и грязи между Арнемом на севере и швейцарской границей на юге, Европа затаила дыхание.

Первым на поле боя оказался Шварценберг с 209-тысячными силами. Он форсировал Рейн между Базелем и Шаффхаузеном (целью многих бежавших из плена англичан, французов и американцев в последней войне) 20 декабря, нарушив швейцарский нейтралитет в надежде выйти к приграничным крепостям и к Вогезским горам. Блюхер, имея 47 тысяч человек, пересек Рейн между Кельном и Раштаттом в первый день нового года, нацеливаясь на Льеж и Брюссель, и шел тем же путем, который выбрали легионы фон Клюка летом 1914 года. Прусский генерал Бюлов, оказавшийся таким упорным противником в Саксонии, ударил своим 30-тысячным корпусом, включавшим часть шведов Бернадота, еще дальше на севере, в Нидерландах, где голландцы уже подняли восстание.

Это был неуклюжий, старозаветный метод, дававший полный простор плохим советам и национальной зависти и доказавший, что вожди союзников почти ничему не научились по наполеоновским учебникам. Имея колоссальное превосходство в людях и вооружении, они снова дали великому мастеру стратегии возможность разбить их по частям, и в течение нескольких дней после прибытия в Шалон император воспользовался этой возможностью. Неделей позже колонны союзников разыграли перед Европой не лишенный юмора спектакль, представ кучкой неумелых рыбаков, повалившихся один на другого в попытке схватить за хвост загарпуненного кита.

Прежде чем пристально приглядеться к этой увлекательной игре, полезно вернуться к мемуарам тех французов, которые лично участвовали в боевых действиях. Все они бросают некоторый свет на характер того времени.

Капитан Барре, квартировавший в Майнце, стал свидетелем новогоднего наступления Блюхера. В последнюю ночь 1813 года он встретил в Одершайме друга, отправлявшегося на редут перед Мангеймом, там, где река Неккар впадает в Рейн. Этот человек командовал тремя офицерами и сотней младших чинов; ему был дан приказ «победить или умереть» и ни в коем случае не вступать ни в какие переговоры. Перед рассветом Барре услышал прусскую канонаду и понял, что Блюхер готов форсировать реку и уже напал на позиции его товарища. Поспешив ему на помощь, Барре обнаружил, что на равнине полно прусских разъездов, а редут окружен. На то, чтобы разблокировать его в условиях крупного вражеского наступления, надежды не было, и Барре вернулся в Майнц. Небольшой гарнизон держался три часа, уложив семьсот пруссаков. Это было предвестье того, что ожидало союзников во Франции. С уцелевшими французами (их насчитывалось пятьдесят с небольшим) обращались уважительно, прусский король лично приказал, чтобы офицерам вернули шпаги.

2 января, снова вынужденный прервать обед из-за стремительного приближения врага, Барре и его люди отступили к Вормсу. Гусиный паштет, которым Барре с товарищами-офицерами готовился отпраздновать Новый год, поспешно поделили. «О том, чтобы съесть его „в кругу семьи“, речи больше не было», — рассказывает Барре, улыбаясь при воспоминании о том, как комендант прокричал раз десять, требуя свою лошадь: «Не забудьте паштет!» Они прибыли в Майнц, преследуемые по пятам русской кавалерией.

С того момента Барре и его товарищи оказались в осаде. Блокада города началась 4 января и продлилась до 4 мая, когда император уже отправился в ссылку.

Полковник Марбо из 23-го егерского полка встретил Новый год в Монсе, в местности, которая более двадцати одного года назад стала свидетелем триумфов революционной армии. Сейчас же ее разочарованные обитатели стремились вернуться под старое отеческое управление Австрии. В качестве коменданта округа Марбо имел под своим началом четыреста новобранцев, некоторое количество жандармов и двести не имеющих лошадей кавалеристов из его собственного полка, из которых пятьдесят считались ненадежными, так как были бельгийцами. Каждый день приходили новости о вражеских наступлениях, и горожане становились все более беспокойными. Мэр предупредил Марбо, что в его собственных интересах было бы разумно эвакуироваться. Но он не на того напал. Марбо, которому шел всего лишь тридцать второй год, воевал четырнадцать лет, оставивших на нем шрамы от ран, полученных в Испании, России, Польше, Германии, Австрии и Италии, и был слишком опытным, чтобы ожидать вынужденного сотрудничества со стороны гражданских лиц. Ни один мэр на земле не мог уговорить его покинуть свой пост без приказа. Вместо этого, вспоминает Марбо, «я решил показать зубы». И он тут же сделал это, да так, что отбил и у мэра, и у населения охоту бунтовать.

По требованию Марбо мэр пригласил всех отцов города и их сторонников из крестьян на городскую площадь, где они могли слышать предложение, обращенное к гарнизону. Таким образом собрав всех потенциальных лидеров округа в одном месте под дулами французских карабинов, Марбо сделал другое предложение. «После третьего удара барабана, — сказал он, — я отдам приказ стрелять в толпу и поджечь город». Он подчеркнул, что его люди застрелят любого, кто попытается тушить горящие дома. Зарождающийся бунт был мгновенно умиротворен. Население Монса затихло в ожидании пруссаков.

Они пришли гораздо более скрытно, чем ожидалось. Ночью в Монс явилась банда из трехсот пруссаков, одетых как казаки, чтобы списать на подданных царя злодейства, совершенные по отношению к мирному населению. Они надеялись похитить Марбо, таким образом обезглавив гарнизон. Но, как и мэр, они выбрали не тот город. Окружив отель Марбо и не найдя полковника (он ночевал со своими егерями в казарме), они в ярости разграбили винный погреб, страшно напились и убили старого солдата из полка Марбо, который потерял в России ногу, а сейчас был уважаемым жителем округа. Горожане отреагировали жестоко. Предупредив Марбо об опасности, они вместе с ним устроили засаду, и в последующем сражении более двух третей прусских «казаков» было убито. Они были так пьяны, что не могли защищаться. Благодаря тремстам трофейным лошадям Марбо смог посадить на коней свой эскадрон, после чего спокойно сосуществовал с горожанами, пока не получил приказ отходить в Камбре.

В Арнемском округе, где Макдональд еще молодым офицером, не подозревающим, что станет маршалом Франции, участвовал в республиканских победах 1794–1795 годов, сын шотландского горца снова вел политику, которую отстаивал перед своим начальником еще после отступления 1812 года, — соединить гарнизоны крепостей в одно войско и не позволить задушить их в окружении, как произошло с гарнизонами на Эльбе и Одере. Отступая перед превосходящими силами, он эвакуировал Буа-ле-Дюк, Вессел, Венлоо и Маастрихт. «Я мог лишь следить за Рейном, но не оборонять его, — пишет он. — На бумаге под моим командованием находились силы численностью от 50 до 69 тысяч человек, в то время как в реальности у меня было не более трех тысяч».

Но и трех тысяч было достаточно для человека, который перебрался через Эльстер по стволу дерева. Макдональд умело пробивался к Шалону, где было назначено место сбора, и обнаружил, что город готовится к эвакуации, но через несколько часов пришел призыв о помощи от французского командира в Витри, к юго-востоку. Поэтому Макдональд держался, отбивая атаки тех самых прусских корпусов, которые дезертировали от него в конце русской кампании. Прусский командир, явившийся под белым флагом, грозил, что, если Макдональд немедленно не покинет Шал он, город будет обстрелян и сожжен. «Как вам угодно», — хладнокровно ответил Макдональд, и, когда угроза была приведена в исполнение, французские горожане выбежали в одних ночных рубашках на улицу, где стоял мороз. Подобные приключения были не редкостью для мирных жителей на обширных территориях Европы от Москвы до Кадиса, но Франция с подобным унижением не сталкивалась уже очень давно.

Глава 11

Сапоги и решительность

I

Для поколения, возмужавшего в начале нашего века, названия этих мест — Монс, Верден, Марна, Шалон, Суассон, Шато-Тьерри — несут ужасный смысл. Но здешние речные преграды, леса и высоты были известны и прежним поколениям воинов. Уже две тысячи лет здесь сражались римляне и галлы, франки и гунны, французы и англичане, арманьяки и бургундцы. Кости сотен тысяч погибших лежат в земле огромного треугольника, опирающегося на Париж, Реймс и Бар-сюр-Об. И сейчас здесь, на покрытых снегом полях и на извилистых второстепенных дорогах, превратившихся в грязное месиво под подкованными сапогами пяти армий, предстояло разразиться целой серии битв.

Первоначальный план императора потерпел крах. Прикидывая свои шансы в Сен-Клу, Наполеон замыслил громадную стратегическую игру, которая, воплощенная в жизнь, напомнила бы его молниеносный рывок от берегов Ла-Манша к Чехии осенью 1805 года. Находящиеся в Лионе пополненные резервы Ожеро должны были войти в Швейцарию и соединиться с итальянцами Эжена, пока сам император с основной ударной силой расположится между Блюхером, идущим на запад, и Шварценбергом, наступающим на Париж с юго-востока. Но медлительность (если не сказать хуже) Ожеро и предательство Мюрата обессмыслили эти грандиозные замыслы. Бывший учитель фехтования так и не вышел из Лиона, а Эжен по-прежнему был зажат на Минчио между австро-баварской армией Тиллера и неаполитанцами короля Мюрата. Брешь между Блюхером и Шварценбергом предоставляла Наполеону единственную возможность, и он незамедлительно поспешил ею воспользоваться.

Удино с двумя дивизиями Молодой гвардии ударил по пруссакам в Сен-Дизье, в двадцати пяти милях к юго-востоку от Шалона, отбросив врага к воротам города Бар-ле-Дюк. Тут начинались знакомые маршалу места. Бар-ле-Дюк был его родным городом, где Удино мог бы стать процветающим пивоваром, если бы не революция и не Бонапарт.

Но Удино лишили удовольствия изгнать пруссаков из собственного двора. Наполеон, изучавший карты и донесения разведки, отозвал его, и армия направилась на юг, к Бриенну на Обе. Стало известно, что город и его крепость уже захватили Блюхер и русский генерал Алсусьев[6].

Удино был не единственным, кто узнавал местные изгороди. Кампания для самого Наполеона превратилась в сентиментальное путешествие. В Бриенне располагалась Военная академия, где в последние дни старого режима обучался двенадцатилетний корсиканский мальчишка — странный, угрюмый маленький ученик, не знающий французского и раздувающийся от гордости, которая его школьным товарищам казалась смешной и наглой. Вернувшись под конец своих долгих странствий в Бриенн, Наполеон обнаружил, что город ощетинился вражескими штыками. «Вышвырните их отсюда!» — приказал он Нею, и Ней, радуясь, что снова идет в наступление, сделал это в той же великолепной манере, в какой штурмовал главный бородинский редут. Новобранцы с готовностью последовали за ним. Если присутствие Наполеона стоило сотни тысяч бойцов, то Рыжий стоил пары дивизий. Вместе с ним за русскими и пруссаками по городу и террасам гнались Удино и зять Виктора, генерал Шато, чья гибель в бою несколько позже оказала существенное влияние на судьбу Франции.

К тому времени, как угас короткий зимний день, враг держался только в крепости, да и ту уже оставлял. Блюхер, ошеломленный скоростью и мощью атаки, бросил полусъеденный обед и попал бы в плен, если бы не спустился на лошади по каменной лестнице за несколько минут до того, как французские колонны перекрыли выходы из крепости.

В двух испуганных женщинах, выбравшихся из подвала, Удино узнал своих кузин. Они нашли здесь убежище после бегства из Бар-ле-Дюка, и маршал, появившийся как сказочный принц, пригласил их на ужин к императору. Такая возможность и впрямь редко кому выпадала, ведь, не считая неожиданной встречи Удино с родственницами и стремительной победы, сам Наполеон тоже едва избежал смерти. В ранних сумерках он со своим небольшим эскортом неожиданно был окружен отрядом казаков. Двое из них, вероятно, не узнав противника, а всего лишь намереваясь пробить себе путь оружием, бросились на императора с пиками наперевес. Генерал Гурго застрелил казака, напавшего сзади, а генерал Корбино убил второго. При почти аналогичных обстоятельствах Наполеон спасся от степных всадников в одном переходе от Москвы. «Я умру в постели, как последний м…к», — предсказал он в тот день. В Бриенне погибло шесть тысяч пруссаков Блюхера, но потери французов были не меньше.

На следующий день, 30 января, император смог осмотреть город. Он узнал дерево над рекой, под которым в двенадцатилетнем возрасте впервые читал итальянского поэта Тассо. Может быть, он вспомнил, что Тассо провел последние семь лет своей жизни в сумасшедшем доме и умер вскоре после того, как в Риме его провозгласили поэтом-лауреатом. От Бриенна до могилы на острове Святой Елены прошло семь лет и четыре месяца. Но писатель должен крепко подумать, прежде чем воспользоваться этим совпадением для окончания саги о жизненном пути этого человека, снова забросившем его в Бриенн тридцать с небольшим лет спустя после того, как он уехал отсюда в парижскую кадетскую школу. За эти годы он покорил целый континент и командовал армиями в таких далеких странах, как Испания, Россия и Святая земля; и вот он вернулся, ведя войско по берегу реки, на которой провел пять несчастливых лет одинокой юности. Эмиль Людвиг, из всех биографов Наполеона Бонапарта ближе всего подошедший к жившему в нем поэту и мечтателю, так пишет о его жизни в Бриенне: «Никто никогда не видел, чтобы этот мальчик смеялся». А над чем ему было смеяться — чужаку в стране, которую он считал вражеской, бедняку в поношенной мешковатой одежде, крохотного роста и знающему лишь самые-самые начатки французского языка? «Если вы, корсиканцы, такие храбрецы, то как вы дали себя разбить нашим непобедимым войскам?» — спросил его один из юных снобов, которых было полно в школе. «Их было по десять на одного нашего», — ответил Наполеон. Теперь, после столь долгого пути, соотношение сил было примерно таким же.

Но сейчас не было времени сравнивать юношеские мечты с достижениями и провалами зрелых лет. Блюхер, ругающийся как солдат, которым он никогда и не переставал быть, отступил к правому крылу Шварценберга, найдя его в Бар-сюр-Обе и незамедлительно получив 20-тысячное подкрепление, пусть и не излечившее его самолюбие, но восполнившее потери. Здесь, на пути союзников, история приподняла уголок занавеса, показывая, что будущие поколения прусских милитаристов припасли для Запада. Был издан приказ безжалостно расправляться с любыми французскими общинами, защищающими свои очаги, как с партизанами. Оказавшие сопротивление гражданские лица подлежали расстрелу, а деревни — сожжению. В ближайшие двое суток были сожжены две деревни — Ла-Шез и Морвийе, первые из длинного списка. В то время в прусских рядах сражался прусский военный теоретик Клаузевиц. Вскоре он станет проповедником жестокости, огласив доктрину безжалостного террора, якобы ускоряющего окончание войны, — доктрину, которая в последующие годы распространилась подобно чуме среди прусских военных умов. В 1870 году в Седане патриотически настроенных граждан казнили за «стрельбу». Путь германской армии по Бельгии в августе 1914 года был отмечен пылающими городами и убитыми мирными жителями; объявлялось, что жертвы этих инцидентов стреляли по германским солдатам. В 1940 году уроки Клаузевица распространились так широко, что гитлеровским палачам не требовалось особого понукания. Вся Бельгия и Северо-Восточная Франция усеяны могильными камнями с надписями «Расстрелян немцами, 1914» или «Расстрелян немцами, 1944». В одном лишь городке Тамин камней с первой надписью насчитывается 384. В деревнях между Бриенном и Ла-Ротьером, возможно, найдутся и могилы с датой «1814». Может быть, именно здесь Клаузевиц придумал свою теорию умиротворения. Ветераны Великой армии находились на постое в Германии с 1806 года, и было бы глупо полагать, что мирные жители не испытали на себе грабежей и насилия. Но такие случаи были отдельными, и совершали их ожесточенные люди, опьяневшие от вина, или от вида крови, или от того и другого. Подобные инциденты никогда не являлись частью преднамеренной политики, провозглашенной французскими властями. Любая война ложится тяжким бременем на население оккупированных территорий, но средний западный солдат — не обязательно убийца, по крайней мере, до тех пор, пока жестокость не возводится в ранг политики.

Наполеон понимал пропагандистское значение этих актов. Через три дня после штурма Бриенна он писал Коленкуру, все еще поглощенному политическим покером на Шатильонской конференции: «Вражеские войска ведут себя гнусно. Все жители ищут убежища в лесах… враги съедают все, уводят всех лошадей и скот, уносят всю одежду, какую находят, даже лохмотья бедных крестьян; они избивают и мужчин, и женщин, непрерывно насильничают. Я видел это состояние вещей собственными глазами… Вы должны нарисовать живую картину вражеских зверств. В таких городах, как Бриенн с двухтысячным населением, не осталось ни единой живой души!»

II

Эффект от победы в Бриенне оказался еще более скромным, чем от побед при Лютцене и Дрездене во время саксонских кампаний. Блюхер отступил, но, получив подкрепления и находясь в тесном взаимодействии с главной армией союзников, вскоре снова был готов идти в бой. И он сделал это под Ла-Ротьером, в нескольких милях к юго-востоку от Бриенна.

Наполеон, полагая, что старый пруссак находится в одиночестве, двинул на него 40-тысячный корпус, и в полдень 1 февраля Блюхер атаковал. Крылья французов держались стойко, но центр поддался, и Мармон под напором генерала Вреде также отступил. В одной из атак австро-баварская кавалерия захватила семь пушек, а всего французы потеряли их в тот день пятьдесят четыре, а также шесть тысяч человек, причем почти половину из них — пленными. Не обошлось и без обычных проявлений героизма. Батарея Старой гвардии, окруженная врагами, отказалась сдаваться и прорвалась сквозь кольцо. Во время боя был починен мост через Об в Л’Эсмоне, и французы смогли отступить к Труа, куда они прибыли 3 февраля. Здесь Наполеон встретился с генералом Рейнье, одним из командиров, захваченных при борьбе за мост Линденау в октябре. Отпуская его под честное слово, царь Александр сказал: «Мы будем в Париже раньше вас». Что же тогда дипломаты обсуждали на конференции в Шатильоне?

Каждый день падал снег — первый снег, как отмечает А. Макдонелл, который помогал Наполеону. В прошлом снег всегда помогал врагу. Он задержал спуск Наполеона с перевала Сен-Бернар в 1800 году, похитил у императора победу при Эйлау в 1807 году и почти два года спустя дал возможность спастись армии сэра Джона Мура в Испании. Кроме того, он погубил Великую армию в 1812 году, но сейчас он тормозил передвижение преследователей и дал Наполеону несколько дней для перегруппировки. 7 февраля император отступил к городу Ножану.

На военном совете союзников, состоявшемся после этого отступления, был принят новый план. Блюхер с 50-тысячным войском должен был направляться по кратчайшему пути к Парижу, а Шварценберг с 150-тысячной армией — наступать через Санс, в тридцати пяти милях к западу от Труа и в двадцати милях к юго-западу от Ножана. Снова чреватое катастрофой отсутствие единства: не только единства армии, но и единства на совете. Даже в столь невозможно поздний час путь к примирению не был закрыт. Франция могла сохранить свои границы 1791 года, и этим скупым предложением она была обязана нежеланию Австрии видеть возвращение Бурбонов на престол. Амбиции русского царя питали те мили, которые прошла его наступающая армия. Сейчас Александр решил забрать себе всю Польшу, взамен отдав Пруссии Саксонию. Даже британский посланник Каслри был встревожен, не видя перспективы прочного мира в полном расчленении Франции или восхождении царского кандидата Бернадота на трон вместо Наполеона. Аргументы британской и австрийской делегаций были недостаточно убедительными, чтобы остановить наступление союзников на Париж, но, по крайней мере, они заставили Александра согласиться, чтобы французы сами выбрали себе главу государства, когда (и если) Наполеон будет низложен.

На второй неделе февраля Наполеон ударил снова, выиграв пять битв за девять дней.

Сценой, на которой величайший воин в мире исполнил свое предпоследнее представление, была местность с низкими лесистыми холмами, болотистыми речными долинами, маленькими городками, соединенными друг с другом грязными дорогами, а в это время года затерявшимися среди переполненных водой каналов и широких заливных лугов — местность, которую пересекают реки Сена, Об, Марна и Йонна.

В принципе поле боя было далеко не идеальным для образцовой кампании против противника, имеющего колоссальное численное превосходство. Непрерывно падал снег, и холмы стояли белыми под черно-синими кронами голых деревьев. Реки у берегов замерзли, но лед был слишком тонким, чтобы выдержать вес человека, не говоря уже о пушечном лафете. В немногие оттепельные дни раскисали дороги, которые в мороз были бы проезжими. В речных долинах висел туман, а над опустевшей местностью проносились северо-восточные ветры, суровые, как на русских равнинах, неся дождь со снегом или надоедливую морось. В промежутках между недолгими метелями в небе бесполезно светило солнце, но чаще небо затягивали свинцово-серые тучи, обещающие новые снегопады. Питаться здесь было почти нечем, но даже Имперская гвардия, привыкшая жить за счет окрестной местности, не желала грабить фермы и маленькие имения французов. В своем штабе в Ножане Наполеон сочинял одно из своих яростных писем, на этот раз адресованное интенданту Доре: «Армия умирает с голоду! Все ваши доклады о том, что она обеспечена продовольствием, — чистый вздор!.. Представьте мне отчеты о количестве риса в различных армейских корпусах… но это должен быть точный отчет, не смейте удваивать суммы наличных запасов!»

И все же, несмотря на нехватку людей, нехватку продовольствия, непогоду и непроезжие дороги, картина была не совсем безнадежной. Блюхер, превосходящими силами преследовавший Макдональда по долине Марны, совершал одну глупость за другой, в то время как Шварценберг, наступающий по Сене, вел себя в точности наоборот, двигаясь так медленно и осторожно, что не сумел даже раздавить 25-тысячные силы Удино, имея шестикратное превосходство. В различиях темперамента двух этих полководцев заключалось решение задачи, которую Наполеон должен был решить — причем немедленно, если он хотел спасти Париж. Было необходимо воспользоваться безрассудством Блюхера за счет осторожности Шварценберга, и, добиваясь своих целей, Наполеон вел кампанию, превосходившую своим замыслом и исполнением все войны, которые он вел в юности.

В письме брату Жозефу из Ножана он обрисовал свой план: ударить по рассеянным силам Блюхера, уничтожить их, после чего наброситься на более сильную армию Шварценберга. Он не особенно надеялся победить крупную армию в сражении, но рассчитывал, что сможет остановить ее продвижение и тем самым спасти столицу. «После этого, — туманно пишет он, — я буду ждать новых комбинаций». Лишь он сам и, может быть, Талейран и Меттерних знали, что скрывается за фразой о «новых комбинациях».

В качестве первого шага угрюмый и одолеваемый предчувствиями Мармон направился на север в сторону Сезанна. Его отряд, насчитывавший немногим больше 4000 человек, шел на верную гибель, но вслед за ним выступили император с 8-тысячной Старой гвардией, Ней с 6000 новобранцев-пехотинцев и 10-тысячная кавалерия во главе с такими опытными командирами, как Груши, Нансути и Думер, — всего около 28 500 человек, включая авангард.

Виктор с еще 8000 человек был оставлен в Ножане с приказом быть готовым к выступлению на север или на юг в зависимости от ситуации. Удино по-прежнему отступал вниз по Сене под напором австро-российской армады Шварценберга. Макдональд, больной и изнуренный после боевого отступления из Нидерландов, стоял на крайнем западном фланге, в городке Ла-Ферте-сюр-Жуар, всего в тридцати милях восточнее Парижа.

В столице царила паника, которую не могли погасить неловкие действия Жозефа, официального заместителя императора. Но вину за недостаток решительности нельзя взваливать на одного Жозефа. Письма из императорского штаба требовали от него выставить по двести пятьдесят стрелков у всех ворот, но одновременно приказывали не допустить пленения императрицы и короля Римского, даже если ради их безопасности придется пожертвовать Парижем. Вероятно, Жозеф, вспоминая прошлогодний разгром под Виторией, думал: что могут сделать двести пятьдесят стрелков, причем половина — из Национальной гвардии, против 150 тысяч врагов, наступающих по Сене, и еще 50 тысяч — по Марне? Он заламывал руки, как часто делал в Мадриде. Интернированный англичанин, проходя мимо Вандомской колонны, увидел у ее основания объявление: «Проходите скорее, сейчас упадет!» Но не все было потеряно, даже если лишь один человек в Великой армии сохранял спокойствие. Через несколько дней колонна в 6000 пленных и несколько захваченных знамен появилась у тех же самых ворот и прошла в них под изумленными взглядами национальных гвардейцев, которые до последнего призыва были приказчиками, бондарями и виноторговцами.

Первый триумф достался Мармону. Под Шампобером, между Сезанном и Эперне, он наткнулся на два отдельных русских корпуса, ожидавшие подкреплений. Ими командовал генерал Алсусьев, которого вышвырнули из Бриенна; под его началом находилось около 4500 человек — примерно на сотню больше, чем у Мармона. Мармон, не дожидаясь подмоги, атаковал сразу. Его мальчишки бросились вперед с той же отвагой, как их предшественники под Лютценом и Баутценом годом раньше. Некоторые из них не знали даже начатков своей новой профессии. Мармон увидел одного новобранца, стоявшего под градом пуль, и спросил его, почему он сам не стреляет. «Целиться я умею не хуже всякого, но никто не показал мне, как заряжать ружье», — был ответ. Рядом нашелся еще один, более благоразумный юнец, который отдал ружье своему лейтенанту со словами: «Сударь, вы уже давно занимаетесь этим делом. Берите ружье и стреляйте, а я буду подавать патроны»*. Русские, не осознавшие слабости противника, бросились в бегство. Алсусьев и другие офицеры были взяты в плен и тем же вечером попали на ужин с французским императором в придорожном коттедже.

Наполеон раздул эту небольшую победу в триумф. Обращаясь к Мармону и прочим в тот вечер, он сказал: «Еще один такой день — и я вернусь на Вислу». Может быть, он так шутил, но шутка не получилась, что он вскоре понял по выражению лиц своего штаба, и тогда он поспешно добавил: «И тогда я заключу мир, согласившись на естественную границу по Рейну».

«Как будто это было в его силах!» — горько замечает Мармон в мемуарах, написанных в то время, когда его титул — герцог Рагуза — стал во французском языке синонимом предателя.

Бой при Шампобере произошел 10 февраля. На следующий день произошло более крупное и столь же решительное сражение неподалеку от Монмирея. Французы так же храбро и гораздо более умело атаковали одиночные дивизии пруссаков под командованием генералов Йорка и Клейста и некоторые русские части генерала Сакена. Мортье ударил в центр основных вражеских сил, а Наполеон, зайдя во фланг, отрезал русских от их союзников. К сумеркам враг бежал к Шато-Тьерри, бросая пушки, личное оружие и добро, награбленное в округе. В этот момент Макдональду, стоявшему ближе к Парижу, представилась блестящая возможность обратить поражение в катастрофу, которая бы уничтожила армию Блюхера как боевую силу. Он упустил возможность, но в этом была не его вина. Снова результат кампании зависел от заминированного моста, и снова преждевременный взрыв привел к неизбежному поражению.

Боевое отступление от Рейна Макдональд провел умело и храбро. Гарнизон Витри был спасен, и корпус шотландца, несмотря на непрерывные потери, продолжал существовать. Один раз на дороге из Шалона маршала от плена отделяли какие-то минуты, но ряд форсированных маршей позволил ему попасть в Фертесу-Жуар раньше преследователей. На данном этапе кампании его задачей было прикрывать Мо и дорогу из Мо в Париж. Макдональд знал кое-что о том, что происходит к югу от линии его передвижения, но не слишком много — ситуация была запутанная. Между его армией и войском императора по местности рыскала прусская кавалерия, и наладить связь с императорским штабом было непросто. Стычки происходили ежедневно. Макдональд снова пересек Марну по мосту в Трильпоре и, стремясь удержать эту жизненно важную артерию, встал лагерем среди груд хвороста на берегу. Чувствуя себя уставшим и не очень здоровым, он лег спать и был разбужен, как и Наполеон в Линденау, страшным взрывом. На заминированном мосту кто-то зажег спичку. Теперь на дальний берег можно было попасть лишь по мосту в Мо, ниже по течению.

Этот инцидент не мог произойти в более неудачный момент. Почти сразу пришло известие, что Наполеон только что разбил врага в Шампобере и Монмирее, и поэтому Макдональд, которого больше не преследовали, мог сам напасть на преследователей, если бы поднялся по течению и перерезал отступление врага в Шато-Тьерри. Макдональд сделал все, что было в его силах, — послал свою кавалерию в обход по мосту в Мо, но та прибыла слишком поздно, и французам не удалось зажать Блюхера между двух огней.

Обнаружив, что Шато-Тьерри никто не обороняет, прусские беглецы из-под Монмирея подвергли город опустошению. Они грабили дома, насиловали женщин, убивали мирных жителей, но горожане отбивались всем, что попадалось под руку. К прибытию французского авангарда под командованием Мармона врага загнали в леса, а отставших пруссаков поубивали. Люди Мармона, 13 февраля ворвавшиеся в город, увидели, как разъяренные женщины волокут по улицам раненых пруссаков и бросают их в Марну. Если бы вся Северо-Восточная Франция выказала такую же храбрость, как население Шато-Тьерри, оккупантам пришлось бы заплатить чересчур большую цену за взятие Парижа — но этого не случилось. Партизанский дух, подобный тому, что изгнал французов с Пиренейского полуострова, вспыхивал лишь тогда, когда насилие над мирными жителями становилось невыносимым. Мармон, по-прежнему возглавляя стремительную погоню, направился по дороге в Шалон вслед за бегущими пруссаками, бросающими свою амуницию.

Ночью 13 февраля Наполеон догнал Мармона в Вошане. Однако к тому времени пришли известия об отчаянной ситуации в долине Сены, где армии Виктора и Удино отступали к столице под напором Шварценберга, имеющего колоссальное численное превосходство. Виктору пришлось оставить мост в Ножане, и обоим маршалам срочно требовалась помощь. Военный инстинкт говорил Наполеону, что необходимо довести собственные победы до конца и уничтожить Блюхера, прежде чем браться за более сильного, но менее решительного врага. Он послал Макдональда с 12 тысячами солдат на юго-запад в Монтеро, где Виктор все еще удерживал подходы к Парижу. Затем собственными силами он набросился на потрепанные батальоны Блюхера.

Старому прусскому полководцу приходилось нелегко. Практически вся его кавалерия была уничтожена или рассеяна в Шампобере, Монмирее и Шато-Тьерри, но он по-прежнему был настроен агрессивно и встретил противника лицом к лицу в Вошане. Это был доблестный поступок, но он не остановил волну французских побед. Чтобы добраться до поля боя, Наполеону пришлось совершить труднейший фланговый переход по полузамерзшим болотам, но он попал туда раньше, чем отступил авангард Мармона, и закрепил победу, отправив Груши с его кавалерией в тыл пруссакам, чтобы перерезать им путь отступления в Шал он.

Еще никогда Блюхер не оказывался в такой опасности, и ему как полководцу делает честь то, что он встретил вызов и уцелел, несмотря на колоссальные людские и материальные потери. Построив крепкие каре, он поставил одно из них во фронт, а остальные пошли на прорыв через окружавшую их кавалерию. Каре отступали одно за другим, пока не спустилась тьма, принеся передышку потрепанным прусским колоннам.

Невзирая на их неизменную храбрость, возобновление боя на рассвете означало бы гибель пруссаков, но вести с другого фронта положили конец преследованию. Пришли донесения о том, что Удино и Виктор отступили до самого Нанжи, примерно в тридцати милях от столицы, что дороги забиты беженцами (как часто в следующие полтора столетия дороги к востоку от Парижа будут свидетелями подобных процессий!) и что разъезды башкир, татар и калмыков уже грабят окрестности Фонтенбло. Пора было сделать поворот кругом и разделаться со Шварценбергом так же решительно, как с Блюхером.

