Капустин Андрей Иванович

Заметки поклонника святой горы

Забытая книга прославленного путешественника и исследователя (А. А. Турилов)

Читайте книги – в них уже все написано.

К. А. Майкова

Если говорить о заглавии вступительных заметок к этому изданию, то, пожалуй, сюда в равной мере подошло бы еще более эпатирующее и провокационное: «Архимандрит Антонин Капустин – забытый исследователь византийских и славянских древностей Афона». И это отнюдь не будет преувеличением. Как ни парадоксально, книга человека, признанного одним из основоположников российского византиноведения и славяноведения (собственно – палеославистики), неутомимого собирателя источников для развития и той и другой отрасли гуманитарного знания[1], давно и прочно забыта в отечественной и зарубежной науке (в том числе церковной). Можно сказать даже, что она туда просто не вошла, во всяком случае – в историю славистики. Судьба первой книги архим. Антонина в науке решительно отличается от судьбы последовавшего за нею почти через два десятилетия двухтомника «Поездка в Румелию» (СПб., 1879) и «Из Румелии» (СПб., 1886), который сразу же был воспринят (причем не только в России, но и учеными славянских стран) как кладезь сведений об источниках славянских древностей на Балканах, и прежде всего о древних рукописях. По горячим следам этим двум томам (или, собственно говоря, двум частям одной книги) были посвящены как минимум два обширных реферата, написанных весьма прославленными (в то время либо уже впоследствии) учеными[2]. С «Заметками паломника» ничего похожего не случилось, хотя книга заслуживает внимания отнюдь не в меньшей степени. Вокруг нее сложился (за одним исключением, о котором ниже) своеобразный заговор молчания[3]. Читая «Заметки» в первый раз, не знаешь, чему удивляться больше – числу открытий и наблюдений автора или же тому, скольким людям, для которых эти сведения были важны в научном плане, они остались неизвестными (честно признаться, к числу их до самого последнего времени относился и автор этих строк). Приведу лишь несколько примеров забытых заслуг архимандрита Антонина (далее практически все они отмечены в комментариях). Работая с греческим Синодиком, хранящимся в Протате, исследователь обратил внимание на содержащееся в нем поминание сербского «короля Димитрия», которого не смог отождествить с известными ему историческими лицами. Это единственное прямое указание христианского имени одного из крупнейших деятелей сербской истории XIV в. – короля Вукашина, погибшего в 1371 г. в битве с турками на реке Марица. Из-за незнания книги Антонина факт стал известен исследователям лишь более столетия спустя, с выходом в свет каталога греческих рукописей Афона Л. Политиса и М. Мануссакаса, на основании данных которого сербский историк искусства Иван Джорджевич написал специальную статью. В примечаниях к «Заметкам паломника» Антонин впервые полностью опубликовал месяцеслов Мирославова евангелия, древнейшей (между 1180 и 1200 гг.) сербской рукописи, хранившейся в ту пору в Хиландаре, но в новейшей монографии, посвященной истории этого памятника[4], данный факт и имя исследователя не упоминаются. В монастыре Ватопед ученый паломник видел византийскую мозаическую икону, принадлежавшую царице Анастасии Романовне, первой жене Ивана Грозного, вероятно, вложенную на Афон в память о ней. В новейшей обширной и обстоятельной монографии, посвященной византийским иконам, находящимся и находившимся в России, мы не найдем этого упоминания[5]. Вообще, тема «Антонин Капустин и православная средневековая живопись» может составить предмет особого разговора. Каждый раз, оказавшись в новом монастыре или ските, наблюдательный и чуткий к прекрасному автор «Заметок паломника» внимательнейшим образом рассматривал иконы и фрески, делал замечания о их стиле и иконографии, высказывал сомнения в датировках. Нет сомнений, что в описываемое время он (как и епископ Порфирий) видел византийских (и в особенности поствизантийских) художественных памятников больше, чем все российские университетские и академические ученые вместе взятые (не следует забывать, что изучение византийского искусства в ту пору только начиналось – в Московском университете К.К. Герц начал читать посвященный ему курс в 1857 г.). Поэтому хотелось бы, чтобы «Заметкам» была посвящена если не целая глава, то хотя бы отдельный раздел в замечательной книге Г.И. Вздорнова «История открытия и изучения русской средневековой живописи. XIX в.» (М., 1986), безусловно одном из лучших трудов по истории отечественного искусствознания. Однако на ее страницах архимандрит Антонин упоминается только один раз по случайному поводу. Почему «Заметки паломника» не привлекли к себе своевременно должного внимания – остается только гадать (в особенности учитывая огромный интерес тогдашнего гуманитарного научного сообщества к культурным сокровищам Святой Горы). Вероятнее всего, причин было несколько. Одна из них заключается в излишне скромном заглавии, где-то даже камуфляжном[6]. Не всякому придет в голову (и, как видим, – не пришло) искать исследовательские материалы (да еще столь изобильные) на страницах «заметок паломника», к тому же лица, облаченного духовным саном[7]. Другая заключалась в относительной научной молодости автора, имя которого еще не было на слуху (в случае с путешествием по Европейской Турции того же Антонина пятнадцати-двадцатилетний промежуток между поездкой и изданием книги о ней пошел последней только на пользу). Свою роль в невнимании к «Заметкам» сыграл, возможно, и своеобразный университетско-академический снобизм по отношению к настоятелю посольской церкви в Афинах. В каком-то смысле не случайно, что в числе немногих ученых, использовавших исследовательский материал «Заметок» Антонина, был его младший (учился 10 годами позже) «однокашник» по Киевской духовной академии (а возможно, и ученик), будущий архиепископ Владимирский Сергий (Спасский)[8]. Имеется, наконец, и причина полутехнического характера. Сочинение архим. Антонина существовало по преимуществу как публикация на страницах «Трудов Киевской духовной академии», отдельное издание (как это нередко было в XIX cтолетии) представляет собой сброшюрованный том оттисков, количество экземпляров которого неизвестно. Нельзя, к сожалению, повернуть время вспять и заставить прочесть (с несомненной пользой для себя) книгу архимандрита Антонина его современников и несколько последующих поколений. Но можно и должно оценить наконец по достоинству научную значимость его книги. Первым шагом к этому и является настоящее издание. Если же отвлечься от проблемы исследовательских приоритетов, то книга архимандрита Антонина представляет собой весьма увлекательное, хотя и не во всем легкое чтение. Основу ее составляют дневниковые заметки автора, даже не слишком сильно отредактированные[9]. Эта дневниковая основа придает живость и непосредственность повествованию и одновременно обнаруживает в авторе сочетание огромной эрудиции и нескрываемого интереса к различным сторонам и проявлениям окружающей жизни. Ему почти в равной мере интересны природа и история Афона (и античная, и христианская), монастырские и богослужебные уставы, иконография и иконописный стиль, книжные собрания и повседневный монашеский быт Святой Горы, взаимоотношения греческих и славянских общин на Афоне и современная ему борьба македонских болгар за церковную автономию. Немало места в «Заметках» занимают мысли о греческом и славянском национальном характере, о тяге на юг, свойственной жителям севера, и о будущем русского монашества на Афоне. Афон на страницах книги архимандрита Антонина многолик и многопланов. Читая «Заметки паломника», постоянно испытываешь смену полярных ощущений: «на Афоне за столетие с четвертью (примерно до середины 1980-х гг.) после Антонина почти ничего не изменилось» и «какие огромные перемены произошли на Святой горе за это время». И в обоих есть своя правда. Перемены в разных сферах, происшедшие за это время, были действительно очень велики. Афон пережил расцвет русского монашества, его вынужденный упадок после Первой мировой войны и революции и медленное возрождение в последние десятилетия XX и начале XXI в. В начале XX cтолетия Хиландарь, бывший до этого долгое время болгарской обителью, возрождается как сербский монастырь и сербская национальная святыня. К концу XX в. обезлюдели либо оскудели насельниками многие скиты и келлии, прежде всего славянские. Немало изменился и облик целого ряда святогорских обителей. В монастыре Кастамонит, Андреевском и Ильинском скитах на месте соборов, виденных архим. Антонином, высятся теперь новые. На месте руин собора XVII в. в Старом Руссике в 1928 г. был закончен и освящен новый храм. В новом (приморском) Пантелеймоновом монастыре автор «Заметок паломника» застал лишь начало огромного строительства, засвидетельствованное на снимках фотографом, сопровождавшим его спутника П.И. Севастьянова, новая трапезная (появление которой предсказывал Антонин) была возведена в Зографе. Сравнительно немного перемен произошло во внутреннем убранстве святогорских храмов, если не считать, конечно, реставрационных работ, освободивших древние стенописи от поздних наслоений. Последние значительные в художественном отношении росписи на Афоне были выполнены незадолго до путешествия нашего повествователя. В 1853 г. мастер Захария Зограф из Трявны расписал внешний экзонартекс собора Великой Лавры, и эти фрески мастера болгарского национального возрождения представляют своеобразный итог его творчества, наиболее гармоничное и стилистически единое произведение. И тем не менее еще четверть века назад, в первой половине 1980-х гг., Афон, описанный архимандритом Антонином в его «Заметках паломника», воспринимался (прежде всего в обиходном и бытовом отношении) вполне живой реальностью[10]. В ряде монастырей еще не было электрического освещения, отсутствовала развитая сеть шоссейных дорог, и основным средством передвижения (при наличии в монастырях некоторого числа автомашин) служили, как и столетия до этого, мулы (принципиально не снисходившие до того, чтобы уступать дорогу автомобилям), а самым верным – собственные ноги инока или паломника. Лодки на море, естественно, стали моторными, но это обстоятельство мало влияло на восприятие окружающего пейзажа. Все это дополнительно подчеркивало отрешенность от внешнего мира и обостряло ощущение неподвластности времени этого уникального во всех смыслах полуострова, воистину «земного рая».

* * *

Несколько слов нужно сказать о комментариях к этому изданию[11]. Они очень выборочны и определяются в первую очередь кругом научных интересов комментатора, а также состоянием изученности славянского рукописного фонда Афона. Всесторонний комментарий, которого книга несомненно заслуживает, требует привлечения целого коллектива специалистов в различных областях гуманитарного знания. Поэтому хочется дать несколько советов читателям «Заметок паломника».

Неизменным спутником российских ученых-путешественников (и светских, и духовных), посещавших Афон в середине XIX в. (В.И. Григоровича, еп. Порфирия (Успенского), архимандрита Леонида (Кавелина) и др., включая, конечно, и архимандрита Антонина) было сочинение Василия Григоровича-Барского, дважды побывавшего на Святой Горе и подробно описавшего ее состояние в 1740-х гг. Почти не сгущая красок, можно сказать, что «Путешествие» Григоровича-Барского было для них тем же, чем была для их современника Генриха Шлимана во время раскопок на Гиссарлыкском холме «Илиада» Гомера. Читателям «Заметок» архим. Антонина тоже небесполезно будет положить рядом книгу неутомимого «пешеходца» XVIII века. Это избавит от массы излишних комментариев и не составит большого труда, поскольку репринт издания Православного Палестинского общества 1885–1887 гг. вышел всего несколько лет назад в этом же издательстве[12].

Достаточно подробный и всесторонний очерк истории и современной жизни Афона с обширной библиографией читатель найдет в Православной энциклопедии (М., 2002. Т. 4. С. 103–181). В этом же издании опубликован уже также ряд статей, посвященных отдельным монастырям, скитам, святым и чудотворным святыням Святой Горы (М., 2001. Т. 2. С. 399–404 (Андрея апостола скит), 470 (Анны св. скит); 2002. Т. 4. С. 54–57 (Афанасий Афонский); 2004. Т. 7. С. 306–331 (Ватопед, Ватопедские мученики), 380–404 (Великая Лавра); 2005. Т. 9. С. 467–458 («Воспоминание отчасти Святыя Горы Афонские…»); 2006. Т. 11. С. 416–417 («Геронтисса», икона Божией Матери); Т. 13. С. 88–97 (Григория преп. монастырь); 2007. Т. 15. С. 358–370 (Дионисия преп. монастырь); Т. 16. С. 103–116 («Достойно есть», икона Божией Матери, Дохиар); 2008. Т. 19. С. 54–55 (Ефрем, гимнограф), 576 (Закхей Вагил); 2009. Т. 20. С. 301–315 (Зограф; Зографские преподобномученики); Т. 21. С. 8–13 (Иверская икона Божией матери), 23–60 (Иверские преподобномученики, Иверский монастырь), 167–168 («Игрушки императрицы Феодоры»); Т. 22. С. 219–227 (Илии пророка мужской скит); 2010. Т. 23. С. 375–376 (Иоанн, старец, переводчик); Т. 24. С. 384–396 (Иоанн Кукузель) и др.). В недалеком будущем ожидаются подробные статьи о столице Афона Карее и монастырях Каракалл, Кастамонит, Ксеноф и Ксиропотам.

Заметки поклонника святой горы

Статья I. Афины. Дафни. Фессалоника

Архипелаг, 13 июля 1859

Однажды мне довелось услышать запавшее в мою душу признание: «Когда мне удалась, – говорил некто негде в высоком самодовольстве, – та трудная спекуляция, я не знал, что подумать о себе». Мне можно было только слушать подобную речь. Ни отвечать, ни делать на нее замечание я не имел права. Но тот, к кому относился с своим словом испытавший удачу, весьма бы мог заметить собеседнику, что напрасно он затруднялся придумывать, что ему весьма легко было исполнить свой долг перед собою после удачи – забыв себя и отнесшись с хвалебным словом исключительно к подателю удачи. В обыденном взгляде на жизнь случаю отводится обширная область; в философии жизни она значительно сокращается; а философия веры отказывается признавать ее. Для доброго христианина всякая удача и неудача жизни есть вместе и урок вседетельного промысла Божьего, – засвидетельствование неложности и непреложности обетования Господа – быть с нами во вся дни до скончания века.

Случай ли это, например, расчет ли, венчаемый успехом, когда видишь одно за другим выполняющимися самые глубокие, самые сладкие, самые пламенные желания души? В условиях места и положения, какими обстанавливается детство человека, часто нельзя отыскать ни малейшего намека на его будущее. Все там влечет взор его в одну известную, определенную сторону, а между тем душа смотрит инуды. Дремучие леса и шестимесячные снеги – его привычная, неизменная панорама[13] – закрываются перед ним, малою и грубо начертанною картиною Печерской Лавры, занесенною на дальний север каким-то поклонником. Другой поклонник, грея свои трудные кости на полатях, рассказывает ему про теплынь киевскую, про чернослив и грецкие орехи, спеющие под открытым небом и растущие по дорогам, и, заманив его детский вкус, развивает перед ним картину чудес Божиих, переполняющих святое место, живописав перед ним и Сампсона[14], раздирающего пасть львови, и потерянный ход подземный из пещер до Царя-града... После того что́ уже ни говори будущему страннику, куда ни направляй его мысль и взор, ему все видится Киев с его дивною святынею, пленительною древностью, теплым воздухом и светлым небом. Что же далее? Непредвиденно, неожиданно, даже вопреки его собственной воле, каким-то необъяснимым дуновением какого-то незримого ветра он вдруг переносится действительно туда, откуда тайный зов слышался ему издавна, из детства[15]. Удача.

Довольно ли ее? Нет. Киевлянину стало припоминаться, что в то время еще, когда он думал о Киеве как о счастии другого мира, ему казалось, что за печерскою картинкою скрывается другая, и не одна, – далее ее, лучше ее, таинственнее, – что Киев есть только перепутье в Иерусалим – в Рай. И точно. Скоро святыня первостольного города Руси стала казаться ему неполною, теплота – недостаточною, тысячелетняя древность – слишком свежею, князь Владимир – только отсветом царя Багрянородного. Душа пленилась уже другими образами. Несравненно светлейшие точки блестят ему – до ослепления – на темной перспективе будущего. В то же время жизнь слагается так, что взор мысленный невольно должен обращаться в другую сторону, где ничто не светит, кроме памяти о минувшей удаче и веры в лучшую будущую, – за гробом. И опять удалось! Повеяло с разных сторон и занесло обитую стезю, а небитая, и дотоле не зримая, вывела удивленного путника туда, куда только один сладкий сон мог, по-видимому, поставить его! Что это: удача случая или удача расчета? Просто – удача, – даяние Божие, и ничего более!

В самом деле, мне кажется грешно не исповедовать милостей Божиих там, где они вопиют до того, что заглушают собою и голос скромности. И Царьград, и Иерусалим, и Фивы великие, стовратные, и Фивы седмивратные, и Афины славные, и вечный Рим, и столько других желанных мест я видел, перечувствовал сердцем, перемыслил умом. Удалось более, нежели сколько вместить мог. – Пробел оставался только там, где всего менее он мог быть, – на имени Афона.

Временем, наиболее благоприятным для путешествия, обыкновенно мне служило лето, делавшее тяжким пребывание на каменистой почве Аттики под палящими лучами солнца. По окончании праздников (с неделею Всех святых) в кругу духовной семьи нашей обыкновенно задаваем был вопрос: «Куда же на этот раз?» Ответом, также обыкновенно, было выжидание того, на что решится предлежащий вопрос. А ему решиться не всегда легко было – по причинам, о которых знает хорошо всякий путешествовавший, и в особенности – путешествовавший по востоку[16]. На этот раз всего более склонялась душа к соседнему острову Пелопа (Πελοπόννησος), вещее имя коего связывается с поразительнейшим баснословием древности, так дерзко отвечающим библейскому сказанию об Исааке, – к земле, где «первый» жил и царствовал Пелазг ὁ ἁντίθεος, изобретший постройку хижин и научивший людей питаться желудями и одеваться свиною кожею, – к памятной от дней детства Аркадии, где люди были некогда гостями и застольниками богов за свою правду и благочестие, и даже богами делались[17]. Как было не пожелать взглянуть на землю такой высокой, адамовской, простоты! Но не Пе́лопс и не Пелáзг собственно звали меня в Пелопоннис, а недосмотренные мною христианские древности Греции, именно же Монемвасии, Спарты и других мест, отмеченных памятниками погасавшей империи Византийской, здесь вспыхивавшей своим предсмертным, бледным и дымным, пламенем. И, может быть, я решился бы наконеп на эту давно планируемую поездку, но вот что случилось. В минуту самого глубокого путешественного раздумья моего совершенно неожиданно раздался в слух мой знакомый и любезный голос[18]: «А я вот опять к вам, и теперь уже за вами!» Естественно, в ответ на это с моей стороны посыпались лаконизмы: откуда? как? куда и зачем? и проч. Все их разрешало слово: Афон – с прибавлением к нему в виде postulatum: «Собирайтесь-ка!»

Все это происходило недели две назад тому. Такой достойный Ираклидов внезапный набег на мои планы поставил меня в невозможность защищаться и противляться. Да, сказать но истине, и не от кого было защищаться, и нечему было противляться. Приглашавший меня с собою на Афон стоил и Пе́лопа и Пелáзга, учивших людей есть желуди, в то время как сами – «сотрапезники богов», – верно, питались хлебом и вместо щетины носили алопеку (лисий мех). Ужо́ вышеприведенный разговор наш показывает ясно, что это не был претендент на божество и свое человечество понимал далеко иначе, нежели отец Пелопа, одним словом: это был почтеннейший П. И. С*, известный свету и умом и трудом, и добрым сердцем и добрым подвигом в пользу науки, честь церкви и славу отечеству. Я бы никогда не простил себе, если бы не воспользовался его обязательным приглашением, поставлявшим меня при источнике богатейших пособий к изучению предметов, издавна меня занимающих, и пропустил драгоценный случай видеть на самом месте производства то, чему прошлою зимою так единодушно рукоплескала Россия. Итак... Афон!

Но прежде его, как бы в задаток наших будущих поездок по Св. Горе, я пригласил почтеннейшего археолога съездить со мною посмотреть сокровище христианских Афин – Дафнийский храм. Там мы провели несколько дней в совокупном изучении всех подробностей здания, архитектурных и живописных, – отыскали, расчистили, разобрали его 70 мозаических изображений, наполовину почти еще уцелевших, из коих два, наиболее ценные, были даже калькированы. В то же время произведены были фотографические снимки церкви с разных сторон и даже стереоскопический вид внутренности купола с колоссальным изображением Господа Вседержителя, к чему представлялось немало затруднений. Мы застали деятельные работы около церкви. Производилась расчистка церковной площади с северной стороны церкви от накопившейся в течение веков земли, составившей слой аршина в два толщиною. Причем найдено было довольное количество обломков мраморных изделий и множество кусков осыпавшейся с стен и сводов церкви мозаики. Там же на стене церкви, совне ее, я отыскал несколько заметок латинских времени крестоносцев, которых мне не удалось разобрать. В самом храме в алтаре, поверх арки горного места, я прочел значительно поврежденную мозаическую надпись: Слава храма сего последняя паче первыя, глаголет Господь Вседержитель. Пророческое слово это еще раз возвратило меня к приятному предположению, что храм Дафнийский может принадлежать весьма отдаленной эпохе, и именно той, когда язычество только что пало, уступив место христианству, и когда слава бывшего на месте его Аполлонова капища еще жива была в памяти народной. Я невольно склонялся на сторону высказанного г. Питтаки в афинской археологической газете (№ 34, г. 1853) предположения, что храм выстроен в IV или V веке. Предположение это составлено на основании двух надписей, написанных на одном четырехугольном мраморном столбе, отысканном в ступеньках южного крыльца церкви. Две эти надписи расположены на двух сторонах столба (см. № 10). В последней надписи имя императора выскребено, но уцелевшие в первой надписи имена Аркадия и Гонория говорят ясно о рубеже IV и V веков[19]. Столб этот, хотя не мог попасть к церкви совершенно случайно, все же весьма слабым может быть основанием к заключению о современном ему построении церкви. Находясь среди колебаний и не веря сам своим заключениям, я пересмотрел хронологически всех изображенных на стенах святых и не без разочарования отыскал между ними св. Григория Акрагантийского, жившего во времена императоров Юстиниана II и Константина III (Погоната) и бывшего на VI Вселенском соборе (680 г.) еще в сане пресвитера, почившего же в глубокой старости, и след<овательно> концом жизни и прославлением входящего уже в VIII век. Против этого решительного свидетельства несовременности церкви императорам Валенту, Аркадию и Гонорию нельзя ничего возразить (кроме невероятного предположения, что церковь могла быть украшена иконами уже спустя много лет после постройки). Но, с другой стороны, самое изображение сего святого, одного и единственного из своих современников и даже предшественников ближайшего времени, должно вести к заключению, что церковь построена в то время, когда он только что прославился, и весьма может быть, что – знаменитою Ириною, уроженкою Афин[20].

Возвратившись в город, в ожидании парохода мы обозревали другие древние церкви Афин, сохранившие в себе остатки стенной иконописи, как то: мраморную церковь, называемую малою митрополиею, – со многими замечательными фресками[21] и т. наз. хорошую или пригожую церковь – в двух часах от Афин к северу, с остатками стенописи – тоже пригожей кисти (века XIV или XV), где я в первый раз на Востоке встретил (на одном из боковых сводов) изображение Ветхого денми (ὁ παλαιὸς των ἡμερῶν) и в четырех углублениях под куполом – четырех евангелистов. Хотели еще видеть церковь монастыря Кесарьян и́ на горе Имитте (Гимете) – также с древней стенописью, но не успели[22]. Срочный день отбытия парохода приблизился. Несмотря на близкое расстояние между Грецией и Св. Горой, нам грозила целая неделя плавания. Мы должны были зайти в Сиру, в Смирну, в Воло и в Солунь [23] . В пятницу вечером (10 числа) легкокрылая «ласточка» унесла нас от берегов Эллады.

Салоники, 19 июля 1859

Утро вчерашнего дня мы встретили в салоникском заливе. Пароход быстро приближался к городу, давшему свое имя заливу. Нетерпение вызвало меня из каюты на палубу. Картина, достойная слов, была перед моими глазами. По правую сторону от нас тянулся низменный берег полуострова македонского, возвышавшийся по мере отдаления от моря и кончавшийся вдали зубчатою линиею гор, из-за которой огненными столпами разливался свет еще незримого солнца. По левую руку все одето было мглою. Только высившаяся вдалеке громада утесов представляла собою несколько раздельных очертаний. Громада эта была Олимп, на самой вершине коего светил уже багряный луч солнца. Гора, столько славная своим именем, не поражала особенно свыкшегося с горными видами зрения. Ее надобно видеть между сентябрем и маем, убеленную снегами, чтобы испытать чувство древних, назначавших ее в жилище «отцу богов». Полная исторической жизни Македония один за другим представляла воображению свои чудные образы. Именитые представители различных эпох ее: Александр вел<икий>, Кесарь, апостол Павел, Константин, приснопамятные братья Кирилл и Мефодий, Григорий Палама и проч. занимали душу, поочередно, до тех пор, пока видимое не изгнало невидимого, и на место Фессалоники и Солуня не предстала нынешняя Салоника[24], в ее все еще пленительном образе. Обширный рейд издали казался полным судов и представлял зрелище великолепное; потому что все суда украшены были разноцветными флагами, по случаю продолжающегося гощения в городе султана. В минуту, полную занимательности, прибыли мы. Вскоре после того, как пароход стал на якорь, последовало торжественное отбытие е<го> в<еличества> из города на прибывшую с ним эскадру. Вослед императорскому катеру неслись из города шумные клики народа, на которые военные суда отвечали громом орудий. Зрелище, полное блеска и не лишенное величия! Когда, вслед за тем, все стихло и успокоилось, открылось место спокойному созерцанию города, вмещающего в себе залоги другого, более продолжительного величия. Он лежит на скате горы, окруженный отвсюду высокою стеною с зубцами и, по местам, башнями. Значительное число куполов и около 30 минаретов, возвышающихся над пестрою массою зданий, придают ему общий со всеми турецкими городами характер. Несмотря на свое по преимуществу торговое значение и на свои частые сношения с Европою, город далеко отстал в успехах просвещения и веротерпимости от своего собрата и, частью, соперника, Смирны. В нем еще не видно возвышающегося в небо знамения креста, еще не слышно христианского благовеста.

Любопытство влекло меня поскорее увидеть славный храм Св. великомученика Димитрия. Он указан был мне почти в центре города, сторожимый самым большим минаретом. Мало возвышаясь над окружающим его уровнем домов, он превосходит все здания города своею обширностью и виден с моря во всю длину, рисуясь розовою стеною, пробитою множеством окон, по два вместе. Нетрудно было также отыскать взором Св. Софию, но ее низкому и широкому куполу, напоминающему, отчасти, свою цареградскую соименницу. Еще легче было угадать так называемую Ротонду, которой огромный и высокий купол, накрытый почти горизонтальною крышею, царственно высился над восточной частью города. Затвердив в памяти образы померкших святынь, я отправился на берег, чтобы отыскать их и увидеть вблизи. Город еще продолжал волноваться, как после сильной бури. Народ толпился на тесных улицах, в праздничных нарядах, с веселыми лицами и шумным говором, хотя две трети населения не могли принимать живого участия в общем движении, по причине субботнего дня. Потому же самому и впечатление Салоники как еврейской столицы, отчасти желаемое для живейшего представления Солуня апостольского времени, не было испытано мною. Посетив нашего консула, мы узнали от него, что, при бывшем представлении султану всех чинов города и области, е<го> в<еличества> с большою благосклонностью принял депутацию духовенства, состоявшую из одиннадцати архиереев и других сановников, принимал ее стоя, вопреки принятому при оттоманском дворе обычаю, благодарил за радушный прием, обещал всякое благое содействие Церкви и радовался успехам народного просвещения. Для нас так же радостно было получить несколько утешительных сведений о вновь открытом, и едва ли не первом в Македонии, болгарском училище в местечке Кокуше[25], которому нельзя не пожелать от всей души всякого преспеяния, во благо края и православия. Церковь македонская, как во дни ап. Павла, все еще имеет, по-видимому, нужду в совете о братолюбии, о любви ко всем [26] , а не исключительно к одному какому-нибудь племени.

По начертанному наперед плану мы поспешили отправиться в бывший в давние времена митрополиею храм Св. великомученика и мироточца Димитрия. Общество наше состояло из археолога, архитектора, фотографа и меня, примкнувшего к нему в качестве поклонника. Прошедши несколько тесных улиц и переулков, мы остановились перед высокою стеною, из-за которой приятно рисовались величественные очертания огромных окон алтаря бывшей церкви, отделяемых одно от другого прекрасными колоннами. Мы введены были на двор церковный и потом в самую церковь стражем ее дервишем, которого приветливое и почтенное лице внушало невольное к нему доверие. Вход во храм с северной стороны его вблизи алтаря. Колонны небольшой высоты, всяких размеров и, во всех направлениях, с аркадами поверх их, поддерживающими деревянный потолок, встретили нас с самого порога церковного и сначала давали нам смешанное понятие о целом. Но когда мы вступили на средину церкви, нас поразило ее великолепие. По 10-ти огромных колонн драгоценного мрамора, пересекаемых в двух местах четырехугольными столпами, стояли вдоль храма, ограждая средину его; накинутая на них аркада поддерживала широкие хоры, идущие кругом всего храма и образующие колоннаду, увенчанную также арками, над коими возвышается пробитая окнами стена до стропил крыши, не закрытой извнутрь ничем. Лицевая стена между нижнею и верхнею колоннадою вся одета мрамором, с широким, искусно сделанным из разноцветного мрамора, карнизом. Между колоннами хоров, вместо перил, вставлены большие мраморные плиты с резьбою, выражающею, большею частью, знамение креста, теперь слегка забеленное. Храм имеет план базилики с двухъярусными галереями, двойными внизу, чем и отличается от всех известных подобной архитектуры зданий. Это, без сомнения, величайшая из церквей Востока; числом же колонн и великолепием алтаря она превосходит все западные базилики. Пол ее устлан мраморными плитами, между коими встречается множество обломков от стенных и оконных украшений, с резьбой и, частию, надписями, и много целых надгробных плит. Насладившись зрелищем архитектурного величия храма, мы пожелали видеть сокрытую во мраке, среди убожества и неблагообразия, гробницу св. великомученика Димитрия. Услужливый страж ввел нас в малую и темную, лишенную всяких украшений комнату, примыкающую к северо-западному углу храма, и указал на вделанную в стену гробницу, озаренную горевшими перед нею свечами. Мы поклонились месту покоя великомученика и поскорбели глубоко об окружающем его запустении. При выходе из усыпальницы иноверный вожатый предложил нам напиться «святой» воды из колодца, находящегося в самом храме, вблизи северной стены бывшего алтаря; а страж указал нам, притом, на одну смежную колонну, источающую из себя по временам маслянистую влажность, в виде как бы пота, в знамение продолжающегося чуда мироточения от святых мощей страстотерпца. Приятно было слышать то и другое из уст магометан. Великолепнейшее и древнейшее сие святилище православной Церкви достойно подробного описания с чертежами, на поучение нашим соотечественникам. Вопль скорби о превращении его в дом молитвы магометанской я старался заглушить припоминанием печальной судьбы сходного с ним святилища вифлеемского, над которым хотя и не тяготеет иго неверное, но продолжает лежать, в укор всему христианству, такая же печать запустения, легко объясняемая, но нелегко оправдываемая.

Из храма Св. Димитрия нас повели в храм Св. Параскевы. Это также базилика, с двумя рядами прекрасных мраморных колонн, богатые капители коих украшены, попеременно, то звездами, то крестами, из коих последние сглажены враждебною рукою. Полукруглым аркам, поверх колонн, та же рука покушалась дать вид мавританского огива; но покушение ограничилось одним рисованием по стене. Открытое углубление бывшего алтаря, как и в храме великомученика, украшено или, лучше, обезображено по стенам картиною деревьев, наместо бывших там икон. Здесь нет хор, и на аркаде поверх колонн лежит непосредственно стена храма, пробитая многими окнами и венчаемая также деревянною крышею. Она отделяет центральную часть базилики от галерей. Ширина первой на треть более ширины последних, получающих из нее и свет свой. Перед храмом, во всю ширину его, есть притвор, возвышенный пол которого идет наклоненно к храму. Стены повсюду выштукатурены, и потому трудно сказать, как они первоначально были украшены. Пол мраморный, из больших плит. Какой Параскеве посвящена была некогда церковь, неизвестно. Греки называют просто ἁ γία Παρασκευή. Турки перевели буквально греческое слово «параскева» и называют свою мечеть Старая пятница. Если бы в Солуне не было несравненного храма Св. Димитрия, церковь Св. Параскевы, без сомнения, пользовалась бы большою славою. Размеры ее обширны и стиль величествен.

Громкое имя Св. Софии пленительно звучало в слух наш, когда мы оставляли неожиданно встреченную нами базилику Св. Параскевы. Оно обещало нам христианскую древность совсем в другом роде. Виденный еще с моря купол ее напоминал нам ее неподражаемый первообраз, а рассказы о ее мозаиках воспламеняли воображение и льстили надеждою увидеть священные изображения 6-го века. Мы дошли до высоких ворот, за которыми должно было спуститься, несколькими ступенями, на обширный двор, чистый и ровный, по местам оттененный высокими деревьями. В ожидании сторожа я осматривал внешность бывшего святилища: но штукатурка скрывала все подробности постройки; то же самое неблагоприятное исследованию обстоятельство ожидало нас и внутри церкви. Вступивши под сень ее сводов, мы увидели голые белые стены с немногими, в пролетах, колоннами из драгоценного мрамора, такие же арки, такие же своды, все грубо замазанное глиною или известью, отчего здание, прекрасное по плану, казалось пустым и непривлекательным.

Устройством своим оно хотя и напоминает несколько Св. Софию, но видимо высказывает свой особенный, самобытный план. Ширина храма около 45 шагов, длина, с притвором и алтарным углублением, около 55. Купол (14 шагов в поперечнике) лежит на четырех широких арках, опирающихся на четыре толстые столба, как и в Св. Софии Константинопольской; но не обнимает собой всей площади центрального четырехугольника, так называемого архитектурного креста, или, точнее сказать, с четырьмя под-арочными пространствами образует крест внутри сего четырехугольника, чем полагается существенная черта различия между планами двух Софий. Позади четырех столбов в описываемом храме идет линия столбов галерейных, по пяти с обеих сторон, северной и южной, разделяемых, в пролетах между ними, четырьмя колоннами, с расходящимися поверх их арками. Образуемая сей линией столбов и колонн стена разделяется карнизом на два яруса, совершенно похожие один на другой. Только в западной стене нижний ярус представляет собою глухую перегородку, с большою посередине дверью (входною), а верхний – широкое отверстие с тремя колоннами и четырьмя, поверх их, арками. В верхнем ярусе, кругом всего храма, устроена галерея для женщин, по древнему обычаю, наблюдаемому доселе турками. Восточная стена вся пробита открытою высокою аркою алтаря. Таков, в общих чертах, план фессалоникской Св. Софии[27]. Изучив устройство ее, мы приступили к обозрению немногих уцелевших в ней мозаических изображений, печальных памятников славного, счастливого минувшего. Они сохранились на сводах бывшего алтаря и в куполе. В алтаре вся накрывающая его арка блестит мозаическим убранством, тщетно намазываемым враждебною изящному вкусу рукою. Терпеливое время, в урок археологическому нетерпению, мало-помалу съедает безобразную закраску, и черты каменной живописи опять выникают в своей первобытной неизменной красоте перед исследователем или поклонником. Так, на упомянутой арке снова стал показываться изображенный в средине ее большой крест; а в основаниях ее, по обеим сторонам алтаря, из-под арабесков карниза, выявляется уже довольно резко древняя греческая надпись, сделанная черными буквами по золотому полю. На северной стороне различаются три монограммы в кругах, размещенные в начале, средине и конце карниза[28]. Несколько ниже их читается надпись: Христе помоги [29] . Другие три монограммы, в таком же порядке, размещены по карнизу южной стороны, а под ними надпись: Константину епископу. Последнее слово читается весьма хорошо, а первое – с помощью догадки. Монограммы списаны и передаются нами как есть; разбор же их мы предоставляем опытным в этом деле людям[30]. В навесе алтарного углубления, по всеобщему обычаю православной Церкви, изображена сидящая на престоле Божия Матерь, теперь едва угадываемая под слоем краски. Внизу сего изображения, по карнизу, идет ясно различаемая надпись: Господи Боже отцев наших! Утверди дом сей до скончания... святаго твоего имени [31] . Средина надписи сбита; предположительно дополняется словами: века, во славу. В куполе золотое поле мозаиков начинается повыше линии окон. В глубине его было изображение в радужном круге сидящего Иисуса Христа, теперь частью опавшее, частию закрашенное; видны одни стопы Спасителя, поддерживаемые двумя парящими в небе ангелами. Ниже сего, в золотом поле, изображены, во весь рост, апостолы, и в средине их Богоматерь, прямо над алтарною аркою, окруженная по сторонам ангелами. Промежутки между апостолами заняты изображениями дерев, что и подало туркам мысль и все фигуры апостолов превратить также в деревья посредством закраски, отчего они теперь представляют из себя нечто странное, напоминающее эллинский миф о Дафне. Лица апостолов едва различаются; положения их разнообразны, соответствуя обращенным к возносящемуся Господу взорам их. Поверх Божией Матери и ангелов начертаны не закрашенные ничем слова из книги Деяний Апостольских: мужие галилейстии! что стоите зряще на небо и пр. Ниже сего изображения, по окраине купола, тянется надпись, густо закрашенная, из коей можно прочесть только 7 или 8 букв, не дающих никакого смысла.

Необычайность сего изображения (заменяемого обыкновенно как бы типическим теперь уже для Востока представлением в глубине купола Иисуса Христа, в шуйце держащего закрытое евангелие, а десницею благословляющего, а под Ним, между окнами, лика пророческого), в соединении со значительною свободою художнического воображения, дает нам повод относить софийские мозаики к глубокой древности. То же самое можно выводить и из слова епископа, читаемого в алтаре, указывающего на время, когда предстоятели солунской Церкви еще не назывались ни митрополитами, ни даже архиепископами (предполагая, весьма естественно, что здесь дело идет о епископе солунском). Впрочем, вопрос может быть решен только по прочтении монограмм. Кроме мозаиков, в Св. Софии обращает на себя внимание любителей древностей кафедра из зеленого мрамора, невысокая и не очень просторная, высеченная внутри как бы чашею и украшенная снаружи довольно простою и грубою резьбою. О ней ничего определенного сказать нельзя. Пожелав с теплотою души, чтобы молитва ктитора об утверждении храма до скончания века услышана была Богом отцев наших, мы, полные скорбного утешения, оставили Св. Софию.

Оставалось еще обозреть так называемую учеными и путешественниками Ротонду, известную у греков под именем Св. Георгия и после Святой Софии наиболее чтимую в городе мечеть. На дворе ее, прямо против входа в нее, нам указали высокую кафедру из белого мрамора, со многими ступеньками, по-видимому, весьма древнюю, в нижней части по углам обставленную колонками, поддерживающими малый навес, под которым, с трех сторон, изваяны фигуры людей. Замечательный остаток древности! Полезно было бы укрыть его и от стихий, и от рук человеческих. Храм поразил нас своею огромностью. Он мне живо напомнил один из опустелых храмов пуццольских в окрестностях Неаполя и едва ли, подобно им, не составлял некогда части общенародных бань. Непомерной толщины стены его пробиты, внизу, 8-ю большими нишами, из коих обращенная на восток шире, выше и глубже других. В христианские времена там был алтарь. Выше нишей, на линии промежутков между ними, пробиты большие окна, числом 8. Выше окон, прямо над нишами, еще сделано по сегментовидному отверстию, исключая восточную сторону, где над бывшим алтарем таких слуховых окон три, одно возле другого. Поверх сего третьего яруса стенных просветов начинает сгибаться полусферическая линия купола. Вот весь план здания[32]. Снаружи, впрочем, свод купола закрыт прямою стеною, образующею около него низкий и широкий цилиндр, со множеством малых окон под карнизом, которых напрасно искал бы кто-нибудь внутри здания. Вся внутренность бывшего храма покрыта белою штукатуркою и ничем не украшена. Только в арках над нишами и окнами по местам видятся украшения, остатки древней мозаической одежды, покрывавшей, по всей вероятности, всю поверхность стен и сводов. Они весьма изящной работы и представляют то входящие один в другой круги, то переплетенные вязью квадраты с цветами и птицами и проч.[33] В алтарной ниши подобных украшений не сохранилось. Вся вогнутая поверхность купола занята великолепными мозаическими изображениями, единственными в своем роде. В глубине его, но всей вероятности, находится образ Иисуса Христа, закрытый теперь арабесками. Вниз от него, в некотором расстоянии, идут, спускаясь и примыкая друг к другу, 8 отдельных изображений, соответственно 8 нишам здания. Все они, в различных видах, представляют внутренность открытого алтаря с колоннами, архитравами, фронтонами и сводами, поверх коих нередко видны сидящие птицы, а в глубине образуемых колоннами дверей или галерей – приподнятые завесы. В центре каждого изображения, впереди главного углубления алтаря, видится престол или седалище, иногда возвышенное на несколько ступеней, по сторонам коего, а иногда и впереди его, стоят по два, а иногда и по три святых, в длинных одеждах, с обращенными к зрителю лицами, без сияния. В стороне от каждого святого есть надпись большими черными буквами, в несколько столбцов. Мы списали их с возможною точностью. Они читаются так: Над входною от запада дверью 1) Романа пресвитера: 2) Евкарпиона воина. Месяца декабря. Над северо-западною нишью, при изображении пресвитера в длинной и широкой фелони, с поднятыми руками и взором, надписи не сохранилось; при другом же подобном изображении читается: 3) Анании пресвитера. Месяца января. Над северной нишью 4) Василиска Воина. Месяца апреля: 5) Приска Воина. Месяца октября. Над северо-восточною, при первом изображении: 6) Филиппа епископа. Месяца октября, при втором: 7) Ферина Воина. Месяца июля. При третьем надпись не уцелела. Над восточною (алтарною) нишью изображение не сохранилось. На его месте намалевано краскою подобие алтаря без фигур. Над юго-восточною нишью при первом святом надпись не уцелела, при втором читается: 8) Льва Воина. Месяца июня. При третьем: 9) Филимона Свирельника. Над южною: 10) Онисифора Воина. Месяца августа: 11) Порфирия. Месяца августа. Над юго-западною при изображении св. Космы Целебника надписи не сохранилось, а при другом изображении стоит: 12) Дамиана Целебника. Месяца сентября.

Как самые имена святых, большею частью нам неизвестных, так характер их изображения, их время памяти, не совпадающее совершенно с указанным в нынешних (и даже древних, напр. Х века) святцах, отсутствие при них сияния или венца, почерк надписей, одним словом: все – заставляет нас относить сии священные мозаики в глубокую древность христианскую. Лица святых, несмотря на то что закрашены, различаются хорошо. Выполнение их в художественном отношении отличное. Только изображенные на заднем плане подробности алтарей, кроме естественного недостатка, сужения вверху и расширения внизу, соответственно изгибу купола, представляют и значительный недостаток перспективный. Вообще же мозаики сего чудного храма представляют обширное поле исследованиям археологическим. Надеемся, что они вскоре будут кем-нибудь обнародованы в верных копиях.

Преисполненные впечатлений и как бы уставшие от них, мы с любовию еще останавливались у живописных развалин одной кирпичной церкви, неподалеку от Ротонды. Нам не удалось видеть ее вблизи. Ворота, ведущие на ее двор, были заперты. Сквозь щель их мы разглядели только византийский фасад ее и, неподалеку от входа в нее, подобную вышеописанной мраморную кафедру. Нам сказали, что церковь называется именем св. великомученика Пантелеймона. Она также держит на куполе своем чуждое ей знамение луны, по неисповедимым путям Промысла доселе освещаемой и греемой нашим Солнцем Правды.

Гром пушечных выстрелов, раздавшийся с моря и вызвавший оглушительный ответ орудий с соседней крепости, возвестил городу отбытие падишаха. Он застал нас в виду древних триумфальных ворот, называемых именем то Августа, то Константина, – которого ж именно из них, я не мог дознаться (а гидов с собою никаких не имел). Они представляют теперь из себя высокую и широкую кирпичную арку, переброшенную с одной стороны улицы на другую. Упоры ее вошли в линию домов и прикрыты со стороны улицы лавочками. На них видны высеченные по мрамору человеческие фигуры, забеленные теперь известью. Истомив внимание предварительными наблюдениями, я теперь уже не в состоянии был делать разбор, сличать и поверять. Зато охотно позволял мысли увлекаться вслед манивших ее летучих призраков воображения, готового во всякое время делать визиты и знакомым и незнакомым... Повод был к тому самый благоприятный. Взор впивался в памятник императоров, давно отживших век свой, а слух внимал заздравному грому живого императора – все той же империи, дивной и непостижимой в судьбах своих. Какое поле для исторических воспоминаний, сближений и соображений! Какой неровный, странный, пестрый ряд самодержцев, восседавших на Августовом престоле – почти 19 веков! Кроме римлян и греков, на нем являлись галлы, готы, валахи, славяне, армяне, арабы, турки – выходцы Фракии, Македонии, Далмации, Исаврии, Хазарии, Испании, Африки, и кто знает откуда еще из других мест, коих история застала уже олатиненными или огреченными. Но, еще будет для меня время подумать и поговорить и даже помечтать о судьбах Римско-Византийско-Оттоманской державы – на другом месте, под впечатлениями других предметов. Хотелось бы что-нибудь вспомнить из прежнего собственно о Фессалонике; но ничего не припоминается, кроме читанного мной некогда в истории Кедрина рассказа о том, как одному императору, вступавшему в какую-то борьбу с каким-то противником, неожиданно приснилась Фессалоника, как он по поводу этого требовал от какого-то мудреца вразумления и совета и как тот объяснил, что видеть Фессалонику значит отдать другому победу (θες ἄλω νίκην). – Зачем приснилось султану Абдул-Меджиду ехать видеть Фессалонику?..

Возвращаясь к морю, мы прошли мимо одного фонтана, на мраморе которого читается одна греческая надпись переходной эпохи (от язычества к христианству) с определенной, но непонятной для меня хронологией. Вероятно, она исследована каким-нибудь знатоком дела. Я довольствуюсь тем, что сообщаю ее в копии к общему сведению[34].

Еще ближе к морю мы приведены были к остатку мраморных ворот или другого чего с языческими, обезображенными временем, изваяниями – прекрасной работы, но не для всех привлекательного содержания. Развалина эта находится в еврейском квартале. Добираясь до нее, мы должны были пройти не только через двор, но частию даже через комнаты пристроенного к ней дома. Хозяин его, может быть утомившись молитвой, а может быть и не зная, что сделать с целым днем бездоходной праздности, спал посередине залы на полу. Если бы счастливая доля зарабатывать кое-какую копейку от любопытства путешественников не заслоняла собою перед ним области других, менее реальных помыслов, воображаю, к каким заключениям мог бы прийти добрый израильтянин о христианах, ежедневно толкущих в дверь дома его с желанием видеть языческие истуканы!