За четыре дня, имея под своим началом менее 30 тысяч человек, Наполеон разгромил 50-тысячную армию и выиграл три боя при соотношении сил два к одному и два с половиной к одному. Если это удалось сделать один раз, то удастся сделать и второй. А после этого можно будет заняться переговорами.

III

Между тем бутафорская конференция в Шатильоне продолжалась, и выдвигавшиеся на ней предложения и контрпредложения менялись в зависимости от вестей с поля боя. Миротворец Коленкур, представляющий Наполеона, чувствовал на себе тяжкий груз ответственности. На каком-то этапе его повелитель выдал ему карт-бланш на решение будущего Франции, но всякий раз, как перспективы выглядели многообещающими, в последнюю минуту посылал записки, в которых требовал от союзников новых уступок. «Франкфуртские условия», «естественные» границы Франции, «исконные» границы Франции, «границы 91-го года» — все это в тот или иной момент фигурировало на повестке дня, но питали ли собравшиеся в Шатильоне хоть какое-то доверие к своим оппонентам? Судить об этом невозможно, поскольку люди, проводившие совещания под аккомпанемент артиллерийской канонады, сами запутались и лишились всякой решительности, в то время как опытные дипломаты — Меттерних и Каслри — были слишком хитроумными, чтобы передавать свои самые главные секреты потомкам. Их мемуары и государственные документы их эпохи сообщают нам часть правды, но всегда не более чем половину ее. Иногда, как в случае с романтичным царем Александром или прямолинейным воякой Блюхером, удается сделать более или менее точные предположения об их истинных намерениях, но, когда речь заходит о профессиональных дипломатах наподобие Талейрана, все, кроме самого явного, оказывается скрыто за почти непроницаемой паутиной интриг, амбиций и эгоистических интересов.

Было ясно, что у союзников по-прежнему нет единства. Похоже, что Австрия дала переубедить себя англичанам, предпочитающим восстановить на престоле Бурбонов. Каслри ни на йоту не отступал от принципиальной позиции — свободу Антверпену и свободу Бельгии. Россию все еще завораживала перспектива нанести ответный визит в Париж. На прусских советах господствовало желание отомстить человеку, в три недели уничтожившему военное наследство Фридриха Великого. Барон Штайн продолжал мечтать о единой Германии с конституционной монархией по британскому образцу. Бернадот парил в мечтах, вопреки всем опасениям надеясь, что французы возведут его на престол как наследника его бывшего покровителя. Дьявольское варево снова и снова вскипало с добавкой все новых ингредиентов. Возможно, самыми действенными из них были территориальные претензии и уязвленная гордость.

Наполеон, имевший хороших шпионов, прекрасно знал об этих разногласиях и был намерен воспользоваться ими по полной программе, но он мог это делать лишь до тех пор, пока продолжались его триумфы на поле боя. Он не питал иллюзий относительно конечных намерений всех делегатов — именно расширить свои владения, искоренить еретическое учение о равных возможностях для всех и сделать Европу безопасным местом для династических монархий. Более чем полвека после смерти Наполеона европейские народы, старавшиеся сбросить с себя цепи наследственной власти, видели в несогласии Наполеона с предложенными ему якобы благородными условиями доказательство его надменности, но мы сейчас знаем, что они заблуждались. Из мемуаров Меттерниха четко видно, что никакие условия, предлагавшиеся после летнего перемирия, нельзя назвать честными попытками достигнуть компромисса. Принятые после Дрездена или после Лейпцига, они бы соблюдались не больше чем год-другой. Искоренив свою аристократию в годы между падением Бастилии и окончанием Террора, Франция раз и навсегда отвергла абсолютизм. Пока она оставалась могущественной, ни один наследный государь не мог спокойно спать в своей постели. Именно эта важнейшая проблема стояла за всеми переговорами в Праге, Франкфурте и Шатильоне. Наполеон осознавал это, но он чуть ли не единственный принимал ее во внимание. Эту проблему хорошо понимали немногие старые республиканцы, такие, как Карно, обороняющий Антверпен, но ей не придавали большого значения люди действия, которых Наполеон наделил богатством, высоким положением и властью. Макдональды, ней, Викторы и удино готовы были исполнить свой солдатский долг, но, как герцоги, они мечтали заключить мир до того, как боль от ран станет невыносимой. Кроме того, они сами стали прозелитами веры в привилегии.

IV

Рано утром 15 февраля Наполеон выступил в направлении Фертесу-Жу ар. Сейчас, когда на него каждый час надвигались все новые события, он снова стал двадцатишестилетним клинком Лоди и Арколы, действующим наперекор всему миру. Ход времени, утихомиривающий большинство людей, не оказал такого влияния на него, сорокачетырехлетнего человека, дурного наездника со склонностью к тучности. Он проделал пятидесятимильный путь по зимним дорогам за тридцать шесть часов, и от него не отставала не только гвардия, но и новобранцы, которым его присутствие гарантировало победу. К вечеру 16 февраля он был в Гине, готовый к бою. 17 февраля он появился со всеми своими силами в Нанжи и налетел как метеор на авангард Шварценберга, которым командовал Витгенштейн, русский полководец, тот, что немногим более года назад так же стремительно явился с севера, пытаясь помешать отступающим французам уйти за Березину.

Сейчас русский генерал почти ничего не мог противопоставить этому натиску. Потеряв 6000 человек пленными, он сам спасся лишь благодаря быстроте своего коня. Как и Джонни Коуп после Престонпана, он первый принес вести о собственном поражении, с подкупающей откровенностью заявив Шварценбергу: «Я разбит и потерял две дивизии. Через два часа вы увидите французов!» Его оценка оказалась точной. Прежде чем союзники успели сплотиться, Виктор, Удино и Жерар уже набросились на них, и медленная волна, катившаяся к Парижу, начала отступать через Вильнев-ле-Комт к Монтеро у слияния Сены и Йонны.

В этот момент французы снова могли обратить катастрофу в триумф, который бы принес блестящий и долгосрочный результат. На сей раз возможность упустил Виктор, и он был более виноват, чем оставшийся без моста Макдональд в Трильпоре несколькими днями раньше. В Нанжи Виктору пришел срочный приказ из императорского штаба штурмовать мост Монтеро; этот ход поставил бы Шварценберга в крайне затруднительное положение, при захваченном или оттесненном авангарде и беспорядочном отступлении основной части войска. Но Виктор, достаточно хороший командир корпуса для достижения ограниченных задач, был одним из худших стратегов среди маршалов, постоянно терпевшим неудачи в роли независимого полководца, и он не проникся важностью минуты. Обнаружив около моста 14 тысяч баварцев и вюртембержцев, Виктор остановил наступление и встал бивуаком на ночь, дав возможность основной части союзной армии уйти за Сену в сторону Бре и Ножана.

В штаб-квартиру в Нанжи явился очередной полномочный представитель, на этот раз гонец с личным посланием от союзных самодержцев. Они выражали удивление и лицемерное разочарование последней атакой, заявив, что их представителям в Шатильоне был послан приказ начать переговоры об условиях перемирия. Наполеона этот шаг нисколько не обманул, но флаг перемирия и молчаливая просьба о прекращении огня сейчас, когда угроза Парижу была устранена, были полезны в пропагандистских целях. Он писал в Париж к Жозефу, который стал для него клапаном для выпуска излишних эмоций: «При первой неудаче эти бедняги упали на колени… Но я никогда не дарую им прекращение огня, пока они не уберутся с моей земли… Есть надежда, что я вскоре подпишу мир в соответствии с „Франкфуртскими условиями“. Объявите, что враг столкнулся с трудностями и просит о перемирии или прекращении огня и что это нелепо, так как лишит меня преимущества, которого я достиг своими маневрами». А потом благоразумно добавляет задним числом: «Не давайте этого в печать, но позаботьтесь, чтобы все об этом говорили». Нигде не зафиксировано, что Жозеф сделал с этим письмом, одним из множества противоречивых сообщений, приходивших в столицу, где припадки воодушевления и отчаяния сменяли один другой, подобно приступам у больного лихорадкой.

Утром 18 февраля, ради того, чтобы компенсировать фатальное промедление Виктора, генералы Жерар, Пайоль и Шато напали на Монтеро и прорвались к мосту. Шато, зять Виктора, погиб одним из первых. В грудь лошади Пайоля попало пушечное ядро, и сам генерал спасся чудом — его подбросило высоко в воздух, но он упал, не получив смертельных ран. После шестичасового боя город и мост были захвачены, и защитники, не сумевшие перебраться через Сену, попали в плен или утонули.

Посреди сражения явился сам император, примчавшись на артиллерийскую батарею как нетерпеливый лейтенант; спешившись, он стал устанавливать одну из пушек. Несколько минут французские артиллеристы имели возможность увидеть канонира-курсанта двадцатилетней давности. Когда кто-то заметил, что императору следует оставить эту работу подчиненным и не рисковать судьбой армии, подставляя себя под пули, Наполеон ответил не без бравады: «Не волнуйтесь! Еще не отлита та пуля, что убьет меня». Он по-прежнему был убежден, что умрет в постели, как «последний м…к».

Но его воодушевление продолжалось не долго. Едва враг отступил, он начал рассыпать упреки направо и налево. Больше всего досталось Виктору за то, что тот не штурмовал мост накануне вечером; его не просто обругали, но и отстранили от командования, а его корпус передали Жерару, оставшемуся в живых герою атаки. Виктор признавал свою вину, но говорил, что он и так уже достаточно наказан: его зять Шато заплатил жизнью за нерадивость маршала. Слегка остыв, поскольку Виктор числился среди его старейших друзей, Наполеон отдал ему под команду две дивизии гвардии, но все равно Виктор должен был подчиняться Нею.

Виктор был не единственным высокопоставленным офицером, испытавшим на себе гнев императора. Один генерал был отчитан за то, что потерял пушки, а второй предан полевому суду, так как не сумел обеспечить свои батареи боеприпасами. Но на долю нижестоящих выпали похвалы. Император отдал должное бретонским национальным гвардейцам, сказав, что «жители запада всегда хранили верность монархии». Содержалась ли в его словах ирония? Запад в течение всей революции поддерживал Бурбонов. Гражданская война, запятнанная зверствами с обеих сторон, бушевала в Бретани и Вандее с того момента, как голова Людовика XVI скатилась в корзину, и до тех пор, пока Наполеон в роли первого консула не заключил мир с инсургентами.

В ночь на 18 февраля он ночевал в замке Сюрвиль и провел там весь следующий день. Среди писем, продиктованных им до отбытия, было и короткое послание к господину де Шампаньи, герцогу Кадорскому, который занимался тем, что впоследствии получило гордое или унизительное название «психологическая война». Это письмо лучше, чем какие-либо из выпущенных в то время декретов и бюллетеней, показывает, какое значение Наполеон придавал пропаганде. «Императрица прислала мне очень интересный портрет Короля Римского в польском костюме, читающего молитву… Мне бы хотелось, чтобы по этой картине была сделана гравюра с подписью „Я молюсь Богу за моего отца и за Францию“… Если эту небольшую гравюру можно выпустить за сорок восемь часов и пустить в продажу, она бы произвела великолепный эффект…»

Были и другие письма, и по крайней мере одно из них имело в будущем важные последствия. Это был приказ Коленкуру, все еще торгующемуся в Шатильоне, аннулирующий выданный ему карт-бланш и требующий настаивать на «Франкфуртских условиях». В тот же самый день Наполеон получил предложения союзников, составленные до его наступления на Монтеро. Они требовали возврата Франции к границам 92-го года и намекали на отречение императора. Перья шатильонских писцов не поспевали за событиями.

Тон этого последнего предложения разъярил Наполеона гораздо сильнее, чем можно было ожидать, ведь он уже давно знал, что на уме у самодержцев, и только что сам стал свидетелем, какое влияние серия побед оказывает на союзные советы. Вместо того чтобы ответить прямо, он отправил длинное письмо своему тестю, Францу Австрийскому. Это был прямой отказ отдать Бельгию и Антверпен, целью которого было вбить клин между союзниками с континента и их финансистом — Великобританией. Ответом на это письмо, кроме всего прочего, было поспешное предложение о новом перемирии, на что Наполеон сразу же согласился при условии, что военные действия на время предварительных переговоров прекращаться не будут и что Шатильонская конференция в основу своей работы положит «Франкфуртские условия». Теперь настала очередь союзников блефовать, и у них имелось десять ответов на один ход Наполеона. Собралась комиссия для выработки условий перемирия. Тем временем союзники договорились набрать Южную армию и отправили письмо Блюхеру о том, что, «какие бы слухи до него ни доходили, прекращения огня не будет».

Тем временем Наполеон занял Бре, а затем Ножан, пока Шварценберг стойко держал фронт перед Труа. Он был в шестидесяти милях к востоку от места, где несколько дней назад объявил, что его армия «стоит почти под стенами Парижа». Лишь один генерал из пяти наций коалиции сохранял хладнокровие, и это был Блюхер, самый крепкий орешек. Когда все его союзники, кроме Веллингтона, перешли к обороне, семидесятилетний пруссак был готов ударить снова. В ответ на срочный призыв со стороны союзников совершить отвлекающую акцию неутомимый старик внезапно появился в Мери, в том месте, где Сена поворачивает, делая длинную излучину на юг. Мери находилось примерно на равных расстояниях от Ножана и от Труа. Появление Блюхера там в то время с довольно значительными силами было военным чудом. Сам Наполеон не смог бы сделать лучше.

Поворачивая на юго-запад, чтобы остановить наступление Шварценберга на Париж, Наполеон оставил Мармона следить за Генералом Вперед. Но войск не хватало, каждое ружье требовалось для отражения русско-австрийского наступления, и поэтому части Мармона могли лишь наблюдать за побитым врагом. Блюхер кое-как наскреб боевую силу, способную вырваться из Шалона и пройти на юг по аренам его недавних поражений. Его внезапное появление на правом берегу Сены стало неприятным сюрпризом для французов. Однако его сил было недостаточно, чтобы причинять им много беспокойства, и Наполеон отправил Удино отбросить Блюхера и занять ту часть Мери, которая лежала на левом берегу реки. Пруссаки отошли, как обычно, разграбив город. Тогда Наполеон продолжил наступление на Труа, приказав сдерживать прусского слона-бродягу Мармону, который с 8-тысячными силами прикрывал Париж со стороны Сезанна, и Мортье с 10 тысячами солдат, стоявшего дальше к северу в Суассоне. 70-тысячная армия Шварценберга встала фронтом перед Труа. В тот момент похоже было, что австриец готовится к битве.

Но если он и собирался сражаться, то передумал. Прикрывая город, он неожиданно отступил на восток до Бар-сюр-Об, и победоносные французы поспешили занять ключевой город, который оставили всего две недели назад.

Ситуация совершенно изменилась. Только что союзники катились неостановимой, как казалось, волной на Париж по двум дорогам, и жители деревень, прослышав про прусские зверства, покидали дома и устремлялись к столице. В Труа несколько роялистов нацепили белые кокарды и послали к царю депутацию, которая заявила о желании французов восстановить Бурбонов на престоле. «Господа, — сказал Александр, который мерился силами с Наполеоном еще с 1805 года, — вы несколько торопите события». Маленькая роялистская фракция бежала, когда французы отбили город, но оставила в Труа некоего шевалье де Гуаля, одного из тех аристократов, которых Наполеон пригласил вернуться в страну, когда слава империи была в зените. Сейчас шевалье расплатился за свою приверженность старому режиму. Он был приговорен и выведен на расстрел с плакатом на шее: «Я предатель моей страны». Де Туаль умер храбро, до конца сохранив верность Бурбонам.

Союзники сейчас пребывали в такой растерянности, что можно было предпринять что-нибудь крупномасштабное. Моральное значение побед при Шампобере, Монмирее, Вошане и Монтеро далеко превосходило их военное значение, хотя и оно было существенным. Основное войско союзников отошло за сотню миль от столицы, продвижение Блюхера было остановлено; тысячи пленников, прошедших по Парижу, засвидетельствовали реальное французское превосходство, и было захвачено множество боеприпасов. Однако возможность извлечь из всего этого выгоду находилась в руках человека, пока не вступавшего в бой, пятидесятишестилетнего Ожеро, маршала Франции и герцога Кастильоне — этот титул он получил за блестящую работу во время первой Итальянской кампании Наполеона восемнадцать лет назад.

Уже на второй неделе февраля Наполеон осознал колоссальные возможности резервной армии Ожеро в Лионе и приказал ему перерезать со своими 25 тысячами людей коммуникации союзников. Этот приказ Ожеро вручили 13 февраля, когда Блюхер получал взбучку при Бошане, но Ожеро никак не отреагировал. 16 февраля Наполеон писал ему снова, чуть ли не умоляя его о сотрудничестве, но Ожеро под всеми возможными предлогами продолжал стоять под Лионом. Преследуя Шварценберга, Наполеон писал ему в третий раз из Ножана; в его настойчивых призывах к старому товарищу по оружию, с которым он разделил столько триумфов, есть что-то жалкое. Отметая оправдания Ожеро, он восклицает: «Я выиграл бой у Нанжи с бригадой драгун из Испании, которые не слезали с седла с тех пор, как покинули Байонну. Вы говорите, что шесть батальонов Нимской дивизии сидят без формы и обмундирования и не обучены. От Ожеро ли я слышу подобный довод! Я уничтожил 80 000 врагов батальонами новобранцев, не имеющих патронных сумок и в лохмотьях вместо мундиров… Вы говорите, что у вас нет денег, — и откуда же, Боже мой, вы их надеетесь получить? Вы их и не получите, пока не отобьете у врага. У вас мало упряжных животных? Конфискуйте их откуда угодно. У вас нет запасов продовольствия? Но это просто смехотворно. Я приказываю вам выступить в течение двенадцати часов после получения данного письма, чтобы принять участие в кампании. Если вы — по-прежнему Ожеро из Кастильоне, ваша должность останется при вас; если ваши шестьдесят лет лежат на вас тяжелым грузом, вы можете уйти в отставку, передав командование старшему из числа ваших офицеров. Страна находится в опасности. Ее может спасти только смелость и преданность, но никак не лень и промедление. У вас имеется ядро в виде 6000 отборных солдат. Даже у меня нет стольких, однако я уничтожил три армии, взял 40 000 пленных, захватил 200 пушек и трижды спас Париж… Тот образ жизни, который вы вели последние несколько лет, сейчас не поможет; вам понадобятся ваши старые сапоги и решительность, которые привели вас к победе в 93-м году. Когда французы увидят ваш плюмаж в первых рядах армии и вас самих, первым идущим навстречу ружейному огню, вы сможете делать с ними все, что захотите…»

Но эта вдохновенная мольба не задела учителя танцев и фехтования из Лиона и даже не побудила его послать заместителя, чтобы перерезать дороги, связывающие союзников с их складами боеприпасов и резервами к востоку от Рейна. Столько сражений, сколько выпало на долю Ожеро, удовлетворили бы любого жадного до приключений человека. Он устал и лишился иллюзий, и новые награды или славная гибель на поле боя его давно уже не манили. У него не было желания разделять судьбу Ланна, Бесьера и Понятовского. Не любил он и войну ради войны, в отличие от Нея и Удино. Он был изможден, заразился цинизмом, огрубел от множества ран и пресытился славой. Ожеро оставался на месте до 28 февраля, а тогда уже было слишком поздно.

Шварценберг в Бар-сюр-Об тоже диктовал письма и объяснял, если не к удовлетворению своего повелителя, то к своему собственному, в какой момент его тщательно рассчитанный план по захвату Парижа пошел насмарку. «Поражение означало бы отступление не за Об, а за Рейн», — заявлял он, имея в виду свое поспешное отступление от Труа, и дальше расписывал все ужасные опасности войны с победоносным врагом в стране, где все крестьяне настроены враждебно и с готовностью снабжают врага запасами и подкреплениями. Его доводы отчасти подействовали на самодержцев, и они, похоже, не потеряли веры в своего генерала. Они терпеливо помешивали дипломатическое варево, в то же время перегруппируя силы и снова требуя от Блюхера давить между Сеной и Марной.

Понимая, что с новой прусской угрозой нужно что-то делать, Наполеон переложил задачу преследования Шварценберга на Макдональда и Удино, а сам снова повернул на север. Дипломаты продолжали конференцию, одним глазом смотря в карты, а другим — в последние сводки с поля боя. После отбытия Наполеона к ним отчасти вернулась уверенность. В первые дни марта в Шомоне был заключен новый договор с Англией. В обмен на ежегодные пять миллионов фунтов стерлингов, которые следовало делить поровну между союзниками, каждый государь обещал выставлять в поле по 150 тысяч человек, «при необходимости в течение двадцати лет», если только Наполеон не согласится на старые границы монархической Франции. Энергия и инициатива Наполеона стали катализатором для их страхов и зависти, и историки восхваляют кратковременный эффект их решимости вести совместную борьбу против Наполеона. Но не следует забывать о долговременных последствиях решений, принятых в Шомоне в марте 1814 года, так как в их число входит Венский конгресс, приговоривший еще нерожденных европейцев жить еще целый век при абсолютизме. Завоевания Наполеона ускорили развитие национализма, но свержение Наполеона силой оружия остановило его рост на большей части тех земель, по которым прошли французские армии. Финальная победа царя и его союзников вырвала Европу из-под власти одного гениального человека, но отдала континент по частям под власть злобных и некомпетентных тупиц. Она принесла мир, но мир, навязанный виселицами и позорными столбами, а вместе с ним — бесконечный поток политических ссыльных в Сибирь, надругательство над Польшей, казачьи погромы, баррикады 1848 года и, самое катастрофическое, — марш прусских сапог, который привел к бойне на Западном фронте, а в конце концов и к Дахау. За все это должны ответить Габсбурги, Гогенцоллерны, Бурбоны и Романовы, и Джон Буль, их финансист, должен сидеть рядом с ними на скамье подсудимых.

Глава 12

Умирающий гладиатор

I

Даже военный гений должен вступить в контакт с врагом, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Это Наполеон с успехом проделывал между 9 февраля, когда он пошел на север навстречу Блюхеру, и 18 февраля, когда стремительно преодолел тридцать миль между Марной и Сеной, чтобы разбить Шварценберга и отбросить его к Труа и Бар-сюр-Об. Но боевые действия шли уже в четырех районах, разделенных огромными расстояниями, которые вкупе с дурными дорогами мешали Наполеону своим присутствием влиять на события или хотя бы оценивать ситуацию иными способами, нежели только предположения.

Самым дальним и недоступным из этих районов были крепости к востоку от Рейна; часть из них сдалась еще до того, как Наполеон начал свою молниеносную кампанию. Самая важная из них — Гамбург — еще держалась, и Даву, маршал, для которого личная преданность стала религией, никогда бы не капитулировал, невзирая на недовольство горожан, нехватку продовольствия и нулевую вероятность того, что к нему придут на выручку. Мрачный, но пунктуальный даже в ужасных условиях продолжительной осады, Даву держался, зная, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы ему помочь, но он решил исполнить свой долг до самого конца.

Бернадот, еще не оставивший надежды войти в Тюильри в качестве Карла, императора Франции, всю зиму усмирял Данию, но не выпускал из виду Антверпен, где оборонялся республиканец Карно, которому сейчас император тоже ничем не мог помочь. Никак Наполеон не мог и повлиять, разве что косвенно, на судьбу людей наподобие капитана Барре, запертого в разрушенных пригородах Майнца. Вдоль Рейна сражения в целом уже прекратились; и французам, и союзникам, и солдатам, и гражданским лицам требовалась вся их выносливость, чтобы пережить жестокие морозы (в том году замерзли и Рейн, и даже Темза) и вспышку свирепого тифа. Во время осады Майнца умерло и было похоронено в траншеях, засыпанных известью, 30 тысяч солдат и мирных жителей. Продовольствие, однако, было в изобилии и, несмотря на ужасающую смертность, работали кафе и театры, часто устраивались балы и концерты. «Я часто ходил в театр, — вспоминает Барре, — чтобы забыть о всех тяготах времени». Судя по доходившим до них вестям о том, что творится в мире, французы, защищающие Гамбург, Антверпен и Майнц, могли с тем же успехом находиться в Тимбукту. Множились слухи — как ободряющие, так и наоборот, — но защитники не получали ни подкреплений, ни новых приказов.

Для Эжена, вице-короля Италии, по-прежнему оборонявшегося на Минчио от численно превосходящей австрийской армии, ситуация была почти столь же отчаянной. Он имел связь с императорским штабом, но не осмеливался ни на что, кроме исключительно оборонительной тактики, поскольку король Мюрат со своими неаполитанцами шел на север к реке По и почти наверняка уже заключил союз с врагом. Почти наверняка; в этом была причина нерешительности Эжена, ибо пока что король Неаполитанский не вступал в бой со своими соотечественниками, а приказы, отданные вице-королю, четко гласили: «Обороняйте Италию, пока Мюрат открыто не выступит против вас. Если он это сделает, ведите вашу франко-итальянскую армию через Альпы мне на помощь».

Для такого добросовестного командира, как Эжен Богарне, ситуация оборачивалась ужасным напряжением. Под его началом состояло 36 тысяч человек, в том числе 24 тысячи французов (по большей части — уроженцев Италии) и 12 тысяч итальянцев. Против него на другом берегу Минчио выстроились армия австрийского генерала Бельгарда, насчитывающая более 70 тысяч бойцов, небольшая 8-тысячная англо-сицилийская армия и, как стало известно Бельгарду, 24 тысячи неаполитанцев Мюрата. Эжена тревожили не только военные, но и личные проблемы. Его преданная жена Августа Баварская, находившаяся на седьмом месяце беременности, вместе с детьми оказалась на территории, оккупированной врагом. К счастью для нее, австрийский командующий оказался благородным воином. Эжен писал к нему с просьбой дать проход сборщикам дров для своей полузамерзшей армии. Разрешение было получено вместе с заверениями, что жене Эжена в Милане ничто не угрожает.

Несмотря на этот обмен учтивостями, события в Италии стремительно развивались. 31 января Мюрат вошел в Болонью, от которой не так далеко до Мантуи, где стояло правое крыло Эжена, а 8 февраля Бельгард атаковал 17-мильный фронт Эжена вдоль реки от Мантуи до Пескьеры на озере Гарда.

Местность давала преимущество французам. Оба берега реки изобиловали виноградниками, крутыми откосами и каналами, но врагов было более чем вдвое больше, и Бельгард полагался на поддержку Мюрата, который находился всего лишь в тридцати милях оттуда. Похоже, он знал короля-гасконца далеко не так хорошо, как полагал. Мюрат дождался окончания боя, а когда после целого дня кровопролитных сражений австрийская атака захлебнулась, начал делать Эжену осторожные жесты примирения.

Положение Эжена стало менее напряженным с прибытием кое-каких итальянских войск из Испании, а когда погода начала улучшаться, с севера пришли вести: гонец сообщил подробности побед Наполеона над пруссаками на Марне. Ночью 17 февраля (всего через четыре дня после боя при Вошане) австрийцы услышали пушечный салют, раздававшийся на французских позициях. Французы праздновали триумфы императора под Парижем.

Таше, адъютант Эжена, поспешил на Марну с известием о победе Эжена на Минчио. Найдя в Нанжи императора, который готовился к атаке на Монтеро, он получил приказ немедленно возвращаться и передать Эжену, чтобы тот держался изо всех сил. Таше вернулся в Мантую 25 февраля. Он проделал поездку туда и обратно посреди зимы за семнадцать дней — по этому мы можем судить, какие требования предъявлялись к императорским гонцам — и застал вице-короля в ярости. Эжен только что получил письма от своей матери Жозефины и сестры Гортензии, которые умоляли его «подчиняться приказам императора, оставить Италию и прийти на помощь родной стране». Было очевидно, что обе писали по требованию Наполеона. Жозефина прибавляла: «Франции нужны все ее дети».

Эжен не любил подобных понуканий. Подобно Нею, он был крайне чувствителен, когда речь шла о его чести, и за этим вмешательством юбок усмотрел сомнения императора в его верности. И похоже, его подозрения подтвердились с прибытием, сразу же после донесений Таше, второго письма. Наполеон приказывал Эжену отослать жену и детей во Францию, и вице-королева поняла это так, что она станет заложницей, отвечающей за лояльность своего мужа.

Эжен был не из тех, кто молча лелеет в себе свои горести. Он сразу изложил свое негодование на бумаге, указывая, что ему был отдал четкий приказ удерживать Италию, если только не нападет Мюрат, а этого пока что не случилось — наоборот, Мюрат намекал, что при известных обстоятельствах порвет со своими нынешними союзниками! Заявив, что полученные им приказы в этом отношении трактуются совершенно однозначно и что соответствующие условия пока не наступили, Эжен далее описывает, что случится, если он начнет отступление. Его итальянцы и рожденные в Италии французы, писал он, будут дезертировать массами, и ценой за то, что остатки армии явятся на защиту Парижа, станет потеря всей Италии! Задним числом изучая ситуацию, в которой находился Эжен, нельзя не сделать вывод, что Наполеон ошибался, а его преданный помощник был прав.

Августа, в равной мере оскорбленная, не пожелала становиться, согласно приказу императора, беженкой или заложницей. Неся в себе нерожденного ребенка, она добралась до Мантуи, чтобы до конца оставаться рядом с любимым человеком. Ее ребенок, девочка, родилась 13 апреля в герцогском дворце. Еще лежа в постели, молодая мать услышала залпы вражеской артиллерии. Австрийцы отмечали вход союзников в Париж. Вскоре во дворец прибыл посланник Франца Австрийского с предложением провести переговоры. Это был учтивый, располагающий к себе мужчина, которого потерянный в сражении глаз не портил, а лишь сильнее украшал. Он носил черную повязку на глазу и очень быстро сходился с дамами. Его звали граф Нейперг, и он занял свою нишу в истории. Через несколько месяцев после прибытия в Мантую ему предстояло соблазнить вторую жену Наполеона, двадцатичетырехлетнюю Марию Луизу. Как соблазнитель бывшей императрицы, он пользовался уникальным преимуществом: он лег в постель юной женщины с благословения ее отца.

Четвертым районом боев, который Наполеон практически никак не мог контролировать, был осажденный юго-западный уголок Франции, где Сульт со своим 50-тысячным войском попал в весьма затруднительную ситуацию.

Начиная с июльских сражений в Пиренеях Никола Сульт, сын провинциального нотариуса, когда-то мечтавший стать деревенским пекарем, сделал все, что можно было ожидать от человека, командующего угнетенной, деморализованной армией, которой противостоит тройной союз, возглавляемый вторым в мире полководцем того времени.

Отброшенный от реки Нивель и сейчас сражающийся на французской земле, Сульт укрепил Байонну и временно задержал продвижение Веллингтона на север. Здесь было не так холодно, как в речных долинах Северо-Восточной Франции, но почти так же ветрено и гораздо более дождливо. Пиренейские реки вышли из берегов, а дороги превратились в трясины, непроходимые для воинских колонн и конвоев с припасами. В начале зимы война надолго замерла: Сульт окопался на правом берегу Нивели, а пиренейские ветераны Веллингтона встали лагерем в «тупике», по определению одного союзного офицера — справа была бурная река, слева море, а за спиной Пиренейский хребет. В их руках находился всего один приморский город — Сен-Жан-де-Люз, зато впереди лежала мощная крепость Байонна со стойкими защитниками и значительным гарнизоном.

Стрелок Кинсайд, верный своей натуре, постарался как можно лучше устроиться на время этого затишья, поселившись вместе со своими людьми в местном замке, принадлежавшем семейству д’Аркангю, и помогая своим хозяевам уничтожать запасы кларета в погребе.

Перед Веллингтоном, перешедшим французский рубеж, стояла двоякая проблема. Он должен был так или иначе разбить Сульта и открыть себе путь на обширную французскую равнину. Кроме того, он должен был заслужить расположение местных жителей, чтобы не допустить опасности народного восстания.