От иудея-жида мы перешли к жиду-христианину, на котором лежала забота продовольствовать ученую экспедицию Св. Горы провизиею мира сего. Его лившиеся дождем bene, benissimo, sicuro, sicurissimo, per Dio, per l’ onore, per tutti santi, в соединении с живыми движениями глаз, рук и ног, разительно свидетельствовали, что царство евреев в Фессалонике, как и бывшее в Палестине, не успевает истребить всех филистимлян... В подтверждение этих заключений судьба послала нам еще новый аргумент. С излиянием чувств, какому имени нет, подсел к нам один провинциал-грек, имевший случай когда-то сопровождать г. С.*[35] из Солуня до Св. Горы сухопутьем. Как пламенно выражал он свое желание еще раз видеть в дому своем дорогого гостя! С каким самоотвержением изъявлял с своей стороны готовность на всякие пожертвования из одной благодарности! Даже обещался, в порыве великодушия, прислать к г. С.* на Св. Гору своего сына на воспитание! «Золотой парень!» – восклицал растроганный родитель (т. е. хотел сказать: будет золотым или хоть позолоченным, если поживет около таких людей). Он напомнил мне собою другого потомка Филиппова, который, из благодарности к России, посвящал ей всех своих старших (3-х или 4-х) сынов, довольствуясь остававшимися при нем малыми и дочерями... великодушно! – При таких примерах Израиль может не беспокоиться. Есть кому наследовать его Солунский престол.

К вечеру мы добрались до парохода.

Сегодня я намеревался было усладить горечь вчерашнего чувства сиротства, вынесенного мною из бывших некогда святилищ христианских, обозрением теперешних церквей Фессалоники. Но поливший с самого утра дождь удержал меня на пароходе. После полудня мы снялись с якоря, и поздно вечером выбрались из залива в архипелаг. Уставши писать, я вышел на палубу дохнуть чистым воздухом. Там небольшая кучка пассажиров усиленно рассматривала что-то вдали. Слышались тихие, умиленные воззвания: τὸ ἄγιο! τό εὐλογημένον! Подразумевалось: ὄ ρος. По указанию их и я, хотя с большим трудом, отличил над Кассандарским берегом как бы на воздухе огромным шатром стоящий пик Афонский.

На горы, душе моя, воздвигнемся! Гряди тамо, отнюдуже помощь идет, – пропел я, почти не сознавая любимый стих «песней степенных». Поклоннику Св. Горы, имеющему встретиться с таким множеством и разнообразием предметов, отчасти не знаемых, отчасти не узнаваемых, отчасти не признаваемых, и волей или неволей призываемому давать суждение о них, полезно в напутие пропеть и следующий за тем стих: Десная Твоя рука и мене, Христе, касающаяся, от лести (ошибки) всякия да сохранит!

Статья II. Русский монастырь Св. муч. Пантелеймона

Русик. 27 июля 1859

Русиком мы, русские, называем монастырь Св. великомученика Пантелеймона, что на Св. Горе, общежительный по уставу, греко-русский по населению, македонский по географическому и турецкий по политическому разделению. Имя Русика мы взяли от греков, оставляя почти без перевода их слово: Ρουσικον μοναςήριον, правильнее Ρώσσικον, отчего и мы должны бы были называть его Русскиммонастырем[36], но подобное название видимо не соответствует ему, потому что «Русский» значит вместе и принадлежащий России, чего о монастыре Св. Пантелеймона сказать нельзя. После филологического сего вступления вхожу в топографические подробности о монастыре. Нам много уже наговорено о Русике с его духовной стороны – для сердца; пора, думаю, сказать что-нибудь и о его вещественной стороне для воображения. При всех описаниях Русика, при всех гравированных и литографированных видах его (в коих не знаешь, чему более удивляться, искусству ли представлять незримое и даже несуществующее видимым, разделенное совокупным, соразмерное нелепым и пр., или желанию видеть подобные злоупотребления искусства и довольствоваться ими) образ мирного приюта русских афонцев оставался для меня неуловим до тех пор, пока я не увидел его. По условиям места, общим многим монастырям афонским, Русик представляет из себя спускающуюся по косогору массу зданий разных размеров, разных планов, разных архитектурных стилей. Подобно всем, может быть, обителям Востока, он не имеет правильного расположения частей. Как и другие, он заключен в четыре высокие серые стены, глухие снизу и пробитые множеством отверстий вверху, или точнее сказать – состоит из таких стен. Подобно им, у него со стен висят балконы, большею частью в несколько этажей, то длинною линиею коридоров, то одинокими выступами, то в виде целых комнат. Подобно им, в нем поверх стен идет ломаная линия кровель, труб и куполов, разрываемая иногда рядом амбразур, как в средневековых крепостях. Но в нем нет сторожевой башни, неизбежной принадлежности святогорских монастырей, тяжелой и грозной не но виду только, но и по значению, прибавим – и по употреблению. От других монастырей святогорских он отличается огромным, довольно правильно выстроенным в несколько ярусов, зданием с фронтоном и пилястрами, напоминающим собой наши встречаемые в губ<ернских> городах правительственные здания, которым обитель белеет и блестит, особенно при лучах солнца, на весь залив Монте-Санто. Направление стен Русика и всех его зданий соответствует четырем сторонам света. Наибольшая населенность его сосредоточивается при стенах южной и северной. Кроме своего географического, так сказать, положения, южная стена выражает собой идею юга и своим сравнительно низшим местоположением, след<овательно> и теплейшим, тогда как северная невольно напоминает собой север, стоя основаниями своими на высоте кровель южной стороны. Ту же идею выражает и случайное, как бы этнографическое, разделение обители. Южная сторона ее населена греками, северная русскими.

Вход в обитель – с моря, след<овательно> на южной стороне. Там же и правительственное место монастыря, т. е. жилище игумена и канцелярия. Прямо против ворот монастыря стоит собор во имя св. великомученика Пантелеймона правильной и чистой постройки, довольно обширный, с тремя выступами алтаря, двумя по бокам для клиросов и светлою галереею со входа. Верх его увенчан 7-ю куполами. Постройка недавняя[37]. Кладка стен из желто-серого камня правильными рядами с прекрасно округленными окнами, в особенности же в куполах, из коих каждый представляется как бы увенчанным короной. К сожалению, собор перегорожен почти пополам поперечной стеной с небольшой дверью посредине, так что общее впечатление его на взор и душу невозможно. С другой стороны, по обычаю Св. Горы почти вся внутренность храма загромождена подсвечниками, аналоями, кивотами и монашескими стоялками внизу, а поверх головы множеством висящих со сводов лампад, поликандил и великого поликандила, или хора, висящего огромным обручем почти во весь диаметр главного купола на 8 цепях, или поясах, литых из меди по рисунку, не лишенному приятности, равно как и весь обруч. Третье обстоятельство, не благоприятствующее общему впечатлению, – это чрезмерная яркость и пестрота цветов в стенной разрисовке. Наконец, скажу и о четвертом: это самая разрисовка, не отличающаяся ни умением, ни вкусом, ни строгим церковным стилем. Иконостас поражает своим блеском. Он прислан из России, деревянный, сплошь и весьма хорошо вызолоченный. Св<ятые> иконы также в дорогих окладах. Всех великолепнее украшена храмовая икона великомученика[38], поставленная в кивоте при одной из четырех колонн, поддерживающих главный купол. Пол мраморный, разноцветный. Вообще, святогорски говоря, собор хорош. Прямо на запад от него стоит большое здание братской трапезы, крестовидное по плану, украшенное внутри сплошь по стенам и сводам иконами. Несмотря на обширность трапезы и множество столов, братия не помещаются в ней за раз[39]. Бог умножил население Русика паче других обителей Св. Горы.

Севернее собора в нескольких шагах стоит параллельно ему меньшая церковь Успения Божией Матери, недавно выстроенная по общему плану византийских церквей, небольшого размера. Стены ее еще ничем не украшены. Прекрасный купол с 12-ю окнами светит всеми ими, вопреки укоренившемуся на Афоне обычаю закладывать обращенные на север окна и лишать таким образом церковь ее лучшего украшения. Иконостас недавно доставлен из России, весь золоченый с иконами в рамах нецерковного стиля рококо. Иконы писаны по золотому полю; но эта византийская приставка худо прикрывает собою их итальянский характер и мне показалась скорее лицемерием, чем благочестием в искусстве. Вообще чуждая нам, русским, страсть к наготе, манерности и игривости в священных изображениях желательно, чтобы была предметом разговоров, переговоров и приговоров между одними русскими и не клеветала вообще на нас за границей перед нашими единоверцами. Подобно многому другому, мы взяли из Европы способ живописания без разумного испытания его на суде божеском и человеческом. В Италии или Испании нагота и игривость, может быть, объясняются несколько, если не извиняются, климатом и, внесенные в церковь, могут не причинять соблазна. У нас, постоянно одетых и прикрытых с ног до головы и строгих по строгости нашего формализованного правилами и обрядами воспитания, подобные изображения неуместны даже в домах, а в церковь их может вносить только заклятый враг или безрассудный друг ее. Резко слово мое, но предмет его еще резче[40].

Несколько шагов к северу от церкви Успения, и мы вступаем на площадку, возвышенную почти в уровень соборной кровли. На ней возвышается корпус русского братства. Мы уже на русской половине. Прежде чем видеть этот русский Русик, мы, идя по площадке к востоку, доходим до русской (предполагавшейся сначала соборною) церкви Святителя Митрофана, стоящей на параллели с обеими вышеупомянутыми церквами, хотя восточнее их и гораздо выше. Вступив в нее, я почувствовал веяние отчизны. Все в этой церкви говорило мне о России: и отсутствие колонн, и присутствие лепных украшений, и широкие окна, и высокие царские врата, и низкие медные посеребренные стойники, и большие висячие лампады, сделанные для возжжения множества свеч, а не одной светильни елейной, высокие хоругви, голые стены, деревянный пол и пр. и пр. Церковь вообще не замечательна ничем, кроме несоразмерности своей длины с высотою. Из плана ее можно заключать, что первоначальное братство русское было, или предполагалось быть, здесь немногочисленное. Но Бог послал монастырю семя многоплодное. Дай Бог, чтобы оно было и долгоживотное, по слову пророческому!

Крутыми и многими лестницами идет подъем в разные ярусы русского корпуса. В коридорах его темно и сыро, но чисто. В третьем ярусе устроена церковь Покрова Божией Матери. Она длинна, широка, светла и чиста. Сначала от входа имеет вид базилики, разделяясь двумя рядами колонн на три продольных отдела, потом превращается в византийский храм с куполом и подобием боковых выступов для певчих, а оканчивается алтарем домовых церквей русских с плоскою и темною запрестольною стеною. Возле стен тянется непрерывный ряд стоялок. Такие же стоялища есть и при каждой колонне с задней стороны для более почетных братий; спереди же приставлены к колоннам иконы, отчего церковь представляется установленною рядом наших деревенских клиросов, и величественное впечатление базилики исчезает. Пол в церкви деревянный. Заметно, что храм этот построен на скорую руку, но очень удобен, а деревянная настилка пола – истинное благодеяние для всех. На запад от церкви помещены начальнические кельи, а на восток – архондарик и гостиные кельи, в коих и поместились мы, приглашенные на храмовый праздник обители, 26 июля.

Был день воскресный. Уставшие от утренней и обедней службы, после предпразднственной трапезы, братия отдыхали по обычаю и по потребности. Сильный зной не позволил мне сделать этого необходимого приготовления к будущему подвигу, т. е. всенощному бдению, этой непременной принадлежности, красоте и славе, едва ли не сущности, всякого нарочитого празденства на Св. Горе. Часа в три пополудни возвещено было малым звоном начало малой вечерни, продолжавшейся около часа. Затем будущие труженики подкреплялись, кто как мог, к непостыдному совершению бдения, уже не по одному имени «всенощного». Ограда наполнилась богомольцами, большею частью монахами же из других монастырей и келий, а частью рабочими людьми, немалочисленными на Св. Горе. Еще в субботу прибыл и приглашенный для служения преосвященнейший Иосиф, бывший митрополит Варнский, пребывающий теперь на покое в Ватопедском монастыре. Наша ученая экспедиция также была вся налицо, со всею ее разноверностью и разноплеменностью.

В 5 часов ударили на колокольне в большое «било»; стучали в него сперва медленно, потом скоро и живо с повышением и понижением звуков, с их игривой перестановкой, с быстрым переходом от низших к высшим и наоборот или медленным переводом их через полутоны с постепенным замиранием до совершенного прекращения и с неожиданным воскресением их в новой живости и силе. Такой звон или стук возобновлялся три раза после остановок для отдыха «художника», как называли звонаря греки, видимо умиленные его искусством; и каждый раз он позволял им слышать новые звукосочетания, разнообразные от первого удара молотка до последнего. Музыка эта продолжалась полчаса. Потом, после малой перемежки, ударили в большой колокол (120 пудов), звуки которого те же пришельцы слушали с другим уже чувством, ясно выражавшимся в их вертении головой и махании руками, тогда как на русской половине, во время музыкального «колотанья» остававшейся неподвижной или слегка усмехавшейся, благовест колокола производил невыразимое чувство, разрешавшееся задумчивостью, вздохом и, может быть, даже тайною слезою. Это она, отчизна, это ее присутствие знаменовалось на лицах Бог весть когда, откуда и как собравшихся на Афон разнородных чад ее, принесших сюда с собою воспоминания всех климатов, всех местностей ее от Алтайских до Карпатских гор, вызываемые одним и тем же, поистине заветным для них, звуком колокола. За благовестом последовал трезвон, по необходимости нестройный от доброго и простосердечного обычая русского приносить храму Божию колокола всякого веса, как приносят свечи всякой длины. С третьим звоном врата церкви отверзлись, и толпа хлынула внутрь храма, давя и давясь – по привычке или как бы по преданию; потому что ничем другим нельзя объяснить этой спешности. Служба еще не начиналась и не скоро имела начаться, да и начавшись, обещала молитвеннику і2 часов беспрерывного духовного упражнения. Храм мог вместить всех. Богомольцы были все люди, привыкшие к порядку и выжиданию. Что же двигало их? Тайное ублажение себя мыслью о предварении друг друга пред лицем Божиим. Всегда в обществе христиан более Петров, нежели Иоаннов, – даже в тех обществах, где, по-видимому, влияние сильно-впечатлительного мира устранено и где благий и тихий дух смиренного предпочтения других себе есть дух жизни.

В 6 часов прибыл в церковь Владыка. Служение началось сидением и молчанием на несколько минут. Потом происходило каждение в алтаре и, по возглашении диаконом слова: востаните, – по всей церкви, также в течение нескольких минут. После другого возглашения: Господи благослови, Владыка благословил с своего места, и началось чтение предначинательного псалма, скорое и предвещавшее, по-видимому, очень быстрый ход службы. Но на половине 28 стиха псалма чтение прекратилось. Начались так называемые у певцов: Ανοιξαντάρία, т. е. остальные слова стиха и остальные стихи псалма, поемые на оба хора попеременно. Первый хор, или, лучше, первого хора псалт, начал выводить слова: отверзшу (ἀνοίξάντος) тебе руку и пр., и он же кончил псалом через два часа потом. Певцы после каждого стиха переменялись, становясь потом, облитые потом, в ряд припевателей. Утомительное для поющих, утомительное для слушающих, утомительное для служащих, пение это выносилось сначала легко по своей новости, по бодрости еще сил и по догоравшему свету дня, позволявшему обозревать внутри церкви то те, то другие предметы – в подкрепление молитвы, тогда как во всяком другом случае подобное занятие служит к ослаблению или совершенному рассеянию ее. Все братия «стояли приседши» в своих стасидах, а стоявшие посередине храма переминались с ноги на ногу. Во все это время новые поклонники приходили и прикладывались к иконе св. великомученика, кладя на блюдо деньги на свечку. Умилительно было видеть келлиотов в бедных, изношенных одеяниях, вынимавших из своих разодранных узелков несколько левов или даже и паричек и клавших их перед иконою смиренно, робко и вместе торжественно, с достойным своего кровавого труда величием, и потом или кланявшихся до земли на стороны, или стремительно убегавших в толпу, как бы из страха соблазнить или соблазниться. Только рабочие стучали иногда по блюду своим приношением во всеуслышание. Когда совсем стемнело, церковь начала освещаться в разных местах и на разных высотах лампадами и свечами. К пению стихир зажжен был и хор, которому дано было при этом круговое движение или, вернее, медленное поступание вперед и назад, – это «ликование света», столько утешающее афонцев напоминанием им о светлом лике ангельском. Для этого минутного услаждения взора маловыразительным символом все афонские соборные церкви обременены тяжелым и безвкусным украшением, отнимающим у храма величие и строгую, святую важность. Около 9-ти часов был вход, совершенный с большою торжественностью. В нем участвовало не менее 30-ти священников, в числе их и сам Г е́ронда, т. е. игумен. Выходя, они остановились не прямо против царских дверей, а правее их перед митрополитом (стоявшим на игуменском месте прямо против храмовой иконы великомученика). Возвратясь в алтарь, все поздравляли игумена с праздником и немедленно разоблачались. Вечерня продолжалась опять с одним чередным священником без особенной растяжки в пении и чтении. Так было до самой литии. Для отправления ее чередные священник и диакон вышли из алтаря северною дверью без всякой торжественности в притвор; после чего дверь между церковью и притвором задернулась завесою, и в то время как в первой водворилась глубокая тишина, в притворе около часа пелись стихиры, из коих последняя была особенно продолжительна. Окончив ее, певец еще минут десять выпевал: ди, ди, рай, рай и пр. напевом живым и веселым, как бы вознаграждая своих слушателей за утомление, жертвою которого был и сам священник, не раз дремавший, или по крайней мере казавшийся дремлющим, во время его однотонного пения. Всякий раз, как повторялось в стихирах имя великомученика, между народом раздавался небольшой шум от поклона с крестным знамением, оживлявший на минуту мертвое последование литии – вопреки ее шумному имени. Немало времени продолжалась также и великая сугубая эктения, на коей возглашались имена всех строителей, вкладчиков, благодетелей, посетителей, а равно и всех братий обители. По возвращении в храм бегло пелись стихиры и читалось: ныне отпущаеши и пр. Так же скоро пет был тропарь святому, но пение тропаря Богородице Дево радуйся растянулось на целый час. Его пели на два хора попеременно, сначала – слова два из самой песни, а потом – одни выводы голоса или трель[41], причем иногда одно слово растягивалось минут на 5 и более, чего я бы не счел возможным, если бы не был самослышцем. Последняя эта песнь вечерни служит достойным ее завершением. Она так ухищренно составлена, что я не в состоянии дать о ней какое бы то ни было понятие. Благословение хлебов совершено было самим Владыкою. Вслед за тем чуть не все свечи были потушены, и началось чтение. Русское братство отправилось в свою церковь продолжать бдение; за ним последовал и я. Была половина 12-го часа ночи.

Утомленное не столько бдением, сколько усилием следить за греческим пением, молитвенное чувство ободрилось при сладких звуках родного богослужения. Впечатление глубокое и, думаю, неизгладимое в душе моей оставило чудное пение, неожиданно встреченное мною за пределами отечества и достойное, по моему мнению, быть образцом для него. Я весьма далек от преувеличения. Кто имел случай слышать оное, равно как и видеть всю пленительную стройность, чинность и благоговейность богослужения нашего афонского братства, тот, подобно мне, не может холодно говорить о нем. Я все как бы еще слышу эти чистые, высокие голоса, свободные и естественные, без всякого напряжения, без манерности, без страстности, без игривости, – это неспешное, благоговейное внимание хора к словам канонарха, – это ловимое сердцем и износимое из сердца, как хвала или как молитва, повторение их, в коем слышались и единозвучие механической музыки, и многогласие живых отдельных песненных органов. Заученный раз и обратившийся в закон для каждого отдельного голоса, прием песненный делает то, что все, что ни поется, поется одинаково стройно. Самые простые напевы нашего осмогласника получают при этом пении выразительность, силу и приятность, которых напрасно ищешь в обыкновенном пении по обиходу. Особенно трогательными кажутся гласы 1, 4 и 5. Невыразимо сладким чувством падает на душу напев 4-го гласа своим мольным ниспадением голосов в третьем колене. Такого видоизменения гласового напева я до сих пор не слыхал. Подобно пению, и чтение отличалось точностью, правильностью и выразительностью. Кроме чтения псалтиря, было в течение утрени и пять собственно «чтений» поучительных: перед шестопсалмием, после первой и после второй кафизмы, после третьей и после седьмой песни канона. Во время их все садились, тогда как во время чтения кафизм только «приседали». Полиелей начался пением двух первых псалмов і8-й кафизмы напевом живым и веселым, способным отогнать всякую сонливость от истомленных молитвенников. По окончании пения собор священников вышел из алтаря на средину церкви перед икону великомученика. Всем братиям розданы были свечи, и пет был псалом избранный в честь святого, к каждому стиху которого припевалось, по русскому обычаю, величание, неизвестное в греческой Церкви. После седальна и эктеньи священники возвратились в алтарь и разоблачились – по уставу. Остальную часть полиелея, т. е. чтение Евангелия и пр., совершил уже один чередный священник – тоже по уставу. Достохвально это строгое соблюдение устава, у нас нарушаемого в ущерб духу и смыслу богослужения. В дальнейшем последовании замечательных особенностей не было, исключая того, что на пении стихир хвалитных опять все стояли с зажженными свечами. Помазание елеем было на первом часе у иконы и от лампады великомученика согласно с уставом. Утреня окончилась в 5 часов утра. Между тем из собора еще продолжали раздаваться те же резкие, крикливые и не подчиняющиеся никакому такту звуки одинокого пения, не раз заставлявшего меня желать хоть на один час быть греком, чтобы восчувствовать их красоту и привлекательность; затем на русской половине кто хотел, отдыхал, а без сомнения немало было таких, которые, не хотя отставать от греков, немедленно отправились в собор и продолжали непрерывное бдение, наполняя промежуток времени между утреней и обедней молебном с водосвятием и крестным ходом, чтобы получить потом вящую мзду от своей совести.

Начало литургии не было так торжественно, как начало всенощного бдения. Был один только трезвон, после коего неутомимый старец владыка, простоявший напролет все бдение с бодростию изумительною, снова явился в церкви в сиянии своей доброй души, апостольской простоты и пастырской ревности, радостный и довольный случаем приложить труд к труду. Церковь блестела богатством и великолепием. Все, что есть в монастыре ценного, было взято из сокровищницы и выставлено на вид в честь праздника и во славу святого. Сослужащих архиерею священников было 20, диаконов – 10 – греков и русских без различия. Пение, однако же, все было греческое. На великом входе диаконы шли впереди с крестами в руках, а за ними священники с св. мощами, потирами и другими принадлежностями богослужения, взятыми из ризницы. Зрелище было великолепное! На меня глубокое и как бы новое впечатление произвело также рукоположение в диакона одного из братий обители. Сам он был олицетворенное благоговение. Взор его, голос, поступь и все движения обнаруживали в нем на тот раз, по-видимому, одно и единственное чувство жертвы, приносимой Богу по избранию и велению другого; ни малейшего не видно было знака его внутреннего довольства от получаемого достоинства. Во время пения стихов Слава Тебе Христе Боже и пр. все 10 диаконов, схватившись руками, заключили в свой круг рукополагаемого собрата и, обращенные все лицем к престолу, составили общий хор, обходя или как бы облетая священную сень. Священники отступили от престола, чтобы не мешать торжеству своих меньших братий во Христе Иисусе. Видение чудное и восторгающее дух! Оно так разительно совпадало с словами: Исаие ликуй [42] , что надобно быть слепым, чтобы не видеть в этом троекратном обхождении престола простого ликования радующейся Богу Церкви, в высоком восторге подражающей Давиду. После третьего обхождения престола ликовственники северными дверьми вышли в церковь и царскими возвратились в алтарь. По прочтении молитвы рукоположения архиерей брал одну за другою принадлежности диаконского облачения и служения и, показав их в царских вратах народу, возглашал тоном сколько извещения, столько же и вопрошения: ἄξιος, и не прежде обращался снова в алтарь, как услышав в народе ответное повторение своего возглашения. Полное исторического смысла действие! Живое и явственное свидетельство древнего чиноположения Церкви!

Богослужение сие исполнило душу мою высокою радостию, к принятию которой, конечно, немало содействовало и минувшее бдение, отстранившее от мысли и сердца столько ненужных впечатлений. Надобно, однако же, сознаться, что сменивший затем долговременную службу покой не был, по немощи плоти, неуместным завершением духовного довольства. Понятна стала мне вся отрада сего тихого и чистого самовзысканного вознаграждения за самовзысканный подвиг, составляющая общую характеристику святогорской жизни. Труд и отдых – вот всегдашняя перспектива смиренного инока, отстраняющая от него призрачный мир суетных перемен, ожиданий, надежд и тревог и волей-неволей заставляющая его отыскивать в душе своей другую, более пленительную, перспективу – духовного восхождения от человеческого к божественному, по единому и единственному образцу Иисусу Христу.

На следующий день – попразднственный, называемый в монастыре «домашним праздником», – по принятому на Св. Горе обычаю, совершалось поминовение ктиторов и благодетелей обители. Служение опять было в соборном храме великомученика – совместное греческого и русского братства. Чтение и пение постоянно переменялись. После мелодии греческой слышалась симфония русская. Впечатление было самое приятное. Присутствовавший при том владыка был глубоко растроган[43]. После обедни отправлено было благодарственное Господу Богу молебствие по случаю торжества рождения Е. И. Величества Государыни Императрицы Марии Александровны, перенесенного со вчерашнего числа на нынешнее ради большей торжественности обоих праздников.

Пользуясь свободным временем, я полюбопытствовал видеть древние акты и библиотеку монастыря. Из первых Барский упоминает только о хрисовулах (т. е. царских грамотах за золотою печатью) большею частью сербских деспотов и царей. Меня более заняли ветхие на пергаменте акты XI и XII века, коих я успел рассмотреть 6, а именно: 1034, 1048, 1057, 1059, 1071 и 1169 годов. Предметом внимания моего в них были: язык их, почерк письма и имена монастырей, приводимы<е> в подписях. Содержанием их я вовсе не занимался. Сообщаю здесь к сведению будущего историка Св. Горы имена монастырей, читаемые в подписях. В древнейшем (1034) акте я прочел монастыри: Св. Георгия, Св. Николая, Сухого потока (ξερορυακίου) и Варнавици. Под актом 1048 г., кроме Прота Св. Горы, упоминаются игумены и монахи Великой Лавры, Ватопеда, Зига (Ζυγοῦ = ярма), Скамалди, Св. Никифора, Каллиника, Гемата (γεμάτου = полного), Филофея, Вериота, Колета, Галеагры, Еакеев, Креста, Макригена (του Μάκρυγενῆ = длиннобородого), Св. Диммтрмя Скилоподари, Богородицы – Древоделя (Ξυλουργοῦ) и Лысого (του φαλάκροῦ). Из этого видно, что в 1048 г. из нынешних монастырей существовали только Лавра, Ватопед и Филофеев, если другие не скрываются под иными названиями. Нет, по-видимому, причины думать, что не всех того времени монастырей подписались под актом игумены или монахи. Если есть подписи прота и игуменов Лавры и Ватопеда, то, значит, дело, скрепленное актом, имело значение общесвятогорское, и под ним не могли бы не подписаться предстоятели или представители монастырей Ивера, Ксиропотама и пр., если бы монастыри эти тогда существовали. В акте 1057 г. значатся монастыри: Скамандрина, Дохнара, Полнта, Калфа, Св. Мины, Св. Димитрия, Св. Петра, Агиастрида, Св. Василия, Ксирокастра, Харона, Ксистри, Св. Ефрема, Трохала, Св. Прокопия, Скорпия, Дутракнна, Сим... (м<ожет> быть Симона, т. е. нынешний Симопетра, или Симена, т. е. Эсфигмена), Келиота, Сарати, Св. Георгия, Св. Пантелеймона Солунянина. Акт 1059 г. есть межевое решение царского нотария Иоанна Асинкрита[44] с одною его подписью. Под актом 1169 г. (о споре монастыря Древоделя с монастырем Скорпия) упоминаются монастыри: Зига (пишется безграмотно: του Ζοιγοῦ), Солунян, Трохала, Фалакра, Скорпия и Господина Павла. Под актом 1169 г. (о передаче монастырю Богородицы, т. е. русскому монастырю Св. Пантелеймона, дотоле называвшегося Солунским (τῶν Θεσσαλονικέων, или του Φεσσαλονικέως – Солунян или Солунянина), самым занимательным из всех, упоминаются, кроме прота Св. Горы, предстоятели: Великой Лавры св. Афанасия: Ивера (грузинская подпись), Ватопеда, Киновии Амальфитской (латинская)[45], Дохиара, Каракала, Ксиропота.ма, Дорофеева, господина Аифала, Ксирокастра, Скорпия, Филофея, Хеландар (греческая), Варнавици, Св. Филиппа, Цимисхия (Τξιμήσχει), Плака, Ионы, Кутулмуси, Каспака, Св. великомугеника Диммтрия, Зографо (славянская)[46], Трахала, Смми..., Св. пророка Илии, Ваници, Uосподина Афанасия. Все эти акты и множество других позднейших предположено снять фотографически[47], чему усердно содействует почтеннейший игумен монастыря о. архимандрит Герасим.

Библиотека занимает отдельное здание посреди монастыря небольшое; но чистое и светлое[48]. Как мне сказали, это первая, если не единственная, по своему порядку библиотека на Св. Горе. К сожалению, она почти вся новая[49]. Древних рукописных книг кожаных в ней едва ли наберется с десяток. Я видел 4 евангелия, 1 псалтирь и дветри богослужебные книги. Зато в ней есть довольное число рукописей на бумаге нового почерка, эпохи Коридалея и других ученых греков, преподававших науки в Италии по падении Константинополя. Между ними я заметил письма Фотия к Амфилохию (306 числом), свод евангелий в одно повествование, толковое евангелие Феофилакта. Изъяснение литургии Симеона Солунского, подробное повествование о св. Василии Новом и блаженной Феодоре (на новогреческом языке), много других жизнеописаний святых, приспособленных к церковному чтению и называемых по-гречески панегириками, т. е. торжественными словами, какова, напр., Жизнь преподобного Максима кущника афонского. Она прямо называется: ποίημα (поэма) καὶ πόνημα. Подобным образом написаны более или менее все жизнеописания святых, известные под именем «метафрастовых», так что если бы кто стал искать в них одного сухого рассказа, тот, конечно, ошибся бы, и если бы потом, недовольный их риторизмом, ослабил в себе веру в их историческую основу, то погрешил бы тяжко. Ученым нашего времени надобно иметь уважение и снисхождение к особенностям, пусть даже слабостям, минувшего времени. В то время, когда писались панегирики, все хоть сколько-нибудь ученые и образованные любили говорить красно и изысканно, наряжая и убирая истину, кто во что умел, не всегда, конечно, ради самой истины, но не всегда, с другой стороны, и ради суетной славы, а из педантства, до сих пор любимого здесь народом, которому суждено было развить и распространить по земле христианство. Гонимый ныне отвсюду, даже из классов, классицизм, как не современная нам форма мысли и речи, был законом, может быть, единственно сильным, живым и неизменным в древних обществах. Всякий, кто восходил на кафедру или трибуну, переставал уже говорить (λαλῶ ), а начинал вещать (ῥητορεύω). Кто от Демосфена будет ожидать истории, тот, конечно, не получит ее целиком в материале, а должен искать ее под риторическими покровами, отчего она, конечно, не потеряет нисколько своего достоинства. То же надобно нам делать отчасти и с Метафрастом – не тем, который известен нам из сокращений святителя Димитрия Ростовского, извлекшего из него всю историческую основу, а тем, который под именем панегириков рассеян во множестве рукописей по библиотекам Востока и составлен преимущественно для монастырей. Для того, кто желает одной истории, в тех библиотеках находятся во множестве так называемые синаксари, или синаксаристы, первообраз нашего пролога (занявшего, впрочем, многое и из панегириков). Один из таких сборников кратких жизнеописаний святых на бумаге века XIV или XV – я видел и в библиотеке Русика[50]. Между рукописями-учебниками есть Логика, Метафизика, География, Астрономия, две-три Риторики и пр. Между прочим есть одна, довольно толстая, рукопись in 4° нового почерка. Она содержит в себе, по-видимому, руководство школьное к разбору древних греческих писателей. Замечательна[51] она тем, что к ней приплетены 12 листов – нового также почерка – Руководства к уразумению египетских иероглифов: Ἡ τῶν παρ Αἰγυπτιοις ἱερογλυφικῶν γραμμάτων ἑρμηνεία Ὤρου Ἀπόλλωνος Νειλώου, содержащего конец 1-й части и всю 2-ю. Ради любопытства я сообщаю начало второй части: Διὰ δὴ τῆς δευτάρας πραγματείας παρὶ τῶν λουπῶν του λόγου ὑγιασει (?) παραςήσομαι. Λ῞δὴ καὶ ἐξ ἄλλων ἀντιγραφων ου κ ἔχοντα τινα ἐξγησιν ἀναγκαίαν ὑπέταξα. Затем начинается самая ἑρμηνεία в виде вопросов и ответов. Напр. Τί ἀςερά γράθοντες δηλοῦ σι; Αςὴρ παρ’ Αἱγυπτίοις γράφομενος πότε μὲν θεὸν σημαίνει, πότε δὲ νύκτα, πότε δὲ χρονον, πότε δὲ ψυχὴν ἀνθρώποῦ ἄρρενος. Τί δάκτυλον; ’ Ανθριώπου ςόμα σημαίνει. Πῶς ὄχλον; Ἄνθρωπος καθοπλισμένος καὶ τοξεύων ὄχλον σημαίνει. И пр. Вода означает время; голубь – неблагодарность. Есть также в библиотеке собрание собственноручных писем епископа Кифирского (острова Чериго) Максима Маргуния к Давиду Гешелю (Haeschelius Magister Classicus in scola Anea Augustae Vindelicorum) 1589–1602 г., писанных из Венеции. Число их 110. Содержание относится к изданию последних греческих писателей. Есть между ними одно письмо к некоему Марку Пападопуло. К ним прилеплены несколько писем к тому же Гешелю Константина Лукаря, Леонтия – Евстратия, кипрского иеромонаха, Матфея иеромонаха, Юлия Кесаря (с острова Левкады или Санта-Мавра) – все из Венеции, и несколько писем к нему же некоего: Υγιών ὁ Βροχθωνοός. Предмет их тот же[52].

Для славянских и русских книг есть особое помещение, которого я не имел времени и особенного побуждения видеть, но успел рассмотреть наиболее древние и редкие рукописи. Барский уверяет, что в библиотеке Русика было некогда много книг древних рукописных славянских, но что при нем уже «малочисленныи обретошася, некие точию правильные и отеческие, но и те готовы бяху продати греческие тамо живущие отцы». Неудивительно потому, что теперь даже виденных Барским книг осталось уже очень мало[53]. Между прочим я рассмотрел: евангелие in 4° на коже без начала, очень красивого письма, списанное неким священником Драгым [54] . Ударений в нем нет. Дыхания есть везде, где они слышатся при живом произношении, и часто стоят даже по два вместе, напр.

После евангелия от Матфея есть приписка:

После Луки:

После Иоанна:

Кроме того, в конце евангелия от Матфея замечено:

[55]

Замечательно, что впереди евангелия от Иоанна, начинающегося так:

и пр., написано на пустой странице другое чтение того же евангелия так:

Рука, по-видимому, одна и та же.

Другое евангелие, также на коже, in 12°, более небрежного письма[56], не имеет в себе ни ударений, ни придыханий; только над і, и, ѡ встречается

.

Единственный знак препинания – точка середи строки. Есть в нем ѫ, или точнее ѧи, в значении у, ю, я. Есть, впрочем, и оу и даже ꙋ; часто встречается ѥ; везде ь, а не ъ, тоже ь вместо о (напр., нь, а не но) и даже вместо у (сьчець вместо сучецъ). При перелистывании мне попались слова: ти (именительно вместо ты. Есть, впрочем, и ты),

Евангелие от Иоанна начинается так:

Заметок нет никаких[57]. Третье евангелие также на коже, in 4°, хорошего прямого письма; имеет ѥ, оу, ю, ь (а не ъ) без ѫ. Встретились слова:

Без заметок. Расположено по чтениям, и евангелия на Пасху нет[58]. Четвертое апостоло-евангелие на коже in 12°, расположенное по чтениям, неровного и большею частью небрежного письма с ѥ без ѫ. Евангелие от Иоанна в нем начинается так: искони бе с л҃во. и с л҃во бе отъ б҃а. и б҃ь беѩаше с л҃во. Исе бе искони отъ бг҃а и вьса темь бишею и безнего же не бысть ничтоже і еже бысть. И вь томь живот бе и пр.[59] Есть также любопытная книжка на коже в 8о. Это служба св. великомученику Пантелеймону, писанная вперемежку по-славянски и по-гречески[60]. Ни одна из перечисленных мною книг не имеет на себе никакой хронологической заметки. Все они недавно вновь переплетены и с боков обрезаны. К этой мере монастырь прибег после посещения его одним «счастливым» (по выражению одной газеты) археологом русским[61], после которого в одном из евангелий не оказалось нескольких листов и после которого другим, менее счастливым, путешественникам, без сомнения, труднее уже будет видеть оставшиеся листы. Из той же библиотеки как редкость, прославленную недавно одним письмом с Св. Горы, показали мне писанную в конце прошлого века славянскими буквами тонкую in 4° книгу с евангельскими изображениями акварелью на бумаге и с молитвами при каждом из них. Есть в ней и несколько стихов, напоминающих отчасти «Богогласник»[62]. Я уже прежде слышал об этой книге отзыв, с которым не надеялся когда бы то ни было согласиться. Отзыв, несколько поэтический, давал ей столько цены, сколько стоит весь монастырь. Рассмотрев книгу, я уверился, что она дешевле монастыря[63].

Между тем время было уже расстаться с братским радушием обители. Нас провожали за стены оба предстоятеля русского братства. Смотря на них, я понимал, как могло составиться самое братство, от одного смиренного пришельца разросшееся в столь короткое время до 100 с лишком человек, несмотря на все лишения, на всю тесноту, на все неимоверные труды афонского жития. Разгадка в этом лице, светлом, величественном и бесстрастном, сиявшем перед нами издали духовною красотою, пленяющею всякого чтителя нравственной природы человеческой. Кто бы что ни говорил, а нельзя не видеть над Русиком явного благословения Божиего. От многих случалось слышать, что мысль совместного пребывания на Афоне русских с греками не есть мысль зрело обдуманная, что разности между теми и другими так велики, а случаи к обнаружению их так часты, что неизбежно рано или поздно враждебное столкновение между двумя половинами, – что русские всегда должны быть в подчинении у греков, – что весь порядок держится только личным характером начальников той и другой половины, – что лучше было бы на те несметные пожертвования, которые сделаны и делаются в России на монастырь Св. Пантелеймона, устроить вновь где-нибудь на Св. Горе отдельный монастырь для русских или купить один из существующих монастырей и обратить в наш исключительно, и пр. и пр. На все это я считаю достаточным ответить следующее: 1) Совокупное пребывание греков с русскими на Афоне весьма полезно для всего русского иночества, могу сказать, незаменимо ничем. Оно полезно также и греческому иночеству. 2) Монастырь Св. Пантелеймона уже 600 лет называется русским. Имя это есть лучший документ на право жительства в нем русских. Тот, кто понял это и успел поселить русских в Русике, достоин великой похвалы. 3) Для желающих видеть отдельные от греков жительства русских на Афоне в подобных условиях представляются скиты Ильинский и Андреевский, скиты – по имени, монастыри – но устройству. 4) Опасению за будущность русских в Русике, основываемому на расчетах человеческих, может быть противопоставлено упование на большее и большее развитие – вещественное и нравственное – русского заселения в монастыре, упование, основываемое на расчетах человеческих и божеских.

5) Чтобы судьба обоих братств Русика не зависела от личностей их начальников, монастырь уже принял свои меры. Составляется или уже составлен, но только еще не утвержден Протатом и Патриархом, новый устав монастыря, по которому население греческое и русское могут составлять отселе равные половины, чтение при общей трапезе должно быть наполовину греческое, наполовину русское, все права и обязанности братий – общие обоим населениям без всякого различия, наконец – самое важное – выбор игумена может падать и на грека, и на русского, но только с условием в последнем случае, чтобы он знал греческий язык и присутствовал при богослужении постоянно в соборе. Между тем на всякий случай назначен уже и преемник нынешнему «старцу», человек, пользующийся общим уважением, тихий, мудрый и весьма добродетельный. Добродетель объединяет все народности, даже разноверные; а для чего же сходятся в общежитие люди, как не для упражнения в добродетели? Будь в Русике старцем Антоний греческий или Феодосий русский, для обеих половин будет хорошо. А если Русик в самом деле покажет некогда миру высокий пример христианского общества, в котором действительно исчезнут и имена и понятия эллина, скифа, варвара?..

Гряди проклени ми Иакова, и гряди проклени ми Исраиля.

Что проклену, его же не кленет Господь? Или что зло реку, его же не злословит Бог?

Яко от верха гор узрю его, и от холм проразумею его: се людие едини населятся, и со языки не вменятся. Кто изследит семя Иаковле, и кто изочтет сонмы Исраиля?

Да умрет душа моя в душах праведных, и буди семя мое, якоже семя их!

Числ. XXIII. 7–10.

Статья III. Иверский и Кутлумушский монастыри

Святая Гора. 3 августа 1859

Был день воскресный. Утреннее солнце светило нам прямо в глаза, рассекая еще не жгучими, но уже ослепительными лучами легкий туман, носившийся над морем. Мы медленно подвигались вперед на мулах, спускаясь с зеленых подгорий Афона в глубину Иверской долины. Стезя наша вилась по самым живописным местам. Было тихо в природе и на душе. Мы ехали уже около получаса, когда до нас стали долетать сзади звуки веселого трезвона Серайского и унылого благовеста Карейского, сзывавшего к божественной литургии странное и единственное в мире население не менее странного и также единственного в своем роде города. Было нас два путника, один уже изучивший Св. Гору, другой еще изучающий ее; но при нас был третий – провожатый, – готовый быть учителем и того и другого. Это был старожил ее, – один из тех многих, которые, отрекшись мира, не отреклись благоплодной деятельности, занятой у него, и куплю личного прибытка обратили в куплю на пользу общую, изменив предмет, но не образ мыслей. Новый род занятий требует обыкновенно от таких людей новых приемов сообразительности и изворотливости, новые условия жизни – нового обращения, а новые понятия – нового языка. Но почтенный святогорец, сопровождавший нас, по-видимому, не встретил на Св. Горе ничего нового, по крайней мере то время, в которое он встретил новое, уже давно прошло и не оставило на нем никаких следов. Долговременное пребывание его на Св. Горе освоило его с ней во всех отношениях и дало ему влаственное некое дерзновение во взглядах и суждениях обо всем, что до нее касается. Афонская, строгая и соразмеренная и всегда более или менее созерцательная, жизнь не только не изменила неизысканной простоты речи его, но как бы еще большую придала ей естественность. Я с некоторым увлечением распространяюсь о личности своего спутника, потому что, во-первых, это – личность замечательная, а, во-вторых, более или менее выражающая собою общий характер святогорцев, бегущих от мира – с собственными названиями предметов к миру – с названиями иносказательными. Наш «старец», от природы или привычки неразговорчивый, проходил равнодушным молчанием вырывавшиеся иногда из уст наших похвалы местности, ублажения уединения, исторические воспоминания, ученые предположения и т. п., но охотно указывал границы владений монастырских, называл имена келлий и пр. Так узнавали мы попеременно, что тут оканчивалась земля котломушская и выходил клином участок ставроникитский, а там под самый Котломуш подошла земля пандократорская и пр. Как произошла эта странная чересполосность владений на Св. Горе, понять трудно. Обыкновенно земля прилежит обители, окружая ее, или, точнее, идя от нее или вверх до хребта, или вниз до моря. Полагать надобно, что издавна существующее в монастырях обыкновение отдавать внаем или даже и продавать кельи, т. е. отдельные дома (хутора) с землею, принадлежащие монастырям, от перехода их потом с рук на руки и от потери документов, при естественной неопределенности границ, удобстве подкупа и равнодушии местной власти, было причиною такой печальной беспорядочности. Впрочем, подобная смешанность владений встречается по преимуществу около Кареи – этого средоточия святогорского управления, вмещающего в себе все начала разъединения. В Карее все монастыри имеют свою собственность, распадающуюся бесчисленными участками по ее окрестностям. Это отжившая и распавшаяся на множество частей древнейшая Лавра Св. Горы, история которой погребена в архиве Протата, но, быв извлечена оттуда, представила бы много поучительного не только для Св. Горы, но и для всего православного иночества.

В размышлениях о минувшем мы достигли границ иверских. Отсюда началась вновь устроенная хорошая дорога, выстланная камнем и довольно просторная, удобная до того, что можно бы, кажется, ездить но ней в экипажах. Ей должны уступить теперь дороги ватопедская и ксиропотамская (от монастырей до Кареи), называемые «царскими». Мы спускались по косогору западной стороны долины. По обеим окраинам ее виделись кое-где одинокие кельи, расположенные в самых пленительных местностях, а в некотором отдалении за удольем на горной лощине виделось несколько таких келий, скученных вместе, с церковью посередине. Это как бы своего рода село иноческое, по-гречески ἀσκητήριον, сокращенно σκήτη, по-нашему скит, а в переводе подвизалище. Здесь келлиоты, оставляя свою независимость, вступают в условия совокупной жизни, налагающие на них обязанности одного относительно другого и всех вместе – относительно своего целого, указателем коего для них служит их церковь, для всех общая, и их служение в ней, в известных отношениях обязательное для всех их. Взамен теряемой самостоятельности скитяне приобретают братское соучастие и в нужде помощь. Виденный нами скит носит имя Предтечи. Он находится в виду своего монастыря. Пытливый наблюдатель мог бы на одном кратком пути нашем высмотреть святогорское иночество во всех трех главных видах его: келлиотское, скитское и монастырское. Если скит мы назвали отшельническим селом, то монастырь можно бы назвать пустынным городом. Но это город в древнем смысле слова, т. е. крепость, – место, огороженное стенами, блюдущими население его от нападений врага внешнего и внутреннего. На Афоне трудно решить, которого рода опасение преимущественно служило поводом к ограждению сего высшего вида иноческого жительства оплотом, уместным, по-видимому, более среди шумного мира и приличным более отдаленным временам личного самоуправства. На благодатной Горе, к сожалению, еще и доселе уместен страх стороннего насилия, если и безвредного иногда для обитающих, то всегда пагубного для обители. Каждая обитель по необходимости есть вместе и сокровищница, хранящая в себе предметы общей ценности, на которые во всякое время можно ожидать нападения злонамеренной алчности. Этим достаточно объясняется и оправдывается грозный вид афонских обителей.

Мы подъезжали к грозным твердыням Иверского монастыря, как бы замыкающего собою все устье сходящего к морю удолья. За его серыми стенами шумно волновалось море, весьма редко спокойное в этих местах. Я еще прежде слышал, что на Св. Горе не бывает времени, в которое бы не производилась постройка в пяти-шести монастырях. Опыт уверил меня в справедливости сего. В Русике я видел постройку, в Серае – постройку, в Ивере – также постройку. Прихоть ли или нужда тому причиною, только обстоятельство это служит, по-видимому, в пользу святогорцев, упрекаемых нередко в пристрастии к стяжанию ради стяжания. Вокруг Иверского монастыря в то время выводили внешнюю стену для предохранения обители от наводнений в зимнее время.