Его обширный испанский опыт говорил ему, что армия завоевателей, какой бы сильной и оснащенной она ни была, не может успешно действовать на территории, где каждая женщина, ребенок и старик — потенциальные убийцы, грабители и шпионы. Именно этот фактор в гораздо большей степени, чем все иные, ответствен за поражение французов к западу от Бидассоа; кроме того, на враждебной территории ни одна телега не сможет передвигаться без сильного конвоя. Веллингтон обладал численным превосходством. Со своими испанскими и португальскими союзниками он значительно превосходил своей силой врага, но после долгих размышлений (Веллингтон никогда в своей жизни не действовал под влиянием импульса) он решил отправить большинство испанцев домой, оставив только самых дисциплинированных.

Объясняя, зачем ему понадобилось таким образом сокращать свои боевые силы, он сказал, что его испанские солдаты получают такое ничтожное жалованье и пропитание, что они будут вынуждены грабить, — а ничто скорее не заставит французов начать партизанскую войну. Сам лично он стоял за полное умиротворение. «Я потерял тысячи офицеров и солдат не для того, чтобы грабить французов», — добавлял он и принимал самые жесткие меры, чтобы обеспечить приличное поведение своих людей. «Тупик» круглые сутки патрулировали военные полицейские, и любого мародера, пойманного на месте преступления, тут же вешали. В армии Веллингтона находилось очень много профессиональных воров и контрабандистов, и те, кто грабил Бадахос и Сан-Себастьян, ворчали по поводу этого скорого суда. Один бедняга, которого собирались вешать, протестовал, утверждая, что не может понять, почему ему нельзя грабить во вражеской стране.

Такая политика принесла обильные дивиденды. Баски, конечно, очень удивились, сообразив, что угощают армию дружелюбных иностранцев, которые не только сами кормят себя и уважают частную собственность, но и платят по ценам черного рынка за товары, выставленные в витринах лавок. Как и любой народ, которому на голову сваливаются праздношатающиеся туристы, они постарались воспользоваться возможностью, но некоторые из них, особенно те, кто воевал в рядах Великой армии, медленно оправлялись от своего изумления. Бывший служака, хозяин гостиницы, подав английскому офицеру обед, онемел от изумления, когда клиент попросил счет. Другие привыкали быстрее. Цена на птицу взлетела подобно одной из ракет Конгрива, и Кинсайд так отзывается о лавках в Сен-Жан-де-Люзе: «Они были слишком маленькими, чтобы вместить и товары, и совесть продавцов… Я частенько жалел, что врагам не предоставилась возможность хотя бы несколько минут похозяйничать в их собственных лавках; тогда бы те хоть в какой-то мере были наказаны за свои грехи уже в этом мире». Как можно было ожидать, мирные жители вскоре перестали считать англичан врагами. Британский солдат имеет склонность заводить друзей на оккупированных территориях. В грядущем столетии это не раз случалось в войнах, проходивших что на Ганге, что на Рейне.

Но с Сультом было еще далеко не покончено. Когда Веллингтон, тщательно оценив риск, переправил часть своих уменьшившихся сил на правый берег Нивели, маршал напал, обрушившись всеми своими силами сперва на 30 тысяч солдат Хоупа, зажатых между рекой и морем, а потом, когда эта атака захлебнулась, на 14-тысячное войско генерала Хилла на правобережных высотах над Сен-Пьер-д’Ируб. Хоупу пришлось тяжело. Он сам был дважды ранен и потерял 1700 человек, в том числе, как ни странно, более 500 пленными. Почти никогда не случалось, чтобы столько людей Веллингтона попало в плен в одном сражении. Укрепившись в своем замке, бойцы Легкой бригады без труда отбили атаку. Кинсайд записывает, что один офицер и один сержант были убиты на открытом месте, после чего его снайперы весь день подстреливали французов, пытавшихся подползти к телам. Наконец появился французский офицер, размахивавший белым флагом и указывавший на нескольких человек с лопатами. Судя по всему, враги собирались не грабить мертвецов, а хоронить их. Вся стрельба тут же стихла. Здесь война еще велась по-джентльменски.

Но краснолицый «фермер» Хилл с трудом выдержал яростную французскую атаку. Разлившаяся река не позволяла получить подкрепления, а некомпетентность либо трусость двух полковников усугубила ситуацию. Известно, что это был второй случай, когда подчиненные Хилла слышали, как их начальник ругается, и что Веллингтон, узнав об этом экстраординарном событии, заметил: «Если Хилл начал ругаться, лучше уйти с дороги». Однако «фермер» держался, и, когда Веллингтон прибыл с подкреплениями, французы отошли. Две атаки стоили им почти 5000 человек, не считая дезертирства 1400 немцев, которые, подобно их соотечественникам в Лейпциге, перешли на сторону врага во время боя.

Всю остальную часть декабря и январь обеим сторонам мешала что-либо предпринять дурная погода. И лишь 14 февраля, в тот день, когда Наполеон, разбив Блюхера, повернул к Сене навстречу Шварценбергу, Веллингтон сделал новый ход, на этот раз направившись маршем на восток с целью совершить дальний фланговый охват бдительного противника. Французам приходилось постоянно менять позиции. Хоуп, форсировав Адур, блокировал Байонну, в то время как полевая армия Сульта маневрировала вслед за главными силами Веллингтона и в конце концов попыталась снова закрепиться в Ортезе.

Веллингтон снова имел численное преимущество, так как во время передышки Наполеон забрал у Сульта три кавалерийские бригады, две пехотные дивизии и пять батарей, а итальянские части отправились на подмогу Эжену, стоявшему на Минчио. Невзирая на это, Сульт сражался упорно и умело, и англичане заплатили высокую цену за продвижение вперед. Среди раненых в тот день оказался и почти неуязвимый Веллингтон, которому в ногу попала ружейная пуля на излете. Байонна держалась до конца войны, но Бордо, вечный рассадник пробурбонских интриг, с радостью приветствовал завоевателей. Сульт упрямо и с некоторым фатализмом направился к Тулузе, куда вслед за ним двинулся и Веллингтон со своей обычной осторожностью. Задняя дверь Франции была широко распахнута.

II

Удар Наполеона по Блюхеру, третий за период немногим более месяца, и последний в этой стремительной кампании, соответствовал схеме старых стратегических решений тех дней, когда будущий император вел свою оборванную армию на сардинцев и в перемежающихся боях, которые тянулись семнадцать дней, вынудил их к сепаратному миру. Именно таким был излюбленный способ Наполеона вести войну: ударить по слабейшему из противников, стремительно воспользоваться плодами победы, после чего бить тех, кто остался в поле. В этих случаях его лозунгом были быстрота, внезапность и сосредоточение сил на одном узком секторе фронта. Этот метод применялся с впечатляющим успехом не только в Италии, но также в Ульме, Аустерлице, Йене и Фридланде, а позже во время Дунайской кампании 1809 года, когда, повернувшись спиной к Испании, Наполеон бросился через всю Европу громить восставших австрийцев. В каком-то смысле он использовал ту же самую схему (только с гораздо большим размахом) в 1812 году, нанося, как он надеялся, ошеломляющий удар по России, самому грозному из его врагов, чтобы отбить у остальных охоту воевать. Эта же идея руководила им в Саксонии вплоть до того момента, когда он неохотно сосредоточил свои силы под Лейпцигом. Сейчас, ведя почти безнадежную борьбу под стенами собственной столицы, Наполеон не видел причины прибегать к более осторожным методам. Старый принцип — сосредоточивать силы, разделять врагов и бить их поодиночке — работал хорошо.

Удивительна не предсказуемость Наполеона, а то, что союзники, имевшие намного больше людей, пушек и денег, по-прежнему давали ему полную возможность вытворять с ними все, что ему захочется, и даже не пытались объединиться и прорваться к Парижу. Веллингтон, находившийся вдали от главного театра, с презрением отзывался об их диспозициях: «Да я бы так капралов в караул не посылал!» Но самодержцы, ослепленные взаимо-противоречившими интересами и комплексом неполноценности, упорствовали в своих заблуждениях. Доблестный старик Блюхер единственный среди них продолжал свои неуклюжие, дорогостоящие попытки ухватить крокодила за хвост, в то время как его союзники танцевали гавот на периферии зоны боевых действий, оставив его делать всю черновую работу. Бернадот, все с большим подозрением наблюдавший за знаками расположения, которые союзники выказывали бурбонским принцам, по-прежнему торчал в Брюсселе с 23 тысячами шведов и даже начал нерешительные переговоры со своим свояком Жозефом Бонапартом. Англия, за исключением того, что снабжала союзников деньгами, делала все возможное, чтобы остановить неуловимого Сульта, скапливающего свои силы под Тулузой. Мы видим печальную картину раздельных советов, нерешительности, а иногда и трусости или чего-то очень на нее похожего со стороны таких людей, как Шварценберг и его штаб.

Новое наступление Блюхера на Париж через Мо было с его стороны актом отчаянной храбрости. Переправившись через Урк, он попытался подойти к Мо с севера, но Мармон и Мортье отразили удар, и Блюхер отступил вверх по долине Урка в направлении Суассона. Тогда Наполеон, двигаясь на северо-восток, пересек Марну с намерением нанести страшный фланговый удар по прусским колоннам. В Суассоне стоял надежный французский гарнизон, и это был логичный ход, поскольку Блюхер мог отступать лишь на восток, так как Суассон мешал ему отходить на север. За Блюхером по пятам шли Мортье и Мармон, получив из Парижа в подкрепление 6000 новобранцев.

Но затем произошла одна из тех случайностей, которые обессмысливают планы, высиженные над картами и официальными отчетами. Суассон не устоял перед Блюхером и превратился из камня преткновения в убежище и источник столь необходимых подкреплений. Гарнизон из 1400 поляков во главе с неопытным командиром сдался после ультиматума двух вражеских корпусов под командованием Бюлова и Винценгероде. Здесь, после бесполезных блужданий по снегу и грязи, Блюхер неожиданно получил возможность отдохнуть и восстановить силы.

Если Наполеона охватило отчаяние, когда ему сообщили о перемене ситуации, он никак этого не показал. 5 марта он со своей армией голодранцев перешел Эну и занял Реймс. Изменив свои намерения, он решил расширить клин между пруссаком и его союзниками на юге, и, возможно, даже на этом этапе в его мозгу вырисовывались контуры плана, который он обдумывал до Лейпцига, — повернуться спиной к длинным колоннам завоевателей и направиться на восток, прямо к Рейну, надеясь, что войска коалиции беспорядочно бросятся в погоню и покинут Францию.

Но если такой проект и существовал, Наполеон не стал его выполнять — по крайней мере, на этом этапе, — а продолжал рассматривать Блюхера как своего главного врага. Он снова действовал как фехтовальщик, который при нападении разбойников старается убить самых агрессивных, после чего обращает остальных в бегство. Когда Блюхер вышел из Суассона на север, направляясь к Краону и Лану, Наполеон догнал его и в первом из этих двух городов вошел в соприкосновение с частью сил Блюхера, а именно русскими, которые заняли сильную позицию на плато и не собирались отступать.

Ней и Виктор начали атаку в одиннадцать утра. Кровопролитное сражение длилось до четырех часов дня, когда враг отступил, понеся такие же потери, как и французы. Кавалерия Груши и Нансути и артиллерия Друо постарались закрепить победу, но эти усилия почти не принесли плодов, хотя потрепанная французская пехота оказалась хозяином на поле боя. В Краоне были ранены и Виктор и Груши, первый серьезно.

Ту ночь император провел в гостинице «Ангел-хранитель», и именно здесь его нашел последний гонец Коленкура из Шатильона с давнишним предложением — мир взамен на «исконные» границы Франции. Наполеон с трудом заставил себя прочесть послание. «Если мне суждена порка, пусть это хоть произойдет не по моей воле», — заявил он.

Как всегда, едва самодержцам стало известно, что им не предстоит лично сразиться с Наполеоном, они воспрянули духом. Покинув Бар-сюр-Об, крайнюю точку их отступления после взбучки, полученной при Монтеро, они начали осторожно наступать на Макдональда и Удино, стоявших на Сене.

Оба маршала отступили, сперва к Труа, а потом и к Провену. Макдональд делал все, что было в его силах, чтобы не допустить захвата речных переправ и остановить новое наступление на Париж. Но он по-прежнему был слишком болен и изнурен, чтобы сражаться зимой, и после прибытия в Труа был вынужден лечь в постель. Но сын горца не знал отдыха. Удино со своими людьми оставил город, ворча, что Молодая гвардия не предназначена для походов в арьергарде, и в этом настроении видно растущее раздражение ходом событий, так как лояльность Удино всегда была непоколебимой. Но теперь даже он и Ней были на грани бунта, не видя никакого смысла в этой бесконечной серии бесплодных побед и всех сопровождавших их переходов и контрпереходов. Если бы Наполеон лишился их поддержки, игра была бы проиграна. Братство, когда-то покорившее Европу, мало-помалу разваливалось. Ланн, Бесьер, Понятовский и Дюрок были мертвы; Виктор, тяжело раненный, выбыл из строя; Бернадот и Мюрат сражались против старых товарищей;

Сульт и Эжен были заперты; Ожеро в Лионе замышлял предательство; Сен-Сир и многие другие попали в плен; Ней, Удино, Мортье и Макдональд утомились, разочаровались и отчаялись. Теперь настала очередь Мармона, старейшего товарища Наполеона, канонира-курсанта дней его ранней юности.

Ссора, которая привела к их разрыву, произошла под стенами Лана. Наполеон после этого случая прожил семь лет, а Мармон — половину жизни, но с того момента они ни разу не могли вспомнить друг друга без желчности. История осудила Мармона как подлеца, а Наполеона — как безумца с манией величия. В некоторой степени на оба эти суждения повлияло то, как два эти человека впоследствии отзывались друг о друге.

Прорвавшись от Краона, Великая армия или то, что от нее осталось, приготовилась к штурму Лана. Город стоит на террасированном холме, и Блюхер разместил свои войска как в городе, так и по обе стороны от него. С двумя корпусами, взятыми в Суассоне, он имел значительное численное преимущество, занимал сильную позицию, защищенную укрепленными деревнями, в первую очередь деревней Ати, против которой стоял Мармон. Генерал Гурго наткнулся на вражеские пикеты ночью 9 марта, и на следующий день французы предприняли генеральное наступление. Оно хорошо развивалось, особенно на правом фланге врага, но Мармон с большим трудом очистил половину деревни Ати от противника. Во время боя между его корпусом и центром французских позиций прорвались крупные силы казаков, и к наступлению ночи Мармон был отрезан от своих товарищей.

Само по себе это еще не было катастрофой. Атака должна была возобновиться утром, и имелась отличная возможность обратить в бегство правое крыло союзников, после чего давление на Мармона ослабнет. Тогда вся армия могла пойти вперед, выбить Блюхера из Лана и, возможно, нанести ему невозместимые потери. Подобный моральный успех был необходим Наполеону, прежде чем снова наброситься на нерешительного Шварценберга — а кто мог сказать, к чему бы привело уничтожение одной союзной армии и отступление другой? Наверняка было ясно одно: между партнерами по альянсу разразится крупная ссора, а если умело ею воспользоваться, можно было выторговать для Франции лучшие условия, чем старинные границы. Подобный шанс выпадает лишь раз в жизни, но он был упущен из-за небрежности или психологической слабости Мармона.

После достижения всего лишь половины намеченных целей маршал отправился на отдых в замок, находившийся в трех милях от поля боя. Посреди ночи с 10-го на 11 марта пруссаки предприняли внезапную ночную атаку и застали его совершенно врасплох. Он был не только разгромлен, но и выбит со своих позиций и бросил все свои пушки.

Два беглеца-драгуна принесли эту весть Наполеону, который как раз надевал сапоги, готовясь возобновить бой. На этот раз он не сохранил спокойствия, как тогда, когда ему сообщили о сдаче Суассона. Он бушевал и проклинал своего старого друга, и похоже, что некоторые из его приближенных, в том числе Бертье, считали этот гнев оправданным, так как начальник штаба заметил по поводу последующей встречи Наполеона и Мармона: «Император имел полное право зарубить его на месте!» Но проклятия и упреки не могли исправить положение. Лишившись правого фланга, на Лан наступать было невозможно, и Наполеон воспользовался единственным возможным выходом: он остался на месте, тем самым не дав врагу преследовать разбитый корпус. Мармон в беспорядке отступил к Фисме, где сумел собрать около 8000 человек: ему везло больше, чем он того заслуживал.

В своих мемуарах Мармон выразительно описывает состояние армии в этот тяжелый момент. Она была совершенно растерянна и деморализована, люди потеряли не только начатки воинских навыков, но и одежду, обувь и шапки. В артиллерии, по его словам, служили моряки, которые не знали, как заряжать и нацеливать орудие. Его новобранцы нашли склад трофейного обмундирования, но оно было так заражено вшами, что они предпочли остаться в своих лохмотьях.

Рано утром 13 марта основная часть французской армии отступила к Суассону, в очередной раз лишившись победы, которая могла бы поднять дух граждан в отчаявшейся столице. Блюхер, хотя побитый, все-таки уцелел и был способен наступать на Париж. Шварценберг оттеснял Макдональда и Удино к северу, и их части были разбросаны в районе от Провена до Арси-сюр-Об к северу от Сены. От Ожеро и Эжена на юге и ведущего упорные бои Сульта на юго-западе ожидать было нечего. И в этот момент пришли новые, и более срочные, дурные вести. Реймс, находившийся не более чем в тридцати милях к востоку от Суассона, открыл свои ворота французскому эмигранту Сен-При, став связующим звеном между двумя основными армиями союзников.

Чтобы предотвратить соединение Блюхера и Шварценберга, необходимо было что-то срочно предпринять. Из Суассона были разосланы приказы идти на соединение и общими силами отбить Реймс, и Мармон, ближайший из командиров, сразу двинулся на город, возможно надеясь реабилитироваться после позорной неудачи под Ланом. Основная часть армии последовала за ним форсированным маршем, но артиллерия отставала, и Наполеон, прибывший с авангардом, обнаружил, что отчаянная борьба за город уже началась. Французы, которых доблестно вел в бой Мармон, ворвались в город с запада. Сен-При был убит — говорят, тем же самым канониром, который убил Моро под Дрезденом, — и население бурно приветствовало императора. Он в последний раз слышал приветствия народа до своего возвращения с Эльбы годом позже, а Реймс стал последним взятым им городом в цепи побед, начавшихся в 1793 году в Тулоне и включавших взятие в разные годы Милана, Вены, Берлина, Варшавы, Мадрида и Москвы. Как говорит У. М. Слоан в своей впечатляющей биографии Наполеона, «штурм Реймса был конвульсивным движением умирающего гладиатора».

Два друга встретились на следующее утро. Мармон был героем сражения, но взятие Реймса не заслужило ему прощения Наполеона. Наоборот, император резко потребовал ответить, почему маршал позволил застать себя врасплох и быть отброшенным к Лану, и Мармон, потративший неимоверно много сил и в эту кампанию, и в предыдущую, вполне мог посчитать, что с ним обошлись несправедливо, и вспылить. Как и все солдаты удачи, собственными усилиями завоевавшие славу и богатство и не имеющие других средств достижения жизненного успеха, кроме храбрости, Мармон с трудом переносил критику, которая ставила под сомнение его честь и профессиональные навыки. В былые дни, когда один успех следовал за другим и личные неудачи быстро прощались и забывались в возбуждении триумфа, размолвки между людьми, долго сражавшимися бок о бок, залечивались в течение нескольких дней. Но сейчас, видя со всех сторон предательство и некомпетентность (часто там, где их не существовало), Наполеон так же болезненно переживал неудачи, как самый неопытный офицер в его армии. Слова, сказанные им Мармону в Реймсе, далеко превосходили по своим последствиям потерю позиции и нескольких пушек. Через семнадцать дней император заплатил за свой упрек дорогой ценой.

Глава 13

«Обнимите моего мальчика!..»

I

Перейдя Рейн в первый день нового года, Блюхер открыл кампанию. Через два с половиной месяца, 14 марта, конца ей еще не было видно. В течение семидесяти трех дней по землям от Голландии до Рейна маршировали, сражались и погибали армии. Унылые пейзажи были усеяны телами французов, немцев, русских и австрийцев — и далеко не все мертвые французы были солдатами. Согласно пропаганде союзников, война велась за то, чтобы вырвать Францию из тисков тирании, но сейчас уланы и казаки самодержцев творили умышленные зверства против гражданского населения, сравнительно редкие в то время, когда в Европе властвовала Франция.

Отклик на декабрьский призыв французской нации к оружию был разочаровывающим. В центре и на юге страны он вообще не произвел никакого впечатления: лишь немногие гражданские лица, даже не будучи приверженцами Бурбонов, собирались проливать кровь в защиту пошатнувшейся императорской династии. Но здесь, на северо-востоке, где каждая деревушка испытала на себе прелести оккупационного режима пруссаков и полудиких азиатов царя Александра, французы сопротивлялись с фанатизмом испанских крестьян: убивали одиноких союзных солдат, нападали на небольшие конвои, толпами вели пленных. На зверства, подобные тем, что совершали пруссаки Блюхера в Шато-Тьерри, отвечали подобными зверствами, и колесо кошмара вертелось все быстрее и быстрее, пока таял снег и под восточным ветром подсыхали болотистые поля между Эной, Марной и Обом.

Наполеона уже некоторое время занимала проблема, как использовать этот народный гнев, и во время трехдневной остановки в Реймсе, сопровождавшейся бурными проявлениями гражданского энтузиазма, план начал обретать контуры. Наполеон мог разбить любого врага, невзирая на численный перевес последнего, всякий раз, как встречался с ним один на один. Врожденная неполноценность Шварценберга, Блюхера, Бюлова и Винценгероде проявлялась в их коллективных и личных промахах и в роковой нерешительности, с какой они командовали своими колоссальными силами. Но недостаточно было лишь тратить силы, доблесть и смелость французских новобранцев, марширующих туда-сюда между Марной и Сеной, парируя неуклюжие удары по столице. Следовало претворить в жизнь некий более амбициозный план, который отстранит или нейтрализует непрерывные угрозы союзных войск Парижу. Наполеон обдумывал возможности, стараясь основывать свои решения на известных фактах, касающихся нынешней позиции его врагов и боевого духа их солдат, а это, конечно, было нелегко. Донесения опровергали одно другое, а общих данных разведки в районах, кишащих вражескими отрядами, было недостаточно для принятия четких решений. Станет ли Блюхер снова рваться к Парижу? Хватит ли ему сил для третьего наступления по долине Марны? Обязана ли нерешительность Шварценберга сдерживающим усилиям австрийской дипломатии или же это доказательство некомпетентности и трусости генерала? Можно ли доверять, хотя бы временно, Талейрану и прочим политикам в Париже? Действительно ли Ожеро в Лионе столкнулся с реальными трудностями или он такой же предатель, как и Мюрат? Сколько времени Сульт продержится на юго-западе? Каковы перспективы того, что державы поссорятся из-за целей войны и союз распадется? Что на уме у Бернадота, бездействующего в Льеже? Вопросы были многочисленными и сложными. Все время приходилось предполагать, а одно неверное предположение могло стоить Наполеону будущего.

В Реймсе ситуация отчасти прояснилась. При условии, что взятие этого города сразу же после недавней неудачи Блюхера заставит главные силы Шварценберга отступать, намечались три курса. Первый, самый очевидный и самый осторожный, — отступить к Мо и прикрывать восточные подходы к Парижу. Второй — пойти более южным путем и через Сезанн выйти к Провену, где можно будет остановить новое наступление главной армии союзников по Сене. Третий, наступательный, в то время как предыдущие были оборонительными, — направиться точно на юг в Арси-сюр-Об и ударить во фланг Шварценбергу, движущемуся к Витри и Сен-Дизье; а Шварценберг, стремящийся соединить силы со своим прусским союзником, наверняка делает именно это.

Это заключение, как мы видим сегодня, было проницательным. Неудача отвлекающего маневра Блюхера и легкость, с какой французы отбили Реймс, испугали союзников вне всякой пропорции со значением этих событий. Царь Александр, невзирая на свои грандиозные планы триумфального вхождения в Париж, в котором ему самому доставалась главная роль, сейчас выступал за остановку наступления, в то время как Шварценбергу хотелось отступать до самого Рейна. Все начальники союзников опасались общего восстания гражданского населения, особенно в Эльзасе и Лотарингии, так как при этом их коммуникации будут перерезаны, и они окажутся запертыми во враждебной стране с тигром-людоедом, разгуливающим по их рядам. От Блюхера и тем более от шведов Бернадота никаких скорых действий ожидать было нельзя. С юга приходили обнадеживающие сообщения, но здесь, в основном районе боев, очень немногие французы надевали белые кокарды Бурбонов. Вместо этого множились рассказы о вырезанных часовых и гонцах, о многочисленных партизанских отрядах в лесах и об ограбленных на сельских перекрестках конвоях. Самодержцы однажды уже сталкивались с восставшей Францией, после чего последовало двадцать лет унижений и поражений. Самые рассудительные из них готовы были почти на все, чтобы избежать повторения 1793-го и 1794 годов, когда профессиональные армии Габсбургов и Гогенцоллернов были отброшены от границы колоннами ремесленников и крестьян. Организованное отступление и длительное ожидание более подходящего момента казалось им бесконечно предпочтительнее нового Вальми, нового Жемапа, а может быть, и нового Аустерлица. Пока царь Александр и Шварценберг колебались, их колонны растянулись вдоль юго-западных подходов к Парижу, а открывающиеся перед ними возможности зависели от множества факторов, главным образом от информации о следующем ходе Наполеона.

И император недолго оставлял врагов в неведении. Приказав Мармону и Мортье отражать любой возможный удар Блюхера, он выбрал третий и самый рискованный вариант, направившись прямо на юг к Арси-сюр-Об. Он решил, что союзные силы отступают, и был готов попытать счастья во фланговой атаке.

Его предположение было верным лишь отчасти. Союзники думали об отступлении, даже кое-где начали отходить, но общее движение на северо-восток еще не началось, и, когда прибыли вести, что французы скапливаются в Арси, союзному командованию пришлось принимать решение. Следовало дать бой в надежде на подавляющее численное преимущество, пока Блюхер задержит Мармона и Мортье дальше к северу. Именно эти шаги привели к беспорядочной, но, как ни странно, оказавшейся решающей, битве при Арси-сюр-Об 20–21 марта.

В первый день крупного сражения не произошло. Французов насчитывалось всего 16 тысяч, которым противостояло не более 24 тысяч союзных солдат, в основном кавалеристов. В течение ночи, однако, обе армии получили крупные подкрепления, в том числе к Наполеону пришло 11 500 человек. 21 марта Наполеон, по-прежнему убежденный, что атакует не более чем арьергард Шварценберговой орды, послал Нея и кавалериста Себастиани занять плато за городом. То, что они увидели на востоке, поразило их и наполнило ужасом. Построившись как на параде, с крупными кавалерийскими силами, прикрывавшими оба крыла, и 370 пушками по всей ширине фронта, на них наступала стотысячная австро-русская армия. Соотношение сил четыре к одному было чрезмерным даже для победителей при Монтеро. Наполеон угрюмо приказал отступать за Об к Витри. Его присутствие настолько парализовало волю вражеских командиров, что две трети французских сил ушли за реку, прежде чем союзники начали атаку.

Кавалерия Себастиани образовала заслон, Ней и Удино прикрывали тылы. Той же ночью французы направились к Витри, ожидая, что союзники последуют за ними, поскольку Витри уже находилось в их руках.

И что теперь? План, пришедший в голову в Реймсе, начал обретать очертания, которые стали столь четкими, что Наполеон почти решился выполнять его. На востоке лежали Мез, Мозель и Арденны, а за ними — оставшиеся в руках французов крепости, где можно было получить людей и боеприпасы, после чего поднимать народ и наносить непрерывные удары по коммуникациям союзников. Париж на какое-то время приходилось бросить на произвол судьбы.

II

Мармон получил приказ идти на Шалон. Из Реймса в Париж Жозефу было отправлено письмо, предписывающее эвакуировать императрицу и короля Римского, если враг войдет в столицу. Наполеон недвусмысленно требовал принять все меры к тому, чтобы его сын не попал в плен. «Лучше он утонет в Сене, чем достанется австрийцам, — писал он, добавляя: — Астианакс всегда казался мне самым несчастным персонажем во всей истории»*.

Но Мармон не вышел к Шалону. Не подчинился он и императорскому приказу оборонять дорогу на Шалон. У него, как и у Мортье, имелись более срочные дела: 18 марта, в тот день, когда главные силы Наполеона выступили на Арси, неутомимый Блюхер снова собрал свое войско и начал пробираться на юг из Лана в поисках союзников. Он был сыт по горло одиночными попытками взять столицу и теперь хотел объединить силы, чтобы вместе получать пинки и вместе нести ответственность. Даже его способность выдерживать все новые и новые удары была небезграничной, а его потери во всех боях, начиная с Шампобера и заканчивая Ланом, несмотря на постоянный приток подкреплений, были ужасными.

Мармон и Мортье имели только 17 тысяч человек, с которыми им предстояло отражать наступление Блюхера и оборонять столицу. Они объединили свои силы в Фисме, менее чем в двадцати милях к востоку от Реймса, между Эной и Марной. Им предстояло еще одно сражение, после чего для них обоих активная служба закончится. За их спиной пали Реймс и Эперне, а вскоре после этого был осажден Суассон, который с величайшей доблестью защищался до конца.

Ситуация на юге, где Ожеро, казалось, пытался перехитрить обе стороны, была не лучше. 20 марта его блеф подошел к концу. В Лионе у него было 21 500 человек, противостоящих разрозненным 32-тысячным союзным силам, но к французам уже шли значительные подкрепления. Ожеро не стал их дожидаться. Он не рыл никаких укреплений, а всю свою тяжелую артиллерию бросил в Балансе. С началом наступления на Лион он созвал совещание виднейших горожан и спросил их мнения о том, что ему следует делать: держаться или эвакуировать город? Какого ответа он ожидал от состоятельных граждан осажденного города? Это был странный поступок для человека, числившегося среди наиболее смелых маршалов Наполеона. Достойнейшие граждане дали ответ, и второй город Франции открыл ворота врагу.

Однако рядом с Наполеоном все еще были люди, которые могли не только храбро сражаться, но и откровенно высказывать все, что было у них на уме. Одним из таких людей был Макдональд, сейчас прикрывавший арьергард Великой армии. Получив приказ атаковать Витри, он вежливо отказался, заявив, что его люди устали, а город, имеющий сильный гарнизон, окружен рвом и частоколом. «Завалите ров фашинами», — предложил Наполеон, на что шотландец ответил: «Вы просите уставших людей идти в атаку по соломенному мосту? Пусть сначала это сделает ваша гвардия, сир!»

Судя по этой стычке, можно заключить, что на этом этапе кампании мозг Наполеона был уже так затуманен, что он не мог постичь безнадежность положения, но на самом деле это было не так. Ни один человек, лишившийся части своих способностей, не мог бы сделать то, чего он достиг после 25 января, когда присоединился к своей армии в Шалоне, и сейчас, как обычно, моментально оценив все возможные варианты, Наполеон понял, что у него остался единственный шанс — соединиться с изолированными ветеранскими гарнизонами на Рейне, слить их в единую ударную силу, поднять Эльзас и Лотарингию и учинить такие опустошения в тылу врага, что взятие Парижа окажется бессмысленным шагом. Сейчас он знал, что на Италию рассчитывать нечего, что Ожеро дезертировал, что Сульт не может бесконечно сдерживать Веллингтона и что союзники могут ссориться и ошибаться в мелочах, но никогда не рассредоточат свои силы настолько, что он сможет разбить их главную армию в сражении. Однако, если появится угроза их собственным землям, они отрядят в погоню за ним достаточно крупное войско, и он тогда почти наверняка сможет разбить их по частям, и тогда вторжение во Францию потерпит неудачу.