Не доезжая монастыря, мы спешились, и явились в него смиренными пешеходами, боясь потревожить покой его. Братия, утомленные службою, отдыхали после только что оконченной литургии. Нам отворили малую церковь Вратарницы, где мы приложились к знаменитой иконе Божией Матери, так называемой Иверской, получившей имя свое от монастыря, в свою очередь получившего оное от основателей своих, иверцев или грузинцев родом, святых Иоанна и Евфимия, отца и сына. Возвышающуюся возле самой церкви старую башню нам указали как место подвигов сих св. здателей обители. Они были современники св. Афанасия и, след<овательно>, жили в X веке. Церковь Вратарницы, однако же, позднейшей постройки. Вставленная в стене ее снаружи на мраморной доске стихотворная надпись[64] относит постройку ее к половине XVII столетия. Самое явление иконы Божией Матери у монастырского берега было, как надобно заключать, тогда, когда монастырь был уже хорошо устроен и многолюден. На св<ятой> иконе, показавшейся Барскому «ужаснозрачною», без сомнения, оттого, что написана в большую против естественной величину, еще хорошо видны черты божественных ликов. Язва на ланите богоматернего лица[65] менее заметна, чем повреждение красок на шее, отчего иногда первая смешивается с последним в рассказах поклонников. Внутренность церкви обнаруживает общий архитектурный план святогорских церквей, с четырьмя колоннами под куполом, клиросными выступами и пр. Стены украшены живописью среднего достоинства, поразительно яркою и мне показавшеюся очень новою. Барский говорит, что церковь расписана коштом и иждивением светлейшего Иоанна Сербина воеводы Кантуказина[66], а о. а<рхимандрит> Порфирий замечает, что – расписана в 1683 г. В притворе обращают на себя внимание: а) икона Божией Матери на доске весьма больших размеров и, по-видимому, о<чень> древняя, б) изображение ктиторов или возобновителей храма, в) изображение св. Вáрвара, поразившего некогда копьем икону Вратарницы, а потом вблизи ее целую жизнь оплакивавшего свой порыв неистовства. Он представлен почему-то черным[67], г) изображение древних философов: из них Аристотель так же мало похож на бюсты философа, как, вероятно, и св. Варвар на дерзкого посягателя святыни[68].

От церкви Вратарницы мы перешли к стоящему почти на одной линии с нею, но южнее ее, собору, зданию огромному и массивному, хотя и не высокому. На тот раз он был заперт. Любопытству нашему предстоял искус часов на 5 или на 6. Нам сказали, что по положениям монастырским никто не может приказать экклисиарху отворить церковь в неурочное время. Его можно только просить, но вместо этого советовали нам лучше подождать вечерни. Целью этой отговорки было обязательное желание о. епитропа угостить нас поскорее трапезою. Мы подчинились правилу обители. Не ранее как часа через два потом открылась вожделенная свобода наблюдения. Обошед монастырь извнутрь и совне, я тщательно отыскивал в стенах его и других постройках следов отдаленной древности. Все однако же, казалось недавним, по крайней мере не многовековым. Северо-восточный угол монастыря представляет в себе на обеих смыкающихся в нем стенах по две больших закладенных двери. Мне сказали, что тут была в старину тарсан á, род до́ка, куда втаскиваемы были во время бури монастырские (а вероятно и чужие) суда, – прибавляя к тому, что море тогда подходило к самой стене, тогда как теперь отстоит от нее на десятки саженей. Согласен с этим. Но когда же было это тогда? Вообще стены не кажутся очень древними. Даже самая надвратная постройка, где жили будто бы св. ктиторы, мне показалась сомнительной древности. Вне монастыря при самом море к западу выстроена башнею нынешняя тарсана монастырская, которую так умилительно описывает Барский, а к востоку, почти в полуверсте от нее, также над самым морем, – небольшая часовня с обильным родником пресной воды. На этом месте была прибита волнами моря чудотворная икона Богоматери. В малой ниши там теперь поставлен список с нее. Часовня несколько пренебрежена. Почти на половине пути между часовнею и монастырем находится небольшая церковь хорошей архитектуры, недавно выстроенная одним из братий обители. При ней есть и келлии. Церковь мы нашли запертою, а келлии открытыми, хотя в них никого не было. Простота, достойная Св. Горы! Возвратившись в монастырь, я с немалым удовольствием рассматривал паперть собора, образуемую рядом мраморных колонн с арками поверх их и с перекинутым от них к стене собора сводом во всю длину паперти. И свод и стены ее сплошь покрыты иконописью, представляющею главным образом три предмета: хваление Бога тварию, Апокалипсис и Акафист Божией Матери, – предметы, общие почти всем притворам соборных церквей афонских. Кисть небогатая и, по-видимому, не очень давняя. Однако же от сырости или других причин изображения во многих местах уже попорчены. Обитель имеет в виду исправить поврежденное и вступила по поводу этого в переговоры с одним живописцем – питомцем политехнической школы в Афинах, обнаруживающим замечательное дарование. Желательно, чтобы дело состоялось. Местные иконописцы Св. Горы едва ли в состоянии поправлять даже посредственную живопись веков минувших.

Настало наконец желанное время вечерни. Мы вошли в церковь, столько обещавшую моему воображению. Впечатление более сильное и глубокое произвела она на меня, нежели храм Св. великомученика Пантелеймона, однако же далеко не то, которого я ожидал. Пестрота убранства ее мешает ее величию. План ее в общих чертах тот же, что и вратарницы. Стены все исписаны иконами. Кисть не плохая, но и не бойкая. Время расписания относится к последним годам XVI столетия. Но, конечно, с тех пор, может быть, уже не раз иконопись была подновляема. По крайней мере, теперь она так блестит красками и золотом, что получает характер более простого украшения, нежели почтительного представления исторических судеб Христовой Церкви. Видимое желание блестеть и ослеплять зрителей, соединенное с мало развитым чувством изящного, печатлеющим себя повсюду в храме, неприятно действует на того, кто имел случай видеть другие, не менее древние, образцы церковного изящества – простого, но гораздо более великолепного, так же блестящего, но не развлекающего души мелкими прикрасами, привесками, приделками, прилепками. Эта косметика отцветающей красоты, высказывающая собою ясно последние годы великолепной империи византийской, скорее печалит, нежели радует дух христолюбивого поклонника святыни афонской. Она более или менее обща всем церквам святогорским: к какой бы эпохе сии ни принадлежали, она наложила на них одну и ту же, как бы стереотипную оболочку; отчего церкви, выстроенные в X столетии, кажутся принадлежащими XVI-му, а современные нам могут быть относимы к Х-му. Этому археологическому обману помогает еще то обстоятельство, что церкви на Св. Горе штукатурят совне наглухо с основания до крыши, придавая штукатурке темно-красный цвет, чем отнимается всякая возможность определить время постройки или поправки церкви, вознаграждаемая отчасти писанными на стенах или высеченными на мраморе заметками о времени поправки, всегда, впрочем, краткими и неопределенными, имеющими в виду более передание памяти потомства лица исправлявшего (т. е. давшего деньги на поправку), нежели обозначение мест исправленных, рода и образа поправки и проч. Так точно и в иверском соборном храме снаружи все выштукатурено и закрашено, извнутри расписано иконами. Единственное теперь в нем, по чему можно гадать о его многовековой древности, – это два больших окна, разделенных посередине колонною, в боковых выступах церкви и великолепный пол из разноцветного мрамора. В вознаграждение не вполне удовлетворенных ожиданий наших мы утешены были обилием св. мощей, удививших меня. Нам показывали части св. Иоанна Предтеги, св. апостолов: Петра, Варфоломея и Луки, Стефана, св. Фотины (жены самарянской), священномученника Киприана, святителей: Василия В<еликого>, Афанасия В<еликого>, Иоанна Златоуста, Епифания, Ипатия, Василия Амасийского, Ммхаила Синнадского, Иоанна Постника; мучеников: Георгмя, Феодора Стратилата, Пантелеймона, Меркурия, Фотия, Никиты и проч. Это вкратце вся история Христовой Церкви в живых и поразительных для мысли памятниках! Нам показывали также и кольчугу славного полководца (и вместе монаха – по преданию монастырскому) Торникия, ктитора церкви. Барский считает его современником св. Афанасия и первых ктиторов иверского монастыря Иоанна и Евфимия[69]. Если подобное утверждение принять за верное, то постройка церкви должна быть отнесена к половине X столетия. Древность хотя и не глубокая, но замечательная! Я тщательно осмотрел церковь изнутри и снаружи, отыскивая какую-нибудь историческую заметку на стенах ее, но единственная, и то неполная, надпись на внешней западной стене, прямо над главным входом церкви, относится к XVI столетию. Она иссечена на мраморной дощечке, и читается так: «года 7022 (1514) месяца сентября при игуменстве Дионисия иеромонаха оконч...» (ἔτους ζκβ' μηνί Σεπτεμβρίω ηγουμενεύοντος Διονυσίου ἰερομονάχου έτελιω...). По всей вероятности, заметка эта относится к какой-нибудь переделке притвора или надстроенных над ним комнат, где теперь помещается монастырское книгохранилище.

С нетерпением желал я видеть сию «бо́льшую паче всех монастырей различием книг и множеством» библиотеку[70]. Любознательный киевлянин, «многажды видевший» ее, слышал от ученого митрополита Неофита, что между книгами есть некие «неудобь обретаемыя и в мир неявльшияся», в особенности же одна, называемая куварас, в коей «собраны вещи различныя богословския, философския, отеческия, нравоучительныя, историческия и всякое вопрошение и ответ, елико кто может желати». Библиотека занимает довольно обширную комнату, обставленную по стенам шкафами, полными книг. Кроме пользующихся таким призрением, есть много книг, сваленных кучею на полу, все почти рукописей, между коими весьма много писанных на коже. Им, к сожалению, не нашлось более приличного места. Каталога не было, а потому нельзя было спросить той или другой книги. Из сожаления к лежавшим на полу памятникам древнего трудолюбия я начал было разбирать их сперва по языкам, потом по предметам, но вскоре убедился, что подобное дело требует работы многодневной. Между виденными при этом книгами много было богослужебных и церковноучительных. Попадались и т. наз. кувары, но не знаю, был ли между ними упоминаемый Барским. Истомив зрение и внимание, я примкнул к кружку, рассматривавшему три драгоценных рукописных евангелия греческих в серебряных окладах, из коих одно имеет в себе около 30 изображений из евангельской истории. Евангелия должны принадлежать XII или XIII веку. Они в малую четвертку и писаны на коже. Рисунки в них замечательны не только по древности, но и по выполнению. Любителям иллюстрированных изданий Евангелия можно советовать воспользоваться ими как образцами древнего искусства и древнего понимания событий евангельских. Из множества других евангелий греческих обращает на себя внимание огромное евангелие на коже, писанное в два столбца большими буквами т. наз. александрийского письма и расположенное по чтениям. После евангелия – 31 января, замечено отличным от самого евангелия почерком: почил раб Божий... Иоаникия монаха, месяца Иануариа 25, года 6780. Надпись отличается необыкновенною безграмотностью[71]. – Другое евангелие in 4° на коже, писанное мелкими прямыми буквами в два столбца с дыханиями и ударениями и двоеточием над ϊ и частию над ϋ, с знаками распевного чтения поверх строчек и с множеством аббревиатур. В нем 5 почерков: один самого текста евангельского (рыжеватых чернил); другим – фиолетового цвета – означены на полях начала евангелий; третьим – красного цвета и очень небрежным – вверху страниц и частию по полям сделано расписание евангелий; четвертым – косым и ярко-черного цвета – написаны сделанные в тексте пропуски, коих немалое число; пятым, весьма небрежным рыжеватого цвета, сделаны на полях разные заметки, относящиеся к чтению евангелий. Необыкновенная замечательность евангелия заключается в четырех заметках еще особенного, 6-го почерка, сделанных яркой киноварью небрежною и частию безграмотною рукою – с годом 526 от Р. X. В конце Евангелия от Марка замечено: труд и издержки архиерея Августина феталийского, год спасения 526. После Евангелия от Луки: труд и издержки архиерея Августина феталийского, год спасения 526. После Евангелия от Иоанна: труд и издержки архиерея Августина феталийского 526. А в конце всего Евангелия особо замечено: окончено настоящее рукою моею Августина архиерея феталийского, год спасения 526. Итак, это евангелие – начала VI века! Нельзя предполагать, что здесь ради краткости опущена впереди тысяча; потому что во-1) почерк текста несомненно древнее XVI века, а во-2) в начале этого века греки продолжали еще вести счет летам от сотворения мира, а не от Рождества Христова. Предоставляя знатокам дела судить об означенных заметках, с своей стороны считаю долгом совести заявить свое убеждение в их подлоге. Видел я также славянское евангелие in 4° на коже с подписью в конце его: слав́ сврьшителю Бго҃у делоу вл҃гоу. длрь Бж҃ии, а троудь многогрѣ́шнаго їеромонаха Макариѧ. Ал. Аминь. Есть, кроме того заметка: мц҃л фервара въ д і҃ днь ҃. Приеїхъ калогерство въ месте рекомемь ꙋвлллньдове... ст҃ыхъ славныхъ...[72] С немалым любопытством я рассматривал также сборник слов и писем блаж. патриарха Фотия, и именно его 8-е и 9-е слова, произнесенные им при нападении русских на Константинополь. Судя по началу первого слова, они должны отличаться высоким красноречием. Честь о. а<рхимандриту> Порфирию, открывшему это литературное сокровище.

Обозрение библиотеки приготовило меня некоторым образом к разбору древних грамот актов и монастыря, весьма многочисленных и весьма занимательных по своему разнообразию и по своей, большей частью глубокой, древности. Для этого дела, впрочем, нужно было оставаться в монастыре по крайней мере три или четыре дня, чем я не мог пожертвовать в настоящее время. Я рассмотрел только два самых древних акта из X столетия, указываемые в «Путеводителе» под №№ 31 и 47. Оба они писаны на коже козьей или бараньей, почти целой, с отрезанными только головою и ногами животного, так что при взгляде на них я сейчас понял наименование одного древнейшего устава святогорского Тр áгом, т. е. козлом. Акт № 47 есть дарственная запись св. Афанасия афонского Иоанну Ивиру, т. е. грузинцу, на хрисовул, коим предоставляются монастырю деньги и дома в Хрисополе. Она писана в декабре месяце 6493 (985) года. Этот акт доставил мне высокое удовольствие, дав случай видеть собственноручную подпись св. Афанасия, удивившую меня своею сохранностию и свежестию чернил. В нем обитель Афанасиева называется просто Лаврою, а обитель Иоаннова – Лаврою Климентовою. Упоминаются также хрисовулы «господина Никифора, приснопамятного царя, г. Иоанна царя и г. Василия царя». Всех подписей под актом 21, кроме подписи писца записи монаха Иоанна. Прежде всех стоит подпись св. Афанасия: Афанасий монах и игумен Лавры, прочитав весь текст и удовлетворившись во всем, собственною рукою поставил и в начале и в конце честный крест и свое имя. За ним еще 13 пресвитеров, диаконов и монахов в подписях своих употребляют выражение: «согласившись на сделку», чем и показывают свою принадлежность лавре. Остальные лица называют себя «бывшими при сделке и свидетелями»; из них один называет себя бывшим икономом, а другой игуменом. Два предпоследние подписались по-латыни; имена их Иоанн и Арсений. Второй по св. Афанасии подписался Антоний, любимый ученик преподобного, известный из жития его. Подписался и Фома Прозорливец и Павел, также упоминаемые в житии св. Афанасия. Нечто как бы чарующее душу есть в этих памятниках давно минувшего, оправдывающих историю и оправдываемых историею! Другой акт (№ 31), получивший не так давно громкую известность, есть торговая сделка того же Иоанна Ивира с жителями сопредельного Св. Горе города Эриссо, написанная ливеллисием фессалоникским Николаем «в царствование Василия и Константина, христолюбивых царей и самодержцев, в месяце июле, 10-го индикиона, 6490 (982) года». Верхняя часть этого документа – на суживающейся (шейной) части кожи – занята печатями или рукоприкладными знаками, вероятно, жителей города, в числе 69. Каждая печать состоит из начертанного большею частию небрежно креста с надписанием в четырех углах его имени, звания и прозвания участвовавших, вероятно, в договоре лиц, предшествуемых везде словом σίγνον или σηγνον, т. е. огреченное signum = знак, знамение. Первый знак есть Никифора первопресвитера. Далее следуют: Василия пресвитера, Мануила пресвитера, Иоанна пресвитера, Стефана Архонта (князя?), другого Стефана... Константина пр., Анастасия пр., Анастасия дмакона, ...ника пр., Иеремии пр., Георгия, Димитрия и между ними некоего неизвестного, подписавшегося глаголическими буквами[73], Георгия Весдеада, Василия Алманмя, Иоанна Теапуны, Льва Паспаки, Сакулы, Георгия.., Николая Деатка, Стефана Вельва, Петра Калиты, Павла Радоты, ... Привада, …, Власия Еладика, А... вруку.., Малдаты брата его, Иоанна Слины, Николая Какопы, Павла Яковлева, Халкея, Драгаша Павлова, Василия из Марковы, Георгия пресвитера, Димитрия Донкавины, Иоанна Захаропуло, Василия Строимира, Андрея гтеца, Димитрия Феоклитова.... ...., Пофтисия Виновы, Малка икодеспота (= хозяина?) Тихона из Колази, Федора Дивила, Иоанна.., Иоанна Экзарха, Авраамия Лозмкия, Николая Христофорова, Димитрия Посдавогата, Михаила пресвитера, Николая Ливеана, Анастасия Феоклитова, Иоанна Димитрали, Георгия Оксиды, Павла Стогорези, Иоанна пресвитера, Иоанна диакона, Иоанна клирика, Иоанна чтеца, Павла Колакины, …, Константина Вратка, Гаврижладиакона, ...дива чтеца, Стратигия Кира, Николая Калимери, Пасхали С ѵ нто... Все подписи, исключая глаголическую, сделаны по-гречески. Между ними, конечно, всякий отличит знакомое имя Иоанна Екзарха. За точность чтения некоторых из них я не ручаюсь. Таковы, напр., слова: Алмания, Малдаты, Какопы, Винов ы, диакона (Иоанна). Слово Вратка, конечно, надобно читать Братка. Странное прозвание Посдавогата не должно ли быть читаемо поздно-богатого? Что касается до самой важной для нас подписи глаголической, то я, к сожалению, не в состоянии ни разобрать ее, ни судить о ней. Она к тому же очень попорчена. Я ограничился тем, что списал ее со всевозможным тщанием. Думаю, впрочем, что верхняя часть ее должна выражать собой слово сигнон (в переводе или без перевода) и что придаваемое ей чтение поп Гавриил не имеет твердых оснований; потому что вторая буква нижней строки есть несомненно и, а не а, а предпоследняя п, а не и, хотя последняя действительно есть л. Кожа от ветхости так потрескалась, что в других буквах с трудом можно отличить, что́, собственно, принадлежит им и что начерталось случайно[74]. Чернила видятся только в крайних буквах подписи. Внизу под актом также следуют своеручные засвидетельствования бывших при заключении его лиц, в числе 10-ти. Во главе их подписался епископ Иерисский Феодот; за ним – св. Афанасий; последний – ливеллиссий. Двое из подписавшихся называют себя спафкадидатами, если не ошибаюсь.

Из собора мы отправились в церковь Предтечи, древнейшую в монастыре. Она стоит сзади церкви Вратарницы и почти одних с нею размеров. Купол ее поддерживается четырьмя прекрасными колоннами из зеленого мрамора; а остатки древнего иконостаса из такого же мрамора теперь закрыты деревянным иконостасом узорчатой резьбы. Нам сказали, что церковь эта выстроена еще Константином В<еликим>. Разумеется, подобного сказания даже к сведению нельзя принять. Вероятнее, что она построена была первоктитором монастыря Иоанном Ивиром. Какие-то «тайноиспытатели» рассказывали Барскому, что в основании сего храма лежат опроверженные эллинские кумиры, что значит, что храм выстроен на развалинах древнего языческого храма. Впрочем, возможно, что и в самом деле есть сокрытые под ним какие-нибудь статуи, которые мог видеть тот, кому по положениям монастырским открыты все тайники обители. Меня уверяли, что под церковию есть погреб для хранения наиболее ценных вещей обители во времена смутные, – на Св. Горе нередкие. Но церковь стоит при таком обилии воды, что подобная кладовая скорее может вредить, чем помогать монастырю. Из одной надписи, высеченной на мраморе и вставленной в западную стену церкви совне, видно, что церковь Предтечи возобновлена в 1710 г. 22 августа, стенная же живопись ее произведена в 1815 г.

Последний предмет, привлекший к себе мое внимание в «Климентовой», или, точнее, «Климовой Лавре», по выражению св. Афанасия, был ее братская усыпальница. Туда, вместе с отжившими братиями, обитель с давних времен выносит и отслужившие иконы. Сии печальные останки лучшей эпохи священного художества доставили мне большое удовольствие. Они были некогда в иконостасе соборной церкви, а теперь поставлены вдоль стен и в притворе усыпальницы. Всех икон около 20. Они большого размера, писаны по холсту, наклеенному на доску. Сохранились еще очень хорошо, так что удобно могут быть поправлены по испорченным местам. Из них 4 или 5 представляют Спасителя, столько же – Божию Матерь. На остальных изображены Предтеча, апостолы Петр и Павел, архангелы Михаил и Гавриил, великомуч. Георгий и др. Есть также старые входные в церковь двери с изображениями на одной половине Иисуса Христа, на другой Богоматери. В нижней части дверей изображены коленопреклоненные две фигуры – вероятно, портреты ктиторов или благодетелей монастыря – без надписей. Жалеть надобно, что эта старая иконопись не послужила образцом новой, украшающей ныне церкви монастыря, и, видимо, обречена на конечное забвение. Надеюсь, однако же, что пытливость путешественников наведет некогда старцев на мысль, что у них есть еще одно лишнее сокровище.

Время было уже оставить славную и исполненную занимательности обитель. Иверский, т. е. грузинский по названию, монастырь этот давно уже принадлежит грекам. Следы прежних его населителей и обладателей остаются теперь только в книгохранилище. По внутреннему устройству своему он своежительный, т. е. позволяющий каждому из братий заботиться об общем благе столько, сколько он хочет. Здесь не видно тех смиренных и покорных тружеников на пользу всего братства, тех простодушных лиц, тех робких и долу устремленных взглядов, той неразвязной речи, тех земных поклонов старцу, того духа братского равенства, допускающего трогательную простоту в обхождении со всеми, и, наконец, того единого и единственного жезла игуменского, без всяких наружных украшений, но со внутреннею силою, – которую встречал я в Русике. Здесь, напротив, каждый начинающий подвиг иночества имеет уже вид, приличный старцу. Трость, украшенную серебром и золотом, не редкость видеть в руках не только дряхлеющих, но и цветущих молодостью. Поминутно слышишь взаимные друг друга величания именем архимандрита – титлом здесь легко достающимся тому, кто его пожелает. К сожалению, надобно сознаться, что в монастырях подобного рода наравне с заслугою и способностями ценится и богатство. Старость и добродетель вообще занимают второстепенное место в общем мнении – может быть, потому, что суть дело естественное в человеческом и иноческом житии.

На обратном пути мы посетили монастырь Котломуси[75], самый средоточный и едва ли не самый высокий по своему положению на Св. Горе. Странное наименование его, не объяснимое никакими из употребляемых или употреблявшихся на Св. Горе языков, дает повод к разным толкованиям, вообще неудовлетворительным. Он так близок к Карее, что издали сливается с ней. Стоит как бы в яме от прилегающих к нему с юга и востока высот. После Ивера он кажется мал и в настоящее время весьма невзрачен от бывшего назад тому несколько лет в нем пожара, обратившего в груду развалин всю его северную сторону. От этого обстоятельства негостеприимные для любезного пилигрима Барского ворота нам казались как бы излишними. Не могу скрыть своего сердечного влечения к часто упоминаемому мною этому путешественнику русскому. Думаю, что он стоит занимать одно из самых почетных мест между современными ему писателями. Я как бы видел его здесь пред воротами «не мала суща возрастом, черного и безбрадого, раздраными рубы покровена», ожидающего позволения войти внутрь, «поклонения ради и описания», и получающего в ответ, чтобы поклонился вне врат, потому что «Бог сердцеведец и издалече моления человечия приемлет яко же и близу», а что церковь подобна другим. Эта жестокая острота не вызвала никакой остроты в «смиренном и везде последнейшем» путнике. Кротко и смиренно он повторил просьбу, но впущен на тот раз не был. Разумеется, с нами не могло случиться того же. Громкое на Св. Горе имя моего спутника служит ключом не к одним котломушским воротам. Мы бегло осмотрели монастырь, в котором, впрочем, кроме соборной церкви, других предметов для наблюдения не представлялось. Церковь – во имя Преображения Господня – благолепно украшена во вкусе иверской. Стенная живопись – 7048 (1540) г., как значится в надписи над главною дверью, ведущею из притвора в храм. Она не хуже иверской и представляется еще очень свежею. Поле икон, впрочем, подновлено более яркою краскою и усеяно золотыми звездами, производящими неприятную пестроту. Притвор расписан другою кистью, низшего достоинства, а внешняя галерея еще иной руки – половины прошлого столетия. Вообще же говоря, церковь как снаружи, так и извнутрь те же представляет выгодные и невыгодные стороны для наблюдения, как и иверская. Между св. мощами замечательнее других часть стопы св. праведной Анны, Матери Пр<есвятой> Богородицы, и глава св. Алипия Столпника, именем коего назывался существовавший некогда отдельный монастырь, присоединенный в последствии времени к Котломушу, которого теперь и следов не осталось. Монастырь этот, подобно Иверскому, следует уставу своежития. Впрочем, уже несколько лет мысль об общежитии занимает братий. Кажется, скоро она восторжествует над противоположной системой, – полезной для частей, но гибельной для целого – вопреки логическим понятиям об отношении частей к целому. Борьбе этих начал приписывают и печальное событие пожара, чему желательно бы не верить. Мы нашли в монастыре епитропов, но у него есть уже и игумен, вызванный откуда-то с келлии и доселе не перебравшийся еще в монастырь. Очевидно, что своежитие уступает место общежитию. Для монастыря не только желаемо, но и необходимо ввесть порядок общежительный. Близость его к Карее делает его пристанищем для всех посещающих это средоточие Св. Горы – в ущерб духовным и материальным пользам обители. Единственный же оплот против сего есть сосредоточение власти в руках одного лица. На вопрос наш о библиотеке нам сказали, что она не заслуживает внимания, да и ключ от нее находится у игумена. Такой же отзыв был сделан и об архиве монастырском. Хотя в одном из актов Русика монастырь Кутулмуси упоминается уже в 1169 г., однако же древнейшие его акты относятся к монастырям, уже в последствии времени присоединенным к нему, и принадлежат XIV веку; древнейшие же сих уже Барский видел «согнившими и до конца потребившимися». – Возвращаясь к Карее, мы зашли на монастырскую усыпальницу, где также видели в церкви несколько старых икон на дсках, частию с славянскими подписями[76], вообще мало замечательных.

Настоящее посещение мною двух обителей внушило мне несколько мыслей, выходящих за пределы впечатлений человека, путешествующего «поклонения ради и описания». Великие общества человеческие волнуются страстно и грозно от столкновения правительственных начал одних с другими. Эгоизм, упорство, потворство, увлечение и другие задержки человеческого преспеяния, вмешиваясь в дело идей, часто до того искажают истинный образ вещей, что самые проницательные люди не разумеют надлежащего хода причин и следствий и судят о событиях по их случайной видимости, строя теории на ошибочных выводах. Пусть они приникнут своим вниманием к той же самой борьбе начал или систем в другом, инаковом – иноческом, как он себя называет, мире. За пределами шумной и страстной суеты также существуют и борются между собою две политические системы иночества – две утопии, на взгляд мирской, – своежитие и общежитие. И та и другая имеют свои разности, свои как бы степени идеализации, но при всем том каждая дает себя понимать ясно под чертами общими, как бы существенными. Первая держится начал свободы, вторая – неволи. С одной стороны тут независимость, равенство, предоставление каждому самому думать и радеть о себе и обществе, подчинение уставу, а не уставщику, – общему правилу, а не личному произволу, определение себя к тому или другому разумное, а не бессознательное, и действование вследствие того усердное, а не наемнически холодное... Приятно вообразить такое жительство. Еще приятнее было бы увидеть его. Но, к сожалению, там же – доступ силе, богатству, всякого рода влияниям, зависти, несправедливости, гордости, пронырству, эгоизму – неумолимому и несокрушимому, и в заключение всего там же нередкое обращение к посредничеству башни, этого постоянно висящего над мирною обителию меча Дамоклова, этого злого посмевания несовершенству совершеннейших из обществ человеческих! С другой стороны – вот строгое и тяжелое и уничижительное общежитие под одною волею и одним велением, – стройное, мирное, точное, механически-исправное, разрешающееся тихим и веселым трудом, взаимным сочувствием, довольством, беспечалием, простотою жизни, смирением, бесстрастием, – равенство не в идее только, а и на деле – общество в наиболее естественном и точном смысле слова! Но неизбежный вопрос – где же достойный представитель сей единой воли, – общепризнанный и общежелаемый законодатель и распорядитель обители, – игумен в истинном смысле слова? Там, где есть святые Феодосии, Афанасии и им подобные аввы (отцы), его не нужно искать. Он там есть все, – дух и плоть монастыря. Вокруг него общежитие водворяется там само собою, им живет и движется, и представляет из себя, конечно, зрелище в высшей степени увлекательное. Он не уничтожает там своим званием общего равенства и своею волею общей независимости. Он только служит тому и другому отечески. Однако же где нет игумена делом – игумена-отца, а есть только игумен именем – игумен-господин, там и в общежитии представляются камни претыкания не меньшие, чем в своежитии.

От келлиотской «естественно-семейной» жизни, совершенно свободной в старце и совершенно подневольной в послушнике, иноческая политическая система на Св. Горе восходит по степеням скитской и монастырской до развития на основаниях нравственноразумных в условные союзы «товарищества» и «общества», отрицая мало-помалу совместное существование свободы и неволи и достигая взаимным ограничением их до равенства и независимости, пока не станет на высоту жизни «духовно-семейной» – киновии (общежития) – посильного образца царства Божиего на земле, откуда переход остается уже один в отшельничество – земное небожительство – тоже посильное, – сколько, т. е., может его позволять земля и выносить земнородный. Не есть ли это образ богоуставленного порядка вообще привременного бытия человека – дитяти, юноши, мужа, старца? Не выражает ли он собою и всей истории борьбы человека с самим собою и с своим положением среди себе подобных, памятником коей служит вся всемирная история?.. Для политики мира сего полезно учиться у политики тех, которые по своему званию и положению от мира не суть, хотя и суть для мира.

И да сотвориши Ми освящение, и явлюся в вас: и сотвориши Ми по всему, елика Аз покажу тебе на горе, образ скинии и образ всех сосудов ея... виждь, да сотвориши по образу, показанному тебе на горе (Исх 25:8, 40). Дерзнем присовокупить к слову Божию свое, невольно излетающее, слово: на Горе Святей.

Статья IV. Скит Св. пророка Илии. Пандократор. Ватопед

Св. Гора, 5 августа 1850

Минувший раз мы отправлялись ранним утром, – к востоку, – навстречу восходящему солнцу. Теперь все было противное. Мы оставили приют свой около пяти часов вечера и отправились к западу – вослед скрывавшемуся светилу. Это обстоятельство имело свою долю влияния на расположение духа нашего. Мы ехали молча. Вечерняя тишина, сменившая шумный и многотревожный день и призывавшая всех живущих к вольному или невольному покою, наводила на сердце тайное уныние. Луч солнца сокращался, слабел, холодел, видимо уступал перемогавшему напору тьмы. Душа отвечала ему своим закатом сил, их слабением, сжатием, упадком – под тяжестию дебелевшей плоти. Отчего это обвечерение души при виде вечереющего дня? Двух-трех слов достаточно к тому, чтобы сказать, что такое – запад и что – вечер; но никакими словами не высказать их симпатического отношения к душе. Вечер, осень, старость – это концентрирующие дух наш круги. Смотря в ближайший из них, в то же время видишь отдаленнейший, хотя и неясно – по общему оптическому закону. После вечера естественно ожидается утро. За осенью придет весна. Но какой исход старости?.. Вот где разгадка глубокой думы и тайной печали, посылаемой душе вечером. Сквозь физическое зрение смотря на запад, дух наш отдает невольную дань земному, наглядному воззрению на мир, и сознательно заблуждается. Он как бы не хочет знать, что запада нет на самом деле, что запад в одном месте есть восток в другом, что, стремясь все на запад, дойдешь наконец до востока, – состарившись, обновишься в пакибытии. О, вскую прискорбна еси, душе моя? И вскую смущаеши мя? Жаждай и ты к Богу крепкому, живому, и радуйся о том вечере, когда придешь и явишься лицу Божию (Пс. 41).

Безвременны были скорбные мысли эти накануне дивного праздника Преображения Господня, и неуместны вообще на Св. Горе афонской, где запад солнца и свет вечерний напоминают подвижникам одно только воспевание гласы преподобными св. Троицы и Сына Божия, живот дающего. Тем не менее, приражаясь к душе многократно, они требовали высказать себя. – Отправляясь в путь, мы имели намерение обозреть прибрежные монастыри : Ставроникиты, Пандократора и Ватопед. Но, запоздав за сборами, должны были на сей раз отказать себе в удовольствии видеть ближайший из них, Ставроникитский. Проехали только по вершине холма, на северной покатости коего стоит он над самым морем. Видели издали его скученные в четырех стенах здания с красными куполами церквей и высокою башнею. До сих мест дорога наша мало нам напоминала почву Св. Горы, вообще мягкую и тучную. Мы ехали как будто по сухой и каменистой Аттике. Вскоре она повернула от взморья ко хребту, и мы стали пересекать ребра горы, поросшие лесом и образующие дебри глубокие и мрачные, выходящие все в огромное удолье Пандократорское, но меньшее Иверского, хоть и не оживленное, подобно ему, келлиями. Сквозь чащу леса показалась вдали на несколько минут и обитель Пандократора (Вседержителя), в которой чуть доходивший до нас стук «била» возвещал уже окрестной пустыни начало всенощного бдения. Вскоре впереди нас влево, на покатости горного отрога, открылась другая обитель, менее обширная, но более стройная, приятно белевшая квадратом стен своих посреди окружающей зелени. Это был скит Св. пророка Илии [77] . Веселый звон встретил нас при входе в мирный приют соотчичей наших, основавшийся хотя не в давнее время, но уже украшающийся двумя именами святых мужей, в нем подвизавшихся, отцев Паисия и Аникита [78] . По новости его в нем нет замечательных для археолога предметов. Для поклонника, подобно всем обителям афонским, он представляет несколько частиц св. мощей. Соборный храм его, довольно просторный и светлый[79], еще не украшен ничем ни совнутрь, ни снаружи. Меньший храм, выстроенный в линии южной стены блаженной памяти князем Шихматовым во имя святителя Митрофана, также не представляет в себе ничего особенно достойного внимания, кроме надгробной доски над прахом ктитора и нескольких икон, присланных для церкви из России, но не употребленных в дело – по свойству изображений, необычных на Св. Горе, которые, по местному выражению, «совесть не позволяет назвать святыми». – С 8 часов вечера за 3 с лишком часа утра продолжалось всенощное бдение с достохвальным порядком и благолепием, уступающим русиковскому только в пении, по недостатку хороших голосов. Я ожидал услышать в обители, составленной исключительно из малороссиян, чудные напевы Печерской Лавры, столько пригодные для пустынножителей Афона и для их продолжительных богослужений. Но вместо них услышал другие, изобретенные, по-видимому, на месте, – величественные, но не столько умилительные. Божественная литургия продолжалась от 6 до 8 часов утра. Обитель хотя носит имя скита, но в существе есть монастырь. Она первая сделала смелый шаг к изменению древнего порядка афонского, показавши возможным и уместным существование двух монастырей, начального и подчиненного, на одной и той же земле монастырской. Прикрываясь именем «скита», новый монастырь пока старается держать себя в отношении к древнему на положениях скитских, но ни от кого на Св. Горе не скрывается возможная отмена сих положений в будущем; и только с одной стороны сила или ловкость, а с другой – уважение к русскому имени и своекорыстие допускают подобное нововведение. По примеру ильинской обители устрояется в образ монастыря уже и бывшая Серайская келлия [80] . Им подражает болгарский скит Богородица [81] , и наконец – скит молдо-валахский [82] . Что бы ни вышло из этого извращения древнего порядка скитской жизни, мы, русские, дадим ответ за то. Заведение нами на Св. Горе отдельных обителей «русской» и «малороссийской» приятно и желанно, образование их в виде монастырей естественно, но прикрытие их именами скитов позволительно только как временная мера; потому что иначе оно заключает в себе или лжу слов (или понятий), или угрозу скитской жизни. Независимо от всего этого надобно сказать, что обитель ильинская в настоящее время представляется образцом пустынного благоустройства, и впечатление ее на душу поклонника самое приятное. Да будет при этом воздано слово хвалы и ее отличному начальнику.

Немедленно после литургии мы отправились в «монастырь», т. е. монастырь Пандократора, коему принадлежит скит, – на его храмовый праздник. Расстояние между двумя обителями небольшое. Через полчаса мы были уже под стенами монастыря. Вид его подобен другим монастырям Афона. Серые стены с воротами и башнею, глухие снаружи и разнообразимые множеством галерей, окон, дверей, лестниц и пр. извнутри, окружают собою соборный храм, обыкновенной афонской архитектуры, с клиросными выступами, большим притвором и многими куполами, – окрашенный в бурый цвет снаружи и исписанный иконами от полу до сводов совнутрь. Он очень похож на котломушский. Древняя стенная живопись его подновлена и утратила свой характер, судя но остаткам, довольно замечательный. Три колоссальные изображения в притворе: Спасителя, Б<ожией> Матери и Предтечи, несмотря на свою славу, полагаю, вотще приписываются Панселину[83].

Мы застали конец литургии. Церковь была наполнена народом, но богослужение отправлялось без архиерея – во избежание расходов, как сказали мне; потому что средства обители не в цветущем состоянии. По случаю праздника мы могли видеть все наиболее ценные вещи ризницы, как то сосуды, иконы, ризы и пр. Ничем, однако же, мы поражены не были, не исключая из того числа и образа Божией Матери на доске во весь рост, называемой Гер о́ндисса (старица)[84]. При поклонении св. мощам как святыню нам показывали медную под эмалью треугольную бляху от шлема св. мученика Меркурия с резными иконами и латинскою, почти неразбираемою, надписью, – остаток, вероятно, какого-нибудь рыцарского доспеха из времен крестоносцев, и знаменитое евангелие св. Иоанна Кущника, также совершенно напрасно приписываемое дивному подвижнику, но в высшей степени замечательное. Оно мало – менее 12-й доли листа, толщиною около двух вершков, писано на 548 листках, в один столбец, мельчайшим греческим письмом, на весьма тонком и чистом пергамене, одним и тем же почерком (исключая последние 8 листков). Состоит из 40 отделов, весьма неравномерных. В первом помещен месяцеслов с расписанием евангельских чтений на весь год. Во втором – предисловие Евсевиево к Евангелию, с великолепно раскрашенными и раззолоченными 10-ю симфоническими таблицами. В третьем – четыре Евангелия. В четвертом – Деяния апостольские. В пятом – Послания св. апостола Павла. В шестом – семь Соборных посланий. Весь текст Нового Завета уписан на 43 листках! Седьмым отделом начинаются разные сочинения церковных писателей – в том порядке, как они обозначены ученым и трудолюбивым Барским. В предпоследнем, 39-м, отделе помещено законоположение императора Василия Порфирородного, изданное в январе месяце 6504 (996) года. Но это не есть самый поздний указатель эпохи книги. В 11-м отделе помещена беседа Пселла к царю Михаилу Дуке (1071–1078) «О пределе веры». Барский видел в книге укрывшееся от меня имя Алексия Комнина, долженствующее низвесть хронологию книги в XII век. Это есть как бы своего рода энциклопедия духовных наук XI или XII века. Без преувеличения можно сказать, что это величайшая книга в свете. Добрые и снисходительные старцы обители, по желанию нашему, обещались прислать нам свой драгоценный сборник на дом для подробнейшего исследования и описания его[85]. При Барском сокровище это хранилось не в церкви с св. мощами, но в скевофилакии «под твердым заключением» и немногим показывалось[86]. Библиотека в обители – небольшая и не приведенная в порядок. Книг на коже, думаю, найдется около 50. Между ними я отличил Апостол прекрасного письма с замечаниями по полям, Октатевх, т. е. первые 8 книг Библии, века XII или XIII, и Слово св. Ипполита о скончании мира, Антихристе и втором пришествии Иисуса Христа. Осмотр библиотеки, впрочем, был беглый. Древних актов монастырь не имеет. Хрисовулы его (два числом) принадлежат концу XIV в. Осматривая монастырь, мы не раз жалели о видимом его упадке без видимой к тому причины. Недостаток единой воли и единой силы печатлеет себя повсюду расстройством, обветшанием, разрушением. Между тем обширность владений монастырских, приморское, удобное и здоровое местоположение обители, обилие леса и садовой земли при ней, громкое имя ее и пр. могли бы, по-видимому, содействовать возвышенно ее на степень первоклассных монастырей, к коей близятся еще недавно ничтожные монастыри Эсфигмен, Зограф и Русик. Мы недолго оставались в Пандократоре. Суета праздничная мешала спокойному наблюдению; да думаю, что и мало уже оставалось предметов для него. Отъезжая из обители, я долго был под впечатлениями беседы одного из соотчичей, славного причудами на всю Св. Гору, обитающего уже несколько лет в ней одиноко на правах проэстота и в звании архимандрита, – стихотворца, певца и знатока многих языков человеческих и даже некоторых не человеческих. Что такое жизнь его? Нравственное ли заблуждение или благое юродство во спасение души? Едва ли это известно и ему самому. Обитель Пандократора с давних времен была приютом для русских. Барский упоминает об Ильинском ските, в котором обитали при нем и «Руссы». Кроме того, он обещался говорить подробно о другом ските того же монастыря, называемом уже прямо русским, хотя, к сожалению, и не сдержал своего слова. В монастырских келлиях по окрестным горам также, по словам его, жили наиболее российские иноки. Та же самая прибежность русских к Пандократору замечается доселе. Кроме скита Св. пр. Илии есть у монастыря много келлий, занимаемых русскими отшельниками. Напрасно высматривал я с дороги бывшего русского скита, о котором благосердый паломник обещался «простерти повесть абие»[87]. – Через полчаса пути с высот, разделяющих владения пандократорские от ватопедских, открылась нам в глубине большого залива знаменитая обитель, почитаемая древнейшею на Св. Горе, обильнейшею по святыни, обширнейшею, многолюднейшею и богатейшею. Столько преимуществ на стороне ее действовали на воображение самым увлекательным образом. Зная стойкость афонских отцов в преданиях отеческих и слыша о глубокой древности обители, восходящей ко временам Феодосия Великого, я заранее услаждал себя надеждою увидеть перед собою живым и как бы воскресшим V век христианства. Обитель близилась, а надежда слабела. Каждая новая подробность, которую различал в ней глаз, обличала собою эпоху гораздо позднейшую, чем разглашаемая молвою. Монастырь оказался снаружи очень похожим на все виденные мною доселе, только объемом превосходил все их – до того, что самый Иверский терял перед ним свое величие. Уже вечерело, когда мы достигли его величественного подъезда, образующего собой возвышенную площадку, – любимое место вечернего отдыха старцев. За площадкою к самым воротам стены пристроен на четырех колоннах каменный навес, весь украшенный извнутрь приличными месту священными изображениями, между коими отвыкший от зрения женских лиц и изображений глаз не без удивления встречает – и притом впереди всего – языческих пророчиц, Сивилл, со свитками[88]. Искривленный и мрачный вход в монастырь, преграждаемый несколькими массивными дверями, привел нас на монастырский двор, малый и тесный, отовсюду заставленный зданиями невысокими и невзрачными, исключая небольшую церковь с правой стороны, изящной архитектуры, в честь пояса Пресвятыя Богородицы. Мы сразу заметили всю громадность монастыря, но поразительного впечатления величия, испытываемого при входе в Ивер и даже Русик, не испытали здесь. По общепринятому на Св. Горе правилу, прямо против собора устрояется братская трапеза, иногда не уступающая ему своими размерами; отчего передняя часть храма обыкновенно закрывается в ущерб общему впечатлению обители на посетителя. Даже и там, где вход в монастырь сбоку собора, между ним и трапезою, от тесноты промежуточной площадки, храм много теряет своего величия. В Ватопеде вход в монастырь находится в юго-восточном углу, так что нужно пройти несколько двориков и переулков, чтобы выйти на середину монастыря перед лице храма и увидеть длинную аркаду портика церковного, весьма похожую на иверскую, с тою разницею, что ватопедская идет в два этажа и начинается у самой северной стены монастыря, служа некоторым образом как бы крыльцом к ней. Самый храм представляется выстроенным по одному и тому же плану с иверским, только в нем два притвора, называемые здесь внешним и внутренним, тогда как в иверском – один. Внутренний почти совершенно темен и мог бы быть почитаем совершенно лишним, если бы не поддерживал собою сеней, открытых в храм разделенным на три части двумя колоннами большим окном и предназначенных, по-видимому, или для больных, или для престарелых из братий, которым трудно сходить и восходить по лестницам для слушания богослужения в храме. Внутренность собора загромождена и завешена, как и везде на Св. Горе. Стены покрыты сплошь священными изображениями, как надобно думать, XIV века[89], к сожалению, во многих местах в последствии времени подновленными. Так, поле икон везде покрыто свежею синею краскою, сияния кругом глав святых вызолочены, а что всего неприятнее – на лицах всех почти изображений белки глаз подбелены и дико сверкают на желто-оливковом цвете тела[90]. Расположение их почти такое же, как и в иверском храме, именно же: они идут в три яруса. Первый начинается несколько выше монашеских стоялок[91], окаймляющих собою всю внутренность храма, и состоит из отдельных изображений разных святых почти в естественную величину. В этом случае на долю клиросных углублений всегда приходятся мученики, наиболее чтимые, а на долю алтаря – святители, в других же местах большею частию – разные преподобные. Второй ряд занят представлением различных событий евангельских, в числе их, конечно, и і2 великих праздников, из коих Успение Божией Матери всегда помещается на западной стене над входною дверью. Третий ярус – в арках и сводах – наиболее разнообразится выбором предметов и расположением их. Большею же частию правый клирос посвящается памяти первых событий жизни Иисуса Христа, а левый – последних. Так, например, в здешнем храме глубина правой арки, накрывающей пространство от подкупольных колонн до клиросного выступа, занята нисходящими в обе стороны изображениями Рождества и Преображения Господня, а прилежащий к ней навес над клиросом – Крещения. В средоточии сих трех изображений, именно посереди арки, изображен Господь Саваоф в косвенном ко всем им положении, в открытом евангелии коего читается: сей есть сын мой возлюбленный, о нем же благоволих. Я не ожидал встретить изображения Бога-Отца в столь древнем храме, каков ватопедский. По крайней мере, теперь уверился, что в XIV веке уже изображали Его, хотя и не отдельно, как икону, а как принадлежность трех сопредельных ему священных изображений[92]. Он представлен окруженным радужным сиянием, в виде старца, хотя и не глубокого. Кругом главы – сияние не треугольное и не звездою, как пишется теперь, а обыкновенное круглое с крестом, и в нем буквами ὁ ὥν. Другое вразумление получил я себе. Давно желалось мне определить эпоху, с которой иконописцы начали украшать крестообразное сияние Иисуса Христа означенными буквами. На древнейшем иконописании, виденном мною доселе в Греции, я нигде не встречал сих букв. Икон же переходной эпохи упадка и падения Византийской империи до сих пор не случалось мне видеть в таком множестве и с определенною хронологиею. Я тщательно осмотрел всю стенную живопись собора и повсюду видел в сиянии Спасителя те же буквы и в том же порядке, не нашел их только в одном изображении Иисуса Христа на Тайной Вечери. Так как все сияния вызолочены в позднейшее время, то можно бы думать, что буквы начертаны по золоту после. Но той же эпохи иконы, к счастью, совершенно нетронутые, украшают собой стены внешнего притвора. В них многократно встречается лице Иисуса Христа в сиянии без позолоты и с означенными буквами. След<овательно>, в XIV столетии написание ὁ ὥν (сый) вокруг главы Спасителя уже употреблялось. Расположение букв то же самое, какое видится на нынешних иконах. При этом мне невольно пришли на память старые иконы иверской усыпальницы, где те же буквы располагаются так, что член ὁ стоит вверху, а слово ὥν образует собою как бы отдельную строчку. Пока не могу сказать, надобно ли то или другое расположение считать делом произвола иконописца или должно видеть в нем общий обычай церкви, менявшийся время от времени и след<овательно> определяющий собою известную эпоху? Я более соглашаюсь с последним и думаю, что: ὥ ὁ N предшествовало употребляемому ныне ο ω N.

Уроки следовали мне один за другим в сем училище христианской археологии. Над игуменским местом в том же храме поставлена писанная на дереве древняя икона св. апостолов Петра и Павла в серебряном, позолоченном окладе тонкой работы с вычеканенною внизу надписью: Андроника благогестивого царя Палеолога. На сей иконе св. ап. Петр изображен с ключами. На основании многих данных я до сих пор верил, что обычай наш изображать первоверховного Апостола с ключами есть изобретение позднейшее, зашедшее к нам, может быть, с Запада вместе с вольным или невольным распространением по востоку итальянской живописи, и вдруг совсем неожиданно встретил эти ключи на иконе конца XIII или начала XIV века![93] Но это еще не все. На окладе той же самой иконы есть несколько малых, высеченных на серебре икон довольно хорошей работы с греческими подписями. На одной из них изображен крест с большою перекладиною вверху и малою косою внизу. До сих пор я нигде в Греции не встречал столько известного у нас восьмиконечного креста с косвенным подножием, ни в новой, ни в старой иконописи, ни в ваянии, ни в письме, и часто приводим был в затруднение дать разумный ответ на вопрос греков о значении странной прибавки к животворящему знамению, видимой ими на русских церковных изделиях. Не перекладиною, и притом косою, но широкою и короткою доскою изображается обыкновенно у греков подножие Креста Господнего, – и то в таком только случае, когда изображается вместе и распятый на нем, или только что снятый с него, или, наконец, сходящий с ним во ад (очень редко, впрочем) Иисус Христос. Дщица эта пишется обыкновенно прибитою ко кресту спереди и след<овательно>, как бы выходящею от него вперед, причем от неискусства художников, усиливавшихся представить ее в перспективе, весьма часто (почти всегда) оконечности ее представляются выходящими за окраины прямого древа и в отрезах косыми. Это все, что можно встречать в Греции, и, думаю, на всем Востоке, относительно изображения подножия креста Христова. Откуда мы взяли обычай изображать сие подножие в виде косой перекладины, это для меня всегда было вопросом без ответа. Часто я понуждаем был приписать это нововведение неспособности или суемудрию наших древних иконописцев, косвенность отрезов подножия принявших за косвенность всего его направления. Но дело объясняется, по-видимому, иначе. Кроме Андрониковой иконы есть в ватопедском храме, его же, по всем признакам, времени, большой запрестольный крест, называемый Константиновым[94]. Он состоит из одного прямого древа и трех поперечных – одного большого и двух меньших вверху и внизу, из коих последнее – косое. На нем также есть серебряный оклад с малыми иконами той же работы, что и на иконе апостолов, с греческими отвесными надписями. Не только сам он имеет косвенное поперечие, но и на одной из иконочек, хотя разной работы с прочими и со всем окладом и, видимо, к нему приставленной, имеет такое же изображение крестного знамения. Крест сей был у нас в России при царе Иоанне Васильевиче и оставался там немалое время, даже имелось в виду, кажется, удержать его навсегда. Имея славу креста Константинова, он если не ввел, то распространил, и уже несомненно утвердил в России употребление крестного знамения скосвенным поперечием. Похвальна ревность предков наших по досточтимой древности. Но, во-1-х, выдаваемый за Константинов крест сей действительно ли есть – Константина Великого? Он так слывет. Но известно, что на Востоке все выпукло-битые монеты последних лет Византийского царства слывут за Константиновы (т. наз. Константин áты), вследствие чего и носятся с благоговением на груди вместе с крестом, тогда как на истинные монеты Константиновы никто и внимания не обращает. А во-2-х, крест Константинов есть ли образ животворящего Древа, или есть образ образа его, виденного равноапостольным царем на небе и примененного потом к воинскому знамени? Мы чтим крест и как общее знамя христианства, но, поклоняясь ему, ищем видеть или воображать перед собою не Константинов Лáварон, а самое животворящее Древо крестное, обретенное и узренное миром уже после Константинова видения. Итак, если бы крест ватопедский и был действительно Константиновым знаменем или снимком с него, нет разумной и достаточно основательной причины считать его единственно истинным или (как случилось мне слышать раз от одного просвещенного единоверца) совершенным знамением крестным и ставить ни во что повсеместное употребление на Востоке четыреконечного креста, отмеченное бесчисленным множеством древнейших памятников, изваянных на мраморе, вычеканенных на металле, вышитых на ткани, написанных в книгах и на стенах пером, кистью и мозаикой, или, говоря иначе, – повсеместное неупотребление и незнание в древней и нынешней церкви на Востоке нашего осмиконечного – с косвенным подножием.

Там же, в алтаре, хранятся две небольшие на досках четырехугольные иконы (складни) Спасителя и Богоматери, называемые игрушками царицы Феодоры, писанные не одною кистью и не в одном характере, из коих икона Спасителя представляется древнейшею. В известном месяцеслове в лицах X века блаженная Феодора представлена держащею в руке икону Спасителя круглую. Полагаю, что изображение ее сделано по живому тогда еще преданию об «игрушках» и что ватопедские иконы могут не иметь к ним никакого отношения. Притом же странно было бы царице выдавать за игрушки вещи довольно простые, безыскуственные и значительно тяжелые[95]. Из множества других икон, более или менее древних, развешанных по стенам алтаря, замечательны три мозаические изящной мелкой работы: распятие Иисуса Христа, св. Иоанна Златоустого и св. Анны, праматери Господней. Последняя имеет по краям своим широкий серебряный оклад с 8-ю малыми иконами архангелов Михаила и Гавриила, праведных Иоакима и Иосифа, апостолов Фомы, Иакова и Филиппа, всех с греческими подписями, и одною занятою изображением положенных на столе или стуле креста и евангелия с подписью: ἡ ἐτοιμασία ( приготовление – в смысле, как меня уверяли местные знатоки дела, второго пришествия Господня). Икона сия замечательна еще и тем, что на обороте ее написано киноварью по-славянски: царицы и великой княгини Анастасии. Поверх слов этих написана крестообразно монограмма имени Ватопед, современная подписи Анастасииной[96]. Как эта греческая икона сделалась собственностью русской царицы, и отчего она опять возвратилась в Грецию, и именно в Ватопед? Как большую редкость, показывают там же в алтаре хранимую яшмовую чашу, принадлежавшую некогда императору Мануилу, с подписью его имени на приделанной к ней серебряной подставке; освященная в сей чаше вода, по убеждению отцев обители, исцеляет от всякой отравы, на что уже и Барский сделал справедливую оговорку. Наконец, я удостоился видеть и лобызать самую досточтимую святыню Ватопеда – Пояс Божией Матери. Барский нашел его похожим на обыкновенные иерусалимские поясы (в меру Гроба Господня), приносимые из Палестины поклонниками, и полагал, что он шелковый, хотя «иноцы» и утверждали, что власяный. Я хорошо различал в нем золотые или серебряные нити, идущие впоперек его, и кроме того – во всю длину его ряд чуть заметных черных знаков, по-видимому букв, и притом греческих, из коих некоторые, мне казалось, различаются явственно[97]. Некоторые наши поклонники-писатели утверждают, что св. пояс находится «за печатями двух греческих императоров», живших один от другого на расстоянии нескольких веков. Цель подобного действия благочестивых царей, конечно, была предотвратить всякое покушение на отъятие и самой малейшей части святыни. Если трудно предположить, что оба царя вместе прикладывали к поясу свои печати, то, с другой стороны, нелегко понять, отчего печать одного из них казалась другому недостаточною, если печатями их скреплены, как уверяет Барский, оба вкупе конца пояса, или отчего первый из них, припечатавши один конец, не припечатал другого, а оставил сделать это своему отдаленному преемнику, если печатями прикреплены к ковчежцу, как естественно предполагать, тот и другой концы пояса порознь. Дело, как кажется, гораздо проще. Барский говорит, что печать приложена монастырская. – О «ктиторской» иконе Божией Матери, поставленной на горнем месте, я ничего не могу сказать. Она почти неразличима от древности и от падающего из-за нее света. Каких она ктиторов, это трудно решить. Желательно бы отыскать в обители след V века более резкий, чем одно предание, и то почти исключительно привязанное к одному имени Ватопеда [98] . Замечательны еще поставленные в церкви у столбов две большого размера иконы св. Троицы и Богоматери, отличающиеся особенным пошибом письма и довольно верною перспективою. Они выдаются за взятые из Св. Софии цареградской, а может быть, солунской, как и подобные им – иверской церкви. Стенная иконопись храма вообще хорошего церковного стиля, – выше не только иверской, но и пандократорской. Жаль, что в разные времена была поправляема. Уверяют, что поправка не касалась самых фигур. Это можно понимать разным образом. Может быть, положение лиц осталось нетронутым, но едва ли поправитель мог удержаться от искушения высказать свой талант чем-нибудь и оригинальным. Смелость, с которою он решался подкрашивать белки глаз почти всех лиц, изображенных на стенах, дает нам повод к подобному заключению. К счастию, кроме самого храма, стенною живописью той же, по-видимому, кисти украшен и внешний притвор[99], где рука поправителя совершенно не видна, хотя несомненно была присуща, по уверению одной надписи, начертанной в том же притворе. Мне даже казалось, что живопись притвора гораздо выше, чем самого храма. Заключение мое подтвердилось местным преданием, что внешний притвор расписан Панселином. А это значит но крайней мере то, что украшающая его живопись есть одна из лучших на Св. Горе. В первоначальном виде своем она сохранилась в верхнем ряду изображений – под сводом, представляя разные события последних дней жизни Господа. Лик Спасителя напомнил мне многократно отображенные мозаикою черты Его в дафнийском храме, что близь Афин. Светлое, несколько склоненное лице, осененное золотисто-каштановыми волосами, с кротким и бесстрастным выражением во взоре и ласкою на устах влекло к себе и взор и мысль и сердце как давно знакомый душе и близкий образ. Невольно хотелось сказать апостолам: блаженны очи ваши, видевшие то, что видели! Сделанная в том же притворе новейшая заметка утверждает, что храм расписан в 1312 году «при православнейшем царе Андронике Комнине, Палеологе, содействием иеромонаха Арсения», а «притвор (какой?) возобновлен в 1819 году Вениамином монахом с братьями». К сожалению, древние более заботились об увековечении памяти двигателей доброго дела, нежели его исполнителей. Таким образом встречаются в ватопедских надписях имена иеромонаха Арсения (1312 г.), игумена Феофана (1426), сосудохранителя иеромонаха и архимандрита Паисия (1739), проигумена Феофана (1638). А блаженной памяти иконописец древний остался для потомства неизвестен. Думается, что он был бы упомянут, если бы это был Панселин. Славное это имя, несмотря на свою близость Святой Горе, не отмечено на ней нигде, так что многим исследователям старины начинает казаться оно идеалом, к которому святогорцы относят все, что уцелело лучшего в афонской стенописи от времен древнейших. Не менее, если не более, замечательно в том же притворе над входными дверями в полукруге изображение Иисуса Христа мозаикою во весь рост, но несколько менее естественной величины, с молящимися по сторонам его Богоматерью и Предтечею, несправедливо и бессмысленно у нас называемое дейсус [100] , с стихотворной кругом его надписью, являющею, что оно «по обетшании исправлено по желанию пастыре-начальника обители Иоанникия монахом Софронием»[101]. На пилястрах по сторонам дверей изображены также мозаикою с одной стороны Богоматерь, а с другой – архангел Гавриил, составляющие вместе образ благовещения – храмового праздника обители[102]. Такое же изображение Архангела и Богоматери есть и в самой церкви поверх ближайших к алтарю столбов. Это единственные на Св. Горе стенные мозаики. Последние ниже достоинством первых, но и первые не довольно изящны. Отцы обители уверяют, что первоначально весь храм украшен был мозаическими иконами, но по сожжении его сарацинами в нем чудесно остались уцелевшими только эти два благовещения, вследствие чего и уставлено было перенесть главный праздник обители на 25 марта. – Внутренний притвор в настоящее время не представляет в себе ничего замечательного. Живопись стен его новая, заменившая собою древнюю мозаическую, виденную еще Барским. Кроме «великого и ужасно-зрачного» образа Иисуса Христа, он упоминает и об иконах, в том же притворе, некоторых царей и ктиторов, также мозаических. Об исчезновении их, конечно, нельзя не пожалеть. Всегда пытливый в допросе ктиторском, почтенный исследователь на этот раз ограничился тем, что назвал изображения «зело очернелыми и обетшалыми, яко ниже подписом познавается», и не обозначил их перед нами ни одною чертою, как бы забыв всю важность ктиторского, и притом царского, мозаического изображения или не представив возможности его утраты для потомства! – Живопись сеней церковных совершенно новая (1843 г.), и несмотря на то, что в «Письмах святогорца» названа прекрасною, не представляется замечательною с художественной точки зрения. Между тем в части сеней перед приделом Св. Николая, над входными дверями, есть древняя поясная икона святителя[103], сделанная мозаикою, посредственной работы, подтверждающая собою как бы отчасти свидетельство обители о бывшем обилии в храме мозаических украшений[104]. – Иконопись придельных храмов нова, и по обычаю Св. Горы яркопестра, не заключающая в себе ничего, достойного наследования. Совне одного из них (св. великомученика Димитрия) изображена в двух местах по пояс Божия Матерь. С обоими изображениями связывается по преданию, драгоценному для обители, – менее достоверное о Плакидии, и более вероятное – о Диаконе-изувере, отмстившем сделанную ему келарем обиду на иконе. Третья икона, с третьим преданием, не менее замечательным, изображена на стене сеней церковных. Верхний ярус сеней не украшен ничем.

С нетерпением, легко понятным, я ожидал досужего для обозрения библиотеки часа. При Барском она помещалась в двух отдаленных одно от другого местах – при самом храме и возле сосудохранильницы. В первой было около 200 книг, употребляемых при богослужении, в последней – близ 2000 разного рода и вида. Теперь обе библиотеки соединены и помещаются в двух невзрачных комнатах верхнего яруса церковных сеней, из коих передняя заключает в себе книги печатанные, а задняя – рукописи. Последним есть каталог. Замечательнейшие между рукописями по изяществу и сохранению суть евангелия, писанные на коже, разной величины, разных почерков, разных эпох, из коих ни одно не восходит, кажется, в первое тысячелетие нашей эры. Наиболее рекомендованные мне я осмотрел со вниманием. Они суть:

1) (№ Б, 209) Евангелие в малую четвертку красивого письма с прекрасными миниатюрами в начале евангелий и с изображениями Евангелистов. В письме начертание букв встречается различное (см. № 6) в противность палеографической системе многих, приурочивающих известное начертание известной эпохе. Знаки препинания и ударения употребляются те же, какие и ныне. Подписного йота нет. В конце Евангелия от Матфея сделана приписка: «Евангелие от Матфея написано и сличено с древними иерусалимскими списками, находящимися на Св. Горе; в 2514 стихах и 355 зачалах. Издано же 5 лет спустя по Вознесении Христовом». После Евангелия от Марка замечено: «Списано и сличено подобным же образом с точными (списками), в 1500 стихах и 233 зачалах. Издано через 10 лет по Вознесении Христовом». После Евангелия от Луки: «Подобным же образом. Стихов 2677, зачал 342. Издано через 15 лет по Христовом Вознесении». Также и после Иоаннова Евангелия замечено: «Стихов 2210, зачал 232. Издано через 32 года по вознесении Христовом»[105]. – Никакой хронологической заметки на евангелии нет.

2) (№ Б, 207) Евангелие и Апостол в малую четвертку мелкого письма, похожего на предыдущее, с той разницей, что в нем весьма часто встречается ι с двумя точками (ι) и с (σ) в конце слов. Единственный знак препинания в нем – двоеточие; встречается и знак вопросительный – точкою с запятой, хотя и не везде, где ему должно быть. Рукопись имеет в себе изящные рисунки Евангелистов и евангельских заглавий. В Апостоле есть изображения св. апостолов Павла, Петра, Иоанна, Иакова и Иуды. Перед Евангелием находятся писанные на бумаге позднейшим почерком разного рода предисловия. Первое из них – к Деяниям апостольским – начинается так: «Деяния апостолов. Книга называется так потому, что содержит» и пр. ... Кончается же словами: «И, учив довольно времени, в самом Риме замучен». Затем следует статья Евфария диакона о времени проповеди св. апостола Павла и о мученической его кончине. Начало: «Счел нужным обозначить вкратце время Павловой проповеди...» Конец: «Итак все время проповеди Павловой 21 год. Да два года пробыл в кесарийской темнице; кроме того, в Риме в первый раз 2 года, и в последний – 10. Так что всех лет от призвания его до кончины будет 35». Потом следует изложение содержания посланий Апостола. Статьи прерываются на Послании к ефесеям. Затем еще позднейшею рукою написаны правила ежедневного чтения Апостола и Евангелия.

3) Евангелие (№ Б, 219) в малую четвертку с превосходно отделанными золотом и красками симфоническими таблицами, заставляющими изумляться терпению, искусству и вкусу художника. В своем роде это верх совершенства! Есть в нем и изображения четырех Евангелистов, но низшего достоинства – ниже подобных же изображений евангелия № 209. В евангелии прежде всего по обычаю стоит письмо Евсевия к Карниалу о евангельских чтениях. Затем следуют симфонические таблицы – числом ю. За ними помещены предисловие к евангелию от Матфея, оглавление его – в 68 зачалах и краткое рассуждение о «четыреобразии» Евангелистов, начинающееся словами: ιςὲον, ὅτι τέσσαρα εἰδὶν τὰ εὐαγγέλια... но впереди его в 4-х строках объявляется, что Евангелие от Матфея написано по-еврейски в Иерусалиме, а переведено (т. е. на греческий язык) Иоанном. В конце Евангелия замечено, что оно написано 8 лет по Вознесении Христовом. Число стихов не выставляется. После Евангелия от Марка замечено, что оно написано через 10 лет по вознесении И. X. и имеет стихов 2600. После – Луки, что написано через 15 лет и стихов имеет 2800. После Ев. от Иоанна стихов показано 2300. Затем следует показание чтений евангельских, в конце коего есть приписка, по-видимому, современная написанию книги или мало нечто позднейшая его, следующая: «Настоящая книга принадлежала Иоанну из рода Олинтинов, бывшему Доместику самодержцы и царицы госпожи Ирины, супруги державного царя порфирородного господина Иоанна Комнина. Года 6636 (1128), индиктиона 6[106].

4) Апостол и Псалтирь (№ Б, 210), в большую четвертку, письма, похожего на № 207. В книге нет ни предисловий, ни последований. Она замечательна своими рисунками. В Апостоле изображены, по обычаю, писатели различных посланий. В Псалтири Давид – в начале псалмов, Моисей – перед 77 псалмом, Мариам – перед 1-й песней, Моисей – перед 2-й, Анна, Аввакум, Исайя, Иона, три отрока и Богоматерь – в начале прочих песней. В конце книги приплетена тетрадка, тоже на пергамене, позднейшего письма с любопытной, но трудно чтомою статьей, вроде метеорологического календаря, под названием: Βροντολογία ἀποτελεσματικὴ κατὰ... ιβ' ζωδίων, κα θὼς ὁ πίναξ τοῦ ςωδιαθκοῦ συνταχθὲν ὑπὸ Ἡρακλέιου βασιλέως ἐκ τῶν ἄςρων κινήσεως?. «Гадательное громословие по.. (движению, следованию, влиянию...) 12 животных, а также и таблица Зодиака. Составлено Ираклием царем подвижению звезд». Начинается так: «Таблица эта следующая» и пр. Статья весьма короткая и едва ли удовлетворяет своему заманчивому названию.

5) Псалтирь в большую четвертку крупного, весьма изящного письма с золотыми буквами в начале каждого стиха и великолепно раскрашенными большими буквами в начале псалмов. В ней есть значительное число картин во всю страницу, ярко раскрашенных по золотому полю. В начале книги изображен сидящий на стуле без спинки Давид. В левой руке он держит четырехструнную гитару, а правой водит по струнам большим смычком в виде лука. – Перед вторым псалмом изображен вход Иисуса Христа в Иерусалим. Вверху картины в золотом небе стоит Давид со свитком, на коем написано: из уст младенец и ссущих и пр. – Перед псалмом 10-м изображен Давид, молящийся и благословляемый сверху из угла картины Спасителем. Впереди Давида на горе три врана, а внизу нечистые духи стреляют в ноги молящегося из луков с обеих сторон. Надпись на свитке у Давида: на Господа уповах, како речете души моей и пр. – Перед псалмом 13-м изображен в средине картины царь в полном царском облачении и с длинным красным скипетром. По обеим сторонам его стоит народ, как бы изумляющийся чему-то и указывающий на царя. Вверху картины опять Давид со свитком, в коем написано: рече безумен в сердце своем: несть Бог. С неба Давида благословляет. Господь. – Перед 31-м псалмом представлено крещение св. ап. Павла Ананиею. На высоте картины Давид, и у него на свитке: блажени, ихже оставишася беззакония. – Перед псалмом 40-м изображен св. Иоанн милостивый в белой крещатой ризе с евангелием в одной руке, раздающий другою рукою милостыню[107]. На высоте Давид со свитком и словами: блажен разумеваяй на нища и убога. Перед 50-м псалмом изображены: пророк Нафан и перед ним упавший с седалища Давид со словами на свитке: помилуй мя Боже! Сзади Нафана виден Ангел с длинным посохом. – Перед псалмом 66-м представлено воскресение Иисуса Христа по древнему образцу, т. е. как сошествие Его во ад. Он изображен держащим левой рукой большой черный крест с горизонтальными перекладинами, почти ровными у верхнего и нижнего конца. Его окружают изводимые из ада души, над коими с левой стороны Спасителя возвышается св. Предтеча, поднявший правую руку с простертыми указательным и малым и нагнутыми большим, средним и безыменным – перстами. Внизу картины под сломанными дверями ада в темноте видится много замков, ключей, гвоздей, колец и пр. – Перед 77 псалмом изображен Моисей, получающий Скрижали Завета. Перед 118 представлено несколько монахов впереди Сени, утвержденной на четырех столбах. На высоте – Давид со свитком и словами: ... блажени непорочнии в путь. – Перед псал. 136 изображен народ, сидящий на берегу реки. Поверх его на двух деревах висят разные музыкальные инструменты. На высоте – Давид с словами: на реках Вавилонских и пр. К псалму 151 относятся две картины, представляющие борьбу Давида с Голиафом. Затем следуют 9 картин, относящихся к 9 песням, из коих замечательнее других помещенная перед 5-ю песнею. На ней изображен ангел, подающий Исаии уголь. Вверху в голубом круге зрится сидящий на престоле Бог в образе Иисуса Христа, но с седыми волосами. Впереди круга четырехкрылые ангелы и два херувима. Надпись внутри круга: IS, XS, а совне круга по золоту: ветхий денми (ὁ παλαιὸς τῶν ἡμερῶν). В конце книги есть несколько исторических заметок. Одна из них говорит: «Месяца декабря 13 дня в четверток, индиктиона 1-го, года 6721 (1213) почил благочестивейший великий Комнин господин Давид [108] , переименованный в божественном и ангельском образе Даниил монах». Заметка сделана рукою, позднейшею псалтири. Ниже ее, еще более позднею и небрежною рукою, замечено: «Месяца января 11, инд. 3, года 6813 (405) удостоился вожделеннейший сын[109] Державного и святого нашего Самодержца (αὐθέντου) и царя Михаил Дука Филанфропин, переименованный в божественном и ангельском образе Алипий монах». На другой стороне листочка, золотыми буквами близким к книге почерком, написано: «Месяца августа 8, в субботу, индиктиона 5-го, года 6700 (П93) почила всеблагороднейшая Комнина, госпожа Ирина Дукена, Филанфропиния Катакузина, в божественном и ангельском образе переименованная Евфросина монахиня». Ниже этой заметки есть еще две, сделанные чернилом, беглым и небрежным почерком. Первая из них гласит так: «Месяца марта 5-го, инд. 12-го, года 6087[110] в субботу почил всеблагороднейший Комнин господин Константин...» Другая же есть повторение золотой надписи[111] с некоторыми отменами, которые трудно объяснить. Она читается так: «Месяца августа.. инд. 5-го, года 6.. (шесть тысяч восемьдесят двенадцатого!) в воскресенье (?) почила всеблагороднейшая Комнина госпожа Ирина Филанфропини Дукена, в божественном и ангельском образе переименованная Евфросина монахиня».

6) Наиболее привлекающая к себе внимание посетителей ватопедской библиотеки книга есть октатевх (часть Библии от Книги Бытия по книгу Руфь). Она писана на пергамене в лист тщательною скорописью с толкованиями на полях, а нередко и кругом всего текста, и множеством рисунков, сделанных в миниатюре красками с золотом и по золотому полю. Число листов в книге 455, число рисунков 151. Толкования взяты из сочинений Акакия, Акилина, Анеспера, Аполлинария, Василия В<еликого>, Виктора пресвитера, Григория Б<огослова>, Григория Нжского, Диодора, Дионисия Алекс<андрийского>, Евсевия Емесского, Евсевия Кесарийского, Ефрема, Иринея, Исидора, Феодормта, Феодора Мопсуесского, Иоанна Зл<атоуста>, Иосифа Флавия, Иустина, Кирилла, Нила монаха, Оригена, Севнрнана, Севмра, Филона. Есть, кроме того, несколько анонимов и анепиграфов (безыменных и ненадписанных) толкователей. В книге имя толкователя пишется везде золотом. В одном месте в ряду толкователей встречаются и 70 (толковников). В конце книги есть краткие сведения о переводах В<етхого> Завета с еврейского на греческий язык, именно же: о 72 толковниках, об Акиле, о Симмахе, о Феодотионовом переводе, о переводе, найденном в глиняных сосудах при императоре Александре, сыне Маммеи, в Никополе, и о другом, найденном там же после гонения Северова, и, наконец, о переводе св. Лукиана, «великого подвижника и мученика», найденном в Никомидии в стене при Константине Великом. Затем следует краткое сведение о том, сколько раз и когда разоряема была Иудея (именно 11 раз). Все эти заметки современны написанию книги. Затем на последней странице есть еще несколько заметок позднейшей, весьма небрежной и безграмотной руки, которые мы помещаем без перевода[112]. Они писаны некиим Лукою новокрещенным или, может быть, крестником некоего «благороднейшего, светлейшего, славнейшего, благоразумнейшего и отличного Авраама Асана Палеолога Ходжансá», с коими в неизвестных отношениях поставляется и некто третий, «светлейший и благородный Иерослав-Михаил» или Михаилович. На самой доске есть еще одна заметка 7054 (1546) года о поступлении осмикнижия в собственность обители, из коей видно, что книгу приложил во спасение души своей некто «благороднейший князь (Ἄρχων) «и ктитор обители, господин Мануил Добрый (ὁ καλός)».

Есть в библиотеке и несколько других экземпляров Библии (обыкновенно неполных) XI или XII века, более мелкого письма и без толкований.

Драгоценность библиотеки есть также экземпляр Птолемеевой географии с картами, ставший известным миру в превосходных фотографических снимках г. Севастьянова. В книге недостает, впрочем, нескольких тетрадей, вырванных хищническою рукою ради этих самых карт, которых число также поэтому неполно. Кража эта сделана недавно, потому что еще несколько лет назад тому книга видена была во всей ее полноте одним нашим исследователем. Едва ли самые снисходительные к ученым покражам археоманы[113] найдут возможность извинить подобный поступок одного из своих собратий, – поступок не только безнравственный, но и бессмысленный; потому что при повсеместной огласке покражи, похититель должен стыдиться кому бы то ни было объявить себя вором, и следственно должен будет обречь вырванные листы на неизвестность, забвение и может быть уничтожение.

Библиотекарь указывает посетителям еще на пергаменный фолиант слов нмператора Льва Мудрого на праздничные дни, тщательного и размашистого письма, и на другой толстый фолиант, мелкого и неразборчивого письма, содержащий в себе огромное сочинение Астня[114] физико-медицинского содержания. Я рассматривал, кроме того, несколько свитков литургий, но не нашел их достаточно древними или в каком-нибудь другом отношении достойными замечания. Вообще же говоря, библиотека ватопедская стоит подробного обследования и описания. Несмотря на свежий еще урок недобросовестного обращения с библиотекой путешественников, нам показывали ее с большою доверчивостью и предупредительностью, что делает немалую честь отцам. Мы не нашли, однако же, той же охотливости в них показать нам свою сосудохранительницу, и даже из множества царских грамот показали нам только четыре, из коих две турецкие. Барскому «по случаю» удалось видеть скевофилакию, о достохвальных вещах которой он, однако же, заметил, что «не леть есть писати подробно». Это значит, может быть, и то, что с него взята была клятва молчать о них. Напрасно такая таинственность. Она только способствует к увеличению нелепой молвы о баснословных[115] богатствах обители и дает несправедливый повод укорять почтенных предстоятелей братства в недостатке дружелюбия и искренности.

Между делами мы посетили двух митрополитов, Грнгорня и Иоснфа, живущих в монастыре на покое, осмотрели трапезу, расписанную в 1786 году, с Хароном на дверях, грозящим косою лежащему под ногами его иноку, вблизи коего зрится уже и отверстый гроб. Грустное напоминание идущему «утешить» себя воздержнику! Видели Фиал водосвятный, расписанный неизвестно когда «усердием епископа кассандрского Иакова», как замечено вблизи его на стене часовой башни. Всходили на колокольню, построенную в 6936 (1427) году, в 15, а не в 50 саженей вышиною, как напечатано ошибкою у Барского. Входили в темную дохиарню, построенную в 1637 году, с двумя древними мраморными гробницами – остатком бывшего некогда на месте Ватопеда города. На обеих есть надписи в несколько строк с означением летосчисления по эре нехристианской. К сожалению, мне не удалось списать их. Видели монастырскую больницу с церковью, выстроенную иждивением «благоверного царя Алексия московского», и, наконец, красивую церковь Пояса Божией Матери, вновь теперь расписываемую яркою не только красками, но и недостатками кистью.

Посетили мы и гробницу обители за стенами ее в нескольких десятках саженей, расположенную на приморском бугорке. Она тесна, невзрачна и убога – по обычаю Св. Горы, и так же служит хранилищем старых икон, как и иверская. Здесь мы неожиданно встретили соотчича, восьмидесятилетнего старца-киевлянина, удивившего нас своею крепостью сил истинно мужескою, своею строгою жизнью, своим любезным радушием и своими рассказами о дивном спасении своем от неминуемой смерти при падении с высоты пятиярусной. Старец привел кладбище в достойный подражания порядок, разобрав и сложив по отделениям великое множество костей усопших братий. Причем оказалось одних черепов более 22,000. Можно судить теперь о древности Ватопеда.

Мысль о сей древности, предварявшая меня на пути в обитель, сопутствовала мне еще более при выбытии из нее. Преисполненные впечатлений, мы прощались с монастырем – первым если не по имени, то по значению на Св. Горе, – первым даже и в археологическом отношении, хотя и далеко не удовлетворяющим ожиданиям археолога. После св. мощей наибольшая древность Ватопеда суть упомянутые нами выше гробницы дохиарни. По мнению о. арх. Порфирия, одна из них есть языческой, а другая христианской эпохи, и именно начала христианства на Св. Горе, т. е. IV века. Если предположение это считать несомненным, то надобно допустить, что в IV веке на месте Ватопеда еще существовал город; а обстоятельство подобного рода, конечно, может ослаблять веру в случившееся с Плакидией, и вообще отодвигает заселение полуострова исключительно иноками на несколько столетий позднее. Придел Св. Димитрия, признаваемый древнейшим зданием в монастыре как выстроенный еще Плакидиею, носит в себе следы постройки X или XI века, а соборный храм потому, конечно, еще позднейшего времени. Обновление монастыря, при св. Афанасии, братьями – выходцами адрианопольскими надобно, по-видимому, принимать за основание его на месте бывшего города, или, точнее, на месте городской церкви, при которой мог быть впоследствии и приют отшельнический. Сожжение монастыря может быть делом сколько сарацин, столько же и болгар. Восстановление церкви при Палеологах, наконец, есть факт, не подлежащий сомнению. Обитель в настоящее время вмещает в себе около 350 братий, и около 200 человек всякого рода прислуги, постоянной и временной; так что ежедневно питаются от трапезы ее около 600 человек.

На пути мы посетили печальный остов бывшего Ватопедского училища, на расстоянии двух верст от монастыря, привлекательный своим местоположением и памятью учредителя его Евгения Булгари, известного России и Греции[116]. Училище имело вид монастыря с четыреугольником жилых стен и обширным двором посередине. Теперь от всего здания остались камни и догнивающие брусья. Все заросло колючим кустарником, заглохло и одичало. В таком ли виде представлялась будущность училища великому ревнителю и первоподвижнику воспросвещения греческого народа, которым греки считают долгом патриотизма хвалиться при всяком случае? – Вполне достойною замечания можно счесть участь афонских училищ. Они не раз были заводимы то тою, то другою обителью, то всеми вместе, как нынешнее Карейское, и никогда не шли успешно. Чему приписать это? Тайному ли недоброжелательству к ним старцев, боящихся выхода из них ученых и потом строптивых послушников? Опасению ли святогорцев видеть среди своих обителей заведение, более или менее не подходящее под общее правило монашеского жития? Затруднению ли найти молодых людей, достаточно любознательных, и, нашедши таковых, подчинить их школьному порядку? Или, наконец, недостаток средств для содержания училища? На все эти предположения легко ответить отрицательно. По-видимому, причина неуспеха кроется в самом способе обучения, который весьма выразительно можно обозначить именем эллинского, весьма мало приспособленного вообще в Греции к истинным потребностям обучающихся. Во главе образования греческого стоит теперь повсюду изучение древних греческих писателей, разрешающееся нередко одним пустым педантством и односторонностью. Нужно ли святогорскому подвижнику разбирать Омира и Пиндара и ораторствовать по Демосфену? Сообразно ли это с его положением и ведет ли к его назначению? Вот вопросы, по-видимому, укрывающиеся от взора учредителей афонских училищ, педантски образованных и в свою очередь педантски образующих. Между тем где, как не на Св. Горе, можно указать наиболее пригодное место для преподавания богословия во всех его видах и отраслях – церковного проповедания, церковного законодательства, церковной истории – в частности же византийской эпохи, – истории христианского подвижничества, истории христианских искусств: графики, живописи, архитектуры, музыки? Будь заведено на Афоне училище в этом духе и составе, можно ручаться, что оно стояло бы долго.

Давно когда-то я видел портрет Евгения с греческою подписью в духе и стиле древних философов греческих, гласившею, если не ошибаюсь, следующее: «Я был мал, и вот состарился, и дознал опытом, что “ половина больше целого”». Глубокомысленно. Но если бы великий муж смолоду думал, согласно с логикою, что целое больше половины, то потомок его, посещая его академию, верно бы не имел повода прийти еще к новому паралогизму, а именно – что целое без половины равно – 0.

Статья V. Протат. Ставроникита. Скит Св. ап. Андрея

Св. Гора. 15 авг. 1859

Рассказывая о своем путешествии в хронологическом порядке, я давно бы должен был говорить о старой лавре афонской, – лавре келлий, – лавре Карейской и, может быть, еще иначе как-нибудь, – самом древнем, вероятно, и уже несомненно самом важном месте монашеского заселения Афона. В физическом отношении это – царствующее место всего полуострова. Говоря несколько поэтически, его можно бы назвать раем земли, или по крайней мере – Св. Горы. Тучная почва, богатейшая растительность, обилие вод, разнообразие местоположений, великолепные виды, прохлада летом и затишье зимою – все, чего пожелать может сердце пустынножителя, ищущего погребсти страстные утехи мира в чистых и святых утешениях непорочной и неблазненной природы, все приносится ему в дар отжившею свою эпоху лаврою.

Мы упомянули уже о Карее на пути своем в Иверский монастырь, или Ивер, как говорят наши святогорские соотчичи. Место первоначального жительства безмолвников, по странным судьбам афонского иночества, сделалось теперь средоточием их вольного и невольного шума, и сколько выиграло в политическом, столько же проиграло в аскетическом значении у святогорцев. Теперь о Карее все отзываются как о необходимом зле Св. Горы, к которому гонит жителей ее нужда тела и от которого отгоняет их польза души. Для путешественников она, конечно, теряет свой злой характер, но не приобретает и доброго. Ее обыкновенно осматривают бегло, часто для того только, чтобы не укорять себя потом за пробел в обзоре афонских редкостей. Она представляется им малою и бедною деревнею, дурно выстроенною, бедно населенною и худо содержимою. Куча невзрачных изб, прорезанная кривою и узкою улицею с подобными ей переулками, тяжелая и безобразная башня, старая, темная и сырая церковь с колокольнею хотя новой, но неудачной постройки, убогая комната заседаний Протáта, такая же убогая приемная аги, несколько лавочек с лубочными изображениями святых и другими предметами первой потребности монашеской жизни – вот все, что представляет путешественнику лжеименная «столица Афонская», печатаемая иногда на картах полуострова большими буквами, в означение ее господственного значения относительно монастырей.

Двух-трех черт из рассказов о Карее достаточно было к тому, чтобы довольно верно представлять ее себе, еще прежде личного моего знакомства с нею. Но сколько я ни усиливался нарисовать в своем воображении ее «очернелую от дыма» церковь без колонн и без купола, хотя со сводами, и кроме сводов еще – деревянным потолком, я не достигал желаемого, – даже видал ее во сне, но так смешанно и неясно, что плодом подобного видения оставалось в душе одно раздражение. Почтенный Плака [117] назвал строителем церкви Константина В<еликого> и эпохою постройки ее указал 335 год. Такие подробности заставляли меня верить, что в церкви сохраняется какое-нибудь ясное и прямое свидетельство ее глубокой древности. По его же сказанию, обожженные Юлианом в 362 году стены церкви еще позволяли различать на себе древнюю живопись Панселина. Эта, как бы ненароком сказанная Барским, новость понятно, в какой степени должна была занять меня. Видеть стенную иконопись, хотя бы даже в малых остатках, из времен Константина В<еликого>[118] было так многозначительно для меня, что для этого одного я должен был совершить путешествие на Св. Гору. Карея, таким образом, становилась для меня едва ли не самым важным в археологическом отношении местом не только Афона, но и всего Востока. Ее храму должны были уступить археологическое первенство все известные Св. Софии, храмы Иерусалима и Вифлеема и столько других древних святилищ христианских. Карейскою церковью я хотел поверить столько сделанных мною предположений относительно церковного зодчества на различных степенях его развитая. Судя по рассказам, она должна была явить мне в себе образец храма, отличного и от римской базилики, и от византийской труллы[119], нечто как бы посредствующее между тою и другою. Очевидцы описывали ее великою и высокою – большею всех церквей святогорских. Все это естественным образом возбуждало во мне желание видеть ее в возможной скорости. Я не замедлил удовлетворить справедливому нетерпению. Видел старейшую[120] афонскую церковь, многократно посещал ее, изучал во всех отношениях, но до окончательных выводов о ней не дошел.

Начинаю с архитектуры. Барский нашел церковь не крестообразною, а четыреугольною. Между тем справедливо и то и другое. Она в основаниях своих представляет продолговатый четыреугольник, внутри коего вложен крест с неравномерными оконечностями[121]. Поставив перед взором читателя внутри четыреугольника стен четыре столпа с великими дугами или сводами, Барский окончил описание плана церкви. План действительно очень прост. Вместо столбов точнее будет представить себе две стены, идущие параллельно внешним стенам и разделяющие церковь на три продольные части: среднюю – высочайшую и широчайшую – и две боковые. В каждой стене – три сведенные дугою пролета, соответствующие одни другим, из коих средние шириною своею равняются широте средней части церкви, а крайние имеют вид дверей. Боковые части в линии великих пролетов перегораживаются стенами с узкими дверями, так что все здание представляется крестообразною залою с четырьмя комнатками по углам. Это действительно – ни базилика, ни византийский храм. Если бы средняя часть, в линию боковых перегородок, также накрыта была дугами, то на них и на дугах пролетов можно б было утвердить купол. Но церковь, видимо, предварила эпоху вознесения «Панфеона на Парфенон» – по известному, и весьма несправедливому, выражению, хвастливо влагаемому в уста знаменитому зодчему римскому, т. е. предварила Св. Софию и другие византийского времени храмы, усеявшие почву Востока целым тысячелетием прежде появления знаменитой остроты. Древность достопочтенная! Менее почтенною представляется строительная отделка храма. Образ постройки обличает руку неискусную, небрежную и, по всей вероятности, бедную. Стены кладены из булыжника и кирпича как попало. Только внешние окружения окон и род карниза из кирпича, сложенного буквою X, простирающегося совне церкви по продольным стенам ее от притвора до алтаря, напоминают собою отчасти византийскую замашку украшать внешность стен кирпичными узорами. Выступ алтаря сделан полукругом без малейших украшений, если только они не скрыты под штукатуркою. Для освещения храма первоначально было в стенах много окон (а именно, по девяти с каждой стороны и, кроме того, одному большему, двойному, повыше тех, в обеих боковых ветвях креста). Теперь они большею частью закладены; и храм освещается почти исключительно только рядом малых окошек, сделанных под крышею над среднею частью церкви, проливающих свет на плоский дощатый потолок здания и усугубляющих собою мрак стен, и без того почерневших от дыма – по Барскому, – от всяких невзгод – по сказанию других, уверявших меня, что церковь многие годы стояла без кровли. Притвор, очевидно, пристроен к церкви впоследствии. Существующая на нем славянская надпись, высеченная на мраморной плите, вставленной над западным входом в него, уверяет, что он выстроен воеводою молдо-влахийским Ио. Богданом[122] в 1508 году[123].

Все внутренние стены и дуги в пролетах по всему пространству храма покрыты священными изображениями в боковых отделениях в три, а в среднем в четыре яруса. Первый (нижний) ряд их составляют отдельные в естественную величину изображения святых – в самом храме мучеников и преподобных, а в алтаре – святителей. Второй ярус также большею частью занят отдельными изображениями – евангелистов, апостолов и мучеников внутри храма, а в алтаре – событий из жизни Господа. Третий ярус посвящен памяти евангельских событий, исключая четырех угловых отделений, где до самого потолка возвышаются (частью даже уходят за потолок) ряды мучеников. Четвертый ярус находится на стенах средней части храма, более возвышенной, чем боковые, и представляет собою ряд ветхозаветных праотцев от Адама до Иосифа Обручника включительно. Начинаясь в юго-восточном углу алтаря, он опоясывает собою всю церковь и оканчивается в северо-восточном углу того же алтаря. Изображения – в естественную величину и во весь рост, но над большими пролетами от недостатка места сокращаются до бюстов. Святые ветхозаветные изображены также по дугам больших пролетов (это наилучше сохранившаяся стенопись церкви). Между всеми отдельными изображениями одно только встречается женское – праматери Евы, – и то на такой высоте, что почти не различается. Между тем картины из евангельской истории, естественно, наполнены и женскими лицами. Но они находятся па высоте. Это, конечно, сделано не без расчета.

Все без исключения изображения обнаруживают в художнике талант, весьма замечательный для византийской живописи. Все лица характеричны: старые выразительны, молодые прекрасны, среднего возраста – «добровзрачны», скажем языком Барского. Я бы прибавил еще: все величественно-спокойны и чисто-светлы, если бы мог надеяться, что последнее выражение может передать их радующее и возвышающее душу впечатление. Мне казалось, что вся эта стенопись есть произведение одной и той же руки, по крайней мере – одного и того же, за всем наблюдавшего, глаза. Пусть будет это в самом деле мистический Панселин, которому вся Гора единогласно приписывает расписание карейского собора. Где-нибудь надобно же видеть его, так тесно связываемого с преданиями святогорскими. Живопись эта несравненно выше котломушской и иверской, далеко лучше пандократорской и превосходит значительно ватопедскую. Она относительно правильна, а в некоторых изображениях (например мучеников Сергия и Вакха, Маманта, Пантелеимона и др.), думаю, вполне удовлетворительна (в Пантелеимоне – даже превосходна). Изобретение и выполнение исторических изображений Евангелия также превосходит все, что я доселе видел в византийской живописи. Удерживая общий тип церковный, живописец повсюду действовал с замечательною свободою в подробностях и видимо старался каждой фигуре дать и естественность, и занимательность, а всем вообще картинам разнообразие. К его великой похвале надобно сказать, что его фигуры не подлежат общему, как бы неизбежному и даже несознаваемому, недостатку позднейшей византийской иконописи – казаться рассеянными и обращенными взором, а часто и лицем, в другую сторону, нежели куда требует их устремленного взора и внимания изображаемое событие[124]. Жалеть остается, что ему неведомы были тайны перспективы. Тем более жалеешь, – что как бы видишь его борьбу с самим собою, его муку при усилии дать картине обстановку естественную и неумении достичь того. Спокойный, веселый, бесстрастный и как бы несколько флегматический характер лиц, произведенных его доброю рукою, живописует мне его самого – полного веры не столько в свой талант, сколько в свое призвание, – кроткого, неспешного, невозмутимо-мирного, всем доступного, – исполненного той невинной веселости и целомудренной игры, которые составляют неотъемлемое достояние души чистой. Ему скучно казалось изображать евангелистов в одном и том же положении, занятых писанием Евангелия. Оттого у него Марк пишет, Лука вычищает описку (держа перо за ухом)[125], Иоанн диктует Прохору, а Матфей обрезывает уже написанное и переплетенное Евангелие. При крещении Спасителя в Иордане играют дельфины, и на одном из них сидит дитя, а на другом старец. Можно сказать, что во всех исторических иконах он оставил следы своего благого расположения духа, обыкновенно примешивавшего к строгой основе события какую-нибудь невинную случайность из мира вероятностей или и невероятностей, но осмысленных значением символическим. Самые большие изображения находятся, к сожалению, на высоте, в темноте, под густым слоем пыли, или, точнее, грязи, на растрескавшейся и по местам опавшей и варварски поправленной штукатурке. Таковы суть: введение во храм Б<ожией> Матери, вход Иисуса Христа в Иерусалим, Его предание в саду Гефсиманском, Его осуждение и Его распятие (причем в первый раз мне случилось увидеть изображение Его, не возносимого вместе с крестом, а восходящего по лестнице на крест). Венец всех произведений блаженной памяти иконописца есть великая икона, или, понятнее, картина Успения Божией Матери, написанная во всю западную стену над главным входом в церковь. Она теперь промыта и различается хорошо, но, к сожалению, не довольно сохранилась.