Ситуация была отчаянной, но не более отчаянной, чем на дороге из Москвы, или из Лейпцига, или хотя бы несколько недель назад, до того, как Наполеон показал, на что способна небольшая преданная армия, возглавляемая знатоком тактики. Даву по-прежнему держался в Гамбурге и даже делал регулярные ночные вылазки на вражеские позиции. Непобежденный Эжен стоял на Минчио, а Сульт продолжал отвлекать на себя силы Веллингтона. Бернадот, всю кампанию бездействовавший, под влиянием крупных успехов императорского войска мог изменить нынешним союзникам, в то время как лояльность Мюрата мог заполучить любой, кто бы гарантировал ему сохранение неаполитанской короны. Кроме того, имелись потенциальные союзники в Саксонии, в Польше, в Дании, в сотне мест, где люди опасались прусского деспотизма и смотрели на жестоких конников русского царя как на бандитов. Да и в самой Франции были многие, которые потеряли бы все, чем обладали, если бы вернулись Бурбоны и перевели часы назад на 13 июля 1789 года.

Взвешивая все эти факторы, Наполеон осторожно спросил мнение своих приближенных. Все промолчали, лишь Макдональд высказался за воплощение императорского плана. Другие же, люди, обязанные императору своим положением, владевшие крупными поместьями в департаментах и гордившиеся, как и все выскочки, своими звучными титулами, держались уклончиво. Наполеон направился к Сен-Дизье, отбросил пытавшиеся остановить его вражеские части, а затем повернул на север, на Бар-ле-Дюк.

Страна была непривычно пустынной. Кавалерийские разъезды не нашли следов врага, но захватили нескольких участников только что распущенной Шатильонской конференции. В Бар-ле-Дюке французские разъезды чуть не поймали императорского тестя, Франца. Озадаченный Наполеон решил, что главная союзная армия, которая, как он был уверен, после Арси гонится за ним, сейчас покинула Труа и Бриенн и сосредоточивается под сильной крепостью Витри. На всем пути до Сен-Дизье за ним следовал, держась на безопасном расстоянии, отряд русских всадников, которых Наполеон принимал за авангард Шварценберга. Раздраженный их присутствием и в надежде вовлечь противника в генеральное сражение, Наполеон неожиданно повернулся и ударил по преследователям, легко разгромив их и убив и захватив 2500 человек. Только тогда он узнал правду. Его преследователи были не авангардом, а 8-тысячным отрядом русского генерала Винценгероде, выделенным для отвлекающего маневра. Шварценберг же его вовсе не преследовал. Австрийский генерал после нескольких недель тщетных маневров, позволявших Наполеону бить союзников по частям, наконец соединился с Блюхером, и они приняли важное решение — направиться прямо на Париж, не обращая никакого внимания на основную часть Великой армии. После стольких неудач и унижений оба получили точное представление об отряде оборванцев во главе с гением — это было соломенное пугало, не представлявшее истинной угрозы объединенным противникам. Опасность лежала не в наступлении, а в отступлении, в том, чтобы поддаться на обман и поверить, что дьявол в сером сюртуке — серьезный противник. Целью стал Париж, столица страны. Без его престижа император Наполеон был обречен на гибель.

Но и к этому очевидному решению они пришли только после небольшой подсказки судьбы. 23 марта, когда они еще пребывали в нерешительности, казачий патруль захватил два имперских послания. Одно из них — депеша от Бертье к Макдональду — в основном содержало лишь то, что противники знали и так, то есть данные о местонахождении Наполеона. Но более короткое из посланий имело колоссальное значение для людей, ожидающих знамения. Это было письмо к императрице, продиктованное Наполеоном и в нескольких предложениях полностью раскрывающее его планы*. Оно гласило: «Друг мой, я провел в седле весь день. 20 числа я занял Арси на Обе. Враг атаковал в восемь вечера. Я разбил его, убил четыре тысячи человек и захватил четыре пушки. 21 марта враг вступил в сражение, чтобы прикрыть движение своих колонн к Бриенну и Бару на Обе. Я решил отойти к Марне, чтобы отвлечь врага от Парижа и направиться к моим крепостям. Нынче вечером я буду в Сен-Дизъе. Прощайте, друг мой, обнимите моего мальчика».

Теперь они не только знали, где находится Наполеон, но и что он собирается делать. Это письмо развеяло их последние сомнения. По всей союзной армии был отдан приказ наступать прямо на Париж.

Кажется странным, что такой опытный полководец, как Наполеон, доверил столь важную информацию бумаге, а потом попытался переслать ее через вражеские позиции — настолько странным, что нельзя не задуматься, не лжива ли вся эта история с письмом, или, по крайней мере, апокрифична. Само это письмо до нас не дошло, и о его подлинности можно судить лишь на основе фраз, в которых оно сформулировано. Они выглядят правдоподобно, поскольку содержат именно то, что было в то время у Наполеона на уме, да и финальная строчка — «обнимите моего мальчика» — чрезвычайно характерна. Возможно, письмо было зашифровано и разгадано, но в любом случае не приходится сомневаться, что его захват сыграл важнейшую роль в определении плана вторжения. С этого момента союзники не обращали ни малейшего внимания на главные силы Наполеона, оказавшиеся на восточной периферии театра военных действий. На конях и пешком, таща за собой пушки, они прорвались через тонкий заслон французских сил, отделявших их от Парижа, и через шесть дней после захвата этого послания были на расстоянии пушечного выстрела от внешних пригородов столицы.

Но они не попали туда без борьбы. Из всех боев Французской кампании сражение под Фершампенуазом примерно в десяти милях к востоку от Сезанна и в пятнадцати к северу от Оба было наиболее неравным и самым ожесточенным. Оно дает пример редкостного героизма, оставшегося непревзойденным даже в анналах Великой армии.

Мармон и Мортье, имевшие в своем распоряжении существенно меньше чем 20 тысяч солдат, противостояли врагу, семикратно превосходящему их численностью; к тому же большую часть их войска составляли юнцы, почти не имеющие боевого опыта. Фершампенуаз был не спланированной правильной битвой, а беспорядочным сражением разрозненных частей, где атакующие были частью огромной, дисциплинированной силы, наступающей на столицу, а защитники — не имеющими четкого строя французами, пытавшимися остановить волну. Шаг за шагом, терпя тяжелые человеческие и материальные потери, два маршала отступали сперва к Сезанну, затем к Марне и, наконец, к воротам Парижа, но ни разу во время этого финального рывка союзники не теряли контакта с защитниками. Стычки происходили ежедневно до тех пор, пока остатки сил двух маршалов не оказались на подходах к городу.

Мы подходим к рассказу об одной из этих стычек, случившейся в тот день, когда Мармон и Мортье стояли в Фершампенуазе. Она являет собой крохотную эпопею. Лучше, чем какое-либо иное из показаний очевидцев, она демонстрирует отчаянную храбрость мальчишек, чьи отцы в этих же самых местах отразили вражеское вторжение и чьи старшие братья разделили славу победителей при Аустерлице, Йене, Фридланде и Ваграме.

Двум дивизиям из корпуса Макдональда — всего около 4300 человек, почти исключительно подростков из Национальной гвардии, — было предписано сопровождать конвой с боеприпасами и продовольствием от Шалона в Фершампенуаз под командой генерала Пакто. При них было шестнадцать пушек. Утром 25 марта конвой отдыхал на перекрестке в Вильнё, когда на него напали колоссальные силы русской кавалерии. Пакто построил своих солдат в шесть каре, поместив фургоны в центр, а между каре расставив батареи по четыре пушки. Затем, двигаясь очень медленно, так как это построение было, конечно, неуклюжим, маленькая армия отошла к Фершампенуазу, надеясь соединиться там с Мармоном и Мортье.

Почуяв добычу, русская кавалерия не отставала, в упор расстреливая каре из пушек. Но, несмотря на большие потери, французы не нарушали строя, и каждая попытка сделать это стоила им новых жертв. Поняв, что единственное средство уцелеть — бросить фургоны, Пакто приказал перерезать постромки и запрячь лошадей в пушки. Подойдя к дороге и по-прежнему отбиваясь от врагов, имеющих четырехкратный перевес, французы обнаружили, что дорога перекрыта артиллерией и двумя драгунскими полками, но прорвались и продолжили отступление. Они уже пять часов вели ближний бой, не имея ни мгновения передышки. С обоих флангов обрушивались все новые кавалерийские атаки, но сплоченные каре шли дальше, и, когда день близился к закату, в их поле зрения оказались холмы над Фершампенуазом, на которых построились полки, а на самом верху виднелась группа штабных офицеров с позолотой на мундирах. Новобранцы Пакто решили, что это французы, и подняли приветственный крик. Но это были не французы, а штаб царя и прусского короля, которые только что оттеснили Мортье и Мармона с поля боя.

Шесть каре Пакто, уменьшившиеся в числе, но еще целые, оказались в окружении всей армии союзников. На них обрушился артиллерийский огонь, со стороны заходящего солнца бросилась в атаку свежая кавалерия. Пакто отдал приказ поворачивать и направился к соседним болотам, где кавалерия не могла пройти. Предложение сдаваться было отвергнуто.

Мальчишки выдерживали атаки уже десять часов подряд, и почти каждый человек в дивизии был ранен. Каре не распались даже под натиском пехотного батальона, к которому присоединились 20 тысяч кавалеристов. Лишь через пять миль одно из каре развалилось, а потом с той стороны, куда шел Пакто, появилось еще сорок восемь пушек и новые полки вражеской кавалерии.

Прорыв к болотам, обещавшим относительную безопасность, был делом безнадежным. Французский командир, полагая, что не имеет права вести уцелевших на верную смерть, в ответ на очередное предложение сдаваться вышел из строя. «Я не обсуждаю условия под огнем, — сказал он. — Отдайте приказ прекратить огонь, и я сделаю то же самое». Стрельба затихла, и Пакто отдал свою шпагу. Соседнее каре капитулировало, израсходовав все патроны до единого. Третье отказалось сдаваться, и уцелевшие укрылись в болотах, когда на сцену героической битвы спустилась ночь. Из первоначальных 4300 солдат более 2000 полегло по дороге в Вильнё, из 1500 сдавшихся почти все были ранены, включая и доблестного Пакто.

Два дня спустя Наполеону, читавшему записи допросов пленных русских об объединенном наступлении на Париж, принесли союзный Бюллетень, захваченный одним из патрулей Макдональда. Только тогда Макдональд узнал о гибели двух его дивизий и захвате всей артиллерии и складов в Сезанне (в придачу к конвою Пакто). Фатальный Бюллетень вручил императору сам маршал, который молча ждал реакции Наполеона. К удивлению шотландца, император улыбнулся. «Какое сегодня число?» — спросил он. Макдональд ответил: «Двадцать седьмое». — «Бюллетень помечен послезавтрашним днем, двадцать девятым, — сказал Наполеон. — Все это неправда, враг всегда поступает подобным образом».

Недоумевая — звания и имена пленных убеждали его, что Бюллетень подлинный, — маршал вернулся к артиллерийскому генералу Друо. «Что сказал император?» — спросил ветеран. «Что Бюллетень фальшивый», — ответил Макдональд. «Он подлинный, — сказал Друо. — Просто цифра „6“ на нем напечатана вверх ногами».

Макдональд вернулся к императору с этим предположением, но Наполеон, вроде бы согласившись с ним, все же не казался потрясенным. Он только тихо спросил: «Значит, вы полагаете, что мы не удержим Витри?» — «Я думал, что вы в этом убеждены», — проворчал Макдональд, на что Наполеон ответил: «Вы правы. Надо уходить отсюда».

Именно тогда шотландец, в отличие от молчаливого Бертье, отчаявшегося Удино и других, которые говорили своему начальнику лишь то, что он хотел услышать, решительно сказал: «На вашем месте я бы направился в Лотарингию и Эльзас, собрал бы тамошние гарнизоны и всадил бы нож в спину противнику, отрезав его коммуникации и перехватывая конвои и подкрепления. Враги будут вынуждены отступить, а вы сможете опереться на свои крепости».

Сам того не зная, он высказал мысли императора, несколькими словами обрисовав план, который приходил в голову Наполеону еще тогда, когда в сентябре прошлого года он разбил врага под Дрезденом. Пойти на восток. Забыть об армии врага так, как он забыл о твоей. Перенести боевые действия на Рейн, в Саксонию, на Одер, если будет нужно. Это был отличный план, это был единственно возможный план, и отказаться от него означало проиграть войну.

Ill

Более двадцати одного года назад серым январским днем по улице Руайяль между тысячами молчаливых зрителей прошла мрачная процессия. В ее центре находился король Людовик, теперь получивший имя Луи Капет, который шел навстречу смерти от рук палача. В некоторой степени именно этот акт бессмыленной жестокости положил начало последующей кровавой карусели, и теперь та же самая улица готовилась стать сценой для нового зрелища. Около полудня 31 марта кавалькада из сорока всадников, размахивающих знаменами, промчалась по бульвару Мадлен с криками: «Да здравствует король! Да здравствуют Бурбоны!» Для тех, кто молча наблюдал эту демонстрацию, ее смысл был ясным. Они видели в ней не только конец империи, но и конец эпохи. Ведь сейчас французы, причем иные — в мундирах, призывали в Париж подагрического брата невиновного человека, чья голова была отрублена совсем рядом с этим местом, и делали они это под окнами двух чужеземных самодержцев, которые только что штыками проложили себе путь в столицу.

«Париж, — заявил генерал Кларк, военный министр, — беззащитен», — и достаточно много людей ему поверило. В 1870-м и 1914 годах истории предстояло доказать обратное, но в 1940 году инерция парижан привела к почти точному повторению путаницы, трусости и предательства, характерных для поражения 1814 года. Ни в 1814-м, ни в 1940 году Париж не был взят штурмом. В обоих случаях он стал жертвой коварства, бездарности и нервного срыва со стороны тех, кто отвечал за его оборону.

При чтении рассказов очевидцев об этих последних катастрофических днях невольно поражает странный и постыдный контраст между поведением новобранцев Пакто и эгоистичной трусостью мужчин и женщин, за которых они гибли.

Мармон с остатками своих батальонов, страдая от упреков императора в Реймсе, но еще далекий от мыслей о предательстве, отступил на высоты Роменвиля и Бельвиля около столицы. Вместе с уцелевшими солдатами Мортье он имел, вероятно, около 8000 человек в придачу к когда-то сильному и дисциплинированному гарнизону национальных гвардейцев и волонтеров под командой старого маршала Монси, уже давно вышедшего в отставку и известного больше своей честностью, чем военными талантами. Арсеналы были полны пушек, ручного оружия и пороха, да и продовольствия для населения пока хватало. Воодушевленное сопротивление на тех позициях, где оно в действительности произошло полтора поколения спустя, могло бы поставить непобедимых союзников в трудное положение. Позади них — пока войском командовал Наполеон, никто не мог точно сказать, где именно, — стояла основная полевая армия Франции, а дальше находились пограничные крепости от Антверпена до Вердена с сильными гарнизонами под командой опытных офицеров. И даже этим возможности Франции не ограничивались. Даву по-прежнему держался в Гамбурге, Сульт по-прежнему не пускал Веллингтона на север, блестящий Сюше не был побежден, а в Мантуе стояла армия Эжена. Все надежды, если надежда еще существовала, возлагались на Париж и на стойкость, которая могла передаться от закаленных бойцов Мармона сотне тысяч неопытных защитников столицы. Не хватало единственного ингредиента для эпической обороны — решимости; ее не было ни у солдат, ни у ополчения, ни у законодателей, ни у профессиональных интриганов, которые оглядывались на задававшего тон Талейрана.

Уже полтора столетия историки ведут споры по поводу мотивов, двигавших Талейраном весной 1814 года. Намеревался ли он заслужить личную амнистию или же в глубине души искренне верил, что действует в интересах Франции? Ни одна из этих теорий не подкреплена убедительными доказательствами. Талейран был Талейраном, так же, как Меттерних был Меттернихом. Они оба обладали крайне проницательным умом, и ни одного не стеснял бескорыстный идеализм, который так или иначе присутствует почти в любом человеке. Они руководствовались собственным кодексом чести и сами устанавливали себе правила, главным образом, когда шли вперед, нащупывая путь, похожие на пару хитрых котов среди битого стекла и трясин власти. Они любили интриги ради самих интриг, но это не означает, что их намерения были только низменными. Они жонглировали сочетаниями обстоятельств, как опытные ученые жонглируют формулами, математики — цифрами, поэты — словами. Подобные проблемы, встававшие перед ними в любой момент времени, так поглощали их, что они начинали думать о людях и народах в терминах шахматной игры, и прелести игры не умаляло то, что над теми же самыми проблемами в тех же самых залах размышляло множество не столь великих умов.

Талейран, сидя в Париже, пока с театра военных действия между Марной и Сеной текли противоречившие друг другу донесения, прикидывал и обдумывал каждую возможность, и сейчас, когда март близился к концу, решил, что нашел верный ответ. Двухсоттысячное войско союзников стояло у заставы. Наполеон с остатками своей армии находился далеко к востоку, пробираясь по какой-нибудь топкой речной долине. Простушка Мария Луиза и бывший король Жозеф проблем не составляли. Первая была почти дурочкой, а размягченные мозги второго никогда не позволяли ему воспользоваться открывающимися блестящими возможностями. Мармона, Мортье, Монси и прочих военачальников Талейран мало принимал в расчет. Он всегда относился к солдатам как к неповзрослевшим мальчишкам, которым в качестве знака своей власти нужны блестящие игрушки — оружие. К самим самодержцам, к склонному к мистике, поверхностному красавцу Александру и его младшему партнеру-тугодуму Фридриху Вильгельму Прусскому, он не питал ничего, кроме такого же презрения, с каким всегда смотрел на его императорское величество, Наполеона Первого, а также на роялистов, якобинцев, конституционалистов и легитимистов. Во всем этом скопище хвастунов, фигляров и людей, обремененных честью, лишь двое вызывали у него уважение — австрийский канцлер Меттерних и неуступчивый англичанин Каслри: оба были отлиты в той же форме, что и он.

Без боя не обошлось. 29-го и 30 марта пригороды сотрясало эхо орудийного грома и ружейной стрельбы, но все погибшие с обеих сторон расстались с жизнью ни за что. Все было решено не на поле боя, а в палате заседаний.

Вечером 28 марта Мария Луиза и Жозеф провели совещание с городскими властями, и большинство высказалось за то, чтобы императрица вместе с сыном немедленно покинула Париж и направилась на запад в Рамбуйе.

Чтобы понять настроение модного Парижа в последние дни марта 1814 года, полезно почитать воспоминания трех свидетельниц, каждая из которых была более проницательной и восприимчивой к атмосфере общества, чем девушка из семейства Габсбург, которой четыре года назад Австрия расплатилась с Наполеоном за мир. В то время в столице жили Гортензия, дочь отвергнутой Жозефины и жена брата императора Луи Бонапарта, с которым давно находилась в разрыве; недавно овдовевшая мадам Жюно, жена старого боевого товарища Наполеона; и маршальша Удино, жена полководца, все еще сражающегося за империю.

Неожиданное наступление союзников вкупе с продолжительным отсутствием Наполеона на поле боя на какое-то время лишило их живости разума: все они были утонченными, умными женщинами. В зените империи они были законодательницами моды, обладательницами огромных гардеробов, бесчисленных украшений и значительных состояний; к ним приставали с ухаживаниями и подлизывались искатели мест. Сейчас же, чуть ли не за ночь, они превратились в беженок: зашивали свои сокровища в корсеты, прятали ценные вещи, чтобы те не достались казакам, и в общем оказались захвачены водоворотом обезумевшей столицы. Каждая из них была обязана всем нажитым человеку, который затерялся где-то в Сен-Дизье, во многих лигах к востоку, и каждая питала гораздо меньше намерений предать его, чем его семья или солдаты и политики, обязанные ему своим возвышением.

Гортензия думала, как отразится крушение империи на ее матери, которая получала значительную пенсию от своего бывшего мужа. Еще она размышляла о судьбе своего любимого брата Эжена, отрезанного в Италии и окруженного врагами. Кроме того, куда было податься и что делать ей со своими детьми? Она неохотно попросила совета у императрицы, когда Мария Луиза уходила с совещания по поводу ее будущих передвижений. «Я уезжаю, — сказала Мария Луиза с улыбкой, говорившей, что принятое решение принесло ей облегчение, — и советую вам сделать то же самое». — «Я рада, что ваше величество теряет корону с улыбкой», — в досаде ответила Гортензия, у которой был острый язычок. Однако Гортензия понимала, какое влияние на горожан окажет паническое бегство императрицы и наследника престола. Гарнизон и союзники увидят в этом шаге разрешение сдаваться, и Гортензия безуспешно попыталась заставить герцогиню Монтебелло (компаньонку императрицы и вдову маршала Ланна) убедить Марию Луизу не делать этого. Потерпев неудачу, она спросила совета у Жозефа, который тем более не мог ничем помочь. Он сердито посоветовал ей позаботиться о себе самой. Бонапарты и Богарне никогда не питали друг к другу симпатии.

В этом можно увидеть фатальный изъян наполеоновского правительства, слабость, характерную для всех диктатур. Начиная с переворота 1799 года император осуществлял личный контроль над руками, сердцами и умами всех своих подданных — аристократии, простого люда и буржуазии. Сейчас, когда его звезда закатывалась, эгоистичные его предали, а потенциально лояльные лишились инициативы. Мужчины и женщины, которые могли бы оказать решительное влияние, суетились, задавая друг другу риторические вопросы, и даже опытные солдаты в тумане пропаганды, контрпропаганды и слухов не могли понять, в чем заключается их долг. Только хладнокровные и беспристрастные, такие, как Талейран и его товарищи по заговору, могли найти путь и следовать по нему шаг за шагом, руководствуясь не совестью, а личными интересами. В конце концов, после того как Луи, муж Гортензии, кисло объявил ей, что ее дети станут заложниками, Гортензия последовала примеру Марии Луизы и поспешила на запад, не зная, скоро ли этот последний путь спасения будет перекрыт англичанами, наступающими на северо-восток от Тулузы.

В последние безумные моменты перед отъездом она услышала приглушенные разговоры роялистов, после четверти столетия выползающих из подполья и из безвестности. Еще она услышала жалостный рассказ о маленьком короле Римском, как, потрясенный всей этой суматохой, он отчаянно цеплялся за портьеры и дверные ручки в Тюильри, пытаясь задержать бегство матери и ее свиты. О главной слабости Гортензии, ее склонности впадать в слезливое самосострадание, свидетельствует ее собственное перо. Дважды разбуженная в свою последнюю ночь в Париже, она жалуется: «Столь беспокойная ночь, в придачу к моему хрупкому здоровью, стала непреднамеренной подготовкой к лежавшим впереди трудностям и опасностям». Позже, в Глатиньи, она услышала грохот пушек и отметила, что раньше этот знакомый звук ассоциировался у нее лишь с салютами в честь побед императора.

Мадам Удино прошла через аналогичные муки нерешительности. Она выехала из Парижа в четыре часа того же дня, что и императрица, направившись по запруженной дороге к Версалю и Рамбуйе, куда стремились все слабонервные, не имея ни малейшего понятия, что им там делать. В первую ночь в Версале жена маршала нашла ночлег на улице л’Оранжери. Всю ночь под ее окнами текла процессия беженцев. «Это шла империя, дети мои, — писала она в своих мемуарах, предназначенных для ее семьи, — во всем ее блеске и великолепии… министры в своих экипажах шестериком, забравшие с собой документы, детей, жен, сокровища, мундиры; весь Государственный совет, архивы, сокровища короны, правительство. И носители власти и великолепия смешались на этой дороге с бедным людом, нагрузившим на тележки все, что они могли увезти из домов, брошенных на разграбление, которое, как они думали, скоро начнется по всей стране». Возможно, ей приходило в голову, что это было точным повторением сцен, происходивших на дорогах, ведущих к почти всем европейским столицам, с тех пор, как парижская толпа собралась на той же улице, требуя хлеба под запертыми решетками великого замка. Прежде чем она отошла от окна, выходящего на эту хаотичную сцену, кто-то дал ей экзмепляр прокламации Жозефа, призывающей парижан остаться и сражаться. Она оканчивалась словами: «Парижане, я остаюсь с вами!» Читая, мадам Удино выглянула в окно и увидела автора прокламации вместе с его штабом. Он тоже спешил в Рамбуйе.

Мадам Жюно, чей муж недавно сошел с ума и покончил с собой, не бежала из города — не из-за преданности человеку, который возвысил ее мужа от сержанта до герцога, а из-за письма от другого старого друга, Мармона, в тот момент старшего по званию военачальника в Париже. Оставшись со своими домочадцами и четырьмя маленькими детьми, она тоже зашила бриллианты в корсет и, не зная, что делать дальше, написала Мармону, который тогда вел переговоры с союзниками. Несмотря на бесчисленные обязанности, он ухитрился найти время для ответа; и его письмо помогает объяснить его поведение, впоследствии заклейменное как предательство. Он писал: «…Я бы рекомендовал вам не покидать Париж, в котором завтра наверняка будет гораздо спокойнее, чем в любом месте в двадцати лигах вокруг. Сделав все, что было в моих силах ради чести Франции и французского оружия, я вынужден подписать капитуляцию, которая позволит иностранным войскам завтра войти в нашу столицу! Все мои усилия были напрасны. Я был вынужден сдаться численно превосходящему противнику, какое бы сожаление я при этом ни испытывал. Но моим долгом было сохранить жизнь солдатам, за которых я несу ответственность. Я не мог поступить иначе и надеюсь, что моя страна будет судить обо мне справедливо. Моя совесть чиста перед этим судом».

IV

Так Мармон понимал свой долг, и, возможно, история осудила его слишком сурово. В конце концов, все считали, что империя побеждена. Императрица и Жозеф уехали, большинство высокопоставленных лиц бежало по дороге в Версаль, владельцы лавок закапывали свои ценности в садах, и боевой дух Национальной гвардии упал до нуля. В Париже не было никого, чья боевая слава сплотила бы горожан ради обороны столицы. Страх перед грабителями-казаками висел над домами буржуазии, а по трущобам пополз страх перед репрессиями Бурбонов. На четвертом году революции, когда европейские короли наступали на Париж, роялистская прокламация обещала всем цареубийцам по петле. Сейчас армии самодержцев пришли, и кто мог сказать, не будут ли исполнены угрозы двадцатилетней давности? И все же без Дантона или Наполеона, которые могли бы сплотить их, не многие из тех, кто боялся грабежей или палача, готовы были рисковать жизнью на баррикадах. Ни Мармон, ни Мортье, ни старый Монси не обладали достаточным влиянием, чтобы наполнить Париж волей к сопротивлению, и своим сердцем Мармон, тащивший на себе почти всю ответственность, понимал это. Бонапарты бежали. Жозеф ненадолго вернулся, но потом исчез снова в кортеже императрицы и своих братьев, бывшего короля Луи и экс-короля Жерома. Родственники императора в течение всей своей взрослой жизни являли собой неприглядное зрелище, но никогда это не проявлялось столь отчетливо, как в последнюю неделю марта 1814 года. Даже Жозефина, когда-то прославляемая как Богоматерь Побед, бежала из Мальмезо-на в свой замок в Наварре, за каждым деревом видя воображаемых казаков.

30 марта в пригородах произошло жестокое сражение. Пруссаки наступали на Монмартр, вюртембергские отряды и русские — на Роменвиль, австрийцы — на Венсенн и Шарантон. В четыре часа дня пруссаки взяли Монмартр и открыли из тяжелой артиллерии огонь по городу. Дальнейшее сопротивление казалось бессмысленным, и Жозеф, прежде чем отбыть окончательно, наделил Мармона полномочиями вести переговоры.

Мармон, физически изнуренный и с тяжестью на душе, вступил в переговоры тем же вечером. Орлов, эмиссар царя, проявил неожиданное благородство. Он обещал выпустить регулярные войска из города со всем оружием и обмундированием. Национальную гвардию следовало разоружить, все арсеналы и военные сооружения оставить, ничего с ними не делая, все раненые и отставшие считались военнопленными. Условия были приняты. Битва за Париж, кульминационный пункт кровавых кампаний, продолжавшихся немногим более года, закончилась за несколько часов, но при всей своей краткости она оказалась отнюдь не бескровной. Недолгое сражение в пригородах обошлось союзникам более чем в 9000 человек.

Всю ночь в доме Мармона на улице Паради толпились дипломаты. Среди посетителей был и Талейран. Встретив там графа Орлова, он не забыл передать царю «глубочайшее почтение». Мармон полагал, что сделал все, что в силах человеческих. Бурьен, один из заговорщиков Талейрана, видел, как он пришел после уличного боя. В его мундире зияли пулевые дыры, лицо с восьмидневной щетиной на подбородке почернело от пороха. Один свидетель сражения на Монмартре говорит, что видел, как шесть человек рядом с маршалом были заколоты штыками. Другой утверждает, что Мармон в тот день потерял пять лошадей и был ранен в руку и ладонь. С этого момента солдаты сошли со сцены, уступив место политикам. К утру 31 марта Талейран уже работал над черновиком конституции. В одном отношении представители союзников были непреклонны: они не собирались вести переговоры ни с кем из семейства Бонапарт.

Именно в этот момент, в полдень 31 марта, на бульваре Мадлен прошла конная демонстрация. Ее роялистский пыл оказался заразительным. На окнах развевались белые шарфы. Некоторые национальные гвардейцы срывали трехцветные кокарды и заменяли их белыми. К отдельным выкрикам «Да здравствует король!» и «Да здравствуют Бурбоны!» добавились новые восклицания — «Да здравствует император Александр!», «Да здравствует король Пруссии!» и самый удивительный — «Да здравствуют наши освободители!». Талейран у себя в отеле, должно быть, улыбался, ощущая пульс публики, как врач, наблюдающий за течением болезни. Вокруг него к убежденным заговорщикам присоединялись колеблющиеся, многие из которых еще неделю назад пресмыкались перед Наполеоном. Уверенность грела эту группу подобно весеннему солнцу. Из пригородов, сперва ручейком, затем потоком в центр города текли освободители — возможно, самая космополитическая армия, какую видели эти места с тех времен, когда римские легионеры назвали скопище хижин на берегу Сены Лютецией — «грязной». Любопытные парижане толпились на улицах, и процессия, которая предстала их глазам, оказывала отрезвляющий эффект на людей, возмужавших в годы наполеоновских триумфов, — перед ними во плоти шли 180 тысяч вооруженных представителей тех стран, которые были побеждены императором, сыновья городов и деревень, знакомых по длинным перечням французских военных триумфов и имперских титулов. С высот Монмартра спускались ветераны Блюхера, гусары с косичками, гренадеры и пехота в низких киверах, с боями прошедшие весь путь от Силезии. От Венсенна и Шарантона шли австрийцы, соотечественники бежавшей императрицы, шеренги хорватской пехоты и венгерские всадники, празднующие первую настоящую победу после более чем пятидесяти поражений от рук французских республиканских, консульских и имперских армий. Но наибольшее изумление вызывали русские — их армия выглядела так, будто сошла со страниц средневековой истории: бородатые казаки на лохматых пегих лошадках, кирасиры в кольчугах, башкиры с короткими луками за спиной, татары и сибиряки в привычных мехах, а между ними затерялись отряды шведов, чехов, баварцев, саксонцев, вюртембержцев, многие из которых еще несколько месяцев назад шли вместе с ветеранами Великой армии к последней из ее побед.

Во главе процессии ехали два старейших союзника — Александр и Фридрих Вильгельм Прусский, а вместе с ними присоединившийся позже Шварценберг, представлявший императора Франца Австрийского, который тогда находился в Дижоне. Всех троих почтительно встретил муниципалитет; почтительность перешла в раболепие, когда стало известно, что величайший из победителей издал эдикт: Париж подлежит оккупации до наступления всеобщего мира, но, в отличие от Москвы, он не будет сожжен. Он даже не будет разграблен, — дал слово отцам города лично царь Александр.