Какого времени эта столько замечательная живопись? Вопрос этот сначала казался мне не представляющим затруднений. С первого взгляда на карейскую стенопись я признал ее хронологическое родство с дафнийскими мозаиками и с картинками Ватиканского месяцеслова (Menoloqium Graecorum изд. 1727 г.) X-XI века. Лик Спасителя так разительно похож на подобный же сказанных мозаиков и так повсюду верен общему образу, что эпоха изображения его говорит как бы сама за себя. Это X-XII век – не позже. Но на самом месте исследования и убеждения моего я встретил возражение, которого нельзя было не принять в уважение[126]. Оно состояло из следующих положений: 1) Живопись XI или даже XII века не могла сберечься до нашего времени в храме сыром и долгое время бывшем без крыши, следовательно, под действием всех неблагоприятных обстоятельств погоды. 2) Она идет по закладенным окнам и переправленным простенкам. 3) Сопровождающая ее орнаментовка нова, – как бы византийски не антична. 4) Перспективное совершенство картин выносит их в XVI век – эпоху Критской школы иконописания. 5) Есть две надписи – одна в самой церкви, другая – в притворе – упоминающие о расписании церкви, и между тем с годами – одна 1512, а другая – 1686. – Разница хронологическая в пять или даже шесть столетий, конечно, не так ничтожна, чтобы оставаться к ней равнодушным – относительно предмета такой высокой занимательности, какова церковная живопись. Не имея, однако же, намерения вступать в открытое (и нелюбезное) прение с исследователем, видевшим и Восток и Запад, и Юг, и Север христианский, я только вкоротке замечу, что последняя надпись находится на заделке бывшего пролета в левом простенке, отделяющем жертвенник алтаря от церкви, и относится к нескольким иконам, видимо, позднейшего письма. Писавший их лаврский монах Зосима сам называет (в надписи) работу свою «малейшим делом в великом храме». Первая надпись, весьма невыразительная, впрочем, относится к находящейся в притворе над входною дверью небольшой иконе Успения Божией Матери совсем другой руки, чем иконопись храма. Перспектива же картин только желается, а вовсе не замечается. Орнаментовка действительно дробнее и, так сказать, скорописнее известной мне (по церкви св. Луки Элладского и Софийской Киевской) из памятников XI века, по в упомянутом месяцеслове этого века есть много примеров подобных украшений. Закладка окон и внутренних пролетов могла быть как много лет спустя по возведении храма, так и через несколько недель после того. Я много видел на Востоке церквей, еще не конченных постройкою и уже с закладенными окнами. Где постройка идет без архитектора, там не редкость – разрушение здания прежде свершения. Мы уже упомянули, что карейский собор строила рука неискусная. Наконец, сохранение стенописи в сыром и бывшем под влиянием непогод храме не должно бы казаться дивом тому, кто видел римские и неаполитанские катакомбы, гробницы царей Фивских и стены Парфенона. Отвечать с такою смелостью заставляет меня хранящееся у меня в запасе неопровержимое доказательство древности карейской живописи – это отсутствие в сиянии кругом главы Спасителя надписи: ὁ ὤν, относящее ее по крайности к XIII веку[127]. Порядок исследования требует, хотя и без настоятельной нужды, сказать, что стенопись эту нельзя относить, с другой стороны, и в глубокую древность, напр. ко временам Константина В<еликого>, как полагал наш благосердый пилигрим киевский. В ней есть иконы святых X века, как то Афанасия Афонского, Павла Ксиропотамского, Павла Латрского и Давида Селунского.

Кроме стенной живописи, есть в церкви несколько древних образов, писанных на дереве, заслуживающих внимания. Такова местная в иконостасе икона Спасителя, окруженная рамою других малых икон разных святых. Лик И<исуса> Христа подновлен, а окружающие его 26 икон остаются нетронутыми и отличаются хорошим выполнением. Другая икона – Успения Божией Матери – поставлена в архиерейской кафедре. Под ней подпись: «Моление раба Божия Софрония иеромонаха, бывшего прота[128]». В алтаре с задней стороны деревянного иконостаса вставлены семь больших древних икон (ἐπτάμορφον), писанных по золотому полю: Иисуса Христа, Богоматери, Предтечи, архангелов Михаила и Гавриила и апостолов Петра и Павла. Изображения – в естественную величину по грудь. Иконы эти служат для Св. Горы образцами подобного рода изображений и, не отличаясь особенным изяществом, замечательны строгостью и скромностью стиля. На Предтечевой иконе замечено: «Моление раба Божия Гавриила иеромонаха, прота Св. Горы[129]». Древнейшею всех других икон в церкви почитается Богоматерняя, так называемая: Достойно есть, взятая из келлии этого же имени. Несмотря на ее крайнюю потемнелость, мне не думается, чтобы она была весьма древняя[130]. Вольное положение Младенца на руках пречистой Девы-Матери обличает игривость мысли иконописца, неприличную глубокой древности. Из позднейших икон достойна замечания икона Всех святых афонских, отличающаяся чистотою кисти.

Виденный Барским великий мраморный иконостас заставлен теперь тяжелым и безвкусным деревянным, общего всему нынешнему Востоку стиля, пестро вырезанным и ярко позолоченным. Он не так высок, как наши древние, идущие под самые своды церкви, и не идет прямою отвесною линиею, а имеет в верхней части грузный и неприятный выступ вперед под косым углом, увенчаваемый всегда вверху большим, как бы падающим в церковь, деревянным же, крестом. Надобно жалеть, что ни мы, ни греки не остались верными древней мысли иконостаса как простой перегородки между храмом и алтарем. На Св. Горе еще в четырех или пяти храмах сохраняются древние иконостасы (обыкновенно из мрамора), но везде они загорожены спереди другим, деревянным иконостасом нового вкуса, или точнее – безвкусия. Прежний состоял из ряда колонн (3-х или 6-ти) с архитравом и м. б. крестом вверху и плитами, украшенными резьбою, внизу промежду колонн и, как надобно думать, был открытым во время большей части богослужения, имея позади себя завесу для сокрытия священнодействия в известные времена. Собственно говоря, он не был иконостасом, т. е. не был заставляем иконами. В Греции до сих пор он называется τέμπλον – конечно, от фигуры, которою походил в прежние времена на языческие храмы (templum). Поучительная сама в себе история «в лицах» завета Божиего с людьми не пресекала тогда полета мысли молящихся, призываемой и влекущейся к живому участию в священнодействии, а весьма благоразумно отдаляема была или вглубь алтаря или на стены, а всего чаще (потому что всего приличнее) – под своды храма, куда любило возносить ее минувшее тысячелетие, одевавшее храмы свои до самых сводов мраморными полированными плитами и писавшее на «образном небе» их всем возможным великолепием цветов и золота блестевшую священную повесть Церкви Божией. Кто хочет увериться в этом, пусть посетит Св. Софии константинопольскую и солунскую, церковь Богоматери в монастыре Хиосском, Св. Луки в Виотии, Успенскую – близ Афин, – эти сокровища христианского мира, к сожалению, еще не довольно нами ценимые. Прежний иконостас или темпл карейского собора состоит из шести колонн белого мрамора. Об архитраве ничего не могу сказать. Мраморные плиты с резьбою, вставленные между колоннами внизу для преграждения входа в алтарь, завешены теперь засаленным и разодранным ситцем... Можно позавидовать Барскому, видевшему это существенное украшение собора во всей его изящной простоте и приличном Дому Божиему величии. Зато едва ли можно завидовать ему в том, что он видел деревянный хорос церкви. На месте виденного им висит теперь медный – обыкновенной святогорской работы. Находя и этот не соответствующим истинному великолепию церковному, я воображаю, какое неблагоприятное впечатление произвел бы на меня деревянный, конечно, еще более грузный и вычурный.

К немалому удовольствию своему я узнал, что при церкви есть и библиотека древних книг, около 200 числом. Она помещена над притвором и имеет нумерацию; хотя каталога и не отыскалось, я пересмотрел их все до одной. Они исключительно церковно-богослужебного содержания. Между ними я заметил:

1) Ветхий Завет (в лист на бумаге) от книги Бытия до книг Паралипоменон. На нем выставлен год: 6835 (1327).

2) Евангелие (в большую четвертку на пергамене), расположенное по чтениям и считаемое очень древним ради прямого и тщательного письма своего[131]. Летосчислительного указания на нем нет. Из указания чтений Евангельских, сделанного по месяцеслову, видно, что оно писано позднее установления празднования памяти Константинопольских патриархов Александра, Иоанна († 520) и Павла († 784, а по Никодиму † 641 г.) и ранее праздника перенесения в Царьград Нерукотворенного Образа[132] (944); потому что под 16 августа упомянут только один мученик Диомид.

3) Апостол – в четвертку на пергамене – прекрасного мелкого письма с припискою в конце: Господи Иисусе Христе Сыне Божий помилуй меня грешного Антония Мал а́ки. В святцах при нем праздник і6 августа есть, а 30 января нет.

4) Паремейник – в четвертку на пергамене – судя по письму, очень древний. Возле досок с обеих сторон книги переплетен, пергаменный лист, принадлежавший к другому какому-то сочинению. Он содержит в себе список епископов Константинопольских (ὅσοι ἐπισκοπησάν ἐν Κωνςαντινουπόλει), в некоторых местах не сходный с изданным в Афинах в і837 г. архидиаконом Захариею Маф а́. Начинается словами: Ἀνδρέας ὁ ἁγιώτατος ἀπόςολος ἐν βυζαντίῳ τὸν λόγον κηρύξας, εὑκτήριον οἰͅκον πέρα ἐν ἀργυροπόλει δημάμενος, χειροτονε͂ι εἰς ὲπισκοπον τῆς αὐτῆς ἐκκλησίας καὶ πόλεως Ζτάχυν.. Оканчивается: ἰω: δ... τῆς μεγάλης ἐκκλησίας ὁνησευψής. ἔτη ιγ́. – Κυριάκος π.. Заметны, впрочем, в списке некоторые неисправности. Так, напр., о ближайших предшественниках епископа Митрофана говоря, он называет одного Дементием – сыном проба императора, а другого Пробом – сыном сего самого Дометиана. Четвертого в ряду епископов он называет Плутархом, а пятого: Седекион. Странное имя Фрайта или Фравита у него читается: Фавист.

5) Патерик – в четвертку на пергамене – без начала и конца, – крупного и тщательного письма, похожего на письмо евангелия, только косого[133]. Начинается словами: παῖδασ τοῦ γνῶναι ἐν καιρῷ ῆνίκα δεῖ ε͂ιπε͂τν λόγον ἐν ἀνοίξει τοῦ σόματος ἀυτοῦ. Оканчивается: λέγει αὐτῷ ἄββα Ζερηνὸς. Ουκ ἐςιν αὖτη ἀρετὴ.

6) Лавсанк[134], Лествица и значительное число панегириков. Из последних один особенно обращает на себя внимание – в четвертку на пергамене – скорописи различных рук. Он содержит в себе 16 статей или слов. Наиболее замечательными из них мне показались: 13) «О Ризе Богородицы». 14) «Константина во Христе вечном Царе Царя римского (Ρὡμαίων, т. е. греков) повествование, собранное из различных историй о нерукотворенном образе Господа нашего Иисуса Христа, посланном к Авгарю, и о том, как он перенесен был из Едессы во всеблагополучный сей царь-городов Константинополь». На 16 листах. Начало: ὁυκ ἄρα μόνον ἀυτὸς ἀκατάληπτος ηv ὁ συναΐδιος τῷ θεῷ λόγος. 16) «Жизнь преподобного отца нашего Петра Афонского. 13 (sic!) июня». На 18 листах. Весьма мне хотелось отыскать рукописное какое-нибудь сказание о сем преподобном, чтобы пополнить недостающие или уяснить сбивчивые места его жизнеописания, передаваемого нам четию-минеею и внесенного в нее, по уверению святителя Димитрия, из великой четии-минеи, составленной из подобных панегириков. Можно представить оттого мою радость, когда я неожиданно обрел искомое! Жизнь святого рассказывает некто Николай, «самовидец» перенесения мощей преподобного с Афонской горы в одну деревню фракийскую: Ф о́комин (φώκομιν). К сожалению, очевидец сей был более оратор, нежели историк; оттого мне почти ничем существенно важным не удалось попользоваться от него. А было бы желанным для всей Св. Горы делом – определить время жизни сего первого инока-насельника ее. В жизнеописании, или правильнее: похвальном слове, сем говорится, что св. мощи Петра похищены были из какого-то монастыря святогорского монахами во время утреннего пения и отвезены в упомянутую деревню. Если это одно и то же обстоятельство с рассказываемым четию-минеею отвезением их в «нарочиту весь македонскую», то выводятся два заключения: первое – что перенесение мощей было через год по преставлении святого, второе – что панегирист наш, Николай, был современник св. Петра. Для святогорцев же важно третье заключение – что во время преподобного были уже монастыри на Св. Горе, по кр<айней> мере – был один монастырь. Важность этого последнего вывода указывается в самом же панегирике. Известно из жития святого, что ему являлся во сне св. Николай Чудотворец. Панегирист уверяет, что известие это почерпнуто из рассказа св. Мефодия, епископа Патарского, который узнал о том от некоторых монахов. Но св. Мефодий жил в III веке. Ergo, Св. Гора... и пр. Но прежде сего желанного Св. Горе последствия является факт, отрицающий его совершенно, – тот, что святитель Николай жил в IV веке!.. Как же мог дать о нем, а след<ственно> и о Петре, упомянутое свидетельство Мефодий[135]? Вместо прояснения темной стороны Петрова жизнеописания панегирик, таким образом, еще более затемнил ее предо мною. Но все же в нем есть несколько новых данных.

7) Собрание бесед св. Иоанна Златоустого на Ев. от Матфея (перг. 4 о) с припискою в конце ее другой руки: «Сия книга пожертвована Михаилом Патрицием Синнадским в честную лавру Спаса, называемую Милейскую. При Афанасии монахе и игумене обители той». Года нет.

8) Сочинения Василия Великого (перг. лист.), с безграмотною позднейшего времени заметкою, имеющею местный исторический интерес. В ней сказано: «7042 (1534) года было занятие безбожными агарянами Эсфигмена 27 июня. И взявши все в монастыре и в церкви, предали совершенному уничтожению... И сожгли нижнюю часть приморья и дома́ совершенно. И взяли ворота замка и башни. И братий шестерых числом. Не знаю, как. Сам Создатель ведает своими судьбами». Ниже несколько – другая заметка той же руки: «А в 7043 (1535) г. в октябре месяце сожженная обитель господина Дионисия, не знаю как, и уничтожена совершенно. Видящим плач великий, – знающим святость ее». Обе заметки сделаны на дереве доски. Ниже последней в виде перопробной помарки написано: ἁγιώτ(ατος) πάπ(ας) с переводом: святый поп; чем и объясняется достаточно, полагаю, безграмотность обеих надписей. Писавший не был потомок Иродота и Фукидида. Но что ему за дело было до папы? Не было ли и в этот раз на Св. Горе мысли, что папа подослал агарян, как прежде того «сам приходил» опустошать ее?

9) Синаксарист – на бумаге XVI или даже XVII столетия. На удачу раскрывшееся место из жизни св. Григория Агригентского указало имена судивших оклеветанного святителя папы Агафона и императора Константина Погоната, а не Юстиниана, как значится в четии-минее.

10) Два служебника – в осьмушку на бумаге – один с годом 1547. В них обоих, как в Златоустовой, так и в Василиевой литургии, в словах: «со страхом Божиим и верою приступите» нет слов: καὶ ἀγάπης (и любовию)[136]. Итак, в половине XVI века прибавки этой в греческой литургии еще не было.

Есть в библиотеке около десятка и славянских книг, рукописных и древлепечатных. Из первых я заметил: псалтирь, требник, два служебника, синаксарист (пролог) и лествицу – все на бумаге XV–XVI века[137]. На псалтири в конце есть заметка: « съписасе сил гніга в лето ЗИ҃Д (1546)[138], мц҃л охтоврл г҃ дн҃ь 3҃-го члсл дне, при цре҃мь злочестивлг изрьдмь[139] Баазита, писа грешных i саїиа дi дконъ»[140]. В синаксаристе[141] мученик, имя которого ношу, называется Антонин, а не Антоний, как во всех печатных греческих минеях и во многих рукописных синаксарях (исключая виденного мною в библиотеке Русика). Служебников и требника не рассматривал, имея в виду древнейшие списки их в библиотеках славянских монастырей. Из печатных книг отметил себе для памяти две: псалтирь в четвертку – отличной печати[142]. В конце ее длинное послесловие. Из него значится, что книга издана

Толкование на евангелие – Феофилакта. В послесловии говорит о себе

и пр. Оканчивается статья словами:

Книга – в листе. Неизвестно, где напечатана. Печать хорошая. Что значит: написах? И над чем трудился Макарий? Последний, конечно, печатал книгу, но первый?[143]

Между книгами есть и древний помянник (παρρησιά) протатской церкви на греческом языке (в 8°, на коже), судя по почерку письма первых листочков, XII или XIII века. Он начинается перечнем имен императоров (в качестве ктиторов, конечно), составленным наподобие стихиры, которую указывается петь на первый глас[144]. Имена эти суть: Василий, Лев, Александр, Константин, Роман, Никифор, Иоанн, Василий, Лев (?), Константин, Михаил, Никифор (?), Алексий, Иоанн, Мануил, Матфей (вероятно, сын имп. Ио. Кантакузина), Андроника, Иоанн (?), Роман (?), и несколько, вслед за тем, имен архиереев и монахов. Если Андроника считать Палеологом, а не Комниным, то эпоха помянника определится концом XIII века, что и вероятно. Вслед за первою стихирою (между нею и второю стихирою) написано другою рукою: «Еще молимся о упокоении во блаженней памяти претавльшагося царя нашего Стефана» (конечно: Стефана Сильного, царя Сербского)[145]. – На обороте первой странички написано разными почерками: «еще молимся о приснопамятных рабах Божиих Димитрии крале и Иоанне деспоте и с ними умерщвленных православных христианах» (? Что за лица? И когда это было?)[146]. Затем еще моления: о приснопамятной рабе Божией Анне Асаине, некоем Абуне и пр.

Подобного же рода паррисии позднейшего времени (а именно: 1650, 1834 и 1851) есть в самой церкви в алтаре. В древнейшем из них ктиторами названы только императоры: Никифор (Фока) и Иоанн (Чимисский) и кроме их еще один монах Афанасий [147] . За ними записаны имена многих архиереев. А в третьей статье заповедано поминать «имена царей России и простых». Имена эти записаны в следующем порядке: (И)вана Ивановича князя, Андрея князя, Симеона, Юрия, Бориса, Варлаама, Георгия, Елены, Анастасии, Марии, Иоанна, Елены, Деспнны, Софнн, Васнлня, Иоанна, Ивана, Матфея, Георгия, Ивана, Гавриила, Никифора, Анны, Параскевы, Матфея, Иеремии Ована, Иоанна, Виктора, Иоанны, Анны, Марни, Магдалнны[148]. Позднейшею рукою приписано: Сараины, Анастасия, Георгия, Георгия [149] . Замечательно, что имя Иоанна читается четверояким образом. Слово Деспина есть ли собственное имя или оно означает госпожу[150], т. е. государыню, и должно относиться либо к Елене, либо к Софии? На основании самой записки решить этого нельзя. Имя Сараина тоже подлежит исследованию. – В новых помянниках указано поминать «любомилостивых, благочестивых и православных христиан русских, пожертвовавших церкви два архиерейских облачения и другие священные одежды». Имена их, однако же, не означены, названы только «приснопамятными». Зато в числе ктиторских имен читается и имя блаженной «графини Анны Алексеевны[151] (Ἀλεξιγέβνάς)». Кроме того – огромное число имен господарей и воевод Влахин, Погдании (Молдавии)[152] и Угарии (Венгрии) и простых христолюбцев, между коими встречаются необычные у нас имена Ксанфа (русого) Риза, Армеги, Кателины, Еллиникуцы, Маркуцы, Киранны (госпожи Анны) и пр.

С чувством иным совершенно выходишь из собора Карейского, нежели с каким оставляешь соборы монастырей. Соборная церковь всей горы Афонской представляется сиротою – как бы в оправдание нашей пословицы о семи няньках у одного ребенка. Нельзя сказать, чтобы монастыри ее совершенно оставили, но и сказать, что они о ней заботятся, тоже нельзя. Ее наружный вид до того печален, что не видевший ее не поверит тому, а внутренность напоминает собою гроб, которому не в состоянии дать привлекательности и погребенная в нем нетленная красота панселиновой кисти. В необозримой пустыни Св. Горы не нашлось нескольких саженей свободной земли для площади кругом храма, общего всей ей. Собора Карейского надобно искать в ничтожной Карее, как ищешь в Константинополе христианских церквей. Он застроен домами, безобразие которых могло бы послужить в пользу, как оттенок, всякому другому зданию, но не ему. Я всякий раз стремился к нему с любовию и оставлял его с нескрываемою радостью, полный досады и даже как бы озлобления. Путешественники не могут надивиться бедности протатской Палаты заседаний. Духом монашества легко объяснить убожество правительственного места Св. Горы. Но везде, где только дух сей собирал в купножитие людей, бегущих от суеты мирской к тихому пристанищу житейской беспечальности, он печатлел себя усильною заботою о церковном благолепии. Отчего же 6 или 10 тысяч иночествующих на Св. Горе, часто приносящих с собою из мира огромные капиталы денег, не украсят главного и первого из своих святилищ достолепным образом? От привычки ждать для подобного дела какого-нибудь императора византийского, царя сербского, воеводу угро-влахийского[153]. Но время хрисовулов прошло невозвратно!

Невдалеке от собора стоит тяжелая и старая башня «во страх творящим злое». Она, говорят, принадлежала еще бывшей Лавре, так что, руководясь ее положением, можно бы следить линию существовавших никогда стен ее. О протатском Судилище я кроме доброго слова ничего не имею сказать. Его церемонность и вместе крайняя простота для меня нисколько не новость. Не раз имев случай быть в полном (и неполном) собрании представителей[154] всех монастырей Св. Горы, я во всех их встречал приветливость с приличною важностью и радушие с заметною сдержанностью. Во всякую минуту я мог чувствовать себя между ними и своим и чужим. Едва ли не это же самое чувство испытывает и каждый из них в среде своей. «Любовь – мирское чувство». Это должно быть начертано на всех входах и исходах Св. Горы.

Я посетил и училище Карейское – лучшее здание места. Нашел его пустым, прочитал прибитый на стене залы устав его – действительно такой, каким воображал его себе, говоря прежде – по поводу посещения развалин бывшей Ватопедской академии. Не удивился, потому, скудному числу его учеников, частой смене его наставников, его малым успехам и еще меньшему значению в мнении поддерживающих его кое-как обителей. Начальником заведения и учителем на тот раз был вызванный из Афин иеромонах, слушавший богословие в университете. Пробыв на Афоне с год, он уже готовился тогда возвратиться в пленительные для сердца греческого Афины. Смею иметь убеждение, что ни Афины не годятся для Афона, ни Афон для Афин. В то время как из афинских училищ выходили образцы подвижничества – Василии, Григории и Иоанны, – преподавание там было языческое. По странной судьбе – когда преподавание там сделалось христианское, оно перестало служить опорой иночеству. Это замечание мое, я уверен, не только не покажется обидным славному городу, но и будет принято им с удовольствием. «Есть время всякой вещи под небесем», – сказал древний мудрец. В Афинах это время меняющнхся вещей поставлено на пьедестал и принимает поклонение... Афон, напротив, не знает и не признаёт времени. Для него Константин В<еликий>, царевна Пулхерия, Лев Мудрый, Комнины, Палеологи, Уроши и Басарабы все стоят в одном ряду – все служат одной и той же непреходящей идее иночества – совершеннейшего жительства человеческого на земле... Много можно надумать и наговорить, ставши мысленно на черте единения двух средоточий современного гречества – гречества, если позволено так выразиться, ромейского (Ρὡμᾶιοι) и гречества эллинского (ὲλληνές), которые оба, на беспристрастный взгляд истинных греков (Γράικοι), суть чистые идеалы – отжившие типы греческого минувшего, – напрасно ловимые и вводимые снова в начало жизни народом, которого ожидает новое будущее.

Бывши в «Лавре келлий», естественно пожелать видеть келлии – эти первообразы афонских монастырей, называвшиеся, как надобно заключать из древних актов афонских, некогда все общим именем обителей (μονὴ). Из них некоторым посчастливилось возрасти и стать монастырями, а некоторым пришлось исчезнуть с лица земли, большей же части остаться тем, чем были. Одна из древнейших келлий карейских, обращенная теперь в конак (гостиницу) Хиландарского монастыря, есть так называемая типик a ́рница. Она находится в самой Карее – устроена еще св. Саввою Сербским[155], снабжена от него особенным уставом[156], и хотя составляет собственность сказанного монастыря, но пользуется некоторым видом самостоятельности. В ней, как и во всех вообще келлиях Св. Горы, есть церковь, очень древняя, но со многими позднейшими переделками и перекрасками, и при церкви – несколько комнат для совместного жительства двух-трех отшельников. Устав св. Саввы (τυπικὸν, откуда типикарница) хранится и показывается как святыня. Он написан по-славянски на малом свитке из кожи и подписан собственноручно св. Саввою[157]. Другая редкость келлии – огромное евангелие славянское, писанное на коже большими буквами, с преухищренными заглавиями, из коих многие вырезаны каким-то археологом, конечно, и до сих пор ублажающим себя за то, что исхитил сокровище из рук, недостойных владеть им, хотя, верно, не расположенным ублажать того, кто бы покусился отнять у него заглавие тела его – на основании того же самого предположения о недостоинстве владеющего им лица. Я не успел подробно рассмотреть книги, летосчисления в ней нет[158].

Из множества соседних с Кареею келлий указывают как на достойные замечания две: Достойно есть[159] и патерицы. О первой столько писано, что слова мои были бы скучным повторением. Во второй келлии страннику показывается патерица (посох), принадлежавшая некогда великому Савве Освященному и перешедшая потом во владение преп. Саввы Сербского. Она действительно стара, но не ветха[160]. Верх ее украшен костяными кольцами, вздетыми на древко одно к другому.

Обе эти келлии находятся в глубине удолья, спускающегося к монастырю Ставро-Ннкнтскому, который также удалось посетить мне проездом. Он стоит у самого моря, как и Пандократорский, на скале, и есть самый меньший и самый новый из монастырей Св. Горы, – по уставу – своежительный, по населению – греческий, по средствам – небогатый, по значению – весьма неважный. Церковь его – единственная на Св. Горе без боковых выступов, предназначаемых для певцов; но такое исключение, полагать надобно, было следствием не оригинальности зодчего, а тесноты места, занимаемого монастырем, в котором между церковью и братским помещением едва можно пройти. Стенная живопись церкви имеет большое сходство с котломушскою и только пятью годами позднее ее. Художник называет себя монахом Феофаном [161] . Расписание кончено в 7054 (1546) г. А церковь самая выстроена годами десятью прежде того. Чудесно найденный в море мозаический образ св. Николая обложен теперь серебром; и мозаическую работу едва можно различить сквозь глубокие отверстия лица и рук святителя. На расспросы наши о библиотеке нам сказали, что ее нет, под чем надобно было разуметь, что нет ничего любопытного в ней. Однако же принесли нам показать знаменитую псалтырь Златоустого (перг. 8°), приписываемую великому святителю – по-видимому, на том единственном основании, что она писана вся золотом. Письмо ее (XII-ХIII века) отлично хорошо. То же можно сказать и о ее сохранности. Разделяющие кафизмы «зело дробные различные узоры древнего некоего искусного художества и удивительного переплетания» действительно весьма хороши, и так свежи, что как будто только что окончены работою. Не напрасно Барский хвалит тщательное хранение книги. Нам едва давали касаться до нее. Спутник мой, однако же, грозил ее неприкосновенности достойным ее имени и славы ключом и надеялся, что передаст любознательному миру орнаменты ее в верных копиях. Нашему иконописанию предлежит изгнать из своей области так неотчетливо называемые у нас арабески и рококоцизмы, Бог весть откуда к нам зашедшие, и заменить их родными, т<ак> сказать, православному глазу византийскими украшениями, коих самую малую долю сохраняет в себе Киево-Софийский собор и коих огромное количество можно видеть, высвеченных на мраморе, в одном афинском Акрополе. – Смотря издали на местоположение монастыря, действительно не сомневаешься, что на его месте в старину долженствовал быть другой монастырь, или Предтечи, как полагают Барский и «Путеводитель», или Креста, о котором упоминается в одном акте (1048 г.) русского монастыря. Есть, однако же, противоречие между летосчислительными данными Ставро-Никитской обители. «Изрытая» на мраморе надпись паперти уверяет, что церковь выстроена с оснований патриархом Иеремиею, что из янины, в 7061 (1553) г. А заметка о расписании церкви, находящаяся внутри ее, гласит о годе 7054 (1546). Большего вероятия достойна последняя, очевидно современная делу, о котором свидетельствует. По Спонду и Болланднстам, патриарх Иеремия скончался 23 дек. 1545 г., и, след<овательно>, задолго предварил своею кончиною 1553-й год; хотя, с другой стороны, никто не препятствует предположить, что выстроенная иждивением боголюбивого патриарха церковь могла быть вполне окончена несколькими годами после его смерти. В «Письмах святогорца», конечно, опечатка – выставленный им і65з год. Виденных им в монастыре малороссиян мы уже не нашли. Зато в сопредельных обители келлиях подвизаются, слышно, несколько наших соотчичей, из коих один будто бы не говорит ни с кем и никого к себе не принимает. Умеренные подвиголюбцы предсказывают печальный исход затворнику. Дай Бог, чтоб это не оправдалось!

Поднимаясь снова по удолию, достигаешь довольно обширной и веселой площадки, несколько высшей, чем местность Кареи, и отдаленной от нее на версту расстояния. Большая куча зданий, частью ветхих, частью недавно выстроенных, частью еще возводимых, останавливает на себе невольно внимание путешественника. Это бывший серай, или дворец патриарший, а нынешний скнт св. апостола Андрея Первозванного [162] . По рассказам старожилов, дворец этот некогда был одним из великолепнейших (разумеется, относительно) зданий Св. Горы. В последнее время, за обветшанием, слыл уже простою келлиею, отдаваемою внаем Ватопедом за весьма низкую цену. Ловкости, неустрашимости и благочестивой ревности нынешнего о. игумена скита келлия обязана тем, что поступила в русское (de facto) владение, облюдилась, обстроилась, обзавелась всем нужным и, наконец, с помощью одного, случайносильного, предстательства стала обителию, у которой есть несомненная будущность. Бывший дворец составил теперь одну северную сторону четыреугольника стен. Западная выстроена в течение последних 5 или 6 лет. Южная еще строится, и уже близка к окончанию. Посреди двора замышляется, наконец, постройка и собора. Все идет живо и спешно, и, надобно сказать, – благопоспешно. Если в глазах посетителей, видевших другие обители святогорские, Серай может казаться пока заведением чернорабочих и напоминать составом своим уподобленный царству небесному невод, исполненный рыб великих и малых, добрых и злых, то это не должно смущать никого. Теперь забота вся обращена на то, чтобы невод не был пуст. А придет, конечно, время и разбора. Бог благословил новую обитель русскую прекрасным местоположением, чистым воздухом, тучною землею, обильною водою, словом, всем, что потребно для немногочисленного братства. Населители ее не остаются непризнательными к дарам Божиим. Труд и служба теперь есть насущная пища скитников св. Андрея. Там, где ни для кого не дивным кажется совмещение в одном и том же лице кузнеца, плотника, каменщика и духовника обители, успех ее, конечно, не подлежит сомнению.

Серай – счастливец, говорят на Св. Горе. Он в самом деле замечателен своими гостями, коих присутствие в нем немало придало ему нравственного веса на Св. Горе. После А.Н. Муравьева, учредителя нового скита, на долю его выпало приютить в себе на несколько лет другого замечательного путешественника русского, П.И. Севастьянова, известного на Горе под общим именем «Генерала». Давно уже я слышал от бывавших в Афинах святогорцев о чудесах его искусства, о его отшельнической жизни, простоте обращения, щедрости, благочестии и проч. Судьба подарила меня счастьем близкого знакомства с человеком, делающим честь отечеству и, конечно, взаимно чтимым им. С водворением его в Серае, как наиболее пригодном, по своему средоточному на полуострове положению, месте для его разнообразных ученых и художественных занятий, там явились как бы две обители и два настоятеля. К ученой экспедиции его принадлежат 8 человек, и для этого связанного обетами искусства братства уступлена большая часть западной стороны скита. 40 ящиков разнородных припасов, привезенных г. Севастьяновым с собою только в последний приезд его на Св. Гору, требовали действительно для себя немало места. Ими наполнились два архондарикá. Художники разместились по соседним комнатам. Весьма приятно было видеть дружескую работу их – каждого в своей области искусства и, прибавим, науки, – равно как их общий стол, на котором немалою приправою снедям служил веселый, неумолкаемый говор французов, с коим ни в какое соперничество не могли вступать немецкая мыслительность, русская смекательность, греческая сдержанность и болгарская меланхолия. Чудное смешение народностей, верований и привычек, умиряемых единством призвания и отличным тактом главы экспедиции. Все в этом, невиданном на Афоне, монастыре представляется обдуманным и предусмотренным, подведенным под закон доброй свободы, скрепленным обетами долга и направленным к одной цели – труду, по назначенному плану. Все нужные запасы для рисования, фотографии, топографических съемок, архитектурных черчений, гальванопластических слепков и пр., – разные ученые руководства к тому, и всякого рода пособия не только в довольстве, но во множестве собраны заботливою рукою. Библиотека избранных (и самых разнообразных) сочинений, журналы русские и французские, стереоскопы, микроскопы, камер-люцибы, электрический телеграф, ручная типография, литографический прибор и пр., чего и пересчитать нельзя, привезено частью для нужд, частью для развлечения общества. Я уже не говорю о запасах подарков для святогорцев, выбор коих не оставляет ничего желать лучшего. Одним словом: если задача экспедиции поражает своею важностью, то состав и деятельность ее не менее представляются изумительными. Я считаю себя не вправе сообщать сведения об ее успехах, но считаю долгом сказать, что прилагается все усилие достичь всего возможного. Не надобно думать, что на Св. Горе все легко и удобно[163]. Фотография еще многим там кажется искусством опасным. Увековечивая, с одной стороны, и обезопашивая некоторым образом от гибели документы монастырей, она в то же время сообщает к сведению всего мира те сокровища их, на которые, при неблагоприятных обстоятельствах края, всегда могут найтись жадные глаза и теплые руки. Есть и другие (и немалочисленные) препятствия к достижению всего.

Прощаясь с экспедицией, позволяю себе пожелать, чтобы она не была у нас «первою и последнею». На нас, представителях в ученом и художном мире восточной стихии церковной, лежит долг отыскать и передать во всеобщую известность все, что на Востоке уцелело от минувшего тысячелетия из живописи, ваяния, зодчества, письменности, – всего, чем свидетельствовала себя тогдашняя религиозная жизнь. Таким обр., все мозаические иконы древних церквей должны быть сняты. Причем, кроме Востока, нам откроется дело и на Западе – в Риме, Равенне, Палермо и м. б. других еще местах. Вместе с тем всякая стенная живопись церквей, которую достоверные признаки будут относить к тому же тысячелетию, миниатюры древних книг, иконы, изваянные на мраморе, на металле, на дереве, вышитые на тканях, чеканенные на монетах византийских, камеи со священными вырезями, печати, таможенные штемпели – словом, всякое священное изображение должно быть заботливо воспроизводимо и обнародываемо – в поучение всем. Таким же вниманием нам должно преследовать все памяти древнего христианского зодчества, образцы древней церковной утвари, разного рода данные для церковной библиографии и пр. Непосредственная обязанность подобных исследований, конечно, прежде всего лежит на греках как виновниках едва ли не всего, что подлежит исследованию. Но теперешние археологи греческие представляются еще не удосужившимися для изучения христианской эпохи своего прошедшего, заваленные работою языческою. И, может быть, для самого исследования полезнее, чтоб исследователь был чужд народных симпатий с разбираемою эпохою. Наше исследование, конечно, будет нуждаться потом в поверке греческой. И это самый лучший ход его.

Статья VI. Филофей. Каракал. Морфину

Св. Гора. 20-го авг. 1859

20-е Августа. Четверток. С раннего утра пошли сборы в дальнюю дорогу. «Кому ехать, и кому оставаться?» Вопрос этот на стороне обители «белоризцев» решен был скоро. Кроме почтенного начальника ее и меня, жребий пал на топографа. Но на другой половине он усложнялся изъявленною самим о. игуменом обязательною решимостью сопутствовать нам. Естественно вместе с этим должны были последовать там совещания, увещания и завещания братии, распоряжения – то подтверждаемые, то отменяемые, то добавляемые. Утешительное «сейчас» слышалось поминутно, а время между тем шло, и барометр упадал все сильнее и сильнее, отражаясь беспокойством на лицах наших – тоже барометр, но другой погоды, – из другой атмосферы. Наконец часов около пяти вечера раздался звон на двух колокольнях «чисто русского»[164] скита, и мы выехали из трех стен его, благословляемые братиями, – в числе пяти человек, – все верхом на мулах[165]. Предпринятое нами на сей раз путешествие было самое длинное, самое трудное и самое занимательное. В мысленной перспективе нашей зрелся ряд 8-ми монастырей с ярко-блестящим именем Лавры и с царственно возвышающимся над всеми ими священным теменем Афона. Доколе виден нам был с дороги отвесный пик его, я не переставал терзаться страхом от мысли, что мне предстоит взойти на него. Но пик сокрылся, и страх исчез! Вот он – человек, призываемый к нерассеянному вниманию и сам мечтающий (а иногда и говорящий) о непрестанном богомыслии! Но пусть уже лучше мечтает, чем бесправно отрицает возможность его. Дать такой оборот мысли заставила меня самая дорога наша. Она вела нас к замечательному в истории христианского подвижничества месту – бывшему скиту Безмолвников (исихастов), которые боголюбивым братством своим представляли некогда целую школу умной молитвы или сокровенного делания – «высокого учения любомудрия подвижнического», коего некоторые плоды собраны и переданы памяти и руководству потомства в «Добротолюбии». Я боялся, что за темнотою ночи лишусь удовольствия видеть историческую келью, благоухавшую долго на весь иноческий мир нетленными цветами безмолвия. И как им не расти было в этой великолепнейшей пустыне! Напрасное усилие передать словом дивную красоту мест, через которые мы проезжали! Предпочитаю дать полную свободу воображению читателя самому рисовать их во всех знакомых ему пустынных образах могучей природы севера с присовокуплением светлых и теплых картин юга. Помню я тяжелое величие севера! В его безграничных лесах, глухих и дремучих – по выражению народному, среди глубокого молчания сырой, флегматической жизни земли, стоишь и подавляешься, бывало, неотразимым унынием, – рабски чувствуешь свое ничтожество и не можешь поднять господственного взора ни на что. Отдаленный шум ветра в верхушках гигантских дерев ввевает в мысль твою тупое и обездушивающее рассеяние, а переполненность растительной жизни, дикой и одичающей все подпадающее влиянию сил ее, – как бы не замечающей, как бы отрицающей случайно занесенное в нее скудное бытие твое, наполняет душу страхом. Не раз я вынужден был бежать из грозной пустыни леса, чтобы спасти в себе присутствие духа. Таков север severus! Оттого и подвиг северный суров, неприветлив, как бы немилостив! Оттого и подвижник там печален, важен, строг, холоден, как бы – страшен! Другое дело – юг. Другие здесь, радующие и пленяющие сердце, проявления той же самой подвиголюбивой души, поставленной среди иных условий климата и воззываемой к иным впечатлениям места! Здесь избыток животного царства на все налагает печать жизни, – зовет к движению, к самовладению, к радости. Здесь естественно представляется, и легко объясняется, та веселая игра подвигом, которой столько разительных примеров представляет нам египетское пустынножительство. Нимало не дивишься, когда видишь там отшельника простертым на пороге своей кельи и говорящим искусительному помыслу: «Тащи меня, если имеешь силу, а я не пойду», или другого подобного же – ходящим с ношею песку несколько дней без отдыха около своей каливы, чтоб доказать самому себе, как нелепа искушающая его мысль путешествовать. А брат, видевший издали другого брата отдыхавшим на земле у своей кельи и спрашивающий его: «Что это за мирянин здесь лежал у тебя»? А Ефрем, учитель всемирный, пристыдивший потерявшую всякий стыд женщину, посягнувшую на целомудренную стыдливость инока? А великий, пречудный Антоний, уверявший пришедших к нему за ненужным советом братий, что ему демоны открыли о смерти падшего у них на дороге осла? Что это, как не южные саждения вертограда Божия? Север им может удивляться, но подражать затруднится. Св. Гора Афонская совмещает в себе дикое величие северной природы с веселыми красотами юга. Своим географическим положением она поставлена как бы на рубеже двух миров – холодного и теплого. Крайности того и другого в ней умерены как с физической, так и с нравственной стороны. Афонское иночество не похоже ни на древнее египетское, ни на наше, и вместе с тем имеет черты, общие тому и другому. Св. Афанасий был сколько ласков, столько же и строг, – сколько прост, столько же и формален. Такими же представляются и два позднейшие подвижника афонские: Григорий Синайский и Максим Кавсокаливский [166] , – великие светила Горы, один по одну, другой по другую сторону ее современно сиявшие истинно ангельским жительством и чудесами. Григорий жил в Магуле – приюте «безмолвников». В трогательных чертах передает нам жизнь его любимый ученик его[167] Каллист (Ксанфопул), впоследствии Патриарх Вселенский. Рассказываемое им было в начале XIV века; а между тем так живо представляется воображению, что как бы происходило только несколько лет назад тому. Напрасно я устремлял взор туда, где мне указывали Магульскую келлию[168]. Мы были под сильным дождем; и то, что позволяли по временам разглядеть резкие просветы густоты лесной, закрывал зонтик. Осталось удовольствоваться, воспроизведши воображением богохвалебный скит, и в нем чудные образы самого Григория [169] , учеников его Герасима и Иосифа из Еврипо (т. е. г. Халкиды на острове Еввии), Николая из Афин, самого Каллиста с друзьями его Марком и Игнатием, Иакова (бывшего потом сербским епископом), Аарона слепца, видевшего предметы отдаленные зрением сердца, Моисея, Донгина, Корнилня, Климента... Прекрасная страница из книги христианского подвижничества! Она стоит того, чтобы внимательно была прочтена всеми, кто изучает философию. Из этого училища божественной Троицы вышли мистические писатели Никифор и Феолнит и сам Григорий Палама, коих сочинения приводятся в «Добротолюбии». – После двух часов дороги мы достигли, почти в совершенной уже темноте, монастыря Филофеева. Радушный прием встретил нас в горней, и воистину пустынной, обители. Он утешил нас немало – утомленных ездой по беспрестанным спускам и подъемам, измокших, продрогших и... проголодавшихся.

С обителью Филофеевою я уже предварительно был ознакомлен через рукопись: «Частная история находящейся на свято-именной Горе Афонской честной царской и патриаршей обители пресвятыя Богородицы, называемой Филофеевою». Этот первый для меня образчик исторического исследования о Св. Горе я списал минувшим летом, и им преимущественно возбужден был к археологическому ознакомлению со Св. Горой. Приводимые в сей «Истории» два древние устава или уложения Св. Горы, три древнейших хрисовула (имп. Василия Мак., Льва и Романа старшего), относящиеся вообще к святогорским инокам, и несколько частных актов и хрисовулов Филофеевской обители возбуждали в высшей степени мое любопытство. Их содержание, язык, хронология – все мне казалось требующим исследования и поверки. Знаменитый «козел» (τράγος) – первый из уставов, можно сказать, не сходил у меня с ума. Чем более я читал его (в копии – разумеется), тем более хотелось увидеть его. (До сих пор, однако же, еще не видел.) – Упомянутая «История», несмотря на свое название – частной, говорит не об одной только обители Филофеевой, но касается и вообще Святой Горы. Успокоившись от частных впечатлений посещаемых обителей, я постараюсь дать о рукописи некоторые сведения – в общем обзоре Св. Горы. Теперь же скажу, что приютивший нас монастырь есть один из наидревнейших на Афоне. Имена игуменов филофеевских – Антония и Гавриила я читал в подписях под актами русского монастыря Ю48 и П69 годов. В Лавре есть акты, современные св. Афанасию, в которых уже упоминается монастырь этот. Древнейшее имя его было: монастырь пяты (τῆς πτέρνας). Издревле он был общежительным (каким и опять желательно его видеть). Все в нем, кажется, приготовлено к тому, и ожидается только небольшой запас воли какого-нибудь избранника судеб, чтоб «отцы» стали «братьями». Меня приятно изумил строгий чин монастыря. Чистота внешняя и порядок внутренний виделись повсюду. Довольство, хотя и не богатство, также заявляло себя во всем. С первого раза видно было присутствие в обители – не именем, а делом – единого начала правительственного. На вопрос мой, отчего обитель не примет начал общежития, столько благодетельного для монастырей и в вещественном, и в нравственном отношении и столько пригодного ей, в частности, почтенный эпитроп ответил: «Общежитие дорого, а обитель наша небогата». Коротко да ясно! Впрочем, ясность еще сомнительна. Мне даже странным показалось это приписывание системы своежития бедности, тогда как именно противоположное этому обстоятельство нам выдавали прежде за причину своежития в Ивере и Ватопеде. Что нравится нам, то может быть плодом самых противоположных настроений нашего духа. Это известное в психологии неестественное явление души человеческой остается, повидимому, равно приложимо и к обществам, устрояемым по идее самой строгой правильности раскрытия духа. Жалоба на бедность, однако же, есть самая обыкновенная речь на Св. Горе. Источник ее, по моему мнению, не столько в действительном сознании нужды и недостатка, сколько в сличении достатков одной обители с достатками другой. Там же, где нет места этому сличению, как, например, в Ватопеде, есть другая возможность – делать сличение положения нынешнего с положением прежним, чтобы, во что бы то ни стало, удовлетворить исторически наследованной монастырями страсти нищенства, столь неприятно оттеняющей собою светлый и дивный образ Афона.