Париж был покорен, но будущее Франции оставалось далеко не решенным. Даже на этом этапе державам еще предстояло выработать общую политику. Австрия втайне все еще надеялась на введение регентства Марии Луизы. Пруссия, и особенно Блюхер, была полна решимости разделаться с Наполеоном, и появилось несколько недопеченных планов по организации его убийства. На царя Александра, от которого сейчас зависело любое важное решение, не убежденного доводами англичан в пользу реставрации Бурбонов, сейчас усиленно нажимали Талейран и его заговорщики. Шатобриан, один из наиболее известных писателей того времени, в эпоху империи — верховный жрец французской литературы, оказывал им существенную поддержку своим престижем. Он отдалился от Наполеона после узаконенного убийства герцога Энгиенского в 1804 году и в последнюю зиму империи написал эссе-памфлет с подзаголовком «О необходимости вернуться к нашим законным государям ради спасения Франции и Европы». События обогнали его перо. Памфлет еще не вышел из печати, когда союзники вошли в Париж*. Похоже, что общее настроение в Париже было роялистским, но царь, человек романтичный, отнюдь не был дураком. Он скорее ощущал, нежели видел, что-то нарочитое в периодических демонстрациях сторонников Бурбонов на уличных углах. В Александре не было злобы. Он не питал ненависти к Наполеону и, конечно, не желал его смерти. Наоборот, он осознавал, насколько важно и для Франции, и для Европы, и для истории, и для его репутации принять в этот момент верное решение. Крови пролилось более чем достаточно, и он не желал проливать новую ради семейства, которое более четверти столетия провело в изгнании. Если Франция вправду желает Бурбона, она его получит. Если нет — следует найти какой-то компромисс: длительное регентство, может быть, даже Бернадот. Талейран отверг последнее предложение. «Если непременно нужен солдат, то у нас уже есть лучший в мире», — сказал он, добавив, что никакой другой французский полководец не сможет собрать под своими знаменами и сотню человек.

Появился Коленкур, искренний друг Наполеона, настаивая на регентстве, но временное правительство состояло из креатур Талейрана и убежденных роялистов, а ни та ни другая фракция не желали продолжения династии. Это марионеточное правительство издало указ, освобождающий солдат от их присяги Наполеону, а Талейран осторожно, но неустанно продолжал защищать претензии Бурбонов как единственное возможное решение.

И его бы осуществили без промедления, если бы завершение кампании было не за горами и если бы Наполеон был заперт в своей столице, но это было не так. Он по-прежнему разгуливал на свободе во главе своей армии, если ее можно было назвать армией, а совсем рядом, в Эсоне за Сеной стоял Мармон с 14 тысячами дисциплинированных солдат, способных дать бой. И это было не все. Приходили вести о том, что гарнизоны некоторых западных крепостей идут на запад, на соединение со своим вождем. Сульт по-прежнему вел бои с Веллингтоном. Ожеро еще не заявил, на чьей он стороне. Каталонская армия Сюше была цела и невредима. А Эжен в Италии отказался подражать Мюрату. В прошлом Наполеон совершил немало чудес и мог совершить новые, если бы ему удалось собрать эти разбросанные силы и вести войну к западу от Парижа или к югу от Луары. И он был не один со своими рядовыми. Бертье, Удино, Ней, Лефевр и другие сохранили ему верность, как и Мортье, еще один защитник Парижа. Все эти факторы следовало принять в соображение, поскольку царь не желал продолжения войны, особенно народной войны. В этих соображениях известную роль играло и тщеславие. Сейчас Александр видел в себе не победоносного полководца, покорившего вражескую столицу, а отца всей Европы, всеведущего, но справедливого, умеренного и милосердного.

Но пока что в доме Талейрана продолжались переговоры и торги, на которых председательствовал, по большей части молча, царь, гость священника-расстриги с искалеченной ногой и умом непревзойденного мастера интриги.

Глава 14

Появление нового слова

I

В сотне миль к востоку, в городе Сен-Дизье, Наполеон, отошедший туда после того, как Макдональд заявил о невозможности штурма Витри, ничего не знал об этих важных событиях.

25 марта, выяснив, наконец, что следующие за ним от Арси-сюр-Об 8000 русских кавалеристов были только приманкой, он вернулся к своему плану громить тылы врага, и воплотил бы его в жизнь, если бы не понял, что все, кроме Макдональда, против такого отчаянного курса. В некоторой степени этот план уже выполнялся, так как вся округа была охвачена восстанием, и вооруженные крестьяне ежедневно захватывали пленных и боеприпасы; некоторые их стычки с врагами превращались в крохотные битвы, как, например, в Базоше, неподалеку от Сен-Мийеля, где тот самый невезучий полковник Вирио (оклеветанный тайной полицией Фуше) обратил все свое раздражение и отчаяние на захватчиков.

Маленький бой полковника Вирио — типичный пример того, что тогда происходило в этой части Франции, демонстрирующий осуществимость императорского плана. Позаимствовав из Вердена шесть пушек, в которые запрягли тягловых лошадей, полковник напал на русский армейский корпус и разгромил его, захватив 1800 пленных, 80 подвод, 500 лошадей и восемь пушек. Судьба, однако, продолжала терзать его. Корпусом, который он разбил, командовал курляндский князь Бирен, близкий друг Людовика XVIII, и, когда все кончилось, невезучему Вирио пришлось держать ответ за эту победу.

К этому времени Наполеон уже узнал подробности поражения Мармона и Мортье под Фершампенуазом и осознал, что Париж будет взят, но это не стало для него сюрпризом. Он должен был понимать, что оба маршала с несколькими тысячами изнуренных призывников не сдержат объединенные армии коалиции, и никогда не рассматривал их силы более чем заслон. Однако без энергичной поддержки своих старших офицеров он был не способен предпринять контратаку, а в штабе все выступали за мир, причем мир любой ценой. Крупномасштабные партизанские действия в тылу врага затянули бы войну до бесконечности, и между 26-м и 28 марта в Сен-Дизье стало ясно, что мечта разжечь пожар на союзных линиях коммуникаций никогда не превратится в реальность. Постаравшись по максимуму воспользоваться последним оставшимся выходом, Наполеон направился на запад, нацеливаясь приблизительно на Фонтенбло, южнее Парижа; он шел так, чтобы его правое крыло от левого крыла союзников, стоявших в Мо, отделяла Сена. Кроме того, этот путь пролегал по местам, где еще можно было найти продовольствие для солдат и фураж для коней.

Этот поход и резкое изменение плана иногда называют панической мерой. Эмиль Людвиг утверждает, что Наполеон «бросился к Парижу, как человек, узнавший, что его дом горит», но вряд ли это было именно так. Марш на Фонтенбло, конечно, был навязан обстоятельствами и осуществлен с феноменальной скоростью, но такова была природа Наполеона — быстро перемещаться, мгновенно принимать решение о маневре и выполнять его без малейшего промедления. Париж, конечно, будет обороняться, но его защитникам нужна помощь. Никто лучше Наполеона не знал, что оружие в парижских арсеналах большей частью древнее, что городские укрепления — слабые и обветшалые и что в городе полным-полно изменников. В январе, перед тем как покинуть Париж, он сказал Талейрану, устремив на него проницательный взгляд: «Я знаю, что у меня есть враги и здесь, а не только там, куда я еду». Он не мог надеяться, что оборона столицы в его отсутствие будет продолжительной.

Наполеон вышел из Сен-Дизье рано утром 28 марта. Его движение по долине Сены было подобно метеору. На каждом шагу обреченную армию сопровождал призрак надвигающейся беды. Среди захваченных по пути пленных оказался и австрийский дипломат, направлявшийся в Лондон. Его почти сразу отпустили, отправив с письмами и призывами обратно к его хозяину — императору Францу. В Дулеване Наполеону передали срочное донесение от министра почт Лавалетта, которому можно было доверять. Донесение содержало недвусмысленный призыв поспешить, чтобы отвратить катастрофу. Колонны зашагали еще быстрее, и к ночи 29 марта изнуренная армия вошла в Труа.

Небольшая группа людей передвигается быстрее армии, даже когда это армия Бонапарта. С небольшим эскортом Наполеон поспешил в Вильнё, а оттуда почти в одиночку на почтовой карете — в Париж. Рядом с ним сидел Коленкур, его единственный спутник по путешествию сперва на санях, а потом в экипаже, из Сморгони в Париж. За ними еле поспевал крохотный штаб, куда входили генерал Гурго и маршал Лефевр.

Для присутствия Лефевра имелась особая причина. Его имя десять лет назад было включено в список маршалов, чтобы умиротворить твердолобых республиканцев после того, как Наполеон присвоил титул императора. Сейчас, когда из нор выползло столько роялистов со своими едкими остротами, человек столь непоколебимого характера, как Лефевр, был бы незаменим в попытке сплотить столичные предместья под триколором. Вот до какой крайности дошел Наполеон — человек, который всю свою жизнь боялся и ненавидел толпу, теперь искал в ней свое спасение.

Угрюмое республиканство Лефевра никогда не подвергалось сомнению. В Эсоне стало известно, что идет бой и что императрица бежала за Луару. На следующем перегоне, возле унылой почтовой станции в десяти милях от Парижа, маленький кортеж столкнулся с пешим егерем, который сказал, что состоит при штабе Мортье и послан вперед искать место для постоя. На какое-то мгновение это поручение озадачило императора. Он не мог понять, зачем войскам Мармона и Мортье понадобилось останавливаться здесь. Офицер сказал ему, что корпус маршала отступил, что брат императора Жозеф последовал за императрицей и что в Париже, столице мира, как некоторые думали еще неделю назад, уже стоят на квартирах башкиры, хорваты и прусские гусары. Короче говоря, война кончилась.

На несколько секунд император остолбенел. Затем он стал рвать и метать. Завтра подойдет гвардия! Парижская Национальная гвардия встретит его приветствиями! Попав в город, он покинет его либо победителем, либо покойником!..

Коленкур хорошо знал это настроение. Он сидел рядом с Наполеоном, пока они проделали тысячу лиг по снежной пустыне, и знал, как отделить зерно гениальности от шелухи истерики. Он подождал, когда буря уляжется, а затем посоветовал поскорее вернуться в Фонтенбло и сделать паузу, чтобы изучить сложившуюся ситуацию.

Однако сейчас даже Коленкура потрясла неистовая ярость императора. Наполеон проклинал трусость Жозефа, тупоумие Мармона и предательство депутатов. Взору смущенных офицеров и солдат, стоявших на ветру и в темноте около ветхих зданий, этот человек на несколько минут предстал не как гениальный полководец и администратор и даже не как товарищ, многие годы деливший с ними тяготы и триумфы, а как неуправляемый грубиян подросток. Он отказывался верить собственным глазам и в самом деле пошел пешком, в сопровождении протестующего Коленкура, по дороге к Парижу. К счастью для себя, он натнулся на авангард армии Мортье, который подтвердил слова офицера-квартирьера. Регулярные войска вышли из столицы по соглашению, подписанному тем же вечером, и отступали в поисках новых позиций.

Наполеон сразу пришел в себя, и, как всегда, к нему вернулся гений импровизации. Он отдал отрядам Мармона и Мортье приказ занять сильную позицию между Эсоном и Сеной, где тылы прикрывала река Йонна. Коленкура он отправил к царю с наказом в последний раз замолвить слово за династию. Сам же он повернул и направился обратно в Фонтенбло, куда прибыл в шесть часов утра 31 марта.

II

Два человека зарекомендовали себя наилучшим образом в водовороте интриг и предательства, сопутствовавших крушению наполеоновской империи в первые дни апреля 1814 года. Это были Коленкур, друг и чрезвычайный посол побежденного императора, и царь Александр Первый, его самый могущественный враг. Сейчас, к досаде тех французов, которые надеялись заработать дивиденды на гибели государства, они встретились и провели разговор.

В том, что происходило между ними, лежала последняя надежда династии. Если нить оборвется — к чему прилагали усилия Талейран и многие другие, — все надежды дома Бонапартов пойдут прахом. Обаяние и убедительность Коленкура не могли бы удержать Наполеона во главе государства — это был вопрос решенный, — но к обсуждению предлагался вариант возвести через четырнадцать лет на императорский трон Франции его сына. Коленкур был человеком честным и преданным. Он направился в сторону мерцающих сторожевых огней казаков и уланов, которые расположились на дальней стороне Сены, решившись сделать все возможное ради человека, которого любил.

В столицу он попал с трудом. Часовые имели строгий приказ не пропускать никаких посланцев от Наполеона, а присутствия Коленкура в Париже боялись сильнее, чем какого-либо другого гонца, поскольку когда-то он был послом в Москве и умел ладить с царем. Если бы не случайная встреча с великим князем Константином, братом самодержца, Коленкуру пришлось бы ни с чем возвращаться в Фонтенбло. Константин узнал его и проводил к царю в Елисейский дворец, где союзники проводили конгресс. Там Коленкура, вымотанного до предела, провели в маленькую комнатку, которую Наполеон использовал как свой кабинет, когда жил во дворце. На столе по-прежнему пылились карты России. Коленкур тактично сжег их и лег спать на софу. Теперь он был уверен, что царь примет его, и не ошибся; Александр не только оценил значение этого посольства, но даже согласился поговорить с Коленкуром наедине.

Сперва казалось, что надежды мало. «Вы опоздали, — дружелюбно сказал царь Коленкуру. — Все уже кончено. Сейчас я ничего не могу вам сказать». Но Коленкур настаивал, и состоялась вторая, более многообещающая беседа. О чем они говорили, в точности неизвестно, поскольку и тот и другой впоследствии никогда не останавливались на этой теме. Однако мы знаем, что Коленкур достиг кое-каких успехов, согласившись с тем, что Наполеон должен уйти, но упорно выдвигая доводы в пользу сына императора и регентства. У него в запасе имелись две козырные карты. Первая — подозрение царя (которое менее чем через год перешло в уверенность) в том, что Франция на самом деле вовсе не хочет реставрации Бурбонов и что Талейран с его сворой либо врут, либо преувеличивают. Вторая — способность Наполеона продолжить борьбу либо в Лотарингии, как он планировал, либо к югу от Луары. Коленкур вел свою игру очень умело, и, когда он уезжал, царь по-прежнему пребывал в сомнениях. Талейрану, Пруссии и Англии теперь пришлось бы сильно постараться, чтобы убедить царя во всем соглашаться с их советами. С этой крупицей утешения Коленкур направился в Фонтенбло.

Тем временем события набирали ход. 1 апреля под надзором Талейрана было назначено Временное правительство, и от одного его состава у французских патриотов сводило скулы. Новым министром почт стал Бурьен, ненавидевший Наполеона; командором Почетного легиона — аббат де Прадт, ставленник Талейрана, который первым встретил Наполеона в Варшаве во время бегства последнего из России; военным министром — генерал Дюпон, чья позорная капитуляция в Испании под Байленом привела к голодной смерти 8000 французов на пустынном острове, превращенном в лагерь для военнопленных. Остальные, за немногими исключениями, были ничтожествами, питающими либо подлинные, либо карьеристские симпатии к Бурбонам.

На следующий день, 2 апреля, Сенат издал указ, в котором Наполеон обвинялся почти во всех злоупотреблениях, какие только может совершить глава государства, подкрепленных такими обвинениями, какие могла бы предъявить варварскому римскому императору преторианская гвардия перед тем, как его убить. Среди прочего Наполеону вменялось в вину то, что он бросал раненых без ухода и намеренно устраивал в стране голод и мор. В тот же день муниципальный совет открыто высказался за Бурбонов и призвал оставшихся маршалов и генералов изменить триколору. Взамен им обещали сохранить пенсии, чины и титулы. И никому, похоже, не приходила в голову абсурдность этого призыва: ведь он, по сути, исходил от самодержцев, в войне с которыми и были заслужены такие титулы, как князь Московский или герцог Данцигский, которые сейчас обещалось сохранить.

Парижская политическая сцена менялась ежечасно. Когда 2 апреля Коленкур вернулся в Фонтенбло, его оценка ситуации уже устарела, но он без колебаний заявил Наполеону, что, по его мнению, лучшее, на что сейчас можно надеяться, — регентство. И он, конечно, не был одинок в этом мнении. Уже слышали, как Ней в присутствии Наполеона пробормотал, что спасти их может только отречение, а другие, включавшие, например, Лефевра, Удино и Макдональда, поговаривали о необходимости депутации, которая бы потребовала такого выхода.

Но даже сейчас, когда во Франции находилась полумиллионная вражеская армия, военная ситуация не была безнадежной. Пройдя пятьдесят лиг за три дня, от Труа подходили остатки Великой армии, а всего в пределах достижимости находилось около 50 тысяч солдат. Сколько раз Наполеон совершал чудеса с меньшими силами! Среди рядовых царила тревога, но не уныние. Большинство, начиная от полковников и ниже, по-прежнему доверяло императору и ждало от него нового мастерского удара, на этот раз под стенами Парижа. Но их вожди уже распрощались с надеждой. Генерал Жерар сказал в разговоре с Макдональдом, что состоятельные люди боятся, как бы в случае продолжения сопротивления Париж не постигла участь Москвы. Макдональд обещал донести эти опасения до императора, как только окажется в замке.

Но указ Временного правительства, освобождающий армию от присяги императору, уже делал свою пагубную работу — особенно в отношении человека, занимавшего ключевую позицию. Талейран редко ошибался, подбирая сообщников, и не ошибся на этот раз. Он понял, что надо действовать через Мармона, герцога Рагуза, старейшего и одного из самых верных друзей Наполеона.

Репутация Мармона в тот момент была высока, как никогда. После длительной почетной службы и личных взаимоотношений с Наполеоном, восходивших еще к тем временам, когда они были курсантами, он выказал большую доблесть в битве за Париж и, более того, выторговал у победоносных союзников неожиданно благоприятные условия капитуляции. То, что в тот момент происходило в уме у Мармона, можно реконструировать по мемуарам людей, старавшихся склонить его к измене, а также по воспоминаниям его друга Макдональда, который стал самым беспристрастным очевидцем последующих событий. Мармон начал видеть себя в роли генерала Монка[7], в роли человека, который, примирив интересы военных и гражданских лиц в уставшей от войны Франции, заслужит рукоплескания соотечественников и благодарность потомков. Как Ней, Макдональд и другие вожди, он был и морально и физически изнурен. Его тело покрывали шрамы, полученные на службе своей стране, а душа устала от войны. Он не видел перспективы в победе Наполеона. Храбрость его солдат под Фершампенуазом и на подступах к столице оказалась тщетной. Сейчас стало совершенно ясно, что царь не намеревается разграбить Париж, и столь же ясно, что ради мира на реставрацию Бурбонов согласны многие выдающиеся французы, даже те, которые могли не ждать прощения. На встрече с Наполеоном, когда император угрюмо вернулся в Фонтенбло после разговора с квартирьером маршала Мортье, Мармон получил от императора похвалу за неравный бой на Монмартре и в пригородах, но что значили похвалы человека, сейчас запертого на крохотном островке тщеславия посреди множества врагов? Стоя в Эсоне со своими доблестными 14 тысячами солдат, Мармон не видел смысла в продолжении борьбы, и, когда явился посланец Временного правительства с письмами-призывами от Бурьена, друга маршала, вера Мармона в будущее Наполеона поколебалась.

Талейран избрал характерный для него окольный путь. Авторами двух писем Мармону были старые друзья маршала, Бурьен и генерал Дезолль, но было еще и третье, более важное письмо от генерала Шварценберга. Все три предлагали выход, приемлемый для патриота и человека чести. Мармон, говорилось в посланиях, должен продемонстрировать потерю армией веры в Наполеона, перейдя во вражеский лагерь. Сделав это, он покажет всей Франции, что возвращения Бурбонов желают не только мирные жители, но и люди, внесшие свой вклад в военные триумфы Франции за границей. Такой курс предотвратит возможность гражданской войны и принесет немедленный мир стране, обескровленной наполеоновскими амбициями.

Долг Мармона как солдата был ясен. Ему следовало сжечь эти письма, как сжег Эжен те, что приходили к нему, и отправить эмиссара, Монтессюи, восвояси. Однако вместо этого маршал спрашивал себя, не имеет ли он другого, более важного, долга — долга гражданина Франции? Можно ли чего-нибудь добиться, проливая новую кровь в защиту проигранного дела? Он колебался и в конце концов ответил, что готов к переговорам. Монтессюи с торжеством вернулся к своим хозяевам. Династия была обречена.

Письмо Бурьена дошло до нас. Оно представляет собой трогательный призыв к Мармону сказать то слово, которое принесет Франции счастье. Вот его финальные слова: «Ваши друзья ждут вас, тоскуют по вас, и я надеюсь, что скоро смогу вас обнять». Генерал Дезолль написал почти то же самое, в то время как Шварценберг предлагал беспрепятственно пропустить Мармона со всеми военными почестями в Нормандию. Человеку, на предательство которому он подбивал Мармона, Шварценберг гарантировал «жизнь и свободу в пределах территории, избранной и обозначенной союзными державами и французским правительством».

2 апреля, через два дня после случая на почтовой станции, где Наполеон узнал о капитуляции Парижа, император проснулся в превосходном настроении и принялся за переоценку ситуации. Торжественные апартаменты великого замка были заперты, Наполеон занимал скромную квартиру. Он велел принести карты и рапорты и начал прикидывать цифры и расстояния с видом человека, еще обладающего огромными силами. Возможно, ему удалось обмануть себя, что характерно для диктаторов на грани краха, но больше — никого, даже молчаливого Бертье, который вручил императору списки личного состава с видом врача, выполняющего прихоть богатого, но помешанного пациента. Наполеон заявил, что есть три выхода. Направиться на восток и обрушиться на вражеские коммуникации, как замышлялось неделю назад; отступить за Луару и вести войну в Центральной Франции или собрать все силы и напасть на Париж. Сам лично он был намерен выбрать последний путь как самый смелый и единственный, обещающий быстрое решение. Снаружи, греясь на раннем весеннем солнце, ждали ветераны, готовые пойти вслед за своим вождем в ад — и они, как указывал Наполеон, были не единственной силой для освобождения столицы. Относительно неподалеку находились гарнизоны Санса, Блуа, Тура и Орлеана — всего 8000 человек; а еще дальше (армию Веллингтона он, похоже, не принимал в расчет) — 40 тысяч солдат Сульта, 15 тысяч солдат Сюше, которые вернулись во Францию, 16 тысяч — у Ожеро (штаб еще не получил подтверждения о его предательстве) и 20 тысяч — у генерала Мезона на севере. Были и другие гарнизоны — в Антверпене и на Рейне, но Наполеон ничего не сказал о том, каким образом они могут добраться до Фонтенбло. Никто не дал ему никаких тактических советов, поскольку их и нельзя было дать. Ней показал императору парижскую газету, полную описаний демонстраций в поддержку Бурбонов, но Наполеон отмахнулся от этого как от ничего не значащей чуши. Как раз в тот день вернулся Коленкур, но преданный эмиссар не получил благодарностей за свои героические усилия. Вместо этого его так свирепо отчитали, что позже, чуть остыв, Наполеон извинился. Однако он был так настроен наступать на Париж, что собравшаяся вокруг него кучка маршалов не могла не задуматься — не свихнулся ли этот великий ум?

3 апреля Наполеон устроил смотр на большом дворе. Батальоны Старой и Молодой гвардии дружно приветствовали императора. В полной форме и со всеми наградами он шел вдоль их рядов с угрюмым Неем и старым маршалом Монси, который вырвался из Парижа за время недолгого прекращения огня. Но все это был театр теней, и в число тех, кто понимал это, входил и Макдональд. Именно шотландец, освобожденный от обязанности командовать арьергардом в Монтеро, мог более непредвзято, чем другие, взглянуть на пантомиму в Фонтенбло. В его кармане лежала некая бумага, и сейчас, выйдя из группы переговаривающихся друг с другом офицеров, он достал ее.

Наполеон приветствовал его жизнерадостно: «Добрый день, герцог Тарентский! Как поживаете?»

Герцог Тарентский сказал, что он в большой печали. Происходящее не только выглядело пантомимой, но и начинало звучать соответственно. Макдональд признался, что сдача Парижа ошеломила и унизила его, но, прежде чем Наполеон понял его слова как одобрение планов по наступлению на город, маршал заявил, что его солдаты не хотят превращать Париж во вторую Москву. Затем он дал подробное описание незавидного состояния своих войск и предположил, что случится с ними, если они встретят в открытом поле колоссальные силы противника. «Лично я, — закончил он, — заявляю, что никогда не обнажу свою шпагу против французов. К чему бы меня ни приговорили, мы и так слишком увязли в этой несчастной войне, чтобы еще превращать ее в гражданскую!»

Ко всеобщему удивлению, за его словами не последовало иррациональной вспышки, потока фактов, цифр и фантастических предсказаний. Это был бунт, но повелитель не воспринял его как таковой. Наполеон остался спокойным и рассудительным. Макдональд воспользовался этим настроением императора и протянул ему полученное им письмо, присланное от Мармона со сломанными печатями. Оно было подписано Бернонвилем, членом Временного правительства, и представляло собой нечто вроде циркуляра, изданного ради блага высокопоставленных офицеров. Вкратце оно объявляло, что союзники, в своих намерениях великодушные по отношению ко всем французам, не желают иметь дела с Наполеоном. Франция, говорилось в письме, должна получить конституцию по английскому образцу, и Сенат уже составляет ее черновик. Император передал письмо Маре, который прочитал его вслух. Когда он закончил, Наполеон вернул письмо Макдональду и поблагодарил его за этот знак доверия. «Можете никогда в нем не сомневаться», — ответил шотландец.

Нечасто военные, собираясь для обсуждения ситуации, сознают, что они вершат историю, но люди, находившиеся тем весенним днем в Фонтенбло, были исключением. Они знали: то, что произойдет здесь в течение нескольких ближайших минут, определит будущее Франции, а может быть, и ход всего XIX столетия в Европе, и они не заблуждались. Каждый воспринимал эту ответственность согласно своему темпераменту. Случайно начавшийся разговор неожиданно приобрел такое значение, какого никто из них не предвидел. Макдональд упорно соблюдал холодную вежливость. Побагровевший Ней начинал вскипать. Лефевр, также возбужденный, был полон решимости не допустить нового террора. Мон-си, вероятно помнивший, что его отец был адвокатом, держал себя в руках, но Удино, бескомпромиссный рубака, в этом поединке воль совсем потерял голову и вряд ли мог сказать что-нибудь полезное. Двое штатских — Коленкур и Маре — держались скованно, отчасти потому, что чувствовали себя лишними, но также потому, что оба были крайне привязаны к бледному толстячку, столкнувшемуся с перспективой полного поражения. Бертье, знавший Наполеона еще с тех пор, когда весной 1796 года был назначен начальником штаба, молчал, и все это запомнили. Но в его глазах отражалось, что он следит за ходом дискуссии. Александр Бертье уже почти двадцать лет не принимал политических решений. Все, что он делал — причем делал безупречно, — это выполнял функции координатора, но сам ничего не предлагал. Формально выше чином, чем все, кто входил в депутацию, он стоял в стороне, позволив событиям идти своим чередом. С таким же успехом он мог быть часовым у дверей.

Сперва Наполеон хотел отмахнуться от письма Бернонвиля, как он отмахнулся от писаний парижских журналистов, и снова вернуться к теме сбора всех доступных войск. Но его оппоненты были едины. Поняв, что безнадежно звать этих людей с собой, Наполеон пригрозил обратиться напрямую к армии. Тогда Ней наконец вспылил. «Армия, — закричал он, — не пойдет! Армия послушается своих полководцев!»

В былые дни за этим последовал бы взрыв, который вымел бы всех из комнаты, но сейчас наступила лишь задумчивая пауза. Потом Наполеон тихо сказал: «Чего же вы от меня хотите?»

Вопрос был обращен ко всем собравшимся. И ему ответили без колебаний: «Отречься в пользу вашего сына». Только это, как они полагали, могло спасти империю, и каждый, кто присутствовал в комнате, считал это вопросом первостепенной важности и для них самих, и для Франции. Они не хотели возвращения Бурбонов. Для более молодых из них Бурбоны были не более чем семейством стариков изгнанников, живущих иностранными милостями. Для старших — таких, как Лефевр и Моней, — династия Бурбонов означала возврат к аристократическим привилегиям и месть за былое. При длительном регентстве они могли рассчитывать на спокойную и почетную старость в мирной стране.

«Хорошо, господа, раз нужно, я отрекусь, — сказал Наполеон. — Я пытался принести Франции счастье, и мне это не удалось. Я не желаю множить наши страдания. Но когда я отрекусь, что будете делать вы? Признаете ли вы короля Римского моим наследником, а императрицу — регентшей?»

Все с готовностью ответили в унисон, что признают, и Наполеон сказал, что немедленно отправит в Париж депутацию. В нее он назначил Мармона, Нея и Коленкура, спросив, удовлетворяет ли собравшихся такой состав. Те ответили, что удовлетворяет, и поняли это как разрешение уходить. Стычка закончилась. Из всех собравшихся лишь один Наполеон полностью сохранял самообладание. Поодиночке и по двое офицеры разошлись, оставив его писать отречение от дела своей жизни.

Это был короткий и величественный документ: «Поскольку союзные державы объявили, что император Наполеон является единственным препятствием к восстановлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей клятве, объявляет, что он готов сойти с трона и распрощаться с Францией и даже с жизнью ради блага своей страны, которое неотделимо от прав его сына, от регентства императрицы и сохранения законов Империи». Документ был подписан 4 апреля.

Потом план претерпел небольшое изменение. Вместо Мармона в состав посольства был включен Макдональд, отчасти из-за того, что Мармон находился в Эсоне, отчасти из-за того, что Наполеон хотел избавить своего старейшего друга, «который вырос в его палатке», от унижения везти такой документ во вражеский лагерь — причудливое желание в свете того, что происходило в тот момент в штабе у Мармона. Однако трем парламентерам было поручено по пути в Париж заехать в Эсон и включить Мармона в состав делегации, если он того захочет.

III

В период между падением Парижа и окончательным, безоговорочным отречением Наполеона в столице множились заговоры, подобно мухам на помойке. Но ни один из них не был таким неуклюжим и непродуманным, как попытка Мармона сыграть роль генерала Монка, и ни одна другая интрига того времени не породила столько желчности и злобы в грядущие годы.

Ней, Макдональд и Коленкур, везя с собой добытые с таким трудом условия, прибыли в штаб Мармона в четыре часа дня 4 апреля. Весть об их появлении и его цели вызвала такое замешательство, что посланники императора сразу поняли — тут что-то не так. И они не ошиблись. Их миссия ставила Мармона и пятерых генералов, которых он только что склонил на свою сторону, в тупиковую позицию — переговоры со Шварценбергом подходили к концу, и заговорщики предстали перед выбором: либо поторопиться со своими планами капитуляции, либо предстать перед трибуналом по обвинению в дезертирстве. Единственным выходом для Мармона, ничего не знавшего о событиях в Фонтенбло, было сознаться в надежде, что товарищи-офицеры поверят в его благородные побуждения, и он сделал это, но с важной оговоркой. Он солгал, говоря о том, на какой стадии находятся переговоры, и, когда Ней прямо спросил его, подписал ли он уже что-нибудь, Мармон с почти патетической искренностью ответил, что нет. Ней, человек простой, услышал эти слова с облегчением, но Коленкур, опытный дипломат, понимал ужасный вред, который могло причинить «взаимопонимание» Мармона и союзников, потому что оно выбивало краеугольный камень из-под предложения Наполеона: если готов дезертировать Мармон, старейший друг императора, то чего можно ожидать от Великой армии?

Вместе с Макдональдом и отчасти с помощью Нея они в отчаянии попытались исправить хотя бы часть вреда. Мармон отказался писать Шварценбергу недвусмысленное письмо, заявив, что передумал и не одобряет их предложения арестовать австрийского посланника, в тот момент присутствовавшего в лагере, под тем предлогом, что Мармон вызван в Фонтенбло. Третье предложение Коленкура — чтобы Мармон поехал с ними и сказал Шварценбергу в лицо, что он не может выполнить свои обещания, — маршал принял более благосклонно, надеясь таким образом оградить себя от гнева Наполеона. Мармон с недовольным видом уселся в экипаж к Макдональду, и они поехали вслед за каретой Нея и Коленкура. В штабе Мармон оставил пятерых встревоженных генералов — своего заместителя Суэма, начальника штаба Меньядье, Мерлена, Дижона и Ландрю Дезэссара. Суэму было велено объявить армии об отречении Наполеона, но больше ничего не делать, какие бы ни приходили приказы.

Макдональд, который всегда был близким другом Мармона, должно быть, во время этой поездки чувствовал себя очень неуютно. Герцог Рагуза, очевидно, был в ужасе от сложившейся ситуации — в попытке защитить династию он ее, фактически, предал. Ехавшим впереди Нею и Коленкуру было о чем поговорить, и в ходе этого разговора Мармона, вероятно, награждали крайне нелестными эпитетами, но в экипаже Макдональда царило длительное, тягостное молчание. Когда посольство прибыло в замок Птибур, штаб Шварценберга, Мармон по совету Макдональда остался в карете. Сам шотландец вылез и присоединился к товарищам. Затем всех троих лично принял австрийский генерал, которому они сообщили о своем желании немедленно получить аудиенцию у царя.

С этого момента Мармон не участвовал в посольстве, по крайней мере в качестве доверенного лица императора — пока остальные объясняли Шварценбергу, зачем они приехали, австрийского генерала отозвали, и он вернулся только через пятнадцать минут, а с ним и Мармон. Трое французов сразу заметили, что это совсем другой Мармон, не тот жалкий человечишка, который остался в экипаже: сейчас он расслабился и улыбался. Похоже, он во всем признался и был освобожден от своего полуобещания сдаться. Однако что именно произошло у него со Шварценбергом, так и не узнали ни они, ни будущие поколения: с этого момента показания очевидцев расходятся. Некоторые свидетели (в том числе сам Мармон) снимают с маршала обвинение в двойной игре. Другие, и таких большинство, клеймят его как негодяя, который по тем или иным причинам намеренно оборвал последнюю тонкую нить, связывавшую Францию с наполеоновской династией.

Судить о том, какую роль Мармон играл в событиях после того, как Макдональд покинул его, одинокого и измученного, в экипаже, который привез их из Эсона в Птибур, — дело неблагодарное. Шварценберг вполне мог освободить Мармона от своего обещания. Возможно также, что маршал отправил секретное послание Талейрану, который уже к девяти вечера знал всю ситуацию в подробностях. Мог он сделать и что-нибудь гораздо худшее — отправить своему заместителю, генералу Суэму, приказ отвести корпус в расположение врага, как договаривались. Мы знаем наверняка только то, что его поведение очень сильно изменилось за недолгий промежуток времени и что он объявил другим маршалам и Коленкуру (которые не могли заставить себя поверить ему), что Шварценберг понял и простил его неспособность выполнить условия первоначального соглашения.

Царь не слишком торопился принять депутацию. Он знал, насколько далеко зашли переговоры между Мармоном и Шварценбергом, и ему было нужно время на размышления. Позже тем же вечером Талейран, чьи железные нервы потрясла возможность согласия Александра на регентство, привел все доступные аргументы, стараясь убедить царя, что Франция настроена роялистски, но Александр остался неубежденным, и в полночь в доме Талейрана депутация, наконец, была принята официально. Мармона, что существенно, с ними не было. Он снова улизнул, на этот раз в дом Нея на улице Лилль.

Встреча началась с обмена любезностями. Александр поздравил маршалов с их доблестной обороной Франции, особо отметив героизм новобранцев Пакто под Фершампенуазом. Маршалы ответили на этот комплимент признанием великодушия царя и умеренности оккупационных войск. Затем они приступили к делу. Самым красноречивым и убедительным из всей троицы оказался Макдональд. Делегация подчеркивала тот факт, что армия не только остается верной Наполеону, но и готова предпринять грозное контрнаступление на Париж, и нет сомнения, что на царя это произвело впечатление. После длительной дискуссии, в которой, похоже, наметился прогресс, царь сказал, что должен посоветоваться с союзниками и даст ответ на следующее утро.

Уходя от царя, посланцы встретили нескольких членов Временного правительства, в том числе Бернонвиля, автора письма, которое Макдональд передал Наполеону, а также Дюпона, нового военного министра, который в свое время был предан суду за участие в позорной капитуляции Байлена в 1808 году. Такую возможность не следовало упускать, и Макдональд выразил обоим возмущение их поведением. Обстановка накалилась, и жестокая ссора казалась неизбежной, но Коленкур, напомнив всем, что они находятся в апартаментах царя, предложил для продолжения спора перейти в другое место. «Зачем? — спросил негодующий шотландец. — Мы с Неем не признаем Временного правительства!» И все трое отправились в дом к Нею, где их ждал Мармон.

На следующий день рано утром три маршала и Коленкур сели завтракать, но их трапеза вскоре была прервана. Фабрие, адъютант Мармона, явился в состоянии крайнего возбуждения, и маршал вышел из-за стола, чтобы услышать от него новости. Вернувшись, он выглядел таким же бледным и расстроенным, как и после прибытия посольства в Эсон вчера днем. «Весь мой корпус ночью перешел на сторону врага! — объявил он. — Я бы отдал руку, чтобы этого не случилось!» — «Скажите лучше — голову! — закричал Ней. — И то было бы не слишком много!»

Взяв шпагу, Мармон молча ушел. Его товарищи встревоженно переглядывались. Их последняя карта была бита.

Переход в отсутствие Мармона Шестого корпуса на сторону врага — еще одна загадка в истории этой бурной недели. Даже если допустить, что вины Мармона в том нет, человеком, ответственным за шаг, уничтоживший последние шансы на согласие царя на регентство, остается генерал Суэм, временно командовавший войсками Мармона в Эсоне. Вполне возможно, что он действовал по собственной инициативе, вопреки приказам своего начальника. Возможно, однако малоправдоподобно в свете скрытности Мармона в предшествовавшие часы.

Столкнувшись с вероятностью скорого трибунала и даже расстрела, если посольство Наполеона увенчается успехом, Суэм и четыре его товарища-офицера ожидали исхода с понятным нетерпением. Когда из Фонтенбло один за другим прибыли несколько курьеров, требуя немедленного появления Мармона или его заместителя в императорском штабе, беспокойство сменилось паникой. Собрав дивизионных командиров, Суэм предложил им действовать сообща и без малейшего промедления. Они должны выступить в Версаль, тем самым выполнив первый пункт соглашения Мармона с врагом. Похоже, он убедил офицеров, и они выступили рано утром, еще затемно. Сперва рядовые думали, что им предстоит бой с врагом, но скоро оказалось, что это предположение нелепо, поскольку они прошли между двумя корпусами русской и баварской кавалерии, которая внимательно следила за ними, но не нападала. После рассвета по рядам разнеслась весть о том, что Шестой корпус идет сдаваться, и колонны смешались. Рядовые и младшие офицеры были в ярости. Некоторые отделения отставали, а целый отряд польских улан сплоченной группой направился в Фонтенбло. К тому времени, как корпус дошел до Версаля, в нем разразился открытый бунт, и генералам грозили петлей.

Отчаянное положение разрешилось с появлением Мармона, который очертя голову примчался из Парижа. Бойцы Шестого корпуса молились на своего маршала, и его неистовая речь перед солдатами погасила бунт. Нельзя уйти от неизбежного, сказал он. С Наполеоном покончено, с его династией покончено, и теперь осталось лишь хранить верность Франции. Угрюмые солдаты, убежденные лишь наполовину, встали лагерем среди вражеского войска — 14 тысяч человек, окруженных тремя огромными армиями.

В доме Нея на улице Лилль у депутации осталась последняя надежда. Если удастся получить от царя согласие на регентство до того, как он узнает о дезертирстве Шестого корпуса, ситуация еще может разрешиться в пользу династии. Они поспешили к дому Талейрана, где Александр сразу принял их и вежливо выслушал все их вчерашние аргументы в кратком изложении. На этот раз с царем был Фридрих Вильгельм, король Прусский, а поблизости находились встревоженные члены Временного правительства. Все они могли считать себя погибшими, если царь решит в пользу регентства.

Они могли не волноваться. Дискуссия все еще продолжалась, когда вошел адъютант и что-то сказал своему хозяину по-русски. Коленкур разобрал лишь слова: «Герцог Рагузский…», но понял, что игра проиграна. Наступила недолгая заминка — царь вышел из комнаты. Когда он вернулся, посланники по выражению его лица поняли, что их миссия провалилась. Подобно приговоренным к виселице, они покинули его императорское величество и расселись по каретам, чтобы возвращаться в Фонтенбло. Ради их безопасности царь объявил прекращение огня на двое суток.

Мармон остался у врагов. «Храбрость Мармона спасла всех нас!» — восклицал Бурьен, много лет спустя вспоминая события этого дня. Так оно и было с точки зрения Бурьена, Талейрана и всех прочих французов, которые при Наполеоне заняли высокие должности лишь затем, чтобы предать интересы императора при первой возможности. Но большинство французов, их ровесников, не разделяло эту точку зрения. Вскоре во французском языке появился новый глагол «raguser», означавший «предать».

Невзирая на тщательные исследования и умные выводы историков, большинству известных исторических лиц вердикт выносят их современники.

В 1940 году жители Норвегии изобрели слово с аналогичным значением. К 1945 году оно распространилось по всему западному миру. Это было слово «Квислинг».

Глава 15

Гость Европы

I

Гибель империи можно было сравнить с тем, как волна сносит построенный ребенком песочный замок, смывая прочь бумажные укрепления и спички-флагштоки. Или с тем, как кучка железных опилок перелетает от старого магнита к новому, более мощному. Но еще убедительнее сравнение с тонущим судном государства, избавляющегося от лишнего груза рантье, искателей должностей, чиновников, концессионеров и трусов, так что в конце концов остается лишь несколько решительных офицеров, которым подчиняется толпа испуганных пассажиров на нижней палубе.

Корабль с каждым часом все глубже уходил в воду, отчаянное бегство продолжалось, а немногие оставшиеся занимались болезненным и жалким самокопанием. Меньше года назад предательство Бернадота и Мюрата возмутило их бывших товарищей, но потом, после отхода с Саксонских равнин, дезертирство и поодиночке и толпами стало массовым. Иногда, как в случае с королями Саксонии и Вюртемберга, оно происходило с достоинством, а иногда, как в случае с саксонцами под Лейпцигом, коварно и постыдно. К новому году люди, окружавшие Наполеона, смирились с тем, что оказались в изоляции. Один за другим союзники и марионеточные короли откалывались и заключали союз с самодержцами, но вплоть до последнего момента вирус предательства обходил французов стороной.

Однако все изменилось после того, как союзники ворвались в парижские пригороды. То, что это действительно конец, стало всем ясно после ночного перехода Мармона из Эсона в Версаль. Вести о капитуляции маршала пронеслись по армии подобно тревожной вспышке молнии, доказывая тщетность дальнейшей борьбы, и, когда стало известно нынешнее местоположение Шестого корпуса — глубоко внутри вражеских позиций (куда он пришел сам с оружием в руках), самые преданные сторонники империи забыли о патриотизме и стали думать о собственной участи. Как ни невероятно, но с человеком, перед которым раньше все дрожали, было покончено: он не мог сделать ни одного выстрела и, что гораздо более существенно, не мог обещать новых сколько-нибудь серьезных наград. Что делать в подобном положении? Разумеется, оставалось только одно: задуматься о собственном будущем в свете совершенно новых обстоятельств. После Бернадота — Талейран, а после этого князя-священника — Мюрат, лучший кавалерийский командир в мире. А после Мюрата еще один князь — князь Московский, храбрейший из храбрых: Ней через час после того, как заклеймил измену Мармона, перебирал свои карты и размышлял, удастся ли пойти ими в масть.

Новость о дезертирстве Мармона принес Наполеону в Фонтенбло один из адъютантов Мортье. Эта весть опечалила императора превыше всяких ожиданий, но не ошеломила так, как случайная встреча с отступающим парижским гарнизоном несколько дней назад. Сейчас Наполеон уже знал, что измена живет среди самых высоких чинов и находится в прямой пропорции с наградами, богатством и привилегиями, которые он сам же и раздавал. На людей, не обязанных ему ничем, можно было положиться даже в случае гражданской войны, но все прочие, или почти все за редким исключением, в отношении своих обязательств к императору пользовались правилом золотого сечения: чем больше у них было, тем менее зависимыми они оказывались, и эта аксиома проявлялась снова и снова за последние несколько месяцев. Мюрат женился на сестре Наполеона и взошел на престол. Бернадота выбрали в короли Швеции на основе его репутации как французского полководца. Мармон более двадцати лет был ближайшим другом императора. Политики, сейчас сочинявшие приветственный адрес Людовику XVIII, почти поголовно цареубийцы, а некоторые из них обязаны жизнью закону, который Наполеон ввел по возвращении из Египта в последнем году предыдущего столетия. Сейчас вода вокруг его полузатонувшего судна чернела от голов беглецов, и Наполеон мог смотреть на них не без объективное-ти. Он не разражался безумными вспышками и потоками риторических вопросов о благодарности, чести и верности. Наступило нечто вроде передышки, полной размышлений о накопленном колоссальном опыте в оценке слабости людской натуры и том напряжении, какое может выдержать человек и сохранить верность. Как ни странно, император с интересом следил за своими мыслями, и в ответах, которые он давал себе, фигурировали не порочность, неблагодарность и тщеславие, а только цифры. Иногда ответ удивлял его, но чаще — нет. Из всех людей, что его окружали, он мог полностью доверять лишь немногим. Из остальных одни будут колебаться чуть дольше, ожидая законного освобождения от своей присяги, но большинство, такие, как Мармон, найдут решение в компромиссе, который придумают сами. «Можно полагаться лишь на тех солдат и офицеров, которые не стали герцогами, — сказал Наполеон, когда на позиции, оставленные Мармоном, встали свежие силы. — Следовало отправить всех их в постель и повести на войну молодежь с незапятнанной храбростью».

У него оставались еще тысячи человек, но они не носили генеральских эполет. На лесных полянах вокруг замка стояли лагерем двадцать пять тысяч солдат, но их вожди покинули их, предпочитая держаться поближе к потоку фактов и слухов, который обрушивался на штаб вместе с курьерами, депутациями и посланниками, приезжавшими и уезжавшими ежечасно днем и ночью. Их имена нагоняли страх на всю Европу, и еще не так давно любой из них во главе колонны гренадеров или пары кавалерийских эскадронов мог захватить город, всего лишь подойдя к его воротам. Теперь же они были дезертирами или потенциальными дезертирами, либо замышлявшими бунт, либо предпочитавшими незаметно улизнуть и постараться спасти хотя бы часть своих состояний, пока еще не слишком поздно.

Журдан, Келлерман и Лефевр были среди первой группы — гордость не позволяла им участвовать в заговоре, но тем не менее они были настроены немедленно положить конец войне. Ни один из них не ждал ничего хорошего от Бурбонов, поскольку все трое вели республиканские армии к победам еще до того, как имя «Бонапарт» стало связанным с чем-то неизмеримо более грозным, чем неряшливый молодой офицер с сильным корсиканским акцентом. Ожеро, также принадлежавший к этой группе республиканцев, уже принял решение, а Удино, сын пивовара, собирался принять, перед письменным столом императора уговаривая Нея и прочих действовать решительно. Дивизионные генералы пребывали в аналогичном настроении, предлагая последовать примеру своего товарища Суэма из Шестого корпуса. Среди них были три блестящих кавалериста, Мило, Нансути и Латур-Мобур, да и прочие в этой группе — Мезон, вместе с Неем отступавший из Москвы в арьергарде армии; Сегюр, чье перо предало гласности все ужасы отступления; Бельяр, сообщивший Наполеону о падении Парижа; Лагранж, Юлен и многие другие, чьи военные награды заняли бы не одну страницу — своим послужным списком заслуживали большего, чем нынешние альтернативы. Остались трое, самые знаменитые и по-своему непревзойденные — Макдональд, Ней и Бертье, начальник штаба. Но ни разу в их блестящем прошлом их истинный характер не раскрылся так полно, как в течение следующих двух суток.

Выбор, стоявший перед ними, был не просто выбором между верностью Наполеону и собственными интересами. Он был осложнен рядом других факторов и зависел от ответов на множество вопросов. Станет ли дезертирство более почетным выходом, чем потворство гражданской войне? Может ли Франция расстаться со славой недавнего прошлого и покориться семье, чье имя стало синонимом смирительной рубашки дворянских привилегий? Была ли революция не более чем случайностью, которую сметут под ковер истории? Имеет ли кто-либо из вождей Великой армии право ради гибнущего авантюриста посылать на смерть очередного восемнадцатилетнего мальчишку? Это лишь немногие из вопросов, которые терзали разум таких людей, как Ней, Удино и Коленкур, когда они шли среди лагерных костров, окружавших замок Франциска I. В итоге выбор сократился до трех вариантов: отвернуться от человека, который пятьдесят раз вел их к победе; крепко держаться присяги и до конца выполнять свой долг офицера или же, ни слова не говоря, стушеваться и выжидать момент, когда их поступки скроет пыль рухнувшей империи.

Макдональд никогда не ходил в фаворитах у императора. Он был слишком откровенным, чтобы стать хорошим царедворцем, и заслужил свой жезл тяжелыми ратными трудами. Ему понадобилось много лет, чтобы завоевать свою репутацию упорной, кропотливой, но не слишком блестящей службой. Сейчас, во время кризиса, на поверхность всплыли его истинные качества. Он давал честный совет всякий раз, как тот требовался, а когда нет — молча выполнял свое дело, не задумываясь о том, что может с ним случиться в грядущие годы. Наполеон никогда его не ослеплял своим сиянием. Макдональд думал об императоре как о главе государства и своем командире, совсем так же, как его отец, шотландский горец, относился к Младшему Претенденту до и после Каллодена[8]. Он был резким, неулыбчивым и абсолютно надежным, но его инстинкт до самого последнего момента требовал хранить верность присяге. Отречение необходимо, но оно должно исходить из Фонтенбло, а не из Парижа, где национальные интересы представляли такие люди, как Талейран.

Бертье, начальник штаба, был отлит в совершенно иной форме. Он был телом и душой предан Наполеону двадцать лет, и их военная репутация была неразрывно связана. Уже двадцать лет император служил для Бертье источником указаний и вдохновения. Теперь впервые за все эти годы ему приходилось принимать решение самостоятельно, и Бертье обнаружил, что не может этого сделать. Пробормотав извинение, он потихоньку ускользнул, обещая вернуться, но Наполеон, который знал его лучше, чем он сам, не был обманут. «Он не вернется», — сказал император, и не ошибся. Лишившись якоря, Бертье беспомощно плыл по течению, не зная, кому хранить верность. Попытка приспособиться к обстоятельствам впоследствии стоила ему жизни.

Ней не был похож ни на того, ни на другого. Человек действия, он не имел склонности к политике. Его храбрость вошла в легенду не только у солдат Великой армии, но и среди его врагов, хотя его характер был изменчивым, а в основе решений часто лежали эмоции. Если бы он осознавал это и держал себя в руках, его послужной список остался бы незапятнанным, но ему не хватало самоанализа, чтобы оценивать свои побуждения. Как всегда, и на поле битвы, и вне его, он полагался на импульсы, и в этот раз импульсы повели его по пути, который нам с расстояния в полтора столетия кажется нехарактерным для него и недостойным.

Смирившись с невозможностью добиться от царя согласия с условиями отречения, императорская депутация, состоявшая из Нея, Макдональда и Коленкура, приготовилась вернуться в Фонтенбло и вырвать у Наполеона капитуляцию, не учитывавшую прав его малолетнего сына. Возвращались они поодиночке. Первым отбыл Ней, быстрым галопом примчавшийся в Фонтенбло поздно вечером 5 апреля, задолго до остальных. Он сразу сел писать послание, которое ставило его на одну доску с Мармоном. В письме он давал обязательство неограниченно поддерживать Бурбонов на том основании, что это единственный способ предотвратить гражданскую войну, и если бы это действительно было его главным побудительным мотивом, то его личная капитуляция могла бы остаться на его совести. Но он совершил нечто непростительное, намекая, что именно он убедил Наполеона на безоговорочное отречение, и добавляя, что «надеется получить документ жизненной важности через несколько часов». Это была ложь, поскольку очевидно, что той ночью он не виделся с Наполеоном, по крайней мере, до тех пор, пока его письмо, адресованное Временному правительству, уже не было в пути. Невозможно избежать убеждения, что, написав такие слова без согласования со своими двумя коллегами, Ней надеялся предстать в роли человека, положившего конец войне, и разделить почести с Мармоном, героем дня. Не сообщил он о своем поступке Макдональду и Коленкуру и тогда, когда они вернулись в Фонтенбло в час ночи. Они узнали обо всем позже, при тягостных для всех троих обстоятельствах.

Ранним утром 6 апреля разбуженному Наполеону сообщили о провале миссии. Известия о дезертирстве Мармона уже подготовили императора, и он понимал, что ничего, кроме безоговорочного отречения, не устроит его врагов. Несмотря на это, он сделал последнюю попытку, предложив отступить за Луару или совершить второй переход через Альпы, создав независимое королевство в Италии. Он привел все те же старые надоевшие аргументы — армия Сульта на юго-западе, 15-тысячная армия Сюше к северу от Жиронды, Гамбург в цепкой хватке Даву, сильные крепости на Рейне, Эжен в Северной Италии. Когда ему сказали, что любого курьера, пытающегося прорваться в какое-либо из этих мест, неизбежно захватят, он заявил: «Там, где не пройдет курьер, пройдут пятьдесят тысяч человек».

Но это была фантазия, и он понимал это, хотя и не знал, что оставшиеся маршалы, включая Макдональда, договорились не подчиняться никаким приказам об общих передвижениях армии, которые бы исходили от Наполеона. Однако из выражений их лиц он понял, что никто с ним не пойдет и что путешествие, начавшееся восемнадцать лет назад, когда в карете полной карт он пересек этот самый лес по пути в Ниццу, чтобы принять командование над Итальянской армией, действительно закончилось. Он лаконично сказал: «Хорошо. Вы заслужили отдых — пользуйтесь им!» — и отправил их сочинять документ, которого ждала вся Европа. Документ гласил: «Поскольку союзные державы объявили, что император Наполеон является единственным препятствием к восстановлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей клятве, объявляет, что он и его наследник отказываются от трона Франции и Италии, поскольку нет такой личной жертвы, на которую он бы не был готов ради благополучия нации». Последние три слова были вычеркнуты и заменены фразой «в интересах Франции». С этим документом усталая троица в полночь 6 апреля снова отправилась в столицу.

II

Центр притяжения незаметно переместился из Фонтенбло в Париж. Вот уже много лет все крупнейшие политические решения в Европе исходили от Наполеона, и, где бы он ни находился — в Париже, Нидерландах, на верхнем Рейне или нижнем Дунае, в Испании или за Неманом, все вращалось вокруг его палатки или квартиры, откуда вдоль дорог разбегались нити управления, протягивавшиеся порой больше чем на тысячу миль. Сейчас, в первые теплые дни весны, последовавшие за мрачной зимой, он оказался на периферии событий и действовал на основании слухов и позавчерашних газет. К тому времени, как до него доходили официальные бюллетени, их обгонял ход истории. Такие люди, как Маре, предшественник Коленкура, и немногие верные — например, большой, жизнерадостный Мортье — по-прежнему приходили за приказами, а вокруг замка на лесных опушках ветераны чистили кивера и надраивали оружие, готовясь к выступлению, но все это походило на пьесу, которую неудачливые актеры исполняют перед ничтожной аудиторией, чувствуя притом, что следует обратить свое внимание к более амбициозной драме, разворачивающейся в Тюильри и на площади Согласия.

Наполеону сообщили о том, какое будущее ему уготовано. Он станет императором острова Эльба в Средиземном море — человек, повелевавший континентом, получит в свое управление девяносто квадратных миль земли. Отныне ему предстояло стать гостем Европы. Узнав об этом, Наполеон заинтересовался, что это за остров Эльба, и он послал за офицером, который там служил. Ему рассказали, что населяют Эльбу в основном рыбаки, и, возможно, его лицо на мгновение осветила одна из его бледных улыбок. Он рыбачил в средиземноморских водах в детстве, но в те дни все его мечты были связаны с островом, лежащим в нескольких днях пути к востоку от Эльбы. Ему назначили пособие — шесть миллионов франков должны были выделяться из французского бюджета. Еще два с половиной миллиона причиталось императрице Жозефине и всем низложенным Бонапартам, которым предписывалось определенное место жительства. Наполеону оставляли его императорский титул. Его жена и сын получали герцогства Парму, Пьяченцу и Гуасталлу. Принимая во внимание обстоятельства, условия эти были благородными — благородными для любого, но не того, кто создал и возглавил крупнейшую по площади и населению империю со времен римских цезарей.

В самом Париже дипломатическая активность становилась лихорадочной. Солдаты свою работу сделали. Казаки, уланы, гусары и гренадеры, отведя своих коней в стойла и составив оружие в козлы, гуляли по бульварам и глазели на памятники столицы мира, но для чиновников и курьеров наступила горячая пора. В правительственных департаментах безостановочно чиркали перья, а на улицах стоял звон подков по булыжникам — гонцы развозили великие новости в самые дальние уголки Европы. Предстояло столько всего сделать и как можно скорее, пока человек в Фонтенбло не передумал.

Был провозглашен новый король, Людовик XVIII, подагрический, добродушный наследник мальчика, покойного дофина, который никогда не был коронован и умер при обстоятельствах, которые остаются тайной и по сей день. Он был братом человека, который вырывался из рук палачей под окнами того самого дворца, где сейчас подручные Талейрана, вооружившись необходимыми документами, разворовывали личное состояние Наполеона, не гнушаясь его табакерками и носовыми платками.

По двое, трое и семьями, набившись в берлины и кабриолеты, нанятые на позаимствованные деньги, эмигранты и непримиримые начали стекаться в Париж, появляясь подобно успокоившимся горожанам, которых целое поколение не выпускал из погребов ураган. Люди, бежавшие из горящих замков юнцами, возвращались обрюзгшие, с двойными подбородками. С ними были жены и дети, нажитые в ссылке, и все стремились узнать, что этот герой карикатур сотворил с Парижем в их отсутствие. Не все из них были озлобленными и мстительными. Патриоты с тайной гордостью следили за вознесением Французской империи, усмехаясь, когда одна за другой коалиции рушились под копытами кавалерии Мюрата и штыками гренадер Нея. Сам Людовик, приглашенный на празднество в честь победы союзников под Лейпцигом, ответил с достоинством: «Ни я и ни один принц из моей семьи не могут радоваться событию, которое принесло такую печаль нашей стране». Огюста де ла Ферроне, еще одного изгнанника, во время союзного наступления в Восточной Франции нельзя было оторвать от карт. Когда ему сообщили о падении Парижа, он горько произнес: «Они победили без нас!» Британский принц-регент, неожиданно осознав, что принимает в гостях королевскую семью, а не кучку царственных нищих, в день рождения королевы Шарлотты пригласил Людовика на бал в Карлтон-Хаус, и там Бурбон увидел, что стены украшены гобеленами, на которых вышиты лилии. С ним отправились многие другие изгнанники, но прошло более двадцати лет с тех пор, как французские аристократы бывали на подобных мероприятиях, и дамам пришлось взять взаймы платья у своих английских подруг. Но над теми, у кого подруг не было, сжалилась мода. Последним писком моды были платья с высокими талиями, и старые бальные платья можно было пустить в ход, подколов на соответствующей высоте булавками.

Первым, кто воспользовался оккупацией Парижа, оказался Карл Филипп, граф д’Артуа, младший брат короля. Распутник в последние дни монархии, реакционер в самые первые дни революции, он был самым непопулярным из Бурбонов. Высокий, держащийся с достоинством и считающийся красивым, он дольше всех находился в изгнании. Ненависть парижской толпы прогнала его из Франции через четыре дня после падения Бастилии, в июле 1789 года, но сейчас, огражденный от любых возможных покушений казачьим эскортом, 12 апреля он вернулся в столицу. «Ликование при его появлении было ограничено кругом его близких», — отмечает свидетель. Парижане наблюдали за проездом его свиты, но мало кто выражал радость. Да и чему было радоваться? Он и все ему подобные были чужестранцами, а в толпе стояли немолодые люди, которые помнили человека, требовавшего принять кровавые меры для подавления революции в те первые бурные дни много-много лет назад.

Граф отбыл из Ярмута в январе 1814 года и высадился в Голландии, где сразу же погрузился в занятие, дорогое всем царственным изгнанникам. Он издал манифест, призывающий «всех истинных французов» признать выгоды законной династии. Первое время его призыв не находил откликов. Графа даже не приглашали лидеры союзников, которых его присутствие лишь стесняло. Однако после падения Парижа, когда реставрация стала делом решенным, его посадили на белую лошадь и облачили в форму Национальной гвардии. Странно, что он выбрал именно эти регалии. Национальная гвардия была детищем революции, и в последние дни монархии Бурбоны предпочитали полагаться на швейцарских наемников. 12 апреля при ярком солнечном свете он въехал в Париж в окружении множества сторонников. Его отсутствие продолжалось без нескольких месяцев четверть века.

Его ожидал официальный прием на площади Согласия, которая с июля 1789 года повидала немало. Там расстались с жизнью многие, помимо Людовика XVI, и даже сейчас было трудно пройти по этому месту, не заметив унылых призраков тех, кто погиб на гильотине. Среди них была и Мария Антуанетта, невестка графа Артуа, поседевшая и полуслепая в тридцать семь лет. Здесь погибли Шарлотта Корде и все жирондисты, пытавшиеся управлять революцией с помощью благочестивых банальностей, а рядом с ними — вдохновители Террора, Дантон, осознавший свою неудачу, и Робеспьер, сверкающий глазами, но молчащий из-за грязного бинта, покрывающего его простреленную челюсть. Сейчас вязальщиц, следивших, как падали головы, сменили короли и князья, а вместо грубых революционных песен звучали речитативы попов.

В тот же день был подписан договор, формально низлагающий императора Наполеона, и Талейран попросил императорских представителей — Коленкура, Макдональда и Нея — принести присягу новому правительству. Коленкур и Макдональд отказались, заявив, что они по-прежнему послы императора и еще не получили освобождения от своих обязанностей. Ней был вынужден признаться, что уже поручился новой власти в своей лояльности, со стыдом вспомнив о своем письме, сочиненном ночью 5 апреля. Разница во мнениях у этих троих людей вызвала живую перепалку. Двое пленников чести уже испытывали унижение, видя, что к Нею относятся как к главе депутации, а царь поздравляет его от всей души. Сейчас, после энергичных самооправданий Нея, они потребовали, чтобы им выдали пропуска. Ней взорвался: «Я не собираюсь возвращаться туда за наградой!», но Макдональд оказался на высоте. «А я возвращаюсь, — сказал он, — чтобы выполнить обещание, которое я дал императору». И отбыл вместе с Коленкуром.

III

Период ожидания между 6-м и 12 апреля, вероятно, был самой несчастной неделей в жизни Наполеона. Его письма в Блуа, где пестрой толпой беженцев-парижан владел хаос, оставались без ответа. Он только что отрекся от своих прав и от прав своего сына — наследника, ради которого пришлось оставить нежную и преданную жену. Никто из великих не приезжал навестить его, а из старых друзей — лишь его бывшая любовница, белокурая графиня Валевска, тоже родившая ему сына. Но он ее не принял. Даже намек на возобновление их былой связи дал бы смертоносное оружие в руки Меттерниху и прочих, желавших отлучить императора от его второй жены. Валевска написала письмо и уехала. Она еще повидается с ним на Эльбе и войдет в историю как «единственная женщина, которая любила Наполеона и была им любима». Однако на этот романтический титул претендуют слишком многие, чтобы придавать ему особое значение. Не о романтике думал Наполеон в эти нескончаемые дни, а о своей династии и всех своих планах по модернизации Франции и создании Европейской федерации, которые пошли прахом. Думал он и о возможной смерти — это слово витало в воздухе, которым он дышал. Старый головорез Блюхер не отказался от этой идеи, и некий негодяй на службе у Талейрана уже замышлял покушение во время предстоящего пути императора к Ривьере. Он думал о многом другом, об упущенных возможностях, военных просчетах, о ссорах с друзьями и о ненадежных союзниках, и общий итог всех этих размышлений вылился в поступок, совершенно чуждый его натуре.