Утро следующего дня мы посвятили на обозрение, к сожалению, беглое, монастыря. Он невелик, но хорошо обстроен, со множеством помещений, из коих немалая часть пустеет – за неимением жильцов. Церковь – большая и хорошая, выстроенная по общему плану святогорских соборов. «История» говорит, что она построена в 1740 году. Между тем Барский, бывший здесь в 1744 г., видел еще старую церковь, которую называет расседшеюся на многих местах и готовою к падению. По уверению его, прежний собор был весь из кирпича кладен «кроме каменя», и был делом рук «древних христиан, прежде населения там иноческого обитавших». Передаваемый им план его существенно различен с общепринятым на Св. Горе и может свидетельствовать об эпохе, древнейшей XI и даже X века. Так что действительно может быть дана некоторая вера местному преданию, если не ученому измышлению, что на месте нынешнего монастыря был в языческие времена город, в котором по обращении жителей в христианство была и епископия, как говорит «История». В Ватопеде также неподалеку от собора видели в земле основания древних кирпичных построек – римской, конечно, эпохи, которые дают повод предполагать существование там некогда города и, может быть, тоже церкви, подобной бывшей филофеевской. Из описания Барского видно, что церковь та была огромных размеров. Может быть, первоначально это была базилика, обращенная христианами первых веков в церковь. Во всяком случае, блаженной памяти пилигрим наш видел древнейшее здание Афонского полуострова, но, к сожалению, не оценил надлежащим образом его исторического достоинства. Он видел даже иконописание его, но удовольствовался тем, что назвал оное «неискусным». Спасибо и за то. По крайней мере, теперь не мучишься напрасными предположениями о важности того, что исчезло невозвратно. Теперешний храм (в честь Благовещения пр<есвятой> Богородицы) украшен также весь стенным иконописанием (в 1752 г.) средственного достоинства. Внутреннее убранство его так похоже на виденное мною в других церквах, что я не нахожу, что бы сказать о нем. Из святыни, коею владеет обитель, замечательнейшая есть кисть правой руки св. Иоанна Златоустого. Она, по обычаю, в обоих оконечностях окована серебром, так что персты представляются как бы в наперстках. Святыня эта подарена монастырю императором Андроником, подписавшимся под хрисовулом, по поводу сего подарка данным, Дукою, Ангелом, Комниным, Палеологом. Впрочем, на серебре оправы есть другая надпись, которая относит дар сей ко времени императора Феодосия младшего. Из хрисовула видно, что один из иеромонахов филофеевских, бывши в Константинополе, удостоился чести быть духовником самодержца, и в возмездие своих добродетелей приобрел от него в дар монастырю св. мощи 6792 (1284) года. Рука мала, как юноши, и сохранилась весьма хорошо. На какую бездну размышлений вызывает десница Златоуста! Поистине, это – сокровище обители. Чем объяснить то, что набожнейший из царей греческих согласился лишить Константинополь подобной драгоценности? Предчувствием горестной развязки запутанной истории византийской. Св. Гора как бы именно с тем и заселилась, по кр<айней> мере застроилась монастырями-крепостями, чтобы укрыть и сберечь в себе священное наследие склонявшего под меч варварский свою обремененную гневом Божиим выю Царя-града. Есть также небольшая (и единственно известная) часть мощей преп. Луки Элладского. В обители угодника от мощей его не сохранилось ничего. Утрату их приписывает она набегу франков, т. е., конечно, крестоносцев. Появление части их на Св. Горе могло бы, может быть, объяснять несколько темный факт сохранившегося в преданиях афонских набега папы на Св. Гору. – Обширная трапеза монастырская – древнее церкви. Она выстроена царями Иверии Львом и сыном его Александром. Не имея под рукою никакого сочинения о Грузии, я не могу сказать, когда жили эти цари. Стены трапезы расписаны, может быть, современно постройке ее. По обычаю Св. Горы, изображены преподобные и постники – в пример и поучение ядущим братиям. Возле двери изображены и благочестивые строители трапезы. Несмотря на то, что «История» называет трапезу всесветлою (ὁλόφωτος), она так мрачна и задымлена, что стенопись едва различается. Из других зданий монастыря мы посетили больничную церковь св. Ио<анна> Златоустого с несколькими старыми на досках иконами. Ее «История» называет «древнею». – К удивлению моему, ни Барский, ни летописец местный ни слова не говорят о библиотеке монастырской. Последнему можно извинить этот пропуск, потому что библиотека не подходила под его рубрику, не составляя ни местоположения, ни здания обители ни одного из подвизавшихся в ней святых. Но не стеснявшемуся никаким планом и вовсе не ритору (хотя и учился во львовской академии «у профессора риторического сначала осмь или десять дней, а потом еще яко две седмицы»), любезному соотчичу – непростительно. На расспросы наши о библиотеке нам отвечали в таком тоне, как бы ее вовсе и не было. Это, впрочем, не помешало нам пойти и осмотреть ее. Оказалось в ней книг числом около 300 – наибольшею частью рукописей, из коих около 50 кожаных, – все церковно-богослужебного назначения. Есть около 20 евангелий, несколько апостолов, псалтирей, много панегириков, синаксаристов и пр. Есть целая книга о житии и чудесах св. Григентия, епископа эфнопского (у нас известного под именем Григория Омиритского). Между евангелиями есть одно (перг. лист. два столбца) отличного прямого письма с золотыми и разукрашенными заглавными буквами. Его показали мне за славянское, и немало дивились потом, когда я стал читать из него по-гречески. Вероятно, сему мнимому славянству его надобно приписать то, что почти двух третей его из средины уже не существует, потраченных на обертки печатных книг и др. потребности. (Подобную обертку из этого самого евангелия, уже отслужившую свою службу и валявшуюся на полу, я выпросил себе.) На последнем листе сего евангелия есть скорописная заметка с именем некоего чиновника «τῆς Μεγάλης Βίγλης, верного слуги императора Константина Мономаха». След<ственно> книга не позже XI века[170]. Есть слова преп. Исаака и Анастасия Синайского, Филофея, Патриарха Константинопольского: чин литургии, Хрисанфа Нотар a ́ архимандрита: география и пр. Тут же в библиотеке хранятся несколько старых вещей из ризницы, между коими нас немало заняли: орарь, шитый золотом по шелку, с иконами разных святых и отвесными (признак значительной древности) по сторонам их надписями имен их, – подбитый пергаменом, вырванным из какой-то греческой книги, и подобной же работы архиерейский наколенник с грузинскою надписью.

Когда мы рассматривали книги, пользуясь свободою видеть библиотеку, вошел к нам один молодой грек, которого я встречал в Афинах, – образец тех многих, кои с неутолимою алчбою к просвещению, лишены будучи вещественных средств содержать себя в училищах, прибегают ко всевозможным средствам (честным, разумеется) достать себе денег, нанимаются в услужение, не стыдятся даже просить милостыню, чтобы иметь возможность приобресть книгу, купить хлеба и ходить в училище. Перепробовав все средства удержаться в Афинах, юноша, боясь не кончить гимназического курса, воспользовался вакациальным временем и отправился на Св. Гору к одному родственнику, чтобы поживиться от него чем-нибудь, но нашел, что Гора эта не похожа на Калифорнию, ни даже на Сибирь, по его собственному выражению. Заметив его падкость на книги, я, оставляя библиотеку, просил его найти способ пересмотреть все книги и составить им каталог. В ответ на это он почесал свою растрепанную голову и кивнул недоверчиво на библиотекаря. Я польстил ему, назвав его потомком Одиссея «многоспособного»; после чего он снова занес руку свою на голову, но уже не с тем, чтобы почесать ее, а чтобы только провесть ею торжественно по волосам. Лукавая улыбка обещала успех[171].

Нам оставалось пересмотреть древние акты и царские грамоты (хрисовулы) монастыря. Мы отложили это до другого времени, боясь, чтобы разгулявшаяся погода не обратилась опять на безгодие и чтобы последнее не захватило нас на пустынной дороге в Лавру. Упомянутая «История» содержит в себе копии: протатского акта – о Магульском ските Ю87 г., двух грамот имп. Андроника старшего 1284 и 1287 годов, – грамоты имп. Андроннка младшего – 1328 г., – грамоты Стефана Сильного, царя сербского, – 1347 г. на греч. языке, подписавшегося «во Христе Боге верным царем и императором Сербии и Романии», – грамоты имп. Иоанна Палеолога 1355 г. и двух патриарших грамот – 1580 года. Грамот нвернйскнх царей и валахских господарей (Григория Гики, Михаила и Константина Раковичей и Скарлата Гики), упоминаемых в «Истории», летописец не счел нужным заявить в общее сведение. Признавая копию акта Ю87 г. точной, я нахожу некоторый повод усомниться в его подлинности – именно же на основе филологической. В ней встречаются слова из нынешнего языка греческого, которого, до сих пор по кр<айней> мере, ни один еще филолог греческий не возводил к XI веку. Таковы слова: νερὸν = вода, ςράτα = улица, дорога, уменьшительное: ρυακιτζι = ровок, ровчик, по-древнему: ῥυάκιον[172], – встречаемое в той же самой грамоте, – имя Аци – Иоанн = (Ἄτζἰ Ιωάννης), которое, по-видимому, есть на греческий лад пишемое и произносимое: хаджи, сомнительно, чтобы употреблявшееся в XI веке, – не упоминая о встречающейся в одном месте форме винительного падежа в зависимости от предлога ἀπὸ, которая могла быть и опискою списывавшего акт. От имени 318 отцев Первого вселенского собора налагаемое актом проклятие на того, кто бы дерзнул отменить его, и сопричтение его с Иудой, – также, кажется, позднейшее XI века изобретение, по крайней мере недостойно соборного акта Св. Горы. К тому же заключению ведет и прибавленное в конце акта к летосчислению от сотворения мира летосчисление от Рождества Христова, не употреблявшееся официально до XV столетия[173].

Прощаясь с тихою и приветливою обителью, я не могу удержаться, чтобы не воздать слова хвалы ее эпитропу, умеющему себя держать в ней почти на правах игумена. Это уже глубокий старец, но еще очень бодрый и живой, – весьма умный и весьма простый в обращении. Он довольно лет прожил в Грузии, заведывая там метохом, доставшимся монастырю еще при старых царях георгийских, удержал в памяти несколько слов русских, которыми не хвалится, а умеет воспользоваться кстати. Его беззазорное правдолюбие также дает ему право на уважение. Рассказывая о делах минувших, он передал к моему сведению, что не знаю сколько лет назад тому открыли на Св. Горе подделывателей печатей монастырских, разного рода штемпелей, да, может быть, и монеты. «Мы спасли преследуемого, – продолжал он, – хотя после уже узнали, в чем дело. А теперь слышу, что искусник-то стал у вас там в Афинах μέγας καὶ πολύς», т. е. важный человек. Я не стал и осведомляться, о ком идет речь, глубоко опечаленный падающей с Афона на светлые Афины тенью. Еще решительнее почтенный старец заявил перед нами свое похвальное неуменье говорить обиняками, когда на мое пожелание монастырю «всяких благ» отвечал: «Пожелайте лучше, чтобы в монастырь пришел спасаться какой-нибудь богатый русский». Этот ответ вызывал меня на тысячу острот, но собеседник смотрел на меня так просто, доверчиво и вместе важно, что я устыдился шутить с ним.

«Богатый русский»! Что ж, в самом деле? Почему и не так? Кого же и желать спасти, как не богатого, которому так трудно, по слову евангельскому, спасти душу? И почему же не прилично заботливому начальнику обители желать предпочтительно богатого, нежели бедного, сожителя. Я даже и в том ему отдаю справедливость, что он желает иметь в своей обители русского. По моему мнению, хорошо, чтобы во всех монастырях жили русские. А богатому, и след<овательно> более или менее избалованному счастием, русскому пустыннолюбцу и пожелать лучше ничего нельзя, как сообщества такого старца, который своею открытою и неумолимою правдою выгонит из головы его все, что мешает человеку спастися. Меня даже трогает простота этого прямого зазыва богатых русских. Я не хочу сравнивать его с другими зазывами, тоже, конечно, трогательными (для того, кто зазван) и неотрицаемо достохвальными по своим благим целям, но этот зазыв как-то приходится по сердцу русскому. Вам говорят прямо: богатые, идите! мы вас желаем, потому что богатство ваше будет в пользу нашей и вашей обители. Вам многая мзда от Бога и спасение души за вашу жертву, а нам тоже, может быть, мзда за ваше спасение. Что естественнее всего этого? Дивный старец! неожиданно ты доставил мне случай посмотреть на вещи как они есть. Жаль, что я не успел с своей стороны сказать тебе с достойною твоей простоты откровенностью, что хорошо зазывать в монастыри для спасения души и бедных и богатых, а еще лучше – поставить монастырь на такую славу подвижнической жизни, чтобы и бедные и богатые стремились в него сами без зазыва, как стремились некогда в пустыни Нила и Иордана тысячами, – одною силою имени того или другого чудотворца.

Назначенные Барским три четверти часа для переезда от Филофеевского монастыря к Каракальскому еще не прошли, а мы были уже под стенами последнего. Монастырь совне похож на только что оставленный – невелик и явно принадлежит к третьему разряду. Его башня замечательна по красоте своей. Вход в монастырь с запада. Прошедши ворота, прямо становишься в лице соборному храму Св. апостолов Петра и Павла, хотя и не посредине его, а с левого угла. Эта особенность входа делает первое впечатление обители на посетителя приятным. Был полдень. Мы нашли в монастыре тишину пустынную. Не скоро сыскался, кто бы нам мог отворить церковь. В ожидании мы рассматривали стенную живопись паперти. Она в общем святогорском стиле. Ей нет еще и і00 лет. Чуть мы вошли в церковь, она наполнилась братиями, возвращавшимися из трапезы. Один из них рекомендовался бывшим учителем карейского училища. Со спутником моим он немедленно заговорил по-французски. Оказалось, что он не раз уже служил ему драгоманом. Мы занялись рассматриванием церкви. Она имеет обыкновенный план святогорских церквей, и, во вкусе афонском, украшена хорошо. Стенная живопись ее, начала прошлого столетия, – в общем византийском стиле; художество ее Барский называет «лепотным», к каковому отзыву я ничего не могу прибавить; а убавить от него нечто можно бы безнаказанно. В его время церковь была «новоиконописанна» и, конечно, блестела всею яркостью и пестротой красок. Теперь время посгладило резкость цветов, и иконопись, по мнению моему, должна была от того выиграть; при всем том до истинной лепоты она не дошла. В притворе она в некоторых изображениях даже ужасна. Я не мог без содрогания смотреть на одного мученика, раздранного пополам деревьями, к верхушкам коих он был привязан ногами, – стремглав повисшего головою, – с рассыпавшимися внутренностями. Фактически, конечно, это справедливо; но цель изображения едва ли достигается. За чувством отвращения скрывается, или и вовсе теряется, жалость к страдальцу; и ничем не нудишься поставить себя в спасительное сравнение с ним. Все бежит из души при виде этого распластанного тела. Где-то я, не припомню, видел также изображение пророка Исаии, перетираемого пилою. Боже мой! Что за ужасная картина! Надобно щадить взор богомольца как от соблазнительных, так и от отвратительных положений бедного тела нашего, в котором и без того воззываемый к богомыслию ум находит столько поводов забывать свое призвание! – В алтаре есть, по обыкновению, довольно развешанных по стенам и сзади иконостаса малых икон на дереве, между коими есть и ветхие, привлекавшие к себе всегда преимущественное наше внимание. 5 или 6 из них представляют первоверховных апостолов, почти соединенных лицами, как бы объемлющих друг друга и готовых ко взаимному лобызанию. Это чрез меру живое и наглядное выражение мысли св. Церкви о единстве апостолов, «разделенных телесы, но соединенных духом», редко можно встречать вне Афона. Его заменило в последствии времени изображение апостолов хотя тоже совместное, но в независимых положениях, причем у Петра вместо раскрытого треугольником свитка являются в руке уже ключи, а у Павла вместо связки і4 малых свитков – одна книга; а еще позднее (если не ошибаюсь) они изображаются держащими церковь. Встречаемое иногда у нас изображение ап. Павла с мечом неизвестно на Востоке и, думаю, не совпадает с духом апостольских изображений в древней Церкви, которая желала представить их всемирными проповедниками Евангелия, а не мучениками. Да и мучеников она, сколько мне известно, никогда не представляла с орудиями их страданий, а всегда с одним крестом в руке – якорем их непостыдного упования.

Мы поклонились святыни обители. Между св. мощами есть малые части Предтечи, ап. Варфоломея, св. мученика Поликарпа и других, позднейших святых. – Мы не любопытствовали видеть ни библиотеки, ни ризницы монастыря, ни та, ни другая не славятся. К первой привязывается бывший с одним путешественником еще не так давно (в 30-х годах) случай, доставивший ему целый мешок рукописей в обмен за мешок овощей. По другой редакции этого еще свежего, но темного предания, путешественник искал клочка бумаги, чтоб обвязать стакан с вареньем, а ему дали целую пергаменную книгу[174]. Читатель из двух преданий потрудится избрать вероятнейшее или составить третье – смешанное. Сущность предания очевидна. Теперь подобные случаи, конечно, уже невозобновимы. Монастырем управляет человек строгий, умный и образованный. Но по смерти его опять может быть избран какой-нибудь садовод или повар, и то, что осталось еще в библиотеке, опять может попасть в чей-нибудь мешок. Нет! Возвращаюсь к недавно высказанным мыслям. Неприкосновенность библиотек святогорских надобно оградить не той или другой случайной личностью, а общими положениями. Пусть будут составлены и обнародованы каталоги всех библиотек, и пусть монастыри войдут в книжные сношения один с другим, – в живую мену сведениями о том, что каждый из них имеет; тогда упрочится навсегда целость и неприкосновенность того, что у них есть, а может быть, даже отыщется и то, чего теперь уже нет и что некогда было. – Обзор грамот и актов также оставлен был нами по недостатку времени, хотя и любопытно было бы взглянуть на грамоту имп. Романа Диогена, XI века.

Несколько слов о названии монастыря. В упомянутой нами выше филофеевской «Истории» действительно помещено приведенное «Путеводителем» сказание о том, что ктитором обители был имп. Антонин Каракалла. Сказание это, очевидно, привязано только к имени Каракалла. Нелепый во всех отношениях император, вследствие сказания этого, сделал бы еще одну хронологическую нелепость – выстроил монастырь в начале III века! Но на помощь сказанию выступает жизнеописание св. преподобномученицы Параскевы (см. 26 июля), которая будто бы обратила в христианство Каракаллу? В нашем прологе обращаемый царь называется Антонием, в греческой минее, действительно, – Антонином. Но ничем нельзя доказать, что этот Антонин есть одно лице с Каракаллою. Это был царь (в смысле правителя) неизвестного некоего города, подобный другим царям других городов, Асклипию и Тарасию, упоминаемым в том же житии преподобномученицы. Из четырех виденных мною под древними актами подписей каракальских игуменов три пишут имя монастыря: (род. падеж) Καρακάλου, и одна: Καρακάλα, и ни одна не удвояет буквы λ, так что Caracalla может быть случайным, и то неполным, созвучием греческому и святогорскому Καράκαλος[175].

Мы пробыли в монастыре Св. апостолов около часа. В заметной книжке спутника моего было сказано: отыскать икону: Филоксения над главным входом. Так как главный вход может быть разумеем и в монастырь, и в паперть, и в церковь, и в трапезу, то мы и обращались ко всем этим пунктам, но желанного предмета не отыскали. Заметив наши хлопоты и узнав, что мы ищем «страннолюбие», нам указали на икону св. Троицы в виде ангелов, странноприемлемых Авраамом. Я заметил, что это – св. Троица, на что получил в ответ: да! это правда, но это «Филоксения». Собравши поболее сведений, я постараюсь сказать что-нибудь об изображении в древние времена св. Троицы. А теперь замечу только о том превосходном такте, с каким дух истинного благочестия христианского пользуется назидательными событиями священной истории. Указанная икона действительно находится при входе в трапезу, но ей еще бы приличнее было быть при входе в монастырь, чтобы она внушала утомленному путнику, какое лице он представляет из себя, вступая в обитель, а обители – какую мзду получает она от Бога своим страннолюбием. Тогда и самый наистарейший из братии, памятуя о Филоксении, выставленной как бы девизом на воротах его обители, счел бы за честь и за радость себе поспешить явиться яко служай, забыв на минуту и свою добродетель, и свою ученость, и свою игуменскую важность.

А может быть, и в самом деле это его нечистое имя привязано к св. обители, – думал я, издали смотря на «Каракал». Этот зверь в образе императора имел и одну слабую сторону своего неистового характера – желание быть похожим на Ахиллеса и на Александра, с какою целью и отправился на восток. Трепетная Македония спешила бить монету с именем Александра и с лицом Каракаллы. Нет ничего удивительного, что на месте нынешнего монастыря в старину было что-нибудь, с чем связывалось его памятное имя. «История» как бы в подтверждение своего сказания докладывает читателю, что имп. Каракалла даже двукратно изображен на стенах собора в качестве ктитора монастыря. Вот удостоился неожиданной чести! Жаль, что я не вспомнил об этом, когда был в церкви! Любопытно было бы взглянуть на «приснопамятного и христолюбивого» ктитора. И еще мы подсмеиваемся над лукавою смелостью католической кисти, изображающей великого Константина, вручающего папе Рим! – Еще одно слово о скрывшейся уже обители. Барский скромно заметил о ней: «Слышится, яко тамо прежде болгары обитаху», к какому известию едва ли не единственным поводом послужило виденное им за подписью игумена обители просительное письмо на славянском языке, хранившееся вместе с грамотами. А «Путеводитель» уже положительно говорит, что «первоначально здесь жили болгаре, значит, и служба совершалась на нашем церковном языке». Его значит выведено из слова болгаре. Из другого слова, первоначально, охотник до подобных умозаключений вывел бы, что Каракалла тоже был болгарин, и что наш церковный язык и пр.

Вскоре изгладились впечатления обеих горних обителей. Мы въехали в глухую пустыню. Дорога наша направлялась все к югу, или, точнее, юго-востоку, идя косогором под навесом громадных высей Афона. Мы пересекли много оврагов, глухо поросших лесом и совершенно необитаемых, пока спустились к морю в месте, преисполненном дивной красоты и восторгающего дух величия. Здесь от самого гребня афонского спускается к морю сперва ущельем, потом удольем, наконец, широкою лощиною убранная богатейшей растительностью покатость. Посереди ее над самым морем стоит высокий конический холм, от подошвы до верха поросший деревьями и увенчанный башнею с остатками других развалин. Место это называется теперь Морфину, а было некогда обителью православного братства латинского – амальфитанского. О, как трепетало сердце при воспоминании, или, точнее, – воображении сего минувшего братства народов Востока и Запада! Я под двумя актами (985 и П69 г.) видел вместе с греческими, грузинскою и славянскою подписями и подпись латинскую. Под первым актом подписались двое монахов Sanctæ Lauræ, т. е. Лавры св. Афанасия: Iohannes и Arsenios. Под вторым подписался уже самостоятельный игумен Киновии амальфийцев, не различаемый хорошо по имени, – по-видимому, Иоанн. Под упомянутым выше филофеевским актом также есть подпись игумена амальфийцев монаха Витона – по греч. переводу (Βίτων), которого прот Св. Горы ставит вторым после себя и называет Ευλαβεςατον, первое место предоставляя игумену великой Лавры, которого величает τιμιωτατον. Не думаю, чтобы это были официальные титла тогдашнего времени, еще менее – чтобы в них содержался какой-нибудь намек на догматическую разность обителей. Благоговейнейшим и честнейшим может быть (и даже – должен быть) один и тот же инок, и в особенности – игумен. Когда устроилась эта святогорская латинская Киновия, когда и зачем перестала быть, и наконец, в каком месте была? Было бы весьма любопытно узнать все это. Из упомянутых актов видно только то, что она существовала между 1070 и 1169 годами. Не неуместен и последний вопрос – о месте. Ибо нет никакого решительного свидетельства, что Морфину и амальфийское аббатство – одно и то же. Есть вероятность, но не достоверность. Говорливый Пл a ́ка не мог бы умолчать о предмете, долженствовавшем занимать его не менее, чем нас, если бы в его время Морфину толковалось так же, как толкуется теперь. Думается, что в эпоху крестоносцев аббатство неизбежно должно было стать в ложное положение на Св. Горе, и – или само собою уничтожилось, или было уничтожено. На минуту, можно сказать, блеснул этот светлый призрак единения народностей на поприще подвига, озаривши одну из прекрасных страниц афонского монашества, и исчез, к сожалению, всякой христолюбивой души. Навсегда ли? Ужели не возвратится опять вожделенный день, в который на одном и том же святогорском акте подпишутся и Ἡηουμενος, и Abbas, и мѡнах црковник҃, и грузинец, и валах, и араб, и почему бы не копт, не армянин, не турок наконец? Говорю: святогорском акте; потому что Афон есть самое средоточное место православного мира – наилучшее и наиудобнейшее для сплетения подвижнического венца из разных народностей, – в украшение давно ожидающей его невесты Христовой. Знаю все возражения и вижу все затруднения, но не теряю сладкой надежды, что православная Церковь откажется некогда от народных монополий, сознáет себя одним семейством Христовым и перестанет делиться. Гражданского майората в ней не может быть – потому что у нее нет владения на земле, потому что жительство ее на небесех есть. Много и долго можно (и нужно) говорить на Св. Горе о Св. Горе для Св. Горы, но пусть и говорят многие!

Паломник наш, находясь в Морфину, упомянул о горнем некоем ските, находящемся неподалеку отсюда под самою стремниною хребта, о коем обещался поговорить «широчае в своем месте». Точно так же поступил и «Путеводитель» паломников нашего времени. Они оба разумели скит, во время Барского называвшийся болгарским и стоявший в совершенном запустении, а теперь населенный молдаванами и известный под именем Л a ́кка, т. е. ямы. Желал бы подражать им и я – упомянув теперь о сказанном ските, отослать читателя к будущим страницам, где он встретит подробное описание места, уже самым именем своим привлекающего к себе его внимание. Но так как будущего еще нет, то я и не знаю, как сделать это, – тем более что не знаю, буду ли иметь повод говорить о ските впоследствии. Между тем один случай из прошедшего, связанный с именем сего скита и поучительный для меня и подобного мне поклонника, считаю уместным рассказать здесь. Один из убогих обитателей сего скита пришел однажды с приветом ко мне от своей обители и поднес мне в дар дубину. Я отказывался от выразительного подарка, поставляя на вид, что мне он ни к чему не послужит. «Ну мне все равно, – отвечал доброхотный датель, – назад ее я уже не понесу». Побеседовав довольно о пустынной жизни братии скитской, я намекнул, что беседу можно возобновить в другое время. Но он ожидал, по местному выражению, аминя беседы, а я, по неведению еще места, не догадывался. Наконец он сказал: «А за подарок не отдарите меня»? Я немедленно отдарил, по мнению моему, больше, чем сто́ят 10 дубин. Взяв деньги, он не стесняясь сказал: «Когда пожалуете в скит наш, то, надеюсь, дадите больше». Я дал себе слово обмануть циническую надежду; и вот теперь мы едем мимо скита. Между тем на моей стороне была несправедливость. Я напрасно осердился на человека, который ни в чем другом не повинен, кроме того, что он святогорец. Я не представил себе, что это был попечитель скита, что на него возложены надежды 10 или 15-ти тружеников, едва добывающих себе пищу тяжким и неблагодарным трудом, – что он, может быть, целый день шел, неся мне свой подарок, что, может быть, во все время пути своего рисовал себе отрадные картины закупок для «сиромах» своих на те деньги, которыми я должен был отдарить его, и пр. и пр. В то время я еще не слышал урока о «русском богатом», даже не сознавал нужды отличать одного русского от другого, одним словом: не был еще на уровне святогорского воззрения на людей, условливаемого тем, что всего сильнее на свете, – нуждою. Наполеон, завещавая миру из своей лонгвудской империи печальные уроки своей поучительной жизни, говорил своему маленькому маршалу Тристану, трепля его по животу, что тут сокрыта пружина всех переворотов земли. Эта неприятная идеалистам и романистам правда не менее неприятным образом сознается и спиритуалистами-отшельниками. Незаглушимый вопль желудка раздается в пустыне афонской так же, как раздается в парламенте английском, – резко, желчно, эгоистично. Голод движет слабых и хилых старцев ее так же, как передвигает целые армии завоевателей, – искать единого на потребу, до поту, до крови, до смертного истомления. Один великий подвижник, оплакивая необходимость своего бренного естества – питаться, всякий раз, как приходило время есть, говорил злобно желудку: «Иди, скот, ешь». Во времена, когда процветала иночеством Фиваида, отшельники тамошние плели из нильского тростника рогожи и корзины, продавали их и тем питались. Афонские пустынники выделывают из дерева, олова и кости кресты, иконы, ложки, четки и пр. и выручкой за них кормят своего «скота», от услуг которого нет возможности отказаться. Что естественнее этого? Для меня, как и для Барского, карейский субботний базар всегда представляет зрелище умилительное. Благословенна эта скудная торговля бедными произведениями честного и чистого труда[176]! Бесспорно, что ей должна уступить в нравственном отношении система расчетливых приношений и подарков[177]; но и она великодушному посетителю пустыни не должна казать одну только свою мрачную сторону. В ней есть уважаемый миром риск (по-русски авось), который и на вылощенные понятия света представляется «благородным делом». Я узнал, что лакский пустынножитель в тот день не мне одному раздавал скромные дары своей угрюмой природы, и за 7 дубин получил одно спасибо. Не прибыточно, конечно. Понятно потому, отчего он за последнюю из них, доставшуюся на мою долю, ухватился, как за известную соломину утопающего. Я желал теперь, чтобы почтенный труженик заметил со стремнистых высот своего скита устремленный к нему мой взор раскаяния и простил несправедливую месть мою его невольной назойливости. Как он высоко стоит в моем понятии над другим анахоретом, бежавшим несколько лет назад тому от лукавого мира в дебри афонские и уже без малейшего лукавства требовавшим от меня, во имя спасения души моей, 20 червонцев, на покупку себе кельи. Он ничего не принес мне в подарок, кроме обязательного напоминания об оказанном ему мною раз гостеприимстве. Воспитанный в понятиях мирской справедливости, читатель пусть потрудится не удивиться подобным рассказам. У Св. Горы – своя логика, составившаяся в течение многих веков и доставшаяся нынешнему поколению как наследство от времен минувших. От нее, хотя б и хотело, не может уже отказаться оно. В силу этой логики на Св. Горе никто представить не может, чтобы была какая-нибудь несообразность в материальном служении ей отрицаемого ею мира. Долг сего служения лежит равномерно и на поклонниках святыни афонской, вознаграждаемых за то с избытком утешениями духовными. С другой стороны, справедливость требует сказать, что и от мира нередко забродят на Св. Гору люди с той же самой логикой пробавления на чужой счет, которых монастыри призревают и питают во имя Христово с полным усердием. Мне до сих пор памятны слова одного путешественника, проехавшего всю Гору и не издержавшего «ни копейки». Я осмелился было такой дивный экономический успех вывесть именно из начал означенной логики, на что по достоянию получил следующее замечание: «Вы слишком мало думаете о нас. Они за честь себе должны поставлять, что мы посещаем их».

Заговорился я опять. Давно бы следовало выбраться мне из этого нечаянно открывшегося потока мыслей. Уже давно исчезли и из глаз, и из воображения вызвавшие его места. Новые впечатления поминутно вызывали душу на новые мысли. Но нет возможности (да нет и достаточной причины) передать их. – От уровня морского – у Морфину – мы тотчас же опять поднялись на значительную высоту, и ехали косогором посреди леса, наслаждаясь прохладой и глухою тишиною пустыни. Через полчаса пути мы достигли Источника Божией Матери. Местоположение, исполненное грустной красоты. Мы спешились и поспешили напиться святой воды. Она превосходного качества, – изливается широкою струею из низкого и темного отверстия скалы. С одной стороны Источника пристроена к скале небольшая и невзрачная церковь с кельею, а с другой – сделана деревянная под навесом беседка для отдыха усталых путников, исписанная и исчерченная именами посетителей, – большею частию самих же святогорцев – по обычаю (чуть ли незакону) великих туристов мира. Через 10–15 лет беседка сгниет. На ее месте выстроят новую. Предназначенныя для бессмертия имена сгорят в печке. Зачем же писать их? Зачем! А зачем же отказывать нам в этом печальном торжестве нашем – на минуту – над тлением? Ловишь на земле вечность, как дитя ловит луч солнечный... Напрасный труд! Плетешь щит из паутины, и ставишь его против урагана... Напрасная надежда! Исход этих скорбных мыслей был однако же тот, что и я начертил на тленном веществе одну нетленную монограмму. Пускай она гниет и горит, думал я в утешение себе, но смысл ее неразрушим! Унынием веет на меня пустыня. Дивным мне кажется древний песнописец, чаявший в ней Бога, спасающего от малодушия и от бури. Но другой дивный муж является на сем самом месте в подтверждение слов пророческих. Он также «скорбя» ходил здесь некогда под гнетом малодушия, и вдруг получил такое утешение, от которого пустыня оттоле должна была казаться ему раем Божиим.

Пока неразлучный спутник – самовар нагревался, мы пели, что знали, в похвалу Пречистой посетительнице мест здешних – в Ее церкви, усиливаясь воспроизвесть воображением Ее явление преподобному, – радостное не для него одного. Под переменным влиянием то небесных, то земных утешений мы пробыли у Источника около часа. При недостатке последних верно бы довольно было и одних первых. Но при избытке последних первые, к сожалению, едва касались души. Поразительное во всяком другом месте Земли, явление Богоматери на Св. Горе как бы теряет свою значительность. Так здесь все привычно к Ее близости, к Ее соприсутствию с людьми! Впрочем, думаю, что надобен долговременный навык афонской жизни, чтоб быть в возможности, как бы вправе – исторически и логически верное – убеждение переводить в живое сочувствие сердца. Веры – несколько степеней: сведение о веруемом, неотрицание его, согласие на него, мысль о нем, сочувствие ему... можно предполагать и дальнейшие степени. По бессилию или рассеянности души, становишься на несколько секунд на последнюю степень, и чем усиленнее хочешь держать себя на ней, тем далее отпрыгиваешь от нее на предшествующие степени. Душевная физика так же верна себе, как и вещественная.

До Лавры оставалось нам часа два пути. Между тем уже вечерело, и по-вчерашнему начал накрапывать дождь. За каждую быстролетную минуту удовольствия, проведенную нами у Источника, нам предлежало расплатиться продолжительным чувством беспокойства и опасения за благополучный исход своего пути. Хотя и меньше нам уже попадалось теперь оврагов, идущих впоперек нам с высот Афона к морю, и вообще местность являлась гораздо более открытою и менее поросшею лесом, но зато пустыня становилась строже. Каменистая почва не обещала ни приюта отшельнику, ни земли для обработки, ни тени летом, ни защиты от зимних бурь. Оттого на всем пространстве от Морфину до Лавры нет ни одной отшельнической келлии. Подвигаясь вперед, мы все более и более отдвигались от горнего кряжа, и если бы не мрак и дождь, то могли бы видеть самый пик афонский, который мы уже начали объезжать с востока. Дорога шла узкою, вьющеюся стезею, пересекая легко сходящий к морю косогор. Будь это днем, я уверен, что обстановка пути нашего донесла бы до души много светлых мыслей. Чего не передумаешь и не перевообразишь, проезжая тропою, коею много веков общились подвижники Св. Горы с Лаврою, носившею никогда громкое имя величайшей, употребляемое еще и поныне, но уже более из педантства, или даже и в шутку – иронически. В древнейший, исторический период Св. Горы жизнь ее сосредоточивалась в ее западной оконечности – в монастыре Иоанна Колов а́, не оставившем по себе следов. Потом она переместилась как бы на другой конец ее – в монастырь Св. Афанасия. Это было самое цветущее время афонского подвижничества. Слава имени великого отца разносилась по всему христианскому миру, привлекая на Св. Гору подвиголюбцев со всего Востока, из Италии, из Грузии, из России... В настоящее время жизненное средоточие ее находится в ее географической средине – в Карее, опирающейся как бы двумя руками своими, монастырями Ксиропотамом и Ивером, на два моря. Но та жизнь, исходищем которой служит Карея, не приходится совершенно для иноческого организма. Можно бы пожалеть о том, что средоточие наиболее верного своей идее отшельнического мира совпало с политическим средоточием полуострова. И уж конечно, нельзя не жалеть, что нет теперь на Св. Горе какого-нибудь места с общепризнанным нравственным весом. Приятно думать, что то, что было некогда центром, «распространилось теперь в периферию», говоря словами одной русской физики, что – все обители Св. Горы, большие, малые и малейшие, имеют теперь в себе дух Афанасиев. Но едва ли не следует присовокупить, согласно с тою же физикою, что вместе с этим центрированием периферии беспредельное стало ограниченным... Как бы то ни было, чарующая память минувшего все еще привязывает к имени Лавры преимущественное, и как бы представительное, значение всей Горы Афонской. Оттого с чувством особенного нетерпения желалось увидеть св. обитель. Меня же в особенности влекла к ней все та же надежда увидеть пред собою Х век в живых и неизменных памятниках, после того как Ивер и Ватопед отказались утешить меня вожделенным зрелищем старины неприкосновенной. Сквозь дождь и мрак уже наступившей ночи проводник указал нам впереди на купу кипарисов и сказал, что за ними уже видна Лавра. Когда мы доехали до них, темнота не позволяла нам более видеть ничего. Мы едва могли различить перед собою массу зданий без определенных очертаний.

«Явился еси якоже магнит, привлечя, Отче, сладостию словес Твоих к наказанию и послушанию учением, ищущие непрестанно зрети и видети честное Твое и радостное лице».

21-го августа 1859

Τὰ κατὰ τὴν ἱερὰν κὰι. σεβασμίαν μονὴν Φιλοθέου έὐρισκόμενα ἐν τῆ βιβλιοθήκῃ αὐτῆς διάφορα βιβλία, κειρογραφα καὶ ἔντυπα.

1. ’Οκτὼ εὐαγγέλία (ἤ Τετραυάγγελα) μεμβραΐνα ὁλόκληρα.

2. Πέντε εὐαγγελία ὅμοια μεμβρä́ινα ελλειπῆ ἐν μέρει κατ’ ἀμφώτερα τὰ ἄκρα.

3. Δύω Ἀποςολοευαγγελια μεμβρä́ινα ὁλόκληρα κὰι ὠς ὅμοια.

4. Δύω Ἀπόςολοι μεμβρä́ινοι ὁλόκληροι, ὁ μὲν μετὰ διαφόρων προσθηκῶν, ὁ δὲ μετὰ τῆς Ἀποκαλύψεως Ἰωάννου του Θεολόγου ἐις τὸ τέλος.

5. Δυώ Ψαλτὴρια μεμβρä́ινα, τὸ μὲν ὁλόκληρον, τὸ δὲ ἐλλει πὲς ἐις τὸ τέλος.

6. Βιβλίον μεμβράϊνον, καλουμενον Ἐκλογάδιον, περιέχον Ἀποςολοευαγγέλιον, Γένεσιν, Παροιμίας κὰι Προφητέιας του ὅλου Ἑνιαυτου, ἐλλειπὲς τὸ τέλος.

7. Παρακλητικὴ ἐπἰ μεμβράνας ὁλόκληρος (κὰι ἐν μέρει περίεργος).

8. Τρία βιβλία μεμβράϊνα, ἐν μέρει ἐλλειπῆ, περιέχοντα λόγους διαφόρους ἀσκητικους Ἐφραὶμ τοῦ Ζύρου, Ἀνασασὶου τοῦ Ζινäίτου κὰι Ἰωάννου τοῦ Κλίμακος.

9. Δέκα βιβλία μεμβραΐνα, ἐξ ῶν τὰ τεσσαρα ὁλόκηρα, τὰ δέ ἑξ ἐλλειπῆ, περιέκοντα βιους κὰι μαρτύρια κατἀ σειρὰν κὰι τἀνάπάπαλιν. Ἐπίσης δὲ καὶ λόγους ἐκκλησιαςικους, ἐγκωμιασικους, πανηγυρικους ἱςορικους, ἐπιταφίους καὶ κανονικους (?), λίαν ψυχοφελε͂ις, – διαφόρων ἱερῶν συγγραφέων, του Χρυσοςόμου λέγω, Βασιλείου, Γρηγόριου του θεολόγου, Ἐπιφανίου κύπρου, Κυρίλλου ἀλεξανδρείας καὶ λοιπῶν.

10. Ἔτι ἕν βιβλίον μεμβράϊνον ἐλλειπὲς, περιέχων βιους καὶ μαρτύρια διαφόρων ἁγιών ἐις τὴν ἑλληνικὴν φράσιν, (καθὼς κὰι ὅλα τὰ ἄνω ῥηθέντα μεμβρä́ινα βιβλία, ἤγουν ὁι δέκα τόμοι).

11. Ἕ μεμβράϊνον μέγιςον βιβλίον, ὁλόκηρον, περιέκαι λόγους διαφόρους Ἐκκλησιαςικους Γρηγόριοου ἐπισκόπου Ναζιανζου. Ἀντεγράφη δὲ το βιβλίον τΒτο τοῦτο (ὠς παρατηρεῖται ἐις τὸ τέλος ἀυτοῦ) παρά τινος ἐπιγραφομένου «Νήφοντος μοναχοῦ τοῦ ἐξηχρειωμένου ῥακενδύτου» καὶ τὸ ἔτος αἀτοῦ, ὀλίγον γνωριζόμενον, λέγει: ῶίθ: ὅθεν ἀξιο περίεργον.

12. Βιβλίον μεμβραϊνον τῆς λατινικῆς ἤ Γερμανικῆς γλέσσης (?).

Βιβλία ἐπι χάρτου.

13. Ἕξ Ἐυαγγέλια (ὠς τετραυάγγελα), ἐξ ὧν τέσσαρα ὁλόκληρα, κὰι δύω ἐλλειπῆ, παλαιὰ μὲν, πλὴν καθαρὰ.

14. Ἀποςολος ὁλόκληρος, κὰι ἕτεροι ἐλλειπε͂ις τοιοῦτοι.

15. Βιβλιον ὁλόκληρον ἐκλογάδιον καλουμενον. περιέχον Ἀποςολοε υάηηελα, ἀπολυτίκια, κοντάκια, κ. λ. π. ὅλου του ἐνιαυτου.

16. Βιβλιον ὁλόκληρον, περιέχον Ψαλτήριον, ἐυχὰς, κανόνας κ. λ. π.

17. Βιβλιον ὁλόκληρον, περιέχον διαφόρους ἐυχὰς κατανυκτικὰς καὶ παρακλήσεις τοῦ κυρίου ἡμῶν Ἰησοῦ Χριςοῦ (Γρηγοριου τοῦ Παλαμᾶ, ὠς αίνεται). Ἔπ δὲ κὰι Παρακλήσεις τινὰς πρὸς τὴν Παναγίαν.

18. Τυπικὸν ὁλόκληρον, ἄδηλον ποτέ ἐγραφν. NB. Ἐισὶν δὲ καὶ ἄλλα δύω Τυπικὰ ἄντυπα, τοῦ 1545 ἔτους, ἐκδοθέντα ὑπό τινος Ἀνδρονίκου Νουκίου Κερκυραίου.

19. Ἐυχόλογιον, ὁλόκληρον. NB. Ἐςὶ δὲ καὶ ἄλλο ἐυχολόγιον, ἔντυπον, ἐκδοθὲν ὑπὸ τοῦ Χριςοφόρου Ζανέτου ἐν ἔτει 1553.

20. Δεκατέσσαρα βιβλία χειρογραφα, ἐξ ὦν τὰ περισσότερα ἐλλειπῆ ἐν μέρει. – περιεχόντα διαφόρους λόγους Ἐκκλησιαςικους ἱερῶν Συγγρα-φέων, βίους Ἐπίσης καὶ μαρτύτια διαφόρων ἁγίων, πάνυ ἐξάιρετα.

21. Βιβλίον ὁλόκληρον μέγιςον, περιέχον διαφόρους βίους κ. λ. π. ὑπὸ διαφόρων ἱερῶν Ζυγγραφέων.

22. Βιβλίον, περιέχον τὴν ἀκολουθίαν κὰι τὸν βίον τοῦ Μεγάλου Ἀντωvιου, ὁλόκληρον.

23. Ὅμοιον, περιέχον τὸν βίον τοῦ ἁγίου Γρηγεντίου Ἀιθιοπίας, ἐλλειπές.

24. Συναξαριςὴς, περιέχων βίους κὰι μαρτύρια ἁγίων ἑνὸς ἑξαμήνου (ἀπὸ Μαρτιου ἔως Ἀύγουςον), ἐλλειπὴς δὲ κατὰ τὸ ἄλλο ἑξάμηνον. NB Ἐςὶ δὲ κὰι ἕν Ζυναξάριον παλαιὸν ἔντυπον, ὁλόκληρον.

25. Νεός Παράδεισος, εἰς τὴν ἑλληvικὴν φράσιν, ἐλλειπὴς.

26. Βιβλίον, περιέχον τὴν ἑρμvίαν τοῦ ἱεροῦ ἐυαγγελίου (ἑλληvιςὶ) ὑπὸ Ἰω. τοῦ χρυσοςόμου. ἐλλειπές.

27. Βιβλίον μέγιςον, δυσανάγνωςον, ὁλόκληρον, πιριέχον τὴν ἑρμηνείαν του ἱερου Ἐυαγγέλιου παρὰ Θεοφυλάκτου Βουλγαριας ὠς φαίνεται ἐς τὴν ἑλλ. φράσιν.

28. Ὅμοιον – ἀγνωςου ἑρμηvευτοῦ διὰ ἑλλειπὲς τῆς ἀρχῆς.

29. Βιβλίον, περιέχον τὴν ἑρμηνείαν του Ψαλτηρίου ὁλοκλήρως, ὑπὸ Ἀθανασίου τοῦ Μεγάλου, κὰι ἀντιγραφὲν ὑπὸ Ἀντωνιου τινὸς ἐν ἔτει Ζροδ.

30. Ὅμοιον – ἀγνωςου Ζυγγραφέως, καὶ ἕτερα τοιαύτα.

31. Δύω βιβλία, τὸ μὲν ὁλόκλητον, τὸ δὲ ἐλλειπὲς, περιέχοντα ἀμφώτερα λόγους διαφόρους τοῦ Ἀββᾶ Ισαάκ.

32. Βιβλίον, περιέχον λόγους παραινετικοὺς λίαν ψυχωφελε͂ις Ἀvαςασίου μοναχοῦ τοῦ Ζιναΐτου, ολόκληρον.

33. Βιβλίον παλαιὸν ψιλογραμμένον ἐλλειπὲς, περιέχον λόγους ἀσκητικοὺς τῶν ὁσίων πατέρων Μαξίμου καὶ Νείλου.

34. Βιβλίον ὁλόκληρον «Μαργαρί ται του Χρυσοςόμου», εἰς τὴν ἀπλοἑλληvικὴν φράσιν.

35. Βιβλίον ὁλόκληρον, περιεχον τὴν Διάταξιν τῆς Λειτουργίας κὰι λοιπὰ, ὑπὸ φιλοθέου πατριάρχου Κωνςαντινουπόλεως.

36. Βιβλίον παλαιὸν κὰι ἐλλειπὲ? – τῆς Ζθλαβονικῆς (?).

37. Γραμματικὴ Ἔντυπος (1796 ἐτ) Ματθαίου τινὸς μαναχοῦ τοῦ εκ Γανοχώρων, φερουσα ὑπογραφὴν ἰδιόχειρον «Κωνςαντίνου Κούζα», καὶ αφιερομένη ἐις πατριάρχην τινὰ Ἱεροσολύμων, λίαν περίεργος.