Уже много лет, по словам одних — с 1808 года, по словам других — с момента отступления от Москвы, он носил на шее маленький кожаный мешочек. Внутри хранился смертоносный яд, приготовленный известным французским врачом Пьером Кабанисом, родственником маркиза Кондорсе, математика, который с помощью полученного от Кабаниса яда совершил в тюрьме самоубийство*. Состав этой смеси остался нам неизвестен. Вероятно, в нее входил стрихнин. Неполеон всегда заявлял, что хранит яд на тот случай, если живым попадет в руки врага. И вот настала пора принять его. В ночь с 12-го на 13 апреля, после того, как он подписал бумаги, привезенные Коленкуром и Макдональдом, один из дворцовых служителей видел, как император одиноко сидит в своем кабинете, устремив отсутствующий взгляд в пространство.

Следующие несколько часов стали свидетелями одного из внезапных завихрений, которые иногда происходят в переломные моменты истории и обычно остаются необъясненными и даже неподтвержденными. Хотя все обстоятельства хорошо известны, никто не может сказать наверняка, была ли внезапная и жестокая болезнь потрясенного человека результатом попытки самоубийства или случайной передозировки опиума, принятого в надежде забыться во сне, которого уже давно не знал изнуренный организм.

Среди тех, от кого исходит этот рассказ, подлинность которого признана всеми, кроме самых упорных сторонников Наполеона, наибольшего доверия заслуживает слуга императора Констан, а после Констана — барон Фейн, секретарь Наполеона и автор «Летописи 1814 года». Судя по словам двух этих людей, преданных своему господину, Наполеон почувствовал себя очень плохо, ложась в постель после 10.30 вечера, когда сказал о предательстве Нея: «Я его знаю. Вчера он был против меня, а завтра он отдаст за меня жизнь». Похоже, эти слова опровергают предположение, что дезертирство еще одного старого друга столкнуло императора за грань отчаяния.

Пеляр, другой слуга, который зашел в спальню императора, чтобы подбросить дров в камин, говорит, что, когда он уходил, оставив дверь распахнутой, Наполеон открыл ящик стола, налил что-то в бокал и выпил, после чего слуга сразу же поспешил в комнату Констана наверху. Вдвоем они прибежали к императору. Наполеон лежал в постели совершенно больной: он стонал, дрожал, и его тошнило. Однако дальше рассказ Констана лишь добавляет сомнений, потому что, по его словам, Наполеон произнес драматическую, напыщенную речь.

Человек, только что проглотивший стрихнин, не рассуждает о своих орлах, завязших в трясине, и не хрипит: «Мой добрый Констан, они пожалеют, когда меня не будет…», подобно романтическому герою викторианского романа. Послали за доктором Ивеном, лейб-медиком, который сопровождал Наполеона в Москву (по словам Фейна, именно Ивен изготовил яд во время той кампании). Ивен назначил Наполеону противоядие. Через какое-то время рвота у императора прошла, он смог выпить чаю и вскоре уснул. После многочасового сна он выглядел выздоровевшим, хотя, согласно Макдональду (который видел Наполеона в девять утра), «цвет его лица был зеленовато-желтым». Император сказал Макдональду, что ночью почувствовал себя плохо.

Эта попытка самоубийства окружена туманом сомнений, которых лишь добавляют все последующие свидетельства, в большинстве своем записанные несколько лет спустя. В целом, невзирая на заявления Констана, что он видел в камине остатки мешочка, более достоверной выглядит теория о небрежно составленном снотворном, принятом в момент крайнего нервного напряжения и физического истощения. Не следует забывать, какая мешанина мыслей царила в мозгу Наполеона и что в предыдущие десять недель он преодолел верхом или в экипаже сотни миль в снег и дождь.

Так или иначе, утром 13 апреля Наполеон выглядел вполне вменяемым, когда Коленкур сказал ему, что Макдональд собирается ехать в Париж, увозя подпись императора под условиями союзников. Наполеон воспользовался возможностью, чтобы поблагодарить шотландца за его службу и преподнести ему подарок, который глубоко тронул маршала. Выражая свою искреннюю благодарность преданности Макдональда, он сказал: «Я столько сделал для других, которые бросили и предали меня, а вы, ничем мне не обязанный, остались мне верны. Я слишком поздно оценил вашу преданность и искренне сожалею, что могу выразить вам признательность лишь на словах». Но, однако, нашлась у него и более ценная награда, хоть и не такая, какую вчера предвещал Ней. Повинуясь импульсу, Наполеон вручил шотландцу саблю Мурад-бея — трофей битвы при горе Табор в Святой земле в 1799 году*. «Сохраните ее в память обо мне и моих дружеских чувствах к вам», — сказал император. Никакой другой подарок не мог бы принести столько удовольствия Макдональду. Крепко обнявшись, они расстались — чтобы больше никогда не встретиться. Макдональд поехал в Париж и примирился с новым режимом, Наполеон начал сборы, готовясь отправляться в ссылку.

IV

Курьеры, выехавшие из Парижа с важными новостями, быстро мчались по просохшим дорогам. Они разносили вести широко и далеко, и на кораблях из Кале те попали и в Англию. Уже через несколько часов вдоль всего английского побережья горели маяки, а толпы возбужденных кокни скопились у редакций газет. Лорд-мэр Лондона приказал устроить фейерверк. Прихожане, покидающие церкви после утренней пасхальной службы, обнимались. Война, которая за исключением единственного короткого перерыва, тянулась с января 1793 года по апрель 1814 года, закончилась, и прошлогодний заголовок «Таймс» — «Он гибнет! Гибнет!» — превратился из пожелания в свершившийся факт. Курьеры мчались по опустошенной стране к Брюсселю, в Нидерланды и в гарнизонные города на Рейне, где имперские отряды еще держали оборону. Эти вести вызвали у защитников крепостей смешанные чувства. Некоторые из ветеранов-офицеров, в том числе и капитан Барре, рыдали от ярости, но были и другие, например, батальонный командир Барре, который решил присягать Бурбонам без колебаний. «Не волнуйтесь за будущее Франции, — сказал Барре этот офицер, — ей будет лучше под родным скипетром, чем под железным жезлом этого авантюриста». — «Три месяца назад вы думали иначе!» — ответил капитан. Он признается, что «задыхался от горя и стыда» за свою страну.

Преданность Барре через неделю едва не довела его до большой беды. Увидев полковника, щеголяющего эмблемой Бурбонов, он воскликнул перед группой офицеров: «Смотрите, белая кокарда!» — после чего полковник направился к нему и осведомился: «Ну, сударь, что вы хотели бы сказать насчет этой кокарды?» Барре мог бы сказать очень многое, но приверженность к дисциплине, да и живость ума спасли его от трибунала. «Это первая белая кокарда, которую я видел в жизни, сударь!» — ответил он с невинным видом. Покидая своих друзей — горожан Майнца, он был не так сдержан. «Вы рады, что мы уходим, — сказал он, — но не пройдет и месяца, как вы с тоской будете вспоминать о нашей власти и наших порядках».

В Отериве, под Кастром, в районе, где Сульт по-прежнему вел бои с Веллингтоном, со своей семьей тихо жил маркиз де Вильнёв. Его одиннадцатилетняя дочь Леонтина, сидевшая в пасхальный вторник с книжкой у окна, запомнила, как на двор прискакал всадник, крича: «Война кончилась! Война кончилась!» — и сразу же его окружила толпа. Он только что приехал из Тулузы с вестью, что Бурбоны вернулись домой, и отныне повелителем Франции будет Людовик XVIII. Присутствующие разразились хором торжествующих восклицаний.

Но в Лиможе реакция была иная. Мальчик, учившийся в одном из множества волувоенных лицеев, основанных Наполеоном, недавно писал своему отцу, что испанские пленные, содержавшиеся в городе, подняли бунт, окончившийся тем, что всех их заперли в церкви. Когда до лицея дошли вести об отречении, ученики отказались им верить и прошли через весь город с криками: «Долой Людовика XVIII!» Эта демонстрация протеста закончилась тем, что учитель фехтования дал пощечину какому-то роялисту и вызвал его на дуэль.

В Италии же шла семейная свара. Неаполитанцы Мюрата изгнали старшую сестру Наполеона Элизу из ее тосканских владений, несмотря на то что она со дня на день должна была родить. Ей пришлось рожать в горной таверне во время бегства. Вскоре после этого ее взяли в плен в Болонье.

Максимилиан Иосиф Баварский, тесть Эжена, сообщил вице-королю новости о капитуляции Мармона и о попытке императорских посланцев закрепить престол за сыном Наполеона, добавляя в постскриптуме: «Союзники желают вам только хорошего, мой дорогой Эжен; воспользуйтесь их добрым расположением и вспомните о своей семье. Дальнейшее промедление будет непростительным». Жозефина тоже писала своему сыну о том, что сопротивление бесполезно: «…Больше надеяться не на что. Все кончилось, он готов отречься». Эжен примирился с неизбежным и подписал перемирие, согласно которому французские войска должны были немедленно вернуться домой. Он питал некоторые надежды на то, что его изберут в правители независимой Италии, но силы реакции не устраивало такое мудрое решение. Лишь следующее поколение итальянцев дождалось объединения своей страны. Печальный, но гордый Эжен Богарне, один из немногих неподкупных людей из числа высокопоставленных соратников Наполеона, отбыл в Баварию. Вице-королева, только девять дней как вставшая с постели после родов, сопровождала его, но преданная пара вновь рассталась в ночь прибытия в Мюнхен. Эжена ожидало письмо от матери — та писала, что больна, и умоляла сына приехать к ней. Ни Эжен, ни кто-либо иной не подозревал тогда, что она умирает.

V

Полковник легких драгун Понсонби, который привез новость об отречении из Бордо в Тулузу, мчался так же быстро, как другие курьеры, но он опоздал и не смог предотвратить гибель 9000 человек — англичан, французов, испанцев и португальцев. В пасхальное воскресенье, в день, когда союзники отслужили официальный благодарственный молебен на площади Бастилии, и за два дня до того, как граф д’Артуа въехал на белом коне в Париж, Сульт и Веллингтон встретились в финальной битве кампании.

Сульт, лишившись лучших боевых единиц, отозванных Наполеоном во время битвы за Францию, продолжал сражаться упорно и блестяще. Его отступление к Тулузе в конце марта поставило перед его осторожным противником одну из самых трудноразрешимых военных проблем за время всех пиренейских войн.

Тулузу, расположенную на восточном берегу Гаронны, с севера и запада прикрывает еще и канал. Атаковать город можно только с юга. Питая такое намерение, Веллингтон приказал построить мост через Гаронну вне досягаемости врага. На воду торопливо спустили и скрепили один с другим понтоны. Мост оказался на восемьдесят футов короче, чем нужно.

Вряд ли Веллингтон не понимал, какими жертвами может обернуться эта ошибка (его собственная ошибка, поскольку его предупреждали заранее). К этому моменту он относился к своему противнику с почтительной осторожностью — комплимент, вполне заслуженный Сультом. Еще со дней летнего перемирия в Саксонии маршал пытался закрепиться на любой оборонительной позиции, сражаясь с тающими силами против одного из талантливейших полководцев в мировой истории, и, хотя можно сказать, что Веллингтон выигрывал матч по очкам, таких разгромов, как под Виторией, французы больше не знали. Было сделано все возможное, чтобы удержать заднюю дверь Франции, и человек, когда-то мечтавший стать пекарем в деревушке Сент-Аман-ля-Бастид, вышел из этого неравного состязания с военной репутацией, которой лишилось большинство его товарищей-маршалов в промежуток между летом 1813 года и следующей весной.

В чем-то два противника были похожи. Оба предпочитали оборону, были осторожны во всех своих суждениях и безыскусно делили со своими солдатами все тяготы военного быта. Каждый из них считал войну наукой — не только в теории, но и на практике, — но за непрерывными боевыми успехами Веллингтона лежало его неоспоримое превосходство. Уже шесть лет он оказывался победителем во всех схватках, хотя во многих случаях ему приходилось отступать с поля боя, и его люди, так же как португальские и испанские союзники, научились видеть в его пристутствии залог победы.

Что касается Сульта, то с ним все было иначе. Он принял командование над деморализованной армией, постоянно сидевшей в обороне и сейчас сражающейся на родной земле с нелояльным населением в тылу. На крупномасштабное контрнаступление не было никакой надежды. Все, что могли сделать французы, чтобы притормозить победный марш Веллингтона, — найти хорошую позицию, окопаться, извлечь из нее все, что можно, а затем снова отступить с боем.

Тулуза стала классическим боем такого рода, и, чтобы выиграть его, Веллингтон был вынужден пойти на риск, чуждый его натуре. Не имея возможности форсировать Гаронну ниже города, он начал переправу через реку выше по течению, но, когда 18 тысяч его солдат оказались на правом берегу, мост обрушился, и в течение трех дней его авангард был уязвим для атаки всей французской армии — 35 тысяч пехотинцев и 7000 кавалеристов. Но французы не нападали. Сульт, прекрасно осознавая боеспособность англичан, предпочел сидеть за своими водными укреплениями и длинным кряжем Монрав, который поднимается на высоту триста футов между Тулузой и рекой Эр.

Именно Монрав определил исход этой финальной пробы сил. Веллингтон сделал приготовления к двум отдельным атакам на кряж — с севера и с юга, одновременно с которыми были предприняты отвлекающие атаки на мост через канал с севера и на укрепленный пригород Сен-Сиприен на западном берегу Гаронны.

Сражение было жестоким и кровопролитным. 10 тысяч испанцев Веллингтона (всего у него было 50 тысячи человек) выторговали право первой атаки на склоны Монрава, в то время как люди Бересфорда преодолели трясину, чтобы атаковать южный конец кряжа. Испанская атака, предпринятая слишком поспешно, закончилась провалом. Атакующие захватили дорогу, пересекающую кряж, но, несмотря на героический пример их полководцев, не смогли пройти дальше. Стрелки Сульта так стремительно сбросили их с возвышенности, что Веллингтон воскликнул: «Будь я проклят, если раньше видел десять тысяч бегунов одновременно!»

Тем временем обманная атака Пиктона превратилась в настоящую, но он тоже был отбит, потеряв 400 человек. Ситуацию спасло упорное и исключительно дисциплинированное наступление Бересфорда от болот на южном конце длинного кряжа. К темноте англичане оказались на вершине, зайдя во фланг ко всем укрепленным позициям Сульта, и французы отступили в город. Бой стоил победителям 4568 жизней, а защитникам — 3236. Два полка шотландских горцев лишились приблизительно половины своих солдат.

На следующий день Сульт отступил, пробираясь на юг на соединение с 15-тысячными силами Сюше, и 12 апреля Веллингтон, заняв город, узнал от полковника Понсонби, что все кончено и в бое не было необходимости. Даже Веллингтон кричал «Ура!», но вечером, за обедом, когда он предложил тост за здоровье Людовика XVIII, это вылилось едва ли не в самый трогательный момент в его жизни. Испанский генерал в ответ предложил выпить за освободителя Испании, а затем кто-то еще провозгласил Веллингтона освободителем Португалии. Вскоре уже все иностранцы были на ногах, славя Веллингтона как освободителя Франции и даже освободителя Европы! Мы не знаем, краснел ли герцог при этом, но он положил конец чествованию, поспешно поклонившись и потребовав кофе.

Однако и теперь война еще не кончилась. Ночью 13 апреля французский губернатор осажденной Байонны сделал успешную вылазку, и в этом идиотском столкновении погибло несколько сотен человек, которые вышли живыми из стольких битв! Сульт оказался более здравомыслящим. В конце концов убедившись, что его повелитель действительно отрекся, он вслед за маршалом Сюше сложил оружие, оказавшись предпоследним из защитников империи. Самый последний — Даву, герцог Ауэрштедтский — не верил русским, рассказывавшим ему, что произошло в Фонтенбло, до тех пор, пока не прибыла резкая нота за подписью Дюпона, нового королевского военного министра, сообщающая о том, что объявлено перемирие и что на замену Даву послан генерал Жерар. Непобежденный гарнизон Гамбурга покинул город с оружием в руках. Его предводителя, оказавшегося в большой немилости, предупредили, что он предстанет перед трибуналом по обвинению в захвате Гамбургского банка, разрушении пригорода, на месте которого был устроен гласис, и дискредитации имени Франции своей жестокостью. Но Даву эти угрозы не испугали. Он выполнял свой долг, как его понимал. Подобно его товарищу Макдональду, больше ему от жизни ничего не было нужно.

В приятной местности вокруг городка Кастель-Саразен в Лангедоке Джонни Кинсайд и его стрелки, с боем проделавшие путь от Лиссабона, наслаждались гостеприимством настроенного исключительно роялистски населения. Все до единого, включая самого Кинсайда, влюбились в красавиц брюнеток, чествовавших их как освободителей, и, когда настало время прощаться, «мужчины, почти разучившиеся плакать, пролили моря соленых слез». Но зрелище его возлюбленной верхом на коне, демонстрирующей свои изящные ножки, охладило пыл юного шотландца. Несмотря на то что Кинсайд прохохотал буквально всю дорогу из Португалии во Францию, он был слишком благовоспитанным шотландцем, чтобы стерпеть такое бесстыдство. В Кастель-Саразене, однако, никогда не забывали британских стрелков. Когда год спустя до городка дошел слух, что все офицеры батальона погибли под Ватерлоо и что полк был выведен из боя волонтером, командующему отправили письмо, подписанное всеми гражданами общины, «оплакивающее нашу участь и выражающее надежду, что эти известия преувеличены». Британскому «томми» никогда не составляло труда завоевать привязанность жителей оккупированной земли; если бы пруссаки Блюхера позаимствовали эту тактику и применили ее в Северо-Восточной Франции, кампания 1814 года могла бы стать более короткой и намного менее кровопролитной.

Глава 16

Весеннее путешествие

I

Его нервы были натянуты как струны. От малейшего инцидента, самого тривиального замечания, затрагивающего его гордость, они так звенели, что тем, кто разделял с ним его бдение, он казался капризным, как примадонна.

Для него всегда были характерны иррациональные вспышки гнева. Когда что-нибудь раздражало его, он мог перейти на язык и жесты беспризорного мальчишки, но раньше эти припадки вызывались некомпетентностью подчиненных. Как бы сильно они ни умаляли его величие, их в известной степени можно извинить, поскольку мало на ком из людей когда-либо лежала столь великая ответственность. Но сейчас все было иначе. Пока он не привык к безвестности и вел себя как неуправляемый ребенок.

Начиная с 13 апреля, когда Макдональд видел Наполеона после мнимой попытки самоубийства, и до 28 апреля, когда он взошел на борт английского фрегата «Неустрашимый» во Фрежюсе, его энергия иссякла, утекла прочь так же, как его власть и мужество, и при рассмотрении этих шестнадцати дней отдельно от всей его жизни Наполеон предстает жалкой фигурой, лишенной достоинства, растерявшей физическую и моральную храбрость. К несчастью для него, весь этот промежуток времени он провел под надзором четырех комиссаров, назначенных каждой из воюющих держав, и все они оставили свои впечатления на бумаге или пересказали их с большими подробностями. Справедливости ради, однако, надо добавить, что, когда самый постыдный из этих отчетов попал ему в руки на острове Святой Елены, ему хватило мужества признать его правдивость.

Четырьмя людьми, назначенными в конвоиры Наполеона по пути на юг, были сэр Нейл Кэмпбелл от Великобритании, генерал Шувалов от России, генерал Келер от Австрии и граф Вальдбург-Трухесс от Пруссии.

Эта четверка прибыла в Фонтенбло 16 апреля, получив инструкции «при обращении с ним соблюдать почтительность, достойную низложенного монарха». Наполеон принял конвоиров с детской мелочностью. С Кэмпбеллом он держался любезно, даже снисходил до обсуждения стратегии Веллингтона; с представителями Австрии и России был холодно-вежлив, а с пруссаком обращался крайне грубо, требуя ответить, зачем нужно его присутствие, ведь в пути на юг их не будут сопровождать прусские войска. Несчастный комиссар пробормотал, что быть сопровождающим бывшего императора для него большая честь, но на Наполеона эта лесть не подействовала. В дальнейшем его приязнь к Кэмпбеллу усилилась, и он научился доверять австрийцу, но по отношению к Вальдбург-Трухессу остался непреклонным и так же отчужденно держался с русским. Он вел себя как надутый ребенок, а вовсе не как опытный деловой человек, ведь он должен был знать, что все четверо получили четкие инструкции при своем назначении, которое имело все основания превратиться не только в обременительное, но и опасное.

Четыре комиссара прибыли в Фонтенбло, полагая, что им почти сразу придется отправляться в Сен-Тропе. Но их заблуждение очень быстро рассеялось. Наполеон, еще не понимая этого сам, разминал мускулы, готовясь к мученичеству. Отнюдь не желая сразу отправляться в путь, он заявил, что союзники нарушили условия соглашения, не позволив императрице сопровождать его в поездке до побережья. Он сказал, что не пошевельнет пальцем, пока не появится Мария Луиза, а может и вообще никуда не поехать!

Комиссары попали в очень щекотливое положение. Вокруг них стояла еще неразоруженная Императорская гвардия, а их самих сдерживал приказ обращаться с пленником уважительно. Они запросили новые инструкции и получили их, однако ответ их повелителей — что Наполеон может сам выбрать маршрут, но должен немедленно выезжать в Сен-Тропе с императрицей ли или без нее — по-прежнему связывал им руки. Наполеон был признанным мастером протокольного покера. Он раскритиковал выбранный маршрут и внес в него масссу изменений. Затем он надолго затянул сборы, набив не менее сотни фургонов мебелью, книгами и предметами искусства, чтобы скрашивать ими свою ссылку; он бранился, ворчал, упрямился и спорил. Кэмпбелл рассказывает, что облик Наполеона в этот промежуток времени оставлял желать много лучшего. Однажды он явился с крошками нюхательного табака, украшающими его жилет, подбородок и нижнюю губу. Его излюбленным фокусом была игра в чертика в коробочке. Он появлялся из своего кабинета, и, когда слуги широко распахивали двери и объявляли его имя, а все вскакивали на ноги, поворачивался на каблуках и снова удалялся в кабинет. При других обстоятельствах и с другим ведущим актером это могло бы стать забавным фарсом, и, может быть, он валял дурака, в душе надеясь отомстить за те унижения, которым подвергли его державы-победительницы. Но все равно зрелище было тягостным, особенно для терпеливого Коленкура, который любил Наполеона.

Он распрощался с приближенными, вручив Коленкуру, своему лакею Констану и мамлюку Рустану крупные денежные суммы. На Эльбу его должны были сопровождать генералы Бертран и Друо вместе с четырьмя сотнями тщательно отобранных ветеранов, среди которых разгорелось свирепое состязание за право разделить эту честь или наказание, — смотря с какой стороны взглянуть на уготованное для Наполеона подсахаренное мученичество.

Ряды сторонников империи мало-помалу редели с каждым днем. Рядом с Наполеоном еще оставались Маре, генералы Бельяр, Гурго (который разделил с императором и его вторую ссылку), Флаот, любовник его падчерицы Гортензии, барон Фейн — его секретарь и кучка других, но все легендарные фигуры уже разбрелись; многие из них помирились с Бурбонами. Двор, сбежавший в Блуа, распался и рассеялся по стране под лавиной событий. Мария Луиза и ее сын вернулись в Орлеан, а затем в Рамбуйе, где императрица встретилась с отцом, Францем Австрийским. Убедить ее отправиться в Вену под почетным конвоем оказалось несложно. У императрицы на службе оставался доктор Корвизар, выдающийся врач, который спас ее и ее сына при труднейших родах в 1811 году. Его присутствие должно было стать оправданием претензии, что здоровье императрицы не позволяет ей противиться решимости ее отца обрубить все связи династии Габсбургов со свергнутым авантюристом.

Мать Наполеона, полагая, что предсказанное ею падение империи более чем оправдалось, направилась в Италию вместе с жизнелюбом кардиналом Фешем, ее единоутробным братом. Люсьен, второй брат Наполеона, много лет проживший пленником в Вустершире, вскоре присоединился к ним. Элиза, старшая сестра Наполеона, изгнанная из своих тосканских владений, также направилась в Рим, а три экс-короля — Жозеф, Луи и Жером — уехали в Швейцарию. Таков был клан Бонапартов. Каждый его представитель обнаруживал удивительное умение приспосабливаться к обстоятельствам, да еще и делать это с комфортом. Они не были рождены героями и не видели причины, почему бы не получить максимум удовольствий от грядущих лет и не жить точно так же, как они прожили прошлую блестящую эпоху.

Генерал Келер, австрийский комиссар, наконец сумел убедить Наполеона, что тому не стоит рассчитывать на Марию Луизу как на спутницу по путешествию, и утром 20 апреля императору сообщили, что оберцеремониймейстер двора объявляет — к отъезду все готово. Наполеон немедленно взорвался: «Я должен все делать по часам оберцеремо-ниймейстера? Я поеду когда захочу! Может быть, я вообще не поеду! Оставьте меня».

Однако в двенадцать он снова появился, пересек галерею и спустился по лестнице. Это был подходящий момент, чтобы сотворить легенду, и его интуитивное знание сценического мастерства не упустило случая. На внешнем дворе выстроилась, словно для смотра, гвардия: солдаты, которые шли за ним в Италию, по Синайской пустыне, через Альпы, вниз по Дунаю, в Варшаву, в Испанию, в Дрезден, в Москву и обратно. Среди них не было ни одного, кто не был бы растроган моментом, а некоторые гвардейцы — статные, опаленные солнцем, профессиональные головорезы — рыдали. Наполеон подъехал к ним верхом, спешился и прошел по их рядам. Комиссары и уцелевшие в сражениях бойцы пялили глаза, понимая, что больше такого зрелища не увидят. До них долетали слова финального обращения: «…Двадцать лет я постоянно шел с вами по дороге почестей и славы… с подобными вам людьми наше дело было бы непобедимо, но война бы продолжалась бесконечно… продолжайте служить Франции… Я собираюсь написать историю наших совместных великих достижений…» — стандартный жаргон солдат-политиканов в течение веков, но в исполнении Наполеона и в данных обстоятельствах полный, как мог бы сказать поэт Йейтс, «ужасной красоты». Наполеон обнял командующего, генерала Пти, и расцеловал своих орлов. Затем, точно зная, когда следует опускать занавес, объявил, что готов ехать.

II

Длинная кавалькада направилась в Бриар, место первой остановки. Наполеон ехал в одном экипаже с Бертраном. На этом первом этапе императора сопровождала гвардия. Печальное путешествие началось. Оно продолжалось восемь дней, которые остались в памяти Наполеона и в памяти тех, кто сопровождал его, горечью и моральным убожеством, каких не было ни при 550-мильном бегстве от Москвы к Неману, ни при долгом отступлении от Лейпцига к Рейну.

Их путь лежал через Невер и Руан к Лиону. Стояли погожие весенние дни, и на первом этапе продвижение шло быстро и без происшествий. Во всех городах и деревнях, через которые проезжал Наполеон, его встречали с почтением, а иногда и с энтузиазмом. В Невере он услышал знакомое «Да здравствует император!», а в Лионе какая-то старая дама прижалась к окну кареты и благословила его. Но когда кавалькада начала спускаться по Роне, атмосфера изменилась: на смену сердечности пришла угрюмость, а потом и враждебность, столь злобная, что Наполеон был расстроен и задет.

Около Баланса тех, кто ехал в авангарде, ожидала неожиданная встреча. Они столкнулись с маршалом Ожеро, лионским предателем, который ехал им навстречу, и предупредили его, что неподалеку император. Но Ожеро не стал уклоняться от столкновения, и, когда карета остановилась и Наполеон вышел из нее, он ответил на приветствие императора грубостью. Уже когда они расходились, Наполеон, возможно в насмешку, спросил: «Куда вы едете? Ко двору?»[9] Ожеро резко ответил, что он едет в Лион, и начался обмен колкостями. Наполеон сказал, что маршал плохо себя вел во время последней кампании, на что Ожеро ответил, что причина нынешнего жалкого положения Наполеона — его собственные ненасытные амбиции. Когда Наполеон вернулся к своему экипажу, маршал не снял шляпу, а продолжал угрюмо стоять сложив руки за спиной. Для императора это стало предвестием ожидающего его впереди приема. Ожеро с чувством заявил полковнику Кэмпбеллу: «Ему бы следовало выйти на батарею и погибнуть в бою!» Странный совет со стороны человека, сказавшего Макдональду на берегах Эльстера: «Вы думаете, я такой дурак, чтобы погибать ради немецкого пригорода?»

До сих пор Наполеон был спокоен, даже жизнерадостен. Когда они пересекали места, где он служил в молодости лейтенантом, он сказал одному из спутников: «Я начал игру с шестифранковой монетой, а вышел из игры богачом». Но свет утреннего солнца, ложащийся на сады и виноградники, должно быть, пробуждал и более сентиментальные воспоминания. Именно здесь он влюбился в шестнадцатилетнюю Каролину Колумбье, застенчивую красавицу брюнетку, чья мать жалела бедного мальчика, оказавшегося вдали от дома без друзей и денег. «Никто не мог быть более невинным, чем были тогда мы, — напишет он на острове Святой Елены, описывая свои утренние свидания с Каролиной более тридцати лет назад. — Может быть, никто этому не поверит, но все наши радости состояли в том, что мы вдвоем ели вишни»*.

Первая явная демонстрация провансальской враждебности произошла в Оранже, где экипажи окружила толпа с криками «Да здравствует король!» и оскорблениями. Дело ограничилось восклицаниями, но настроение толпы было достаточно зловещим, чтобы комиссары поспешили миновать Авиньон в пять утра, не меняя лошадей. Часом позже в Сен-Андиоле с этой целью была сделана остановка, и Наполеон, выказывающий признаки депрессии и физического изнеможения, поднялся на холм с Кэмпбеллом и Бертраном. Впереди шел лакей, и именно он встретил курьера с почты, который спросил, правда ли, что экипажи у подножия холма входят в кортеж Наполеона. Чтобы не допустить новую демонстрацию враждебности, лакей пытался отрицать это, но курьер ему не поверил. Заявив, что он — старый солдат, служивший с Наполеоном в Египте, курьер предупредил лакея о приеме, который готовится императору в Оргоне, следующей деревне на пути. «Тамошние бедолаги воздвигли виселицу и повесили на ней чучело во французском мундире, залитом кровью, — сказал он. — Должен сказать, что я сильно рискую, но вы все же воспользуйтесь моим предупреждением». Затем он умчался прочь галопом, а лакей вернулся, чтобы сообщить весть генералу Друо.

На обочине дороги было проведено совещание, которое приняло решение. Наполеон, одетый в синий плащ и круглую шляпу (носить белую кокарду он отказался) был посажен на лошадь и послан вперед с одним курьером, которого звали Амандрю. По прибытии в Ортон всадники обнаружили, что страхи ветерана вполне оправданы. Здесь действительно стояла виселица с измазанным кровью чучелом, а вокруг нее толпились жители деревни, жаждущие крови тирана Никола — это была презрительная кличка Наполеона. Двое всадников поспешно миновали деревню, и, похоже, никто не заподозрил, что ездок в круглой шляпе был тем самым человеком, который почти поколение властвовал в Западной Европе.