38. Χρυσάνθου Ἀρχιμανδρίτου τοῦ Νοταρᾶ Γεωγραφία θαυμάσιος, πλὴν κεκαυμένη ἐις ὲν μέρος ἀυτῆς.

Ύπάρχουσιν ἐν τῇ ῥηθείσῃ Βιβλιοθὴκῃ κὰι ἕτερα πλεῖςα βιβλία Ἐκκλησιαςικὰ, τοποθετημένα ἰδιαιτέρως κὰι ἀσημείωτα ἔξωθεν, ἐξ ῶν τὰ πλε͂ιςα χειρόγραφα, ὀλίγα ἔντυπα, κὰι ὀλίγιςα μεμβράϊνα ἐλλειπέςατα. Ταῦτα δὲ τὰ βιβλία εἰσίν: Ἐκκλησιαςικὰ Μηναῖα, Παρακλητικαὶ, Τριώδια, Πεντηκοςάρια, Ἀποςολοευαγγέλια, Ψαλτήρια, Ἐυχολόγια, Μηνολόγια, Ὡρολόγια, Ἁγιασματάρια, Λειτουργιλὰ, Πανθέκται, κὰι ὅσα τοιαῦτα, τὰ μὲν ἐλλειπῆ, τὰ δὲ ὁλόκληρα, κὰι παραμελημένα πρὸς τὸ παρον́.

Ἐγραφη τὸ παρὸν ἐν ῇ ὶδιᾳ Σεβασμία κὰι ἱερᾷ τοῦ Φιλοθέου Μονῇ. Τὴν.

26 ΆυγΒςου. 1859. διὰ χειρὸς Ἐμοῦ τοῦ ἐλαχίςου καὶ ταπεινοῦ Ἰωάννου Ἀντωνιάδου Ἐκ Δάρδας τῆς Μακεδονίας.

Статья VII. Лавра

Св. Гора. 22 авг. 1859 Лавра

«Отцы и братия возлюбленные и честные, чада духовные, вожделенные! Так как я, смиренный монах Афанасий, исполненный всякого греха, попущением же Божиим наставник Лавры вашей, водруженной на Горе и называемой Мелан а́, ежедневно и ежечасно помышляю безвестный час смерти, подстерегаемый ею повсюду, преимущественно же в путешествии морем, ради бывающих часто временно, по непостижимым судьбам Божиим, кораблекрушений, то и счел справедливым оставить Лавре настоящее письменное припамятованне, имеющее вид завещания, или лучше – тайное наставление, мною писанное и подписанное, – с тем, чтобы оно хранилось монахом и экклисиархом Михаилом на хорах церкви, и чтобы, по моей кончине, его содержание объявлено было всем.

Желаю, как живым голосом, так и настоящим писанием, открыть всем свою мысль и свою заботу, которою печась постоянно, в скорби чрезмерной провел все дни моей жизни. Ибо в точности зная непригодность своей немощной души для настоятельства над другими (до того – что даже о собственной душе не мог надлежащим образом позаботиться), я непрестанно молил Бога указать мне человека, который бы, по Его божественному хотению, мог достойно настоятельствовать, водить и пасти хорошо словесных овец своей паствы – еще при жизни моей, а я бы сам удалился наособь и попекся и позаботился о своих многих грехах. Но я не достиг предположенной цели, по безумию ли моему и по свойственной мне глупости судить по собственной худости о других, или уже так устроил, а лучше сказать: так попустил, это Бог, за множество моих многих зол.

Хочу и желаю, по кончине моей, оставить игуменом одного из нашего во Христе сообщества и братства, отличающегося между всеми и словом и жизнию и делом, как заповедует и грамота блаженнейшего и приснопамятного царя господина Никифора[178], – чтобы, т. е., игумен Лавры поставлялся не отынуды, а из живущих в ней братий, отличающихся благоразумием и добродетелью.

При сем завещаваю всем отцам и братиям, и моим духовным чадам, всех прошу ради любви во Христе, и всех заклинаю именем Бога и Пресвятыя нашея Богородицы повиноваться и покоряться игумену, моему преемнику, как и моему смирению, и жить друг с другом в любви и единомыслии, – сильным носить тяготы немощных, всеми силами и всем расположением подвизаясь каждый, кто получил божественную благодать, и делом и словом править душами, утверждая братий и увещаниями, и просьбами, и наставлениями, – соблюдать же и в св. церкви Божией, и в трапезе, и во всех других службах уставы, как письменно изложенные, так и неписанно переданные, которые уложили святые и богоносные Отцы, а мы, недостойные, из их писания и предания по частям заимствовали и передали в правило и образец нашей Лавре.

Кроме того, я оставляю после себя блюстителем (эпитропом) Лавры г. Иоанна, который много лет трудился, служа мне со всяким снисхождением и смирением. Хочу, чтобы, по кончине моей, он, как человек духовный и поистине благоразумный, чрезвычайную любовь и веру имеющий ко мне недостойному и ко всему братству, здесь же на Горе обитающий, с нами проведший дни жизни своей и состарившийся, пришел в Лавру, и, если возможно, окончательно водворился между братьями – с тем чтобы внушать им и напоминать о повиновении игумену. Если же это невозможно, то чтобы хотя почаще имел обращение с братиями и заправлял их. При кончине же своей чтобы оставил вместо себя блюстителем г. Евфимия, моего сына по духу, а его – по плоти и духу. Сей же, в свою очередь, при кончине оставил бы преемником своим кого-нибудь из своей Лавры, или вообще с Горы, если найдется человек словесный и духовный. Подобным же образом поступали бы и следующие за сим.

Я думал было святого царя оставить блюстителем священной Лавры нашей, но убоялся, нашедши это дерзким. Ибо он есть царь и владыка и господин и отец и питатель не нас одних, последнейших, и наших отцев и братий, а и всех христиан. Он более всех, и мирских и монахов, показал к нам, недостойным и бедным, и к нашей Лавре свою благосклонность. Он сделал ее многолюдною, расширив ее и увеличив своими благочестивыми грамотами, коими подтвердил грамоты других царей, г. Никифора и г. Иоанна [179] . Да и кроме их дал свои другие грамоты. Почему, как сказано, его-то, благого царя, я не смел оставить в чине блюстителя. А оставил блюстителем и покровителем и заступником нашего во Христе общества и нашей Лавры благочестивейшего господина моего, истинного христолюбца и монахолюбца, Никифора, славнейшего патриция и приставника Каниклиа[180], дабы ради награды от Бога и ради своей души освященной он оказывал защиту, помогал и содействовал г. Иоанну Грузинцу.; нашему в духе брату и отцу, и всему во Христе братству во всех приключающихся им в жизни скорбях. Чтобы он, таким образом, заботился помогать им относительно привременной и тленной стороны жизни, а г. Иоанн Грузинец и все братия подвизались бы о нетленных и вечных благах будущего века со всякою готовностью, любовью и ревностью, молясь о нем непрестанно. Когда же придет время кончины его, да оставит он вместо себя другого блюстителя сказанной св. Лавры[181]. Так да поступает и всякий другой потом при своей кончине. Так<им> обр<азом> те да будут покровителями и заступниками Лавры как в богохранимом городе, так и во всех других прилучающихся делах и службах, ради мзды от Бога и своих честных душ. А эти (блюстители-монахи), как принадлежащие к чину монашескому, живущие на Горе, соседствующие (а еще бы лучше обитающие вместе) с братиями, да тщатся всеми силами, со свойственным им благоговением и добродетелью, заботиться о них, как о различных членах одного и того же тела, да получат мзду от великодаровитого Бога в день суда – за то, что сохранили веру и любовь ко мне, смиренному и недостойному и всякому греху повинному, не только при жизни моей, но и по смерти. – Кончаю о блюстителях.

Вы же, отцы и братья и чада духовные! Если потщитесь со всяким усердием и благим расположением хранить друг с другом мир и единомыслие неразрывное, если не будет между вами ни расколов, ни раздвоений, ни ссор, ни дружб, ни обществ, но будут вера и любовь и родственное расположение одного к другому и всех к игумену, и тщательное хранение моих заповедей, уставов и правил, переданных вам, верю Богу, что Его благость отверзет сердце не только блюстителей, но и всякого другого сильного лица к сочувствию с вами, к содействию и к вспомоществованию вам на пользу душ ваших.

И внимайте тщательно, братия, если найдется между вами (чего я не желаю) кто-нибудь, пытающийся рассечь тело братства ухищрением, коварством и лукавством, чтобы не мешался с ним никто из вас, но поскорее отдалите его и отгоните его от сообщества своего как заразу, как старую закваску, – его самого отсеките от части спасаемых. Ибо покушающемуся на такие вещи уместно пожелать, да истребится память его с земли, и да изгладится имя его из книги живых, и с праведными да не напишется. Если бы нашелся кто-нибудь заступающийся за такового, то и он да будет его же части и наследия. Заповедую г. Иоанну, моему блюстителю и всему братству выгонять таких немедленно из Лавры.

К Лавре же г. Иоанна[182] и к его братиям заповедую иметь то же самое расположение и ту же самую любовь духовную, какие, видите, имею и храню я, смиренный и грешный, и какие и вам внушал часто и в общих наставлениях и каждому порознь, – и не к одному только г. Иоанну и его братству, но и ко всякому другому, – не только любящему и почитающему вас, но и враждующему против вас и оскорбляющему иногда вас, – причиняющему вам искушения и озлобления. По повелению Божию, любить и миловать следует того, кто нападает на вас и делает вам зло, потому что он более самого себя обижает тем, вам же доставляет величайшую пользу. Я знаю, что из многих бывших с нами случаев вы опытно познали и убедились, что желавшие озлобить нас помогли нам весьма и душевно и телесно. Но и к проту, и к игуменам, и к братиям Св. Горы нашей сохраните любовь, мир, смирение и подобающую честь, как, видите, хранит их мое смирение.

Кто служит хорошо, благочестиво и духовно, на пользу души своей, как в самой Лавре, так и в метохах ее, внешних и внутренних, и на островах, пусть остается на должности своей до глубокой старости, особенно же кто с ревностью к Богу старается хранить беспрекословное повиновение к игумену, преемнику моего смирения, – имеет всю охоту и желание с любовью доставлять Лавре все потребное для своих духовных братий, считая делом спасения души своей такую службу. Пусть таковый служит всю жизнь, действуя всегда с воли игумена и блюстителя, а не по самовластию.

Блюстителю моему монаху Иоанну Грузинцу заповедую и внушаю от имени Господа Бога и пресвятой нашей Богородицы, чтобы, по кончине моей, во всем, что касается братства во Христе и Лавры и ее принадлежностей, как внутри Горы, так и вне, он распорядился так, как требуют того заповедь Божия и учение божественных отцев. Пусть он пробудет в Лавре с братиями довольно дней, обращаясь с ними со всеми вместе и с каждым порознь, совершая молитвы и ектении и нелицеприятно, и бесстрастно, со всякою свободою, как бы пред лицем самого Бога, назирающего и ведущего сердечные тайны каждого, советуясь с старейшими, умнейшими и духовнейшими из братий, по долговременном испытании мнений и суждений как их, так и всех прочих, пусть поставит им игумена, кого укажет Бог и выберет он – вместе с старейшими из братий. Участвующих в совете блюстителя для выбора игумена братий должно быть не более 15 человек. А лучше – и менее того. Не потому мы удаляем от совета других, что они не духовны или не умны[183] (благодатию Божиею, все суть и духовны, и полезны, и благоразумны). Но так как в большом количестве, по различию свойств и мнений каждого, одни стали бы выбирать одного, другие другого, то я и счел справедливым, как выше сказано, чтобы немного было избирателей. Поставление же да бывает следующим образом. Пусть будет отправлено всенощное бдение с вечера в соборном храме пресвятыя Богородицы. После заутрени, когда окончена будет божественная литургия, преподано божественное освящение и прочтена заамвонная молитва, да будет возглашена ектения, на коей сказано Господи помилуй 50 раз. Потом поставляемый пусть положит перед алтарем поклон предстоятелю и обратится к собранию монахов. Тогда пусть первый поклонится ему блюститель, а за ним и прочие все. И, как сказано выше, пусть блюститель помогает и пособляет ему всеми силами, братия же да оказывают чистое и неложное повиновение. С течением же времени г. Иоанн Грузинец, посещая и видя чин и поведение игумена и братий, конечно, заметит либо тщение, прилежание, любовь, расположение и дружество души его к братиям, братий же – послушание и веру и любовь душевную к игумену, либо все противное тому. Вследствие чего то, что прилично духовному состоянию, он утвердит, а неприличное исправит и наставит на истинный путь, да получит за то мзду от человеколюбца Бога в царстве небесном. По избрании же и утверждении игумена хочу и желаю, чтобы он имел всякую власть и господство во всех делах духовных и телесных, не останавливаемый и не препятствуемый никем, хорошо и боголюбезно пася Духом Божиим свое во Христе сотоварищество. Если же, по грехам моим, время покажет его потом действующим на развращение, заразу и погибель душ братства (чего даже и во сне не желаю увидеть игумену) и, обличенный в том, он останется неисправимым, тогда блюститель, с совета старейших братий и по собственному усмотрению и благоразумию, пусть возьмет попечение о братстве и изберет другого способного управлять Лаврою и всеми братиями, который бы оставался уже в своем звании до конца жизни.

Хочу и заповедую игумену и блюстителю и всем моим духовным братиям, чтобы г. Антония [184] моего покоили до конца жизни его и воздавали ему приличную честь, и братий его призирали, как собственные члены. То же и относительно монаха Иоанна доброписца[185], какой устав, чин и обычай наблюдали при моем смирении служащие ему, такой же да сохранят и по смерти моей игумен и служащие и все братия, а лучше, если и более того, – самим делом пусть покажут ему должную почесть и любовь. То же и относительно монаха Георгия Грузинца, и монаха Григория мастера, и монаха Дорофея, и монаха Антония Киминийца, и аввы Сергия. Господину же Феофану пресвитеру [186] послужите и воздайте честь, услугу и покой – большие, чем каких был удостоен при моем смирении; поелику уже к старости и немощи склоняется тело его. То же и прочим старцам, как то г. Софронию, и вообще всем. Потщитеся в изобилии доставлять им все обычные потребности, безропотно и усердно, с духовным расположением, да получите ради их мзду богатую от Бога в день суда.

Более всего прилежите о странноприимстве, и не нарушайте устава, который я предал вам, относительно странников, приходящих к вам сушею и морем. Все же вместе, и молодые и старые, и первые и последние, старайтесь сохранять неложное повиновение игумену[187], покоряясь слову его во всяком деле. Кто противится его повелению, противится повелению Бога и меня, смиренного и грешного.

Во всех ваших молитвах поминайте меня, да обрящу милость и оставление моих многих грехов в день судный».

* * *

Ничто так не знакомит нас с человеком, как его собственная речь, и в особенности речь предсмертная. Прочитавши завещание св. Афанасия, мы видели как бы его самого прошедшим мимо нас, хотя и в некотором отдалении от нас. Очерк его отпечатлелся резко в воображении нашем. Даже черты лица в общности уловлены нами. Конечно, в его завещании виден прежде всего игумен монастыря, но в складе речи многократно отобразился и человек – Афанасий. Излишним считаю говорить о жизни великого отца и наставника иноков. Частью она всем известна, а частью выходит из ряда предметов, собираемых летучими заметками не на все досужего поклонника. Поговорим о Лавре.

Еще стесненнее передняя часть Лавры, чем подобная же в Ватопеде. Из ворот мы вступили в какие-то сени, из сеней в узкий коридор, из коридора взошли в северную пристенную линию келлий, приведшую нас в обширный и невзрачный архондарик. «Величайшая» Лавра подарила нас первым впечатлением, совершенно не соответствующим ее громкой славе. После обычных приветствий и угощений, сообразно поздней поре не весьма расточительных, мы поспешили выйти из малого на большой двор к соборному храму. Еще мы застали его отпертым, и имели утешение обойти весь. Все в нем показалось мне на первый раз обыкновенным, похожим на то, что мы видели в других монастырях, исключая его прекрасного купола с 16-ю окнами и его обширного притвора, почти квадратного, составляющего, как и в Русике, едва ли не более, чем половину всего здания. Мы пробыли в храме с полчаса. Проведенная с гор в алтарь живая струя воды однотонным шумом падения своего нарушала глубокую тишину ночи. Тусклый свет лампад едва позволял различать очертания высоких сводов и рассеянные по ним золотые сияния многочисленных изображений святых. Для воспроизведения в уме давно минувшего была самая благоприятная минута. Дивный образ Афанасия представлялся душе живо и весьма очертательно. Преобразователь Св. Горы, возбудивший в свое время ропот между отшельниками за свои постройки, должен получать хвалу и благодарность от всех поклонников ее. Ему, его смелости, его прозорливой заботе о потомстве они обязаны тем, что видят теперь на Афоне несколько храмов и других зданий из первого христианского тысячелетия. Современные преподобному келлиоты довольствовались пещерами и каливами, мало заботясь о том, что через 100 лет после них уже могут явиться люди, кои пожелают видеть следы их богоугодного жительства, но вместо них найдут одно предание или лоскут кожи с неясными, доедаемыми червем, письменами. Жительство наше на небесех есть, думали они. То же, конечно, думал и Афанасий, но в слове наше он видел не свое только личное, исключительное жительство, а и жительство многих столетий после себя, для коих всякий памятник давно минувшего, праотеческого благочестия будет вождем, помощником, утешителем в подвиге, одушевителем и живителем подвижника. Впрочем, и Афанасий долгое время оставался верен святогорскому правилу «жить, чтобы только дожить до смерти» – общей как для него, так и для его вещей, так и для его убогой каливы. Его келья Мелан a ́ могла бы по смерти его исчезнуть, как исчезло, без сомнения, столько других, навсегда; и память подвигов его осталась бы только в каком-нибудь кратком синаксаре или ораторском панегирике, столь удобно проскользающих мимо слуха, даже самого привычного к ним. Но, по счастью, к преподобному обещался прийти и поселиться вместе с ним человек знаменитый, для которого нужны были не хижины, а целые города, судя по его многолетним военным подвигам. Чувство дружбы подсказывало, конечно, при сем смиренному здателю будущего совместного подвизалища возводить постройки не только прочные, но и изящные, достойные царской щедрости великодушного ктитора. И создалась так<им> обр<азом> сия величайшая Лавра, послужившая образцом всем другим обителям Св. Горы. В увлечении историческими воспоминаниями я как бы видел, как святой муж с неохотою принимал присланные Никифором 6 фунтов золота, – как очищал место для своей Лавры, – как строил свою «красную» церковь, лучшую теперь, и после карейской, конечно, древнейшую на Св. Горе, – как бросил все работы и отправился в Константинополь требовать отчета от изменившего друга, вместо приготовляемой ему на Афоне кельи очутившегося на престоле императорском, – как потом управлял «в скорби чрезмерной» своим многочисленным братством, сияя знамениями и чудесами на весь мир, – как, влекомый неведомою ему силою, пошел помогать каменщикам, завершавшим один из сводов церкви, как обрушился вместе со сводом, засыпан был камнями и мусором и в течение трех часов взывал из своего нежданного гроба: слава Тебе, Боже !Господи Иисусе Христе, помогай мне! [188] и найден был потом уже усопшим в положении опрокинутого креста цел и невредим!

Приложившись к гробовому камню преподобного в приделе Св. четыредесяти мучеников, я смутил себя напрасным припамятованием сообщаемого «Путеводителем» известия, что мощей преподобного тут нет и что неизвестно, где они сокрыты. Какое же значение имеет эта гробница? Был ли, по крайней мере, тут вначале погребен св. Афанасий? Железные посохи угодника возвратили мир духу. Твоя рука, отец, трудолюбивая, благотворящая, чудотворящая, касалась жезлов сих; а чему касалась она, то приобретало благодатную силу. Хорошо бы для Св. Горы не иметь нужды ни в чьем жезле; но если он и был, и есть, и будет всегда, к сожалению, необходимостью ангелоподражательного на земле жительства, то пусть будет им твой жезл, наказующий без боли и поддерживающий без повода к обленению! Видя перед собою такое разительное свидетельство Афанасиева времени, я еще более уступил чарующему напору исторических воспоминаний и, стоя в притворе, дозволил себе рисовать мысленно, как некогда, может быть, на том самом месте, в блаженное оное время, стоял один из братий на утреннем пении и в утомлении богомыслия увидел, сквозь окружающий его полусумрак, как отделился от входных дверей храма светильник, за ним вступил ангел, за ангелом – вошла Дева, за Девой – показался другой ангел, – как необыкновенная посетительница начала обходить всех братий и раздавать им монеты, одним по милиарисию, другим по 12, некоторым по 6 фолл, а избранным некоторым и по 6 милиарисиев, и как самому тайновидцу досталась при этом наименьшая доля[189]. Преисполненное утешения видение! Можно ли было удостоившемуся его не окрылиться, так сказать, в своем молитвенном подвиге? И одну фоллу получить из пречистых рук щедроподательной Госпожи было бы несравненным счастьем. Даже не получить ничего, в то время как получили все, было бы отрадным знамением Божеского внимания к смиренному деланию инока. О, где те блаженные времена видений и чудотворений? Где та живая и живящая сила высоких образцов – всеми зримых и всеми одинаково понимаемых указателей сопребывания мира горнего с миром дольним? Где то присножеланное перехождение убеждения в чувствование, веры в видение? Места – те же, вся внешняя обстановка предметов та же, вся внутренняя основа подвига – та же. Где же Афанасии – чудотворцы, Матфеи, Герасимы и Фомы – прозорливцы, Никифоры – мироточцы?

Назавтра мы осматривали при свете дня монастырь и соборную церковь. Монастырь, подобно стольким другим, не имеет никакой правильности, обширен, как Ватопед, но не так одушевлен, как тот. Братий в нем теперь не более 100 человек, тогда как при св. Афанасии число их простиралось до «пятью пятьсот», по выражению Афанасиева панегириста, или даже и до 3000. Из 10 башен не все можно счесть тем, за что выдаются. Зато Цемисхиеву нельзя не признать действительно башнею. По своей грузности и безобразию она достойна тяжелого и зловещего имени своего строителя. Вот опять они оба – Никифор и Иоанн – в своих памятниках, ревнивые как в своей военной славе, так и в своем благочестии, оба напрасно отягчившие свою увитую лаврами голову венцом царским, оба пригодные более для монастыря, чем для чертогов императорских! – Передняя часть монастыря загораживается преемственно церковью Введения Б<ожией> Матери и трапезою. За последнею, разделяемый небольшой площадью, возвышается собор. Он не менее иверского и ватопедского; но нависший над Лаврою отрог Афона кажет его снаружи малым. По обычаю святогорскому он совне отштукатурен и выкрашен в темно-красный цвет. Передняя галерея его (паперть) недавней постройки. Притвор, как можно замечать, переделан вновь, светел и ярко пестрит своею недавнею стенописью. Примыкающие к нему с боков придельные храмы хороши, но могли б быть изящны. Правый (Св. Николая) ослепляет пестротою стен своих; левый (Св. 40 мучеников) темен. Внутренность самого храма не отличается почти ничем от всего, что я доселе видел в церквах афонских. Стенная живопись ее ниже ватопедской достоинством[190] и после карейской представляется вовсе незамечательною. Местные иконы, подаренные церкви, по «Путеводителю», имп. Алексием Комниным, по непростительной спешности обзора, я оставил без должного внимания, занявшись осмотром развешенных по стенам алтаря, по обычаю святогорскому, малых икон, между которыми одна считается, подобно складню ватопедскому, принадлежавшею некогда царице Феодоре и выданною ею за игрушку или куклу дурачку Дендерю. На иконе изображено лице Эммануила, но в чертах весьма грубых или и просто безобразных. Едва ли даже Дендер мог назвать подобные изображения: καλὰ νινία. Замечательнее ее мозаическая икона св. Иоанна Богослова весьма искусной и тонкой работы[191]. Вообще же как в алтаре, так и в самом храме есть множество подобных икон. Какие из них древнее, еще можно определить, но какие самые древние, сказать трудно. Изображен в одном месте и Кукузель, так растрогавший нашего Барского, с золотою монетою в руке. Подвиголюбивый певец, конечно, не раз, стоя на клиросе, думал о памятном видении прозорливого Матфея и разжигался ревностью получить из таинственной руки таинственную монету. Можно представить восторг его сладкого умиления, когда он сам не только увидел, но и ощутил в руке своей желанную монету! Взыскательные ценители чужого труда, на радостные слезы умиленного труженика могут ответить не сочувствием, не соумилением, а холодным замечанием, что ни молиться ради монеты, ни платить монетою ради молитвы не свойственно миру, ревнующему о жительстве ангельском. Но если подобное рассуждение и не напоминает собою прямо известного завистливого отзыва о недосягаемом винограде, все же можно не сомневаться, что всякий, у кого бы вслед за видением дара очутился в руках самый дар, признал бы справедливою радость инока, ожидающего, по слову Господнему, за свое отречение от преходящих, но страстных радостей бытия земного сторичного воздаяния в веце сем и будущем и получающего не металл, конечно, и не печать, а ценное значение монеты. – Мы приложились к святыне храма, важной до того, что я удерживаюсь говорить о ней в беглых заметках. Обилие и разнообразие св. мощей приводит в изумление. Они хранятся в алтаре в шкафе, уложенные в 12 выдвижных ящиках, соответственно 12 месяцам года, на кои падает память того или другого святого. Выходя из храма, я искал упомянутых в завещании св. Афанасия хор (τὰ κατηχουμένεια), и не нашел их. По всей вероятности, они были, как в Ватопеде, над притвором. Еще Барский видел два притвора: внутренний и внешний, оба узкие и низкие. Теперь из них сделан один высокий и широкий. Общность здания, если угодно, выиграла от этого; но нельзя не признать смелою ту руку, которая посягнула на аргеологическую святыню, драгоценную, конечно, прежде всего и более всего для самой обители. Весьма вероятно, что св. Афанасий сам был и архитектором своих построек. Древнейшие соборы Св. Горы – иверский и ватопедский – видимо следуют уже готовому образцу. Жаль потому, что образца сего теперь надобно искать уже в копиях.

Паперть северною оконечностью своею соединяется с малой церковью св. Афанасия, где доселе сохраняется тяжелый деревянный крест, который он носил на груди своей. Почти не останавливаясь, мы прошли далее в комнату соборных заседаний братства, а оттуда в сокровищницу, или, точнее, к сокровищнице обители, у которой нам показали два великолепно обложенные серебром евангелия (одно из них русское – огромного размера и тяжести, не всякому посильной), блюдо для благословения хлебов, ладоницу в виде пятиглавой церкви, превосходной работы (предметы все не древние) и язык драконов, оправленный в серебро, о котором я не знаю что сказать, о самом драконе не имея ясного понятия. Есть ли что в сокровищнице кроме сих 5 предметов, нам осталось неизвестным.

Затем нас ввели в библиотеку, состоящую из двух комнат, из коих в передней находятся печатные книги, в задней – рукописи. Все четыре стены сей последней уставлены книгами на полочках в 5 и 6 ярусов; и кроме того, посреди комнаты стояла корзина, набитая книгами же. При виде сего неумирающего братства обители, доживающего уже тысячу лет, сердце встрепенулось радостно. Невольно хотелось поклониться маститому собранию и просить его сообщить мне какие-нибудь живые, характеристические черты современной ему эпохи. С нетерпением голодного человека кинулся я на сию роскошную трапезу ума. Каталог книгам хотя и выдается за существующий, но на тот раз не оказался в наличности. На полках приклеены билетики с буквами алфавита греческого, показывающие, что некогда книги размещены были в алфавитном порядке заглавий их: но частые посещения любопытных путешественников, коим снисходительность отцев обыкновенно предоставляет свободу рыться, и отсутствие каталога произвели то, что теперь в библиотеке нет никакого порядка, и отыскивание книг невозможно; возможно только в порядке – ad libitum обозревание их, утомительное для обозревающего и тягостное для назирающего за обозревателем. Я дважды приходил в библиотеку, и в оба раза оставлял ее с помутившимся зрением. Множество евангелий, отеческих сочинений, панегириков, патериков и всякого рода богослужебных книг может свидетельствовать яснейшим образом о минувшем значении Лавры. А нет сомнения, что книг вдвое и втрое более было в прежние времена. Из жизни св. Афанасия видно, что он сам занимался перепискою книг и писал их с быстротою изумительною (так, напр., в 6 дней переписывал весь Герондик о́н). Лежа три года на болезненном одре, он не выпускал пера из рук. Вероятно, в библиотеке есть не одна книга письма его; но кто может указать подобное сокровище? Во время последнего восстания греческого (1821) турки продавали книги коробами, как уверяют. Да даже и после восстания уже сами отцы, побуждаемые вопиющей нуждой, уступали нередко свои «мемвраны»[192] путешественникам за цены, по их мнению высокие, в самом же деле ничтожные. Мне рассказывали, что какие-то «франки» раз купили в одном монастыре около 10 самых ветхих книг за 6,000 пиастров (серебряных пятачков), и когда прощались с простодушными старцами, имели жестокость похвалиться, что они каждую книгу продадут в Европе за 10,000 п. И несмотря на такой урок, все еще в Европе считается возможным посягательство на многострадальные библиотеки Афона. И естественно. Их единственное спасение есть печатное обнародование их каталогов. Но для этого нужно, чтобы кто-нибудь, сведущий в деле, поработал месяца два безвозмездно в библиотеке единственно в пользу науки, но чтобы прежде того убедил обитель, ту или другую, в крайней нужде подобного дела. Между книгами немало я заметил, к удивлению, и медицинских. Так напр., одну огромную (мелкого письма без начала и конца) в роде ватопедской Аэтиевой. Кто имел в ней нужду в Лавре? Есть в библиотеке драгоценность – Диоскоридова Ботаника с рисунками, достойная соперница ватопедской Географии Птолемея. Из богословских сочинений попадались под руку 3 или 4 книги Григория Паламы, толстая книга Толкование Песни песней, и один сборник (кувара́с) мелкого письма (бум. 4°) толщиною вершка в четыре, начинающийся беседой имп. Иоанна Кантакузина с Павлом, «бывшим митрополитом Фивским, ныне же названным от папы Патриархом Константинопольским», происходившею 5 июня 6875 (1367) г., и оканчивающийся статьей о Магомете. Есть малый (перг. 16°) Устав церковный, тщательно и мелко писанный в монастыре Св. Лазаря Галисийского, и пр. и пр. С чувством грустным оставил я многостолетнее книгохранилище, утешая себя тем, что и его, вместе со всеми другими Св. Горы, обозревал, конечно, и описал подробно наш славный и неутомимый исследователь о. арх. Порфирий, от издания новых трудов которого столько ожидает наука и Россия.

Отдохнув от бесплодного труда в тени кипариса, питомца трудолюбивой руки св. ктитора, я перешел к Водосвятной чаше. Описание ее полно и отлично верно у Барского. Если устроение в ней фонтана современно ее выделке, то она, конечно, весьма замечательна. Барский считает ее делом художества «венецкого». Ни подтверждать его, ни опровергать нет возможности. К св. Афанасию стекались подвиголюбцы отовсюду, между прочим и из Италии; весьма могло статься потому, что и Венеция заявила себя на Св. Горе. Но было ли венецкое художество в X или XI веке так славно, чтобы Лавра взыскала его, имея у себя под рукою Константинополь? Чаша сделана ранее Ю80 года. Нет повода думать, что труба фонтанная приделана к ней в позднейшее время. На крыльце соседней с Чашею трапезы я видел мраморную плиту с стихомерною надписью, относящеюся к Чаше и к сопредельной ей колокольне. Несмотря на ее вычурность, логическую и грамматическую неестественность и неправильность, я решаюсь представить ее в подстрочном переводе, прося благосклонного читателя взять на себя труд поправить перевод по подлиннику[193].

С любопытством, давно и сильно возбужденным, вошел я в трапезу. Я слышал, что в ней уцелела стенная живопись без всякой поправки. Барский сказал только, что она существует. «Путеводитель» признал ее произведением критской школы иконописания. Трапеза обширна, построена крестом. Наиболее протяженная часть ее есть западная, противоположная входу. В сей части стенные изображения идут в три яруса. Нижний ряд занят изображениями преподобных, как и везде на Св. Горе, для коей сия трапеза послужила, без сомнения, образцом. Второй ярус представляет святцы «в лицах», так живо напоминающий собою известный Menologium Graecorum. Начинаясь сентябрем, изображения оканчиваются на 6 числе ноября. Третий ярус посвящен историческим представлениям из жизни Божией Матери, полнейшим, какие только можно находить, и частью из жизни св. Иоанна Предтечи. Северная и южная стены боковых ветвей креста заняты во всю высоту свою одна – чудесами св. Афанасия, другая – древом Праотцев, исходящим из Иессея. Под сенью сего древа изображены 12 языческих философов, а еще ниже – события из жизни Адама в 6-ти нераздельно писанных картинах. Все три стены передней, т. е. восточной, ветви заняты изображением Страшного Суда, рая и ада. Это, без сомнения, величайшее (и, может быть, древнейшее) из существующих на свете изображений в сем роде. Живопись трапезы, по мнению моему, уступает протатской, но с ватопедской может достойно состязаться. К сожалению, она так закопчена, что во многих местах почти не различается. Время расписания трапезы неизвестно. По-видимому, не позже XIII века[194]. О мраморных столах трапезы, восхитивших Барского и в «Проскинитарии» Комнина названных ὅλα θεωρίας κὰι θαύματος ἄξια, можно сказать разве только то, что они теперь остаются без употребления, в ожидании возвращения Лавры на общежительное устройство.

Непосредственно за трапезою следует, и подобно ей перегораживает двор монастырский, значительной величины церковь Введения Божией Матери, где находится и икона Ее, называемая Икономисса. Она выстроена в 1713 г. на месте прежней, обетшавшей. Сквозной, квадратный притвор ее, осеняемый отовсюду зданиями, доставляет в летние жары прохладу; чем и привлекает к себе старцев, ищущих непраздного и нерассеянного отдохновения. По примеру стольких других церковных папертей Св. Горы, он весь покрыт извнутри священными изображениями, относящимися, как обыкновенно, к трем предметам: хвалению Бога тварию, последним событиям мира и (не всегда впрочем) акафистному пению Богоматери. По недостатку места, здесь последнее опущено; ко второму относится немногое; первым занят весь купол. Чтобы дать понятие о сем, так часто встречающемся, Богохвалении, я по возможности опишу его, как оно передано здесь кистью хотя не древнею, но без сомнения руководившеюся древними образцами. В средоточии купола изображен в радужном круге «Вседержитель», т. е. Иисус Христос, держащий в шуице закрытое Евангелие и простирающий десницу как бы вперед себя с разверстою дланью. В первом поясе кругом Спасителя представлены 9 чинов ангельских отдельными купами. Следующий затем тонкий пояс содержит в себе знаки Зодиака. Еще ниже, в широкой полосе, непосредственно опускающейся на карниз (купол без окон), представляется хваление Вышнего землею и земнородными. Представление такого рода: прямо на восток стоит старец Давид с арфою. Вправо от него юноша и три девы, одетые по-восточному, но с открытыми лицами, пляшут, схватившись за руки перед каким-то зданием под звуки флейт и барабана, раздающиеся из амбразур стены означенного здания, вблизи коего видится на колонне чья-то статуя, а может быть и идол[195]. Влево от Давида лик монахов несет церковь Сион, за ним (идя все к солнцу) изображен лик пророческий; потом, обращенные одна к другой, купы старцев и юнот (т. е. молодых людей); потом – юноши с девицами; затем – царие и судии земстии – последние представлены в самых странных одеждах, особенно же – головных уборах. Затем следуют всякого рода животные, в числе их и Сатир, и Сирена, и Иппокентавр. Далее – дерева, горы, дух бурен (в образе ангела, окрученного белою звездою, составленною из двух квадратов, коленопреклонного и дующего), лед, снег, град, огнь. Затем примыкающее к упомянутому хороводу дев последнее изображение: ἐκ γῆς δράκοντες – представляет змей, крокодилов и всяких чудищ, многоголовых и многохвостых. Ниже всего этого, по карнизу купола, расположены в малых кругах свв. 40 мучеников. Еще ниже, в четырех подкупольных навесах, изображены к востоку: свв. песнописцы Косма и Иоанн (Дамаскины), сидящими за письменным столом, подробности коего, равно как и одежда свв. писателей, обличают в живописце большую изобретательность и свободу, а к западу – купы лиц в объяснение стихов псалма: связати цари их путы и славные их ручными оковы железными, и возношения Божие в гортани их, и мечи остры в руках их. Как то, так и другое изображение поражают смелостью воображения. Вообще же кисть, украсившая паперть, бойка, затейлива и не лишена приятности. В одном месте на стене замечено: «Рука беднейшего Давида Авлонского».

Так на Св. Горе, этом общепризнанном училище православного иконописания, в самые неблагоприятные для свободного художества времена, когда иконописание превращалось уже в мертвую копировку принятых за образец рисунков, являются смелые Давиды из Авлоны с живым и пламенным воображением, для коих перестают существовать стеснительные правила; и строгие отцы снисходительно принимают дары вдохновения, не соблазняясь их новостью и странностью. Отчего у нас подобное обстоятельство дало некогда, дает отчасти еще и теперь, и, может быть, будет долго давать вперед, повод к нареканиям? Не было ли и у нас в древности иконописных изображений со всеми признаками свободного вымысла, и однако ж ими не только не соблазнялись, но даже увлекались! Отчего же такая перемена в мыслях и чувствах? По смиренному мнению моему, оттого, что: 1. у нас явилось недоверие одной половины общества к другой, для которого везде весьма легко отыскивается повод к заподозреванию и к нареканию. 2. Наше свободное искусство, по неразборчивости, невнимательности или по увлечению, берет себе образцы из иного круга религиозных понятий и убеждений, считает для себя честью подражание чужому, обидное народному чувству и сознанию, снисходительному вообще к новизнам самобытным (пример: наши иконы Св. Софии). 3. В наших новых изображениях встречаются повсюду самые невежественные анахронизмы и атопизмы, посмеивающиеся самому дорогому убеждению сердца – исторической истине церковного предания. 4. В наших мастерских иконописных, по сдержанному выражению народа, «не пахнет ладаном». 5. Наши художники-иконописцы не имеют похвального мужества называть себя беднейшими Давидами, и если не всегда платят презрением к не посвященным в таинства их искусства, то большею частью к советам и замечаниям науки относятся с равнодушием, достойным, без сомнения, лучшего употребления.

Уже вечерело. Предначертанный план пути звал нас далее. Должно было оставить роскошную трапезу археологическую, не насытившись ею. Было несколько грустно. Мы вышли за монастырь. Окончив вечернюю молитву, старцы были уже там, сидели на площадке и разговаривали о делах текущих, коих немаловажную часть, конечно, составляло и нынешнее прибытие к ним наше. Отъезд наш накануне воскресного дня казался им как бы бегством из Лавры. Мы отстаивали, чем могли, нужду безвременной спешности, между прочим даже и тем, что все уже было готово к отъезду. Мы действительно сидели уже на мулах. Когда глаза мои, так сказать, упивались последним впечатлением славной обители, передовой наш понесся вихрем с видимым сознанием наезднической удали. Но лукавое животное, поравнявшись с конюшнею, с быстротою стрелы внесло всадника в растворенную дверь. Недобрая память одной басни Крылова вызвала у нас невольный хохот. Но комедия чуть не кончилась трагедией. В разливе смеха я не замечал, что и сам неудержимо несусь к той же двери – низкой и узкой настолько, чтобы только пройти животному. При моей неизворотливости и непривычке держаться верхом я верно б был разбит если не головою, то грудью о притолоку, если бы благополучно возвращавшийся из конюшни передовой не появился внезапно в дверях. Смех застыл на нескромных устах. Мы поехали далее молча. Дорога извивалась между мелким кустарником, слегка поднимаясь в гору. Нескоро я собрался с духом, чтоб оглянуться и еще раз посмотреть на обитель, в которой видимо не перестает до сих пор витать строгий, но вместе с тем и снисходительный, дух ее основателя. Мы были уже далеко от нее и значительно возвышались над нею. В полусвете наступавших сумерек взор не различал уже более ничего, кроме слитного, изжелта фиолетового, силуэта стены, лежавшей ломаною линиею на синеве моря.

* * *

Приведенное нами в начале статьи Завещание св. Афанасия составляет только первую часть τῆς Διατυπωσέως его. Для характеристики преподобного и надлежащего понятия о первоначальном устройстве его Лавры его достаточно. Но весьма важное значение (для истории литургики) имеет и вторая часть его посмертной воли, высказанной им в виде правила, навеки нерушимого (т. е. предполагавшегося таковым), для братства славной обители. Она заключает в себе узаконение преподобного относительно чина и последования богослужения на целый год, т. е. церковный устав, весьма краткий, впрочем. Об этом уставе я слышал давно. Он должен быть почитаем весьма важным для науки памятников церковной древности, наравне с подобным же уставом Студийским. Общепринятый в православной Церкви типик или типикон св. Саввы, в том составе, как есть, не только не современен св. Савве, но и не может принадлежать прошлому тысячелетию, и след<ственно>, основываясь на нем, нельзя делать верных заключений о том, как отправлялось богослужение в церкви нашей в более отдаленные времена. Оттого устав св. Афанасия как памятник

Х века представляет нам собой весьма важный (по крайности – весьма любопытный) документ. Надеемся, что читатель не поскорбит о том, что мы решились передать к сведению его в точном переводе и вторую половину завещания св. Афанасия.

*

« Какой порядок в собраниях святого и славного придневного Воскресения Спаса нашего Иисуса Христа.

Да будет ведомо, что по миновании третьей стражи ночи, или в 9 часов, падает звонок водяных часов[196], и при звуке его немедленно встают и стучат в била. Братия собираются в притвор соборного храма и тихо молятся. Священник, взяв в руку кадило, кадит сначала алтарь. Вышед же оттуда, вослед предносимого ему светильника, за переднюю решетку[197], проходит северною стороною храма через (придел) сорока святых, и достигши царских врат[198], кадит братий. И сейчас же восходит южною стороной. Вслед за тем братия вступают в храм, держа светильники. Он же сам входит через правый придел[199], и, оставив кадильницу в алтаре, выходит и становится перед очистилищем[200] и начинает тропарь 5-го гласа: Христос воскресе из мертвых. По пропетии его трижды им и братиями говорит пресвитер стих: сей день, его же сотвори Господь. А братия – тропарь. Потом опять пресвитер – второй стих: составите праздник... до конца. Народ опять – тропарь. Он славит. А народ – еще раз тропарь. По окончании же сего, немедленно начинается канон, так как во всю сию седмицу не поем шестопсалмия. Чтение бывает одно – после третьей (песни). Ибо после шестой поем кондак. Пятидесятый же (псалом) – после кондака. По окончании утрени бывает целование, при пении братиями: Христос воскресе. Потом читается: воскресения день [201] . Затем тотчас же эктения и отпуст. На светильничных [202] этой седмицы говорим: Христос воскресе из мертвых, и сейчас: Господи воззвах. Отпустительный (тропарь): Христос воскресе. – Таким же образом – и на повечериях: Христос воскресе, трисвятая песнь и Господи помилуй 20 раз. – В субботу же недели обновления на вечерни начинаем обычный псалом, и сейчас: Господи воззвах. А на повечерии: с нами Бог и далее. В неделю же светлоносную начинается шестопсалмие, и говорим: Бог Господь тяжкого (7-го) гласа, и сейчас канон – один дня: бывает и одно чтение, а святое евангелие – по окончании утрени. Вечером начинается: блажен муж и прочее последование, и воскресные (стихиры) первого гласа по чину недельному. На повечерии: жмвый в помощи, с нами Бог и следующее. В понедельник на утрени поем опять: Бог Господь на первый глас, и одну кафизму псалмов. Потом – степенны на тот же глас, прокимен, всякое дыхание и Евангелие воскресное – первое. Потом 50-й (псалом). Затем канон воскресный. Ибо этот понедельник мы празднуем точь-в-точь как воскресение[203]. Бывают и чтения два. С сего времени повечерия правим полные, исключая вечера субботы, владычнего праздника и памяти святого, требующей упразднения работ, часов и поклонов. В эти дни (начинаются) с живый и далее.

Надобно же знать, что после праздника Антипасхи сейчас по повечериях начинаем панихиду. И до (недели) Всех Святых правим только канон и после него – непорочный (118 псалом). Оттоле же до самого Воздвижения присовокупляем 6 псалмов, на коих и поклоны (бывают) и стояния три. По Воздвижении же правим 12 псалмов и прочие последования до Великой Четыредесятницы. Ибо тогда на[204] каждом трисвятом делаем поклоны со стояниями[205].

Накануне Рождества Христова и Светов (Богоявления), в св. четверток вечером и в св. субботу вовсе не поем повечерий[206], а только трисвятое. Со вторника второй седмицы начинаются службы (т. е. работы). До всех святых на светильничных поем прокимны ежедневные. До праздника Вознесения стихиро-седальны воскресные предшествуют в пении умилительным, апостольским и мученическим, но не крестным.

Надобно знать, что на всех светильничных владычних праздников, Предтечи, св. апостолов и знатнейших святых, когда бывает упразднение от дел, Блажен муж начинается на 8-й глас, затем: Господи воззвах – на глас стихир праздника. Во все же прочие дни: Ко Господу, напеваемый глас.

Да будет ведомо, что до (самой) пятьдесятницы ни часов не поем, ни колен не преклоняем, ни в субботу не поем мертвенных канонов.

Должно знать, что в субботу пятьдесятницы на эксапостиларии бывает поминовение усопших. Поем и, поя, отходим на могилы братий, и там стоя, поем стихиры дня, также и другие мертвенные, и утрояем[207].

Да будет известно, что для ежедневных утренних служб звонок водяных часов бьет по исполнении 7-го часа, для воскресных – после 6-го, а для владычних праздников – в начале 5-го.

Надобно знать, что на каждой утрени мы ставим 8 стихов[208] в простые и 10 в воскресные и праздничные дни. По окончании же чтения, вставая, говорим Господи помилуй 12 раз; после чего опять начинается пение. Такое количество и качество псалмопения продолжается до Воздвижения Животворящего Древа. Да будет известно, что на Успение Всесвятыя Богородицы, т. е. вечером на светильничном по празднественном[209], после предначинательного псалма, тотчас же: Господн воззвах. А завтра на утрени после шестопсалмия опять: Бог Господь, и сейчас же канон. Чтения два. Подобным образом на Рождество Ее и на Введение. Так же – на Рождество Христово и на Светы, равно как и на Сретение Господне и на Воздвижение. В другие же, опричь сказанных, праздники не следует праздновать вдвойне[210]. От Воздвижения до Пасхалии прибавляется и другая кафизмана утренях; присовокупляется и чтение; а на канонах ставим 10, или и более, стихов, смотря по тому, чего требует день и правило[211].