Но свита так легко не отделалась. Толпа, возглавляемая мэром, тем же самым человеком, который пал на колени перед генералом Бонапартом, когда последний проезжал через деревню, возвращаясь на север из Египта, окружила комиссаров с криками: «Долой корсиканца!» Мэр, с готовностью признаваясь, что в 1799 году он совершил ошибку, заявлял, что хочет повесить негодяя собственными руками. Затем кто-то обнажил саблю и приказал кучеру императора кричать: «Да здравствует король!» Храбрый слуга отказался; его спас приказ комиссаров ехать дальше. Кортеж миновал деревню, но его пассажиры были сильно потрясены этим инцидентом. Раз тут такое происходит, решили они, то им очень повезет, если они довезут своего пленника до побережья живым.

Проехав немного вперед, Наполеон и Амандрю спешились у гостиницы «Ля Калад» — жалкого придорожного постоялого двора. Когда Наполеон вошел на кухню, хозяйка спросила его: «Тиран скоро здесь проедет?» В свете событий следующего года ее вполне можно назвать прорицательницей, так как она сказала: «Глупо думать, что мы от него избавились. Директория отправила его в Египет, но он вернулся. Я всегда говорила и буду говорить, что мы никогда от него не отделаемся, пока он не окажется на дне нашего колодца во дворе, засыпанный камнями!» Иногда утверждают, что Наполеон Бонапарт не имел чувства юмора, но данный случай доказывает обратное. Он от всей души согласился с хозяйкой и получил известное удовлетворение от ее смущения (и суетливой услужливости), когда прибыли комиссары и она узнала, кто ее гость на самом деле.

Когда экипажи были поставлены во двор и ворота заперты, все общество уселось обедать. Один из очевидцев говорит, что Наполеон, опасаясь яда, не притрагивался к еде. Скорее всего, у него просто не было аппетита.

Пришло известие, что в Эксе, следующем городе по пути, собирается враждебно настроенная толпа. Комиссары, решив не рисковать, отправили мэру написанное в энергичных выражениях послание, требующее запереть городские ворота и предупреждающее, что любая демонстрация будет разогнана силой оружия. Предупреждение возымело эффект — мэр ответил, что подчинится приказам и отвечает за поведение горожан.

Тем временем, однако, толпа собралась и у «Ля Калад». Любопытные сжимали пятифранковые монеты, чтобы сравнить отчеканенный профиль с обликом коренастого человека в синем плаще и круглой шляпе. Аналогичное сопоставление привело к опознанию бежавшего Людовика XVI и его аресту в Варение в 1791 году — ирония, возможно, не ускользнувшая от беглеца, ковыряющего вилкой в тарелке. По крайней мере, он познал истинную цену народного признания. Он задремал на плече у своего лакея, но был разбужен шумом за запертыми воротами. «Если бы мне сейчас предложили корону Европы, — тихо сказал он, — я бы от нее отказался… Я был прав в своей низкой оценке человечества». Затем, измученный долгим путем и дорожными приключениями, он уснул.

Но комиссары не спали. Они были заняты разработкой плана, как доставить их подконвойного к месту назначения живым. Было предложено одеть Наполеона в мундир австрийского офицера. Император согласился на этот маскарад и облачился в запасной мундир генерала Келера. Таким образом они сумели вырваться из «Ля Калад», но кавалькаду узнали, когда она проезжала под стенами Экса, и снова раздались крики: «Долой Никола! Долой тирана!» Наполеон, услышав их, уничтожающе отозвался о непостоянстве провансальцев. «Во время революции тут происходила ужасная резня, — вспомнил он. — Восемнадцать лет назад я прибыл сюда с тысячным отрядом, чтобы спасти двух роялистов, которых собирались повесить. Их „преступление“ состояло в том, что они носили белые кокарды, и я не без труда спас их. А теперь, как видите, здесь готовы проделать то же самое с людьми, которые не носят этих кокард!» За Эксом процессию поджидал жандармский эскорт, благодаря которому путники спокойно добрались до замка Люк.

Именно здесь, в доме префекта, произошла единственная приятная для Наполеона встреча на всем пути. Здесь его ждала сестра Полина, самая красивая и дружелюбная из всех сестер Бонапарт. Она расстроилась, увидев брата в австрийском мундире, и Наполеон сменил его, чтобы сделать ей приятное. Полина сказала ему, что отправится вслед за ним на Эльбу, и впоследствии сдержала обещание. Это произошло 26 апреля, на седьмой день его пути в ссылку.

III

Бернадот, шведский кронпринц, мечтавший о том, чтобы взойти на опустевший трон, не долго оставался в Париже. Он вскоре решил, что было бы неразумно проверять чувства парижан к нему, поведшему шведов в бой против своего благодетеля. Он полагал, что его совершенно неправильно поняли. Направленные против него лично демонстрации, происходившие за время его недолгого пребывания, удивляли его, так как он не видел ничего дурного в том, что на пути от Саксонии до нижнего Рейна помогал рубить своих бывших товарищей. Бурьен, сам предатель, был слегка удивлен такой наивностью, особенно когда Бернадот признался, что его ставит в тупик мнимая готовность французов взять в правители принца-Бурбона. «Я был удивлен, — говорит Бурьен в один из редких моментов откровенности, — что Бернадот с его-то умом может воображать, что воля подданных оказывает какое-то влияние на смену власти. Не слишком довольный своим пребыванием в Париже, — продолжает Бурьен, — он через несколько дней отбыл в Швецию».

В тот момент в Париже собралось столько коронованных и лишившихся короны особ, сколько никогда не бывало ни в одном городе. Император Наполеон покидал Фонтенбло, императрица Мария Луиза с королем Римским готовилась уезжать в Вену. Разведенная императрица Жозефина развлекала правящего царя России, императора Австрии и короля Пруссии, а ей помогала дочь Гортензия — бывшая королева Голландии. В столице находился и граф д’Артуа как полномочный представитель восстановленного на престоле короля Франции, ожидающего официального приглашения в Стэнморе в английском графстве Миддлсекс. Средний француз не знал, кому присягать на верность, и это невежество вполне простительно.

Призыв Людовику пришел 20 апреля, в тот самый день, когда его соперник покинул Фонтенбло. Под одобрительными взглядами толпы кокни затянутый в тугой корсет принц-регент в сопровождении пышного военного эскорта отправился за своим царственным братом. Повсюду были развешаны белые цвета Бурбонов, стены Девоншир-Хаус украшали флаги и гербы Франции и Англии, а лондонцы насвистывали популярную песенку сезона — «Белую кокарду». Два толстых монарха встретились и обнялись у «Аберкорн-Армз» в Стэнморе, куда изгнанника привезли радостные англичане, которые сами впряглись в его экипаж. Жалко, что едкий герцог Веллингтон не присутствовал при этом акте примирения двух стран. В противном случае историю, возможно, украсила бы очередная из его сардонических острот. Когда веселых франкофилов заменили лошадьми, процессия направилась к отелю Гриллона на Албемарл-стрит, на Пикадилли, где оркестр герцога Кентского играл «Боже, спаси короля» в честь хозяина и гостя. Царственных особ вышли встречать лорд-мэр и олдермены, а за их спинами толпились эмигранты (среди которых была и Фанни Барни) в надежде, что утомленный Людовик запомнит их как тех, кого наполеоновские амнистии не соблазнили на возвращение домой. Несколько дней спустя, когда враждебность южан заставляла свергнутого императора поторопиться с выездом из страны, Людовик ступил на берег Франции навстречу приветствиям не менее громогласных северян. Сопровождавшие его эмигранты были в возбуждении. После двадцати лет изгнания они вернулись на французскую землю, и мысли большинства из них, без сомнения, были обращены к будущему. Однако среди них был один, кто не забывал о прошлом. Покидая свое убежище в британском Сомерстауне, аббат Каррон обращался в своем прощальном письме к «благородным и чувствительным душам, которые… относились как к брату и лелеяли как сына бедного иностранца, неприметного гражданина в своей стране, который остался и должен был остаться неизвестным у вас». Его письмо заканчивается такими словами: «Провидение требует от меня этой великой жертвы, которая для меня подобна новой эмиграции…» В 1814 году политические изгнанники могли быть абсолютно уверены, что в Англии они найдут безопасность и гостеприимство. Никто их не арестовывал на основании полузабытых договоров и не сажал в самолеты, доставлявшие их в руки палачей. В этом отношении мы, англичане, похоже, совершили большой регресс. Копию письма аббата Каррона следовало бы вставить в рамку и повесить на стенку в кабинете сменяющих друг друга министров внутренних дел.

Долгое путешествие к Средиземному морю почти закончилось. 27 апреля усталые путники достигли Фрежюса, маленького порта, где менее пятнадцати лет назад генерал Бонапарт и более удачливые из его спутников сошли на берег после окончания своих египетских приключений и отправились на север, чтобы положить конец революции. Сейчас Наполеона не окружали обрадованные французы, умоляющие избавить их от коррумпированного и некомпетентного правительства, однако капитан Ашер, командующий английским фрегатом «Неустрашимый», устроил салют из двадцати одной пушки в знак приветствия то ли бывшему императору, то ли комиссарам. Как бы то ни было, начальство сделало ему за это выговор.

Неподалеку на якоре стоял французский бриг с метким названием «Непостоянный», но на нем развевались цвета Бурбонов, и Наполеон предпочел британское гостеприимство. К счастью, русский и прусский комиссары отбыли. На Эльбу Наполеона должны были сопровождать представители Англии и Австрии — полковник Кэмпбелл и генерал Келер, пара воспитанных сторожевых псов.

В одиннадцать вечера 28 апреля Наполеон поднялся на борт и сразу проявил свою сердечность и дружелюбие, которыми столь часто превращал врагов в друзей. Первыми он покорил матросов на нижней палубе, и вскоре вся команда называла его «отличным парнем» — вся, за исключением боцмана Джо Хинтона, который оказался неподвластен очарованию Наполеона и рычал «Чушь!» всякий раз, как его товарищи начинали восхвалять своего великого пассажира. Сварливость Хинтона продолжалась до тех пор, пока он не получил свою долю наполеондоров, которые император раздал команде, покидая судно.

К тому времени Наполеон окончательно успокоился. Собранный, рассудительный, умственно бодрый и дружелюбно общительный, он стал доктором Джекилом из Тильзита, а мистер Хайд последних четырех недель отошел в тень[10]. Кроме того, он был очень тактичен. На борту судна по странному совпадению находился племянник сэра Сиднея Смита, английский авантюрист, о которым Наполеон как-то выразился, вспоминая, как упорно Смит оборонялся в Акре: «Этот человек заставил меня пожалеть о моей судьбе». Но теперь он сказал лишь: «А, я встречался с этим человеком в Египте».

Для всех плавание оказалось приятной, спокойной прогулкой, а для немногих привилегированных, обедавших и разговаривавших с государственным узником, оно стало откровением — они познакомились не только с поразительной способностью Наполеона оправляться после удара, но и с его тайными мыслями.

Австрийца Келера он предупреждал, что торжествующая Россия будет опасна, и объяснял, что означает для Габсбургской империи ее расширение. Капитану Ашеру он поведал о своей мечте построить флот из трехсот линейных кораблей. Когда скептичный моряк спросил, где взять для них экипаж, Наполеон сказал, что намеревался набрать моряков во всех приморских городах Франции и обучить их в Зейдер-Зе[11]. Снисходительно улыбаясь, британский капитан ответил, что моряк-призывник во время урагана будет представлять собой жалкое зрелище. Вероятно, он позабыл, что половина его собственного экипажа была завербована насильно. Без всякой злобы Наполеон предсказывал Бурбонам бурную судьбу и сделал несколько пренебрежительных замечаний о боеспособности австрийцев, русских и пруссаков, которые только что скинули его с трона, но, похоже, к Блюхеру он относился с большим уважением. «Этот старый черт, — признался он, — причинял мне больше всего хлопот. Я разбивал его вечером — а утром он уже был тут как тут. Если я громил его утром, он собирал армию и давал новый бой еще до вечера». Он словно заглядывал на год вперед, оценивая вклад Блюхера в финальный разгром 18 июня 1815 года.

4 мая, когда «Неустрашимый» бросил якорь у Портоферрайо, боцман Хинтон тоже подпал под чары императора и присоединился к хору английских матросов, желающих на прощанье: «Доброго здоровья, ваша честь, и пусть вам в следующий раз повезет больше».

На смену весне шло лето, а со всех концов Европы к границам Франции тянулись длинные шеренги усталых людей в ветхих, залатанных мундирах. Это были военнопленные, освобожденные по условиям мира, попрошайничающие по пути домой, в страну, которую они покидали закаленными бойцами или новобранцами в одну из кампаний, почти беспрерывно сотрясавших континент. Они шли на юг от портов на Ла-Манше, сходили на берег с английских кораблей после своего освобождения с блокшивов в эстуариях английских рек, или из новой тюрьмы, окутанной туманами Дартмура, которая до сих пор выполняет свою роль Голгофы, или из тех городков, протянувшихся на север вплоть до Эдинбурга и Ашбертона, где они жили почти на свободе, в отличие от гораздо меньшего числа пленных англичан, с 1803 года томившихся в крепостях Биче и Верден.

Они шли по Пиренейским перевалам, мимо бесчисленных неглубоких могил своих товарищей, из португальского и испанского плена, и по Саксонской равнине, видевшей много поражений и побед. Они шагали на запад из Силезии, из Чехии, с Балтийского побережья и на север из Италии, а иногда встречались и смешивались с группами изможденных людей, переживших отступление из Москвы и сибирский плен, уготованный для тех солдат Великой армии 1812 года, которые не захотели умирать. Призраки эпохи, уже ставшей историей, они с изумлением глядели на праздничные приготовления во французских приграничных городах, ожидавших почетного визита бурбонского принца. Бывшие пленные слышали о Бурбонах, но не многие среди них когда-либо видели их воочию. Их умственный горизонт был ограничен более свежими воспоминаниями о триумфах кое-как вооруженных добровольцев под Жемапом и Флерюсом и о долгой цепочке императорских побед от Лоди до Бородина. По большей части они пресытились славой, но не могли себя заставить аплодировать хлыщам аристократам, вырядившимся в мундиры Национальной гвардии, пришедшим на смену Имперской гвардии, или с энтузиазмом отвечать на приглашения буржуа надеть белые кокарды и салютовать людям, игравшим в вист на английских водах, пока они брали одну за другой все европейские столицы. Вскоре многие из них попали в беду, а то и оказались в тюрьме за открытое выражение бонапартистских взглядов. Они не могли и не хотели приспособиться к образу жизни, который уже умирал, когда их отцы разграбили арсенал в Доме инвалидов и с теми 30 тысячами мушкетов совершили революцию. Именно они составили ядро тех, кто отвергал абсолютизм — не только в Париже, но и в Вене, Мюнхене, Варшаве, а потом и в Москве. Сами того не зная, они стали знаменем и движущей силой национализма, схватившись за веревки колоколов, которые возвестят кончину монархий. Но прежде чем это случилось, еще должен был состояться короткий и шумный эпилог.

Одна из групп имперских солдат, медленно движущаяся на юг по Нидерландам, шла на родину через Брюссель и Шарлеруа. Может быть, они останавливались купить фрукты и сливки у одной из двух ферм, расположенных при большой дороге — Ла-Айе-Санте и Угумона — и не знали, что иные из них сложат свои кости в окрестных садах и канавах: в нескольких минутах ходьбы от обеих ферм находилось низкое плато, которое местные жители называли Мон-Сен-Жан, а за ним скрывалась деревушка, известная как Ватерлоо.

Комментарии

Глава 2

Стр. 28. Маршалу Макдональду в течение следующего года еще неоднократно придется давать своему повелителю совет сконцентрировать силы. И лишь когда станет слишком поздно, этот совет будет принят. Интересно отметить, что в молодости Наполеон был решительным сторонником концентрации сил, а теперь в общей стратегии уступал некоторым из своих учеников. Только двое из двадцати шести маршалов Наполеона, Даву и Массена, были способны выигрывать крупные битвы собственными усилиями. Превосходным стратегом также был Сульт, но его стратегия была по преимуществу оборонительной. Остальные военачальники были мастерами тактики, но обнаруживали неспособность командовать более крупными силами, чем отдельные корпуса.

Стр. 47. Капитан гессенских лейб-гвардейцев Редер, уцелевший при отступлении из Москвы, после бегства из России был на несколько недель интернирован в Штральзунде. Гарнизонный командир-садист взял в привычку избивать своих солдат возле двери узника стеком и саблей плашмя. Похоже, что служба в шведской армии была столь же унизительной и жестокой, как и в прусской, где офицеры обращались с рядовыми как с крепостными.

Глава 4

Стр. 74. …выступал на стороне роялистов… — Бесьер был единственным из наполеоновских маршалов, который с оружием в руках защищал Бурбонов от парижской толпы. При штурме Тюильри в августе 1792 года он входил в состав королевского гарнизона. Слишком незаметный, чтобы быть объявленным вне закона, он через месяц вышел из подполья и вступил в республиканскую армию в Пиренеях. Он впервые встретился с Наполеоном, когда служил кавалерийским капитаном в Итальянской армии.

Стр. 75. Густав Адольф погиб в бою, но эта битва оказалась поворотным пунктом в Тридцатилетней войне, которая опустошала Центральную Европу в первой половине XVII века.

Стр. 84. Латур-Мобур был типичным солдатом того времени. Позже в этой кампании он потерял ногу, а когда слуга посочувствовал ему, сказал: «Ты дурак! Теперь тебе придется чистить только один сапог!»

Глава 5

Стр. 96. Невоенному человеку может показаться странным, что главнокомандующий может спать во время подобного сражения, но на самом деле это случается не так уж редко. Фельдмаршал Монтгомери поступил так же при начале наступления под Эль-Аламейном, удалившись спать в свой прицеп. Как он позже объяснил в радиопередаче, чтобы управлять ходом боя, нужен ясный ум, а для этого совершенно необходимо отдыхать. Раз все планы приняты, полководцу остается только ждать, когда подчиненные воплотят их в жизнь. А за двое суток, предшествовавших 21 мая, Наполеону выпадало не более чем один-два часа для отдыха.

Глава 6

Стр. 126. Дружба Жюно с Наполеоном восходит к штурму Тулона в 1793 году, когда он был сержантом, а Наполеон командовал артиллерией. Жюно сопровождал Наполеона в большинстве его кампаний, включая экспедицию в Египет. Когда создавалась новая знать, Наполеон хотел сделать Жюно герцогом Назаретским в честь его победы над турками в Святой земле, но передумал, когда ему сказали, что солдаты будут звать нового герцога «Жюно из Назарета». Жюно, верный друг и доблестный солдат, был одним из самых невезучих генералов Великой армии. Снова и снова он оказывался в одном шаге от желанного маршальского жезла, но всякий раз какая-нибудь неудача с его стороны все расстраивала. Он был первым из личных друзей Наполеона, который столкнулся с Веллингтоном в 1808 году, во время французского десанта в Португалию, закончившегося победой англичан под Вимиеро и перемирием, по которому французы были любезно доставлены домой на английских кораблях. Вскоре после своего возвращения во Францию в 1813 году Жюно покончил с собой.

Глава 8

Стр. 177. То же самое произошло в Линьи, за два дня до Ватерлоо, когда корпус д’Эрлона, достаточно сильный, чтобы добиться под Катр-Бра либо под Линьи решительной победы, весь день маршировал туда-обратно, подчиняясь взаимоисключающим приказам начальников. Что любопытно, в первом из этих сражений командовал Ней.

Стр. 178. Понятовский заслуженно получил свой жезл. Племянник Станислава, последнего польского короля, он поступил на службу к французам, когда Великая армия взяла Варшаву в 1806 году. Хотя Наполеон так и не дал свободу Польше, на что надеялись Понятовский и все патриотично настроенные поляки, князь сохранил верность императору, и возглавляемые им отряды были из самых боеспособных и решительных во всей французской армии. Они участвовали во всех кампаниях, которые Наполеон вел в последние семь лет. 36 тысяч поляков перешли Неман, участвуя во вторжении в Россию в 1812 году.

Стр. 186. Но это не помешало Бернадоту издать собственный бюллетень (серьезное нарушение военной дисциплины), в котором восхвалялось их поведение. За это он был разжалован и изгнан с поля боя.

Эти ракеты, изобретенные полковником (впоследствии сэром Уильямом) Конгривом, применялись в войне на Пиренейском полуострове по настоянию принца-регента, но консервативный Веллингтон не питал к ним ни малейшего доверия вследствие их непредсказуемости. «Я не собираюсь поджигать города, а для чего еще нужны ракеты — не знаю», — писал он в своих донесениях.

Лейтенант Стрэнджуэйз впоследствии поднялся в чине до генерала. По иронии судьбы он погиб при Инкермане, сорок один год спустя сражаясь против русских в Крыму.

Стр. 189. Интересно сопоставить процент потерь среди старших офицеров Великой армии с соответствующими цифрами Первой и Второй мировых войн. При Ипре и Эль-Аламейне случаи гибели старших чинов с обеих сторон были сравнительно редки. В наполеоновских кампаниях вероятность быть убитым, раненым или попасть в плен возрастала после повышения в чине до полковника. В один-единственный день Бородинской битвы в сентябре 1812 года погибло более двадцати генералов.

Глава 9

Стр. 207. Этим изображением Жерома-изгнанника мы обязаны перу Беньо, его министра финансов, но справедливости ради добавим, что Беньо писал и следующее: «Будучи лучше подготовленным, он бы, без сомнения, выдержал груз своего имени, каким бы тяжким тот ни был». Более симпатичная сторона неровного характера Жерома проявилась в битве при Ватерлоо, случившейся восемнадцать месяцев спустя. Под Угумоном он сражался с большой доблестью. Он был единственным из первых Бонапартов, который дожил до основания Второй империи в середине века и воспользовался выпавшими при этом на его долю почестями.

Стр. 212. Гвардейского артиллерийского генерала Друо не следует путать с генералом Друэ, графом д’Эрлоном, знаменитым дивизионным генералом Великой армии. Друо, которого маршал Макдональд описывает как «самого честного и искреннего человека, которого я когда-либо знал, образованного, храброго, преданного и скромного», прошел целым и невредимым через все наполеоновские войны. В обычае Наполеона было посылать свою артиллерию далеко вперед, и Друо всегда спешивался и шел рядом со своими людьми, нацепив все свои регалии, словно нарочно вызывал огонь на себя. Однако он ни разу не получил даже царапины, а когда после Ватерлоо верность Наполеону угрожала привести его к такому же концу, что и Нея, он отказался бежать, лично явился в тюрьму Аббе в Париже и вызвался предстать перед судом. Впоследствии он был оправдан.

Стр. 220. После смерти отца Наполеон лично вызвался воспитывать своего десятилетнего брата Луи и дать ему образование, забрал его во Францию и поселил у себя. Наполеон, которому тогда был двадцать один год, жил на свое лейтенантское жалованье, и по прибытии в гарнизонный город у братьев было восемьдесят пять франков на двоих. Позже, когда Наполеон стал командующим, он взял Луи к себе в штаб.

Стр. 224. Письмо короля Баварского к Эжену. Письмо от тестя пронес Эжену через линию фронта молодой офицер, называвший себя майором Эберле, который на самом деле был князем Августом Турн-и-Таксис, адъютантом короля.

Стр. 232. Выражение «волосатые ранцы» обязано своим происхождением невыделанным козьим шкурам, из которых были сделаны ранцы французских пехотинцев.

Стр. 234. Майкл Гловер в книге «Победы Веллингтона на Пиренейском полуострове» сообщает некоторые интересные факты об убойной силе применявшихся с обеих сторон ружей. Англичане и португальцы, говорит он, были вооружены гладкоствольными кремневыми ружьями со стволом длиной 39 дюймов, стреляющими пулями весом чуть больше унции, которые могли поразить человека на расстоянии до трехсот ярдов, но тренированные солдаты часто промахивались уже на расстоянии восьмидесяти ярдов, а число осечек достигало двух на тринадцать выстрелов. Такое ружье можно было перезарядить за 12–15 секунд. Ненадежность огнестрельного оружия с обеих сторон диктовала тактику боя: именно поэтому солдаты сражались в тесном строю, а пехота строилась в каре для защиты от вражеской кавалерии. Однако некоторая часть английских солдат была вооружена винтовками Бейкера с дулом длиной 30 дюймов и нарезкой в стволе на четверть оборота, которые точно били на триста ярдов. Сэр Джон Мур, убитый в 1809 году под Ла-Коруньей, уделял большое внимание стрелковой подготовке во время обучения новобранцев, и это, вкупе с наличием винтовок у британских подразделений, давало стрелкам Веллингтона решительное преимущество. Наполеон тоже мог бы принять на вооружение винтовки, но отказался от них в 1807 году, потому что их перезарядка требовала 30 секунд.

Глава 10

Стр. 243. Случай полковника Вирио интересен тем, что показывает, как несправедливость может уничтожить честного человека, по неведению попавшего в жернова политики. В 1800 году переодетые агенты Фуше ворвались в дом одного сенатора в поисках компрометирующих документов и похитили хозяина. Сенатор вернулся домой невредимый и, довольный уже и этим, хотел замять дело, но Наполеон, придя в ярость из-за такого бесцеремонного обращения с одним из своих представителей, велел Фуше провести строгое расследование и арестовать виновных, что Фуше и сделал, избрав в жертвы двух невинных козлов отпущения, которые предстали перед судом по обвинению в похищении. Так случилось, что одним из их судей был Вирио, знающий, что они невиновны, и он приложил все усилия, чтобы спасти их от палача. Когда это не удалось, он не оставил своих попыток хотя бы добиться для них посмертной справедливости. В результате он сам стал жертвой безжалостного полицейского преследования, впал в немилость и пребывал в отставке до тех пор, пока стране в минуту опасности не понадобились даже мечи козлов отпущения.

Вирио шестьдесят лет вел борьбу за свое честное имя, но не преуспел и умер в 1860 году, так и не узнав, кто же исковеркал его жизнь. Это выяснили Кретино-Жоли, историк Вандейского восстания, который изучил все бумаги полковника, и Ленотр, терпеливый исследователь всех тайных сторон Революции и империи, поставивший своей целью доказать невиновность не только Вирио, но и тех несчастных, из-за которых он пострадал.

Стр. 247. Капитуляция генерала Дюпона в Байлене в 1808 году нанесла большой урон боевому духу Великой армии и стала, в сущности, первой катастрофой такого рода. В плен попали 18 тысяч человек. Генерал по приказу Наполеона предстал перед трибуналом и был приговорен к заключению.

Стр. 249. Виконт Каслри, в свои молодые годы политический оппортунист (его избрание в возрасте 21 года в парламент от графства Даун обошлось в 60 тысяч фунтов), тем не менее был крайне прозорливым и дальновидным государственным деятелем, своим консерватизмом не уступавшим Меттерниху. В годы, следовавшие за свержением Наполеона, в котором он играл такую важную роль, он игнорировал поднимающуюся волну национализма и стал непопулярен у себя на родине. Он совершил самоубийство через год после смерти Наполеона в возрасте 53 лет.

Глава 11

Стр. 275. Описывая поведение своих необученных солдат в этом бою, Мармон пишет в мемуарах: «Новобранцы, прибывшие днем раньше, стояли в строю и вели себя в смысле храбрости подобно ветеранам. О, сколько героизма во французской крови!» Затем он приводит рассказ о тех двух новобранцах в бою под Шампобером.

Глава 13

Стр. 324. Астианакс — сын Гектора. После падения Трои греки-победители сбросили его со стены, чтобы Троя больше никогда не возродилась.

Стр. 330. Оригинал этого важнейшего донесения до нас не дошел, поскольку Блюхер, прочитав его, отпустил гонца. Текст донесения взят из немецкого перевода, сделанного в то время, и, кажется, сомневаться в его достоверности не приходится.

Стр. 352. Во время написания памфлета Шатобриан жил со своей женой на улице Риволи в страхе перед тайной полицией Наполеона. По ночам писатель прятал все черновики себе под подушку, а днем мадам де Шатобриан таскала их под нижней юбкой. Во время наступления союзников на Париж памфлет был в строжайшем секрете отпечатан страница за страницей, но был обнародован в тот же день, когда союзники вошли в город. Его полное название «От Бонапарта к Бурбонам».

Глава 15

Стр. 399. Кабанис Пьер Жан Жорж (1757–1808) — врач и политик, игравший важную роль в революции. Он был известен своим глубочайшим интересом к токсикологии. Он умер при таинственных обстоятельствах, по легенде испытывая одну из своих микстур. Если он дал Наполеону тот же самый яд, который использовал Кондорсе, совершивший самоубийство в тюрьме в 1794 году, вероятно, смесь была слишком старой и выдохлась.

Стр. 402. Битва при горе Табор неподалеку от Акры произошла во время Египетской экспедиции 1798–1799 годов. Генерал Клебер (позже французский главнокомандующий; он погиб от руки убийцы) целый день сражался в пустыне против 25-тысячной турецкой конницы, отрезавшей его двухтысячный отряд от основных сил. Его спас лично Наполеон, устроивший туркам страшную резню.

Глава 16

Стр. 420. Каролина Колумбье писала Наполеону вскоре после того, как он в 1804 году присвоил императорский титул, напоминая ему об их юношеской идиллии и спрашивая, нельзя ли что-нибудь сделать для ее брата. Наполеон, всегда исключительно благородный по отношению к своим старым друзьям, ответил ей сразу же, несмотря на то, что Каролина была замужем за неким Брессье. Вскоре Брессье стал президентом коллегии выборщиков, брат Каролины — лейтенантом, а сама Каролина — фрейлиной при матери Наполеона. Кроме того, все родственники семьи Колумбье, во время революции объявленные вне закона, были вычеркнуты из списка эмигрантов.

Примечания

1

Первое издание книги Делдерфилда вышло в 1968 г. второе — в 1984 г.; Германия еще существовала в виде двух государств. (Примеч. ред.)

2

Эркман-Шатриан — литературное имя французских писателей Эмиля Эркмана (1822–1899) и Шарля Шатриана (1826–1890); автор ошибочно указывает один год рождения для обоих. (Примеч. ред.)

3

Военная школа — французская военная академия в Париже (фрд (Примеч. перев.)

4

Гаррота — удавливание при помощи железного кольца; эта казнь применялась в Испании вместо повешения по отношению к преступникам-дворянам. (Примеч. ред.)

5

Кассадор (порту г. kazador) — охотник. (Примеч. перев.)

6

В «Словаре русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812–1815 гг.» (Российски! архивъ, VIII, М., 1996) не числится ни Алсусьев, ни Алсуфьев, ни какой-либо другой генерал с похожей фамилией. Оставляю это упоминание на совести Р. Делдерфилда. (Примеч. перев.)

7

Монк Джордж (1608–1669) — один из главных деятелей реставрации династии Стюартов в Англии после смерти Кромвеля; возвел на престол Карла II Стюарта. (Примеч. перев.)

8

Битва под Каллоденом ознаменовала разгром якобинского восстания в Шотландии в 1746 г.; Младший Претендент — принц Карл Эдуард Стюарт, претендовавший на английский престол. (Примеч. ред.)

9

Во французском языке второй вопрос Наполеона может быть понят иначе: «В суд?» (Примеч. перев.)

10

Делдерфилд ассоциирует Наполеона с героем философской повести Р. Л. Стивенсона о двойничестве «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886): в обличье Джекила этот персонаж олицетворял добро, а в обличье Хайда — зло. (Примеч. ред.)

11

Зейдер-Зе — большой залив на севере Нидерландов. (Примеч. перев.)

Content

Рональд Фредерик Делдерфилд
Крушение империи Наполеона
Военно-исторические хроники

Глава 1 Казаки с Эльбы

Глава 2 Радость в Лондоне

Глава 3 «Только необходимое…»

Глава 4 На Саксонской равнине

Глава 5 «Ни пушки! Ни пленника!»

Глава 6 «Сомнительное разрешение существовать»

Глава 7 Чеснок и судьба

Глава 8 Битва народов

Глава 9 Ошметки былой славы

Глава 10 Музыка на снегу

Глава 11 Сапоги и решительность

Глава 12 Умирающий гладиатор

Глава 13 «Обнимите моего мальчика!..»

Глава 14 Появление нового слова

Глава 15 Гость Европы

Глава 16 Весеннее путешествие

Комментарии

Примечания