О св. Четыредесятнице. Да будет известно, что в понедельник первой седмицы, ради бывшего утешения братий, полагаем только два антифона псалмов и два чтения и трипеснцы; а после того – три, и три чтения. Встаем же в конце пятого (часа). Потом, отдохнувши несколько после утрени, на рассвете дня начинаем первый час. А если случится в понедельник день праздничный, полагаем одну кафизму псалмов после шестопсалмия; потом 50-й (псалом), а затем канон и трипеснцы. Бывают же и чтения два. Надобно знать, что в сию четыредесятницу, хотя бы и канон пели[212], первый час правим с кафизмою; но чтения на нем не бывает. На третьем же, шестом и девятом – читаем. Должно ведать, что в великую седмицу до святого четвертка поем часы и делаем поклоны, как и в предшествовавшие ей. В великий же четверток, как и в великую пятницу, поем их просто, присовокупляя к ним тропари св. страстей со всем прочим последованием. Надобно знать, что в святую сию четыредесятницу назначается один брат разумный. Со вторника он отправляется на всякую службу и, положивши поклон, говорит: «Братия и отцы! Да внимаем самим себе; ибо умираем, умираем, умираем. Припомним и вечное мучение!» Они же немедленно, оставивши все, что имели в руках, встают и говорят трисвятое, а потом опять садятся.

Да будет известно, что есть два епистимонарха – в каждом хоре по одному. Они напоминают братиям стоять скромно. Они же после звука била побуждают неповоротливых идти в собрание, а у оставшихся требуют отчета в оставлении. Если те оставили не по приказанию и не по нужде необходимой, то умеренными наказаниями возбуждают их к бодрости. – Есть и особенный будильщик, который на утренних чтениях, обходя тихо братий, будит заснувших. – Есть и наблюдатель, который, денно-нощно обходя кельи и службы и другие места Лавры, разводит с подобающею терпкостию и должным наказанием заводящих беседы и безвременные прогулки. Есть и дверник, который, заведывая входом в церковь, требует от не поспевших к началу службы ответа в запоздании; а выходящих безвременно, после одного или двух раз, останавливает.

Надобно знать, что когда мы принимаем братий неизвестных, будет ли то из другого монастыря или и из мирских, ищущих монашества, заставляем их пробыть две или и три седмицы в гостинице для осмотра и наблюдения монастыря. Игумен раз и два должен выставить им на вид все, что может случиться, и если при всем том они пребудут в решении своего помысла, он вводит их, по оглашении, и сопричисляет своей пастве, приказывая приходящему положить поклон братиям, а братиям – помолиться о нем.

Ведать же должно, что у нас есть и отлучницы [213] , по повелению великого Василия, в которых после многих внушений и увещаний заключаются непокорные и упрямые, питаясь там сухарями и учась добродетели. Те же, кои и этим способом не исправляются, но упорствуют в том же самом, после долгого наказания, как больные члены, отсекаются от остального тела, чтобы не передали своей проказы приближающимся к ним.

Известно и то, что стоять в церкви с жезлами, или и просто входить с ними в церковь, а также и коленопреклонения делать на скамейках, в особенности же – на клиросах, все это запрещено у нас, как знак и вина лености и пренебрежения к Богу.

О количестве и качестве пищи и пития и о благочинии за столом. Подобает знать, что когда братия, по звуку колокола, отправляются обедать, на устах у них должен быть стих, то же – и когда встанут из-за стола, до тех пор пока, отошедши в притвор, не принесут благодарения за то, что покушали. Садятся же за стол по принятому порядку. Присутствующий при том наблюдатель без шума, благочинно производит восполнения столов. Бывает же и чтение. Им распоряжается Экклиснарх, заботящийся о том, чтобы чего не успели прочитать в церкви, то было прочтено, и ничего не было опущено, знак же окончания чтения есть стук ложек, бросаемых при последнем кушанье единовременно на тарелки. Равным образом и вино пьют по знаку, и кушанья подают[214] по звонку.

Да будет известно, что от Пасхалии до Всех Святых едим два кушанья – щи и овощи с маслом, – по три фунта в обоих[215]. А в праздники владычние, если не случится приснедье[216], прибавляем и еще одно, т. е. другое жаркое. Употребляем в эти дни и рыбу, если случится, и сыр и яйца[217]. Пьем же за обедом вино трижды. А вечером по звуку удара кто хочет, идет и ест хлеб и другое, что осталось от обеда; потому что нарочного стола для всех вечером не бывает. Вино же – дважды.

В четыредесятницу св. Апостолов по понедельникам, средам и пятницам ни масла не едим, ни вина не пьем. А в другие дни разрешаем на то и другое, воздерживаясь только от рыбы, исключая дней воскресных и праздничных, с коими сопряжено упразднение труда и часов. Должно ведать, что хотя в сказанные три дня седмицы и не едим масла, однако же кушанья готовятся постоянно те же, т. е. щи и овощи.

Тот же устав и для четыредесятницы св. Филиппа. Только тогда, как Великим постом, едим однажды в день.

От святых же апостолов до св. Филиппа по средам и пятницам не бывает вкушения ни масла, ни вина. А если припадет в эти дни владычний праздник или память святого, требующая отдыха, позволяется есть и сыр и яйца[218] и рыбу, и вина, подобно другим (дням), три рюмки за обедом и две вечером.

От Рождества Христова до конца двенадцатидневия питаемся так же, как и во дни пятьдесятницы[219].

Оттоле же опять соблюдается устав задних дней[220] до недели сырной. Сырная же неделя разрешена вся.

О великой четыредесятнице. Во святую и великую четыредесятницу едим однажды в день, кроме субботы и воскресенья, – в первую и среднюю седмицу одно что-нибудь, или боб или горох холодный[221], или соленое что-нибудь[222], если случится, без масла, или каштаны или другие плоды – холодные, на второй же, третьей, пятой и шестой седмице – кушаем так: чечевицу холодную и какое-нибудь варево с тертым орехом, кроме среды и пятницы, в которые кушаем яствы первой седмицы. Во всю великую четыредесятницу вина не пьем, исключая субботы и воскресенья, кроме больных и стариков. Должно знать, что в первую субботу с вечера пятницы поклонов не делаем. Употребляем же в субботу и воскресенье масло и вино – по две рюмки за обедом и по одной – вечером. То же – и в прочие субботы и воскресенья и на св. четыредесять (мучеников) и на акафист и на великий канон. В Великий же понедельник, вторник, среду и пятницу да предлагаются яствы первой седмицы. Во святый четверток вкушаем масло и вино. Во святую субботу в половине і2-го часа начинаем вечерню. По отпусте трапеза не отворяется – затем что литургия оканчивается поздно. И чтобы не отягчить чрева и мысли сытостью, довольствуемся одним благословенным хлебом, выпивая по две рюмки вина в притворе.

О Благовещении. Да будет известно, что в конце четвертого часа, ударяя в било, сходимся в церковь и, начавши литию, идем к св. Николаю, а если время благоприятствует, то и к Предтече. Возвратившись же оттуда, начинаем вечерню без стихословия. Затем вход и полная литургия. Вкушаем тогда рыбу, масло и вино.

Надобно знать, что на средней седмице святыя четыредесятницы предлагается животворящее древо в святую неделю после утрени, и покланяемся все[223].

Порядок общины братства, таким образом, сказан уже. Каждый же имеет позволение, по присущим ему крепости и усердию, подвизаться, разумеется, по слову и по совету своего духовного отца и игумена.

О соразмерности в службах. Надобно знать, что в первую седмицу св. четыредесятницы и в Великую братия не занимаются внешними службами, упражняясь в церковном последовании, во внимании к самим себе и в чтении, не выходя на внешние работы; разве случится что-нибудь необходимое, и игумен прикажет кому-нибудь из братий найти. Праздны пребывают также и в седмицу обновления, особенно же до среды. В прочие же дни четыредесятницы после зова к первому часу назначенные для внешних работ отправляются каждый на свою службу. Те, кои трудятся вблизи обители, собираются в церковь на славословие светильничного[224] и идут в трапезу. А кои отошли дальше, приходят к повечериям.

Кузнецам, погонщикам, корабленикам и древоделям, когда работают, дается в третьем часу хлеб и вина по два красоволя, кроме понедельника и средо-пятницы. В эти дни мы не желаем, чтобы ктонибудь пил вино, кроме больных. Те же, кои посылаются на другие службы и не могут пробыть целый день без пищи, получают хлеб и едят его с водою, но без вина. Вечером же предлагается им и вино, хотя бы случилось сидеть им и в трапезе. – По миновании же св. четыредесятницы погонщикам и кузнецам дается ежедневно прежде обеда хлеб и один красовол вина, как несущим работу тяжелую. Так же и древоделям и корабленикам, когда трудятся. Подобным образом дается по одному красоволю и виноградарям, но только во время ухода за виноградом. Так же – и работающим в пекарне, когда месят тесто. Все же прочие довольствуются общим положением. О снисхождении к некоторым малодушным и больным все отдается на суд предстоятеля. В четыредесятницу Рождества Христова по средам и пятницам вино не дается никому, кроме больных, и кому настоятель дать заблагорассудит. В прочие же дни той же четыредесятницы, т. е. в понедельник, вторник и четверток, когда братия едят один раз в день, кузнецам, погонщикам, древоделям и корабленикам дается перед обедом по два красоволя. А когда случится память святого, привносящая упразднение часов, и стол бывает дважды в день, то сказанные мастера получают по одному лишнему красоволю, если заняты работою; если же не имеют дела, довольствуются и они положениями братства.

Относительно больных братий определенного устава нет. По свойству болезни каждого, мы должны призирать и утешать их.

Надобно знать, что в те дни, когда бывает упразднение дел телесных, не на празднословие и смех должно употреблять их, но более на молитвы и на чтения, дабы не суд себе, а просвещение души и духовную благодать получить в такие праздники.

Должно ведать, что есть древнее предание и законоположение отцев, чтобы братия объявляли свои помыслы и тайные деяния предстоятелю, или кому он заблагорассудит, и от него получали канон.

Непозволительно никому из братий приобретать, без воли и согласия игумена, какую-нибудь собственность, напр., мебель, деньги. Это запрещено совершенно нашими божественными отцами и великим Василием.

Надобно знать, что каждый брат должен иметь рубашки, две верхних одежды, одну шерстяную (одежду), кукуль, два платка – один малый для служб, другой – более глубокий (?) – употребляемый по закону в церкви, тяжелую мантию, сапоги, калиги и постель.

В воротах монастыря да стоит разумный старец, или и не старый, но с благим разумом человек, – приставленный принимать и давать ответы. Привратник этот свою келью должен иметь близ ворот, чтобы приходящий всегда находил сейчас, от кого получить ответ, и чтобы не случилась и не прошла (незамеченною) какая-нибудь кража предметов ремесленничных. Производящие какую бы то ни было покражу вещей обители заслуживают смерть Анании и Сапфиры. Но те телесно, а эти душевно наследуют смерть – с проклятием.

Таково все, что мы узаконили. Желаем, чтобы оно всегда читалось в собрании, – чтобы никто из братий не отговаривался неведением.

Господь да подаст нам, в полном убеждении принявшим сказанное, показать плоды, достойные духа, благоволением Бога и содействием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава со Отцем и Святым Духом во веки веков. Аминь».

Статья VIII. Скит Молдавский. Афон. Керасия

Св. Гора. 23 авг. 1859. Скит Молдавский

Ἐι δὲ σηκώνεσαι ταχὺ, σὴν Λαύραν καταβαίνεις,

Καὶ κάμνεις τὴν πανήγυριν τ’ ἁγιου Ἀθαναδίου.

Μάλιςα καθεσαι ἐκε͂ι ἔως ἐπεισαυρίου.

Ἔπειτα πρὸς τὸ δειλινὸν μὲ πᾶσαν ὀρδινίαν

Ἀπὸ τὴν Λαύραν γέπνεσαι μὲ πλειςην συνοδίαν.

Περιπατε͂ιτε σύντομα, πᾶτε ςὴν Κερασίαν.

Ζὰν ἀναβῆτε, μένετε νύκτα ςὴν Παναγίαν.

Καὶ τὸ ταχὺ μ’ εὐλάβειαν, μὲ κὸπον, μὲ νηςείαν

Τὸν Ἀθων’ ἀναβαίνετε μὲ πλριςην προθυμίαν

Κ’ εἰ μὲν συμφωνήσετε μ’ ὅλην τὴν συνοδίαν,

Τὴν νύκτα μένετε ἐκε͂ι, καὶ κάμνετ’ ἀγρυπνίαν.

Ζὰν ξημερώση τὸ πρωὶ ποιε͂ίτε λειτουργίαν.

Ἔπειτα καταβαίνετε πάλιν ςὴν Παναγίαν.

Καὶ γευματίζετε ἐκε͂ι μετ’ εὐχαριςίας....

Так стихотворил, много лет назад, подобный мне поклонник[225], из Лавры св. Афанасия взбиравшийся на верх Афона. Видно, что в его время сходившиеся в Лавру на праздник преподобного (5 июля) имели обыкновение, на следующий день, посещать верхушку горы. Время года, в самом деле, весьма благоприятное к тому. Ранее и позже того, на крайних высотах Афона чувствуется холод, особенно ночью. Притом же избыток влаги в весеннем и осеннем воздухе весьма часто венчает темя горы облаками, сквозь которые пытливый глаз зрителя напрасно бы искал увидеть ту дивную и несравненную панораму, которая оторванному от суеты земной сердцу инока, по выражению одного посетителя верха афонского, говорит «неведомым языком неслышимые глаголы невидимого мира», – столько внятные и столько грустные и столько сладкие, что если бы не слезы, их не вынес бы сдавленный и сокрушенный организм. О горы, горы! На горы, душе моя, воздвигнемся, отнюдуже помощь идет. Опять пелся этот, из детства запавший в глубь души, стих умиленного священнописца! И где ж приличнее было ему сходить с привыкших уст, как не на Горе, к которой с юных лет стремилось воображение (если не сердце) как к некоему святилищу, от которого действительно помощь идет, как бы неиссякаемою некою струею дарований стекая с ее благодатных высей. «Один вид Горы сей, – говорил мне один добрый инок, – имеет в себе силу, какой не имеют 100 всенощных бдений». Если такова Святая Гора издали, то можно представить, каких чувств не веет она в душу идущего по ней. Я имел слабость от нетерпения заранее рисовать себе картину ожидаемого утешения; ибо знаком уже был с горами, хотя и не святыми, и хорошо знал, каким тонким и чистым холодом веет от них – даже не отмеченных историею, даже не прикрашенных славою – на посетителя, которому очеловеченный низ земли не внушает более мысли о небе. Но здесь нечто новое, еще неведомое, еще не испытанное, чаялось мне. Здесь не Парнас уже был передо мною с его чарующею панорамою баснословия, скорее к земле, чем от земли влекущею мысль путника. Не Аполлон с лирою и песнею ожидал меня на верху Горы, а дух чудотворящего подвижничества с молитвою и благословением. Весь скудный запас благого одушевления я нес с собою на Гору, чтобы там направить его, как отрицательный ток духовной жизни к положительному влиянию неба, и вызвать искру. Но зачем предварять то, что будет в свое время? А может быть, еще и не будет. В душе нет своих, урочных, приливов и отливов. Взойдя на Святую Гору, может быть, увидишь под собою один только географический Афон, одну физическую громаду камня, и ничего более, – скажешь только вместе с Страбоном, что это «гора сосцевидная, острейшая, высочайшая», что «обитающие на верхушке ее видят восходящее солнце за три часа прежде, чем жители восточного поморья», или, вместе с другим путешественником, – что заходящее солнце стелет тень ее по всему морю, по Малой Азии и, наконец, по небу! Подождем. А между тем отведем взор от подавляющих громадностью высот к скромной подошве их, чертимой тонкою нитью с движущимися по ней пятью точками – это были мы, смиренные поклонники, пробиравшиеся тонувшею в кустарнике тропою к скиту Св. Иоанна Предтечи на ночлег, 22 числа августа 1859 г., вечером.

Мы давно уже оставили дорогу, ведущую от Лавры к монастырю Св. Павла, и взяли направление к югу. Вскоре увидели перед собою на высоте холма возводимое здание, довольно обширное для пустыни. Когда мы приблизились к нему, окрестность огласилась веселым, хотя и нестройным звоном, которым нас приветствовало молдавское братство нового скита. С первого раза было видно, что скит сей взял за образец себе наш русский «Серай», или скит Св. ап. Андрея. С первого же раза долгом человеколюбия было пожелать ему и серайских успехов. В настоящее время он пока состоит из старого дома с малою церковью, половины нового дома и выведенного до окон нового «собора», украшаемого с роскошью, нежданною для начинающегося скита. Мы нашли стадо без пастыря. Начальник обители отправился в свое отечество за сбором. Братство утешило нас своим великим смирением, братским радушием и истинно иноческою простотою. Бедность – по выражению афонскому, святая – печатлела себя на всем, но не на душе добрых отшельников. Душа видимо была полна даров Божиих. Под убогим кровом преобразуемой в скит келлии провели мы исполненную глубокой тишины пустынной ночь.

Воскресенье. Весьма любопытно было для меня видеть и слышать румынское богослужение. Я воспользовался столько благоприятным к тому случаем. Ради праздничного дня утреня совершалась с возможным чином и благолепием. Малая, и весьма невзрачная, церковь то освещалась ярким светом свеч, то погружалась почти в совершенный мрак, при мерцании двух закрытых лампад, освещавших только книгу чтеца, при чтении шестопсалмия и псалтири. Братия то стояли, то садились. Поклоны делались только в урочное время. Канонарх, лишний совершенно при греческом пении, не казался менее лишним и здесь. Во всем видно было строгое следование греческому порядку, без малейшего отступления в пользу особенностей языка и народности. Оттого можно совершенно забываться и воображать себя между греками. Но изредка слышимые славянские звуки обличали хотя того же плана, но не ту же постройку. И что за чудная смесь! Слышится как будто: Κύριε ἐλέησον, а различается: Domine милу е́шти. Как сочетались между собою Dominus и милую? Слушая подобные необычайности, сначала чудишься, а потом восторгаешься духом, вразумляясь, как бы против воли, во вселенское значение Христовой Церкви – единого стада Единого Пастыря! Многих соотчичей пленяет и радует, когда они слышат родное слово в устах чуждого народа, и в частности – в богослужении румынов. Отрешимся от детского тщеславия. Пусть слово наше не слышится там, где оно не понимается. Пусть вместо него слышится лучше, не менее наше, православие – общее нам со всеми другими народами единой, святой, соборной и апостольской Церкви! Приятное всегда должно уступать полезному. Это житейски мудрое правило приложим и к делу веры. Полезнее нам слышать в открытых к нам устах румына: miserere, нежели в отвращенных от нас: милу е́шти. Полезнее (да, конечно, и – приятнее) иметь в лоне православия целый народ и язык латинского племени, чем бесхарактерную смесь греко-славоалбано-латинов. Говорю это с целью приготовить себя и других к весьма возможному, и даже вероятному, изгнанию славянских слов из языка романского, о котором весьма заботливо помышляют в Валахии и Молдавии тамошние патриоты. Да не опечалит нас и да не охладит нас к достойному всякого сочувствия православному братству румынскому этот остракизм славянского языка! Напротив, да послужит нам примером к подобному же освобождению и своего родного слова от нашедших на него двадесяти языков. Увлекаясь блестящим представлением разнообразного в едином, столько приличного Христовой Церкви, я желал даже, чтобы румынское богослужение отличалось и румынским пением. Ибо думаю, что греческие напевы (гласы) приятны и умилительны в Греции и между греками, как наши – у нас; но ни теми, ни другими не ограничивается, конечно, область молитвенного песнословия.

Между утреней и обедней был небольшой промежуток. К литургии подошел один, славный на всю Св. Гору, псалт, молдаванин родом, в совершенстве знающий греческое пение. Он пел, в утешение наше, одно из самых трудных музыкальных сложений песни херувимской, но не только не пленил сердечного слуха моего, а, напротив, еще более заставил меня пожелать, чтобы новый кукузель изыскал и новые способы умилить душу, отыскав их не в книгах и не в своей душе, уже привыкшей судить и чувствовать по книгам, а в глубине народного чувства, в излияниях его чистой, бесстрастной скорби по лучшем бытии, как удалось нам отыскать наши 8 гласов, чистых, возвышенных и трогающих, и услаждающих, и печалящих, и восторгающих дух столько же своею меною звуков, тонов и темпов, сколько и содержащеюся в словах песни мыслью.

С полночи погода переменилась. Все утро шел дождь. После долгих рассуждений, что делать и на что решиться, положено было ехать вперед, по кр. мере до келлии Керасья, а там «высматривать время». Кстати на тот час прояснилось небо, а прибывшие с горы пешеходы уверяли, что «с той стороны ничего нет». Довольно неясное и уклончивое, свидетельство это очевидцев той стороны послужило, однако ж, нашему нетерпению достаточным основанием к тому, чтобы не терять времени. Напутствованные всем пустынным радушием добрых скитников, мы отправились ввысь Афона. Зачинающаяся обитель еще долго привлекала к себе взор мой. Что из нее выйдет? Составится ли хотя один значительный приют на Св. Горе для народа, столько веков обстраивавшего, питавшего и содержавшего, можно сказать, всю Св. Гору, и присельствовавшего на ней всегда только страннически, служебно и работно? Встречаются в истории явления, над объяснением коих считается излишним трудиться – до того они кажутся естественными, – а между тем они составляют загадку, содержащую в себе смысл, без сомнения, глубоко поучительный. Для меня же, чем ближе, по-видимому, подходил я к решению ее, тем печальнее казалось исследование. Вот опять они созидают – эти влахи, вечные работники Св. Горы, – созидают, по обычаю, в размерах широких и как бы непосильных. Для кого созидают? Вот опять падший властелин сыплет червонцы на великолепное мраморное убранство церкви. А кто знает, не останется ли еще раз от его усердного начинания вся та же мертвая буква, начертанная где-нибудь на мраморе или на штукатурке, так часто и так равнодушно встречаемая на Св. Горе, – гласящая: «Иждивением такого-то Ио. воеводы угро(или молдо-) влахийского создася», и пр.?

С возвышением нашим на Гору нам поминутно начали открываться новые и новые виды на сходящие к морю зеленые кряжи ее и на самое море, открытое до дальнего Эллиспонта. Но скоро мы лишены были этого удовольствия. С быстротою ветра на нас налетело облако и закрыло от нас все, даже – нас самих друг от друга. Оно густело по мере того, как мы подавались вперед, и наконец стало падать на нас дождем, по временам проливным. Так мы ехали часа два, поднимаясь все выше и выше, едва различая сосед соседа и с ужасом смотря с одной стороны на грозные скалы, нежданно выступавшие из тумана впереди дороги, а с другой – на матово-белую бездну, в которой тонули чуть обрисовывавшиеся верхи дерев. Это занимательное, но прискорбное обстоятельство лишило меня удовольствия видеть самую дикую пустыню афонскую, в которой прозябали и благоухали лучшие цветы человечества, дававшие плод, ведомый одному Богу. Путь наш был труден и томителен. Скудное удовольствие сознания себя в облаках не вознаграждало собою постоянной муки от страха разбиться о первый сук нависшего над дорогою гигантского дерева или о камень, скользящий под копытом животного. Требовалось непривычное одновременное внимание к трем-четырем разнородным предметам, а в незатворенную дверь души теснилась еще ненужная память стольких других, в минувшем, путешествий моих по разным горам – от Урала до Апеннин, влекшая за собою бесконечную вереницу мыслей, образов, ощущений. «Берегитесь», – вскричал мне заботливый спутник в одном более других трудном месте. Вместо мысли об осторожности слово его мне донесло из тумана образ его самого, а с образом – память другого нашего совокупного путешествия с ним. На белом поле воздуха мне вдруг очертился виденный тогда ствол дуба или каштана, обвитый густо плющом; в ушах прозвучали давно забытые слова: «О дружба! Это ты!», сказанные тогда спутником без особенной, конечно, мысли. Бесстыдная, по выражению подвижников, птица, т. е. мысль, привязалась к пойманным, так сказать, на лету словам, или, точнее, – к поэтической форме их, и стала составлять в подобие их другие вариации на ту же тему – в ожидании нового слова и нового образа. Утомление есть тот же сон! Наконец, к немалому утешению нашему, туман начал редеть со стороны юга. На нем стали обрисовываться как бы малые острова, с извилистою каймою, наподобие рисуемых на географических картах. То были глубокие отверстия облака, сквозь которые не без радости усмотрено было нами далеко внизу рябеющее и блестящее под лучами солнца море. Вскоре и на нас пал живительный луч запоздавшего светила. Все приняло веселый вид. Удалявшийся от нас пар получил те самые легкие и игривые очертания облаков, которые так пленяют взор, устремленный к ним с долу земного. «Величие мира сего! Это ты!» – воскликнул я на прежде заданный тон. Это твой образ, чарующий отдаленное от тебя ничтожество и охватывающий его – вошедшее в тебя – мглою и пустотою! «Лучезарное прошедшее! Это ты!» Это твой образ, к которому с такою любовью и отрадою приникает мысль, влекомая полетом времени к отцветающему будущему, и от которого в свое время усильно отвращалась, тяготимая его тусклым покровом, его крепкими невзгодами! «О, наука! Это ты» – ars longa, – летучая, воздушная, призрачная, – из ничего составляющаяся и в ничто образующуюся, – не весть, откуда идущая, и не знать, куда уходящая! Это твой образ – зримый и неуловимый, уловленный и незримый! Кто далек от тебя, тот не нарадуется на облик твой. А кто войдет в глубину твою, не зрит в тебе ничего, кроме паров и тумана – тусклого, хотя и светлого, – рассеянного и рассевающего, давящего и проницющего плоть и кости! «O, vita brevis! Это ты!» «О, надежда! Это ты!» О, ... и пр. Не было бы конца этим вспышкам, выдавленного парами небесными красноречия, если бы новость предметов не разбудила задремавшего работника действительной жизни – рассудка.

Мы приехали к келлии: Керасья, или Кераша – по выговору соотчичей. Эта самая высшая по местоположению обитель афонская. Нам нужны были покой, теплота и хлеб. Все это в избытке мы нашли у убогих келлиотов. Отдохнувши и обсохши, я вышел взглянуть на древности керасийские – остатки времен еще языческих. Их описывали мне в виде огромных стен так называемой киклопской постройки, простирающихся уступами по скату горы на большое пространство. Я мог видеть их только издали. Это были серые груды камней с геометрическими очертаниями, обнаруживающими несомненно участие в них труда человеческого. Впрочем, вид их мало отличался от естественных обрывов скалы, чуть ли не составляющей наибольшую часть древних построек. Видно, что иродотовские афонцы старались по возможности довольствоваться тем, что доставляла им природа, и о зданиях вековечных мало помышляли. Такова была издревле задача Св. Горы! У меня с собой была выписка об Афоне из Страбона. Давно хотелось мне взглянуть на любезную Гору из древности более глубокой, чем все святогорские свидетельства, преданья и поверья о ней. Настоящая минута благоприятствовала тому. Место, на котором я стоял, без сомнения, принадлежало одному из давно исчезнувших пяти городов афонских, и именно Акр о́фою, т. е. афонскому Вышгороду. Вот что сообщает Страбон об Афонском полуострове:

«Афон имеет пять городов: Ди о́н, Клеоны, Фисс, Ол о́фикс, Акр о́фой. Последний лежит у вершины Афона. Это гора высокая, сосцевидная. В то время как орющие на вершинах ее уже устают от солнечного зноя, у обитающих на берегу только что начинается пение петухов. На берегу этом царствовал фракиец Ф a ́мирис. Занятие его было то же, что и Орфеево. Здесь же показывают и прокоп возле Аканфа, которым Ксеркс пересек Афон и прошел из Стримонского залива, проведши в него (прокоп) море. Димитрий Скипсийский не думает, чтобы плавали когда-нибудь прокопом этим. Здесь Алексарх Антипатров выстроил город Уранополь, имеющий 30 стадий в окружности. Заселили же полуостров сей некоторые из пеласгов с острова Лимно, разделившиеся на пять городков – Клеоны, Олофикс, Акрофой, Дион и Фисс».

Те же самые пересчитывает на Афоне города и Иродот. Только на перешейке, «где оканчивается Афон», по словам его, стоит греческий город Сйни, а не Уранополь, как говорит Страбон. По всей вероятности, городом неба вместо саней переименовал его педант Алексарх, как столько других Имярек- полей явилось впоследствии в Фракии и Мисии при императорах взамен местных, народных имен ( Струмница – Тивериополь, Пловдив – Филиппополь, Преслава – Иоаннополь, Маркианополь, Аркадиополь, Феодосиополь, Максимианополь, Диоклитианополь, Адрианополь, Траянополь, Клавдиополь... и пр. – все, конечно, водворившиеся на местах каких-нибудь «варварогласных» городов и сел). Впрочем, кроме С a ́ни и Уранополя, в той же местности упоминается еще и Аканф – город или по крайней мере пристань при море. Хиосец Скимн [226] в своем стихотворном «Путешествии» называет его «приморским городом, заселенным андрийцами» (жителями острова Андро), лежащим при самом Прокопе Ксерксовом. Что ж касается до внутренних городов полуострова, археологам предлежит труд и честь расставить их по своим местам. В обоих Страбоновых списках они размечены различно. В первом никакого следа географического соображения писателя заметить нельзя. Во втором оно обозначается. Известно, что полуостров вытягивается в море длинным, изломанным параллелограммом, от самого материка мало-помалу возвышающимся и в самой оконечности вставшим острым пиком. Естественно потому искать бывших заселений его либо на той, либо на другой стороне его. Взявши за точку исхода в этом исследовании имя Акрофоя (в местности коего не может быть ни малейшего сомнения), помещенного Страбоном посередине остальных четырех имен, мы на долю каждой из сторон присуждаем по два города. Какие на какую назначить, мы не беремся. Кто удосужится и сочтет возможным и полезным решить вопрос этот, тому поможет в труде его, кроме археологии, и топография полуострова. Мы с своей стороны считаем долгом в руководство будущему исследователю сообщить, кроме показаний Иродота и Страбона [227] , еще свидетельство Скилака [228] – географа, который с большею, чем оба те, определенностью размещает староафонские заселения. Он плыл в своей книге от Македонии к Фракии, след<ственно> с юга на север, и подъезжал к Св. Горе с ее юго-западной стороны (как и упомянутый стихотвор Скимн), и так как при этом строго держался прибрежья, то и можно с достоверностью полагать, что исчислил города в том порядке, в каком их видел. Только вместо пяти, у него являются шесть городов. Кроме упомянутых пяти у него есть еще город Харадрин. На юго-западную сторону приходятся, так<им> обр<азом>, по его показанию, три города, а на северо-восточную – два.

Неудержимо влечет меня к себе древность. Раз коснувшись ее даже ненароком, не хочется уже расстаться с ней – по кр<айней> мере, хочется сказать все, что доступно моему ведению и разумению о том или другом ее предмете. Оставить трех старых рассказчиков об Афоне разногласить между собою не хочется, а помирить их не предвидится возможности. Прибавлю к ним еще четвертого, писателя с высоким талантом и первостатейным авторитетом, – Фукидида, который сам воевал близ Афона и жил в соседней Фракии. Он весь полуостров афонский называет именем Акти, что значит выдающийся берег или мыс, с свойственною ему точностью определяет место города Сани, полагая оный на оконечности Ксерксова прокопа[229], обращенной к острову Эввии[230], след<ственно> на южном приморье афонского перешейка. Аканф, таким образом, согласно с Скилаком, займет место у противоположной оконечности Перекопа, на северном приморье. Исходные точки исследования посему обозначаются со всею желанною точностью. Срединная точка – Акр о́фои – также не подлежит сомнению; ибо и Фукидид ставит город сей, подобно другим писателям, средним между остальными. «Другие же города, говорит он, – на Акти суть: Фиосс, Клеоны, Акрофои, Олофикс и Дион». Еще новая расстановка! Но уже ее нетрудно принять за окончательно верную. От Скилаковой – наиболее вероятной – она почти не отличается. Разница в городе Дионе. Из сличения обоих писателей видно, что Дион лежал ближе всех других городов к перешейку и, думать надобно, занимал место не при том или другом море, а где-нибудь посередине еще мало возвышающегося там хребта афонского, так что мог быть причисляем и к южному и к северному порядку городов. В древнейших (XI в.) святогорских актах упоминается монастырь Ксирокастра, т. е. Сухой крепости. Кто жил в Греции, тот знает, что словом καςρον означается с давних времен у нынешних греков: старый город, городище. Это-то «сухое городище» и могло быть остатком одного из исчезнувших городов, и может быть, именно Диона, как наиболее важного, по-видимому, из всех пяти других. К сожалению, и самый монастырь Ксирокастрийский давно уже исчез и из актов, и из памяти святогорцев. За тем, порекомендовавши будущему исследователю держаться Фукидидовой росписи, мы оканчиваем дело с городами.

Кто жил в стародавние времена на Афоне? В Греции подобный вопрос всегда находится в связи с другим: кто населил первоначально то или другое место? Стесненность пределов древней Греции и сухая почва ее издревле гнали предприимчивый народ вон из отчизны. Страсть к поселениям сделалась болезнью наследственною всего племени. А может быть, само это племя научилось странствовать и переселяться от других народов, не раз набегавших на Грецию с мирным оружием торговли и просвещения. Так или иначе, только в древности первое слово на устах грека – историка или географа было: кем, т. е. каким из городов греческих, заселено то или другое место земного шара? Конечно, при этом не обходилось без предположений и самохвальных притязаний, охотно прощаемых передовому народу древности ради его великих услуг человечеству; но большею частью утверждения греческих писателей о заселениях их предков по берегам морей Великой Пучины и Эвксинского Понта должны иметь полную достоверность. Итак, кто заселил Афон? По Страбону, эретрийцы (жители важного в древности города на острове Эввии, т. е. Негрепонте) населили города около Паллины (противолежащего Афону полуострова) и Афона. Что-нибудь, конечно, они заселили, но чтобы в такой обширности, как уверяет Страбон, – в этом можно усомниться. Сам же он поможет нам в этом, и без того нетрудном, деле. Он говорит в другом месте, что жители 5 афонских городов были пеласги с соседнего острова Лимно, а на Паллине жили гиганты – народ «нечестивый и беззаконный». Несомненно можно положить только то, что перешеечный город Сани был действительно населен греками, и именно андрийцами. Иродот называет его Πόλις ἑλλάς. Несмотря, однако ж на все это, Скилакс всем шести городам афонским придает любезное ему имя Ἑλληνίς. И здесь мы опять завершим разбор свой Фукидидом. Его свидетельство положительнее всех других. «В них (городах афонских) живут, – говорит он, – народы варваров двуязычных; есть часть небольшая халкидцев [231] , но большая часть пеласгов – тирсинов, заселивших некогда и Лимн и Афины, – есть часть висалтийцев и кристонцев, есть и идоны. Живут же в малых городках»[232]. Вот сколько народов жили некогда на Св. Горе, как бы в предзнаменование нынешней ее разнонародности! Не ушел я, так[им] обр[азом], от «пеласгов». Если не на Тайгете, то на Афоне встретился с ними! Но как я удивлен был, узнавши здесь из Фукидида в первый раз, что первые заселители славных Афин были некие тирсины (Τυρσηνοί). Латинский переводчик Фукидида передает их именем Tyrrheni, т. е. этруски. В самом деле, тот же Фукидид, описывая итальянскую кампанию афинян при Никии[233], называет этрусков Τυτσηνοί. Итак, Афины заселены этрусками!

Итак, этруски суть пеласги[234]. Не дойти бы мне до таких блестящих открытий (для меня) и в самом царстве Пеласга́ – в Пелопонисе, или в Пеласгии, как называет нынешнюю Морею писатель Эфор! Что ж после сего усиливаетесь вы, пламенные патриоты афинские, воображать и хотя не верить, но уверять других, что пеласги суть нынешние арваниты или албанцы?[235]

Пора, давно пора возвратиться в убогую келлию Керасья. Много осталось недоговоренного об Афоне той эпохи, когда он еще не был горою святою, хотя, с помощью этимологической натяжки, и мог называться горою Невинною [236] . Но и то, что сказано, выходит далеко за пределы дум и речей смиренного «поклонника святыни». Нынешний Акрофой с большею справедливостью можно украсить именем έλληνίς, чем прежний. Все отшельники керасийские – греки. Они видимо рады своему месту, которое в летнее время может поспорить в удобствах с наилучшими местностями земли. Но зимой здесь могут жить только привыкшие к глубокому северу. Несмотря на это, впрочем, ни один русский нейдет сюда. При Барском тут было пять или шесть келлий. Теперь я не видел иной, кроме той, в которой мы остановились. При ней есть и церковь, в коей в урочные времена братия освящают свой тяжкий труд теплою, конечно, молитвою; ибо не имеют праздного времени для того, чтобы запастись рассеянностью к приходу в церковь. Есть при келлии большой огород со всеми овощами севера; но возле огорода тут же и виноградник. Есть в Керасья ели, дубы, ореховые деревья, каштаны и маслины, свидетельствующие о климате многих широт земли. Таким и должен быть всенародный Афон!

Керасиоты славятся хорошею жизнию; чего и естественно ожидать от глубокой пустыни, их окружающей, и от горькой нужды, им сожительствующей. Где нельзя отличить старца от послушника иначе, как только по большему усердию в работе и по меньшему желанию показаться перед вами, там, конечно, нельзя не признать присущим тот дух истинного иночества, на зов которого столько веков уже с одинаковою охотою откликается человечество, протестуя тем постоянно против древнего на него навета в желании быть божеством. Любезное миру я здесь слышится так редко, что я даже не мог услышать его в течение двухчасового пребывания у келлиотов. Предмет особого рода привлек к себе мое внимание здесь. Я встретил дурачка, молодого послушника, жившего прежде в Русике и отличавшегося образованием. По общему мнению, это не помешанный, а юродивый. Замечательное психологическое явление! Я счел долгом воспользоваться благоприятным для наблюдения случаем. Мне хотелось вызнать из глаз притворившегося скудоумца, до какой степени можно отпечатать мысль о своем безумии на лице, в котором необходимо должен отражаться ум. Разодранный халат, растрепанные волосы и странные телодвижения ничего не значат в подобном вопросе. Что же я нашел за ними? Печальную, глубоко затаенную, усмешку, говорившую, кажется, всякому: и ты еще не прозрел! Еще не видишь перед собой своего гроба? На вопрос мой, зачем он тут и что делает, он ответил впившимся в меня, но совершенно холодным и как бы не ко мне относившимся взором. Это в порядке вещей. Я сказал ему: «Хочешь денег?» Он немедленно протянул руку. И это не дивно. Мне закричали сзади, чтобы я не давал ничего; потому что здесь денег не берут. Вместо денег я подал испытываемому платок. Он взял и долго не отдавал его потом усиливавшимся отнять у него ненужный подарок братиям. Здесь, конечно, он стоял уже на черте вольного помешательства. Не-помешательство отдало бы сейчас вещь, которой нельзя удержать.

Время было отправляться в дальнейший путь. Спутники торопились, чтобы засветло добраться до панагии – обычного места ночлега горних странников. А я желал бы еще продлить добрые впечатления гостеприимной келлии. Она мне напомнила наш угрюмый, полузабытый уже мною север. Пересмотревши столько мест на Св. Горе, я не раз спрашивал себя: по мне ли та или другая обитель, тот или другой уют отшельнический, дол, лес, вертеп, приморский берег? До сих пор ответа утвердительного не было. В первый раз здесь мне показалось, что место это похоже на то, которое издавна рисовалось перед взором души, мечтавшей об иноческом подвиге. Здесь бы жить двум или трем, собранным во имя Христово! О, как бы дружно мы потекли по «этому тихому, скорбному пути самоотвержения и христианского подвижничества!» Столько памятные из одного дружеского письма слова эти, излетевшие от самой светлой и чистой личности, какую я знавал, мне припомнились, конечно, и здесь, и притом – в самой резкой очертательности и грустной до слез исторической обстановке. Где, как не на Афоне, место для подобных припамятований? Да, потекли бы... но где же ты, утекший еще в юности от друзей своих в даль недостижимую?[237]

Из келлии взяты были нами св. сосуды и другие потребные для богослужения вещи. Старцы напутствовали нас благословениями. С полчаса дорога наша шла местностями весьма приятными, частью лесом, частью полянами, по земле мягкой и тучной, все поднимаясь косогором до одного утеса, за которым открылось зрелище совершенно противоположного рода – огромнейшая каменная покатость, от самой вершины горы сходившая в пропасть и вся заваленная темно-серыми каменными глыбами, так, как бы это была своего рода лава, изрыгнутая горою, вероятно, в минуты неописанного ужаса для всей окрестности. Это грозное и поразительное море каменное мы переезжали молча, как бы боясь, чтобы движение наше по нему не нарушило его покоя и массы не двинулись вместе с нами в бездну. Затем опять начался лес огромных сосен с роскошною под ними зеленью. Подъем был очень крут, и измученные животные поминутно останавливались для отдыха. Наконец мы выехали на одну площадку и увидели перед собою две малые хижины, у коих и остановились. Это место называется попросту: Богородица (παναγια), от церкви, посвященной Божией Матери, устроенной в одной из хижин.

Сладость отдыха увеличилась наставшею прекрасною погодою, полагать надобно, что мы были на высоте 5,000 футов. Глаз обнимал обширнейший вид на восток, юг и частью запад. Море, казавшееся плещущим у ног наших, было так далеко, что большого труда стоило отыскать на нем пробегавший между горою и македонским берегом пароход. Он казался малою щепкою. Острова Спорадские синели темными пятнами на светлой скатерти Архипелага, уходившей далеко за них до чуть видных очертаний Негропонта, коего высокий, столько знакомый мне, конус Дельфи зрелся как бы на небе, отделенный от земной поверхности. И вся ломаная линия фессалийского берега до другого подобного конуса горы Оссы виделась в подробностях, и звала душу невольно к воспоминаниям времен отдаленнейших. Мне зрелись как бы преемственно несущимися по морю и флот завоевателей Трои, и бедствующий флот Ксеркса, и флот Константинов, и флот крестоносцев, и наш флот победоносный – рассекавшие некогда сии исторические воды. Зрелось и то малое судно, которое с надутым парусом стояло неподвижно против магнитизовавшей его Горы и высадило потом на нее ее первого пустынножителя, Петра – и то, которое многократно приносило и относило «отца отцев» Афанасия, – и то, которое, во исполнение святогорского устава, понесло нетленные останки третьего светильника афонского, Павла, на противолежащий полуостров, но занесло в Константинополь, – и столько других кораблей, кораблецев и малых ладий, в течение многих веков несших теми же водами к тому же средоточию духовного подвига людей, желавших избыть мира! Только одного корабля не мог разглядеть я за глубокою историческою мглою, несмотря на все усилия души увидеть его, – корабля, на котором, по преданию афонскому, принесена была некогда Божия Матерь к своему «достоянию».

Из мира минувшего я вызван был к настоящему хлопотами спутников, производивших тригонометрические съемки разных отдаленных точек обширнейшей панорамы. Вскоре заходящее солнце дало нам возможность поверить и известное наблюдение над тенью Св. Горы, стелющеюся через весь Архипелаг до линии горизонта и встающей над ней вертикально в виде пирамиды. Наблюдение сделано точно, хотя явление само довольно просто. С закатом солнца разлившаяся в воздухе хладная сырость заставила нас искать убежища внутри хижины около дымившегося всю ночь очага. Незабвенный Плака в свой ночлег здесь не имел этого утешения, ибо «не имел при себе ни огня ни светила. Потен сый и утружден и постелю имый некия тамо обретшияся ветви кедровыя с листвием колющим аки иглы, не без страдания» провел наш боголюбивый паломник «оную нощь, больше бдящи, нежели сеящи». В таком же полусне провели и мы свою ночь, улегшись тоже на колючих ветвях. Мне все думалось, что я увижу во сне бедного странника, к которому имею столько сочувствия. Вместо него приснился Алкивиад! Непрошеное последствие археологических исследований минувшего дня.

Радостно встретили мы зарю дня, обещавшего нам высокое удовольствие совокупного обозрения всего афонского полуострова. Отслужив в церкви Богоматери утреню, мы пешие стали взбираться по каменистому темени горы к ее вершине. Я облегчал труд восхода мысленным пением любимого, и весьма соответствовавшего обстоятельствам, стиха: Приидите, взыдем на гору Господню, и в дом Бога нашего, и узрим славу Преображения его, славу яко единородного от Отца, светом приимем свет, и, возвышени бывши духом, Троицу единосущную воспоим во веки. Мы точно шли к храму Преображения, и точно шли петь Троицу еднносущную и нераздельную. Через час с четвертью я достиг высшей точки горы, увидел там малую площадку и на ней церковь, и поклонился Господу на месте, освященном тысячелетнею молитвою, и какою молитвою! В первый раз еще я был на такой возвышенной точке земли. Всегда пленительная для чувства, хотя и призрачная перед судом рассудка, высота перестает быть холодным отвлечением, если способствует к восходу мысли от частного к общему, от предельного к безграничному и от временного к вечному. Для меня, естественно теперь настроенного более сердцем, нежели умом, быть на подобном возвышении над земною поверхностью казалось действительно ощутить себя на минуту между землей и небом. Совершение божественной литургии восполнило то, чего могло недоставать в сем предощущении неба. Впрочем, незачем скрывать того, что как снизу всего желаннее смотреть в высоту, так с высоты всего отраднее видеть дол земный. Человек есть земнородный! Трепет смерти не есть у него трепет перестающего бытия, а есть ужас оземленелой мысли перед неземными формами новой жизни. О, если бы не было за роковою чертою, отделяющею землю от неба, человеческого образа Сына Божия, каких утешений лишался бы дух человеческий, выступающий из распавшейся обители телесной в беспредельное неведомое! На высоте холодно. Это известный физический закон. Он приложим и ко многим не-физическим явлениям мира. Душу томит и сокрушает, а не живит и не радует, высота ее. Из слова Божия знаем, что всякий раз, как человеку являлся небожитель, тот трепетал, как бы не сознавая и даже боясь сознать, что с его родины, его ближний, его родной был посетитель сей. На первообразной горе Преображения то же самое доказали наилучше приготовленные к мысли о высоте своей люди. Не устрашились апостолы просветления Лица своего Учителя, ни снежной белизны риз Его, ни самого явления с Ним Моисея и Илии. Ибо и просветленное, как солнце, Лице оставалось все то же, и ризы были те же, и собеседники Учителевы были люди. Напротив, преображенное человечество восторгало дух тайновидцев. Добро есть нам зде быти, говорили они, несмотря на то, что говорили в присутствии Моисея и Илии. Но чуть осенил их светлый облак, и из облака раздался голос, они падоша ницы, и убояшася зело. Они вдруг почувствовали себя за чертой «человеческого» и не вынесли своего отделения от земли в высоту небесную, несмотря на то, что были в присутствии своего Учителя! Мы привыкли к давлению многих атмосфер, и тонкий воздух горний слишком легок для нас. Таков воздух и афонской Горы Преображения! Дышать им долго нельзя.

По совершении Бож<ественной> литургии в убогом, паче описания, храме мы по русскому обычаю отслужили молебен святителю Петру Московскому, коего память празднуется ныне, поминая при том несколько близких душе лиц, украшенных именем святителя и празднующих день его, из коих одно, к общему удовольствию нашему, было вместе с нами. Духовное утешение, по немощи природы нашей, не делало, однако же, лишним телесного. Любимое питие дальней отчизны, самым желанным образом явившееся к услугам нашим, согрело продрогшие от сырости члены и возвратило бодрость телу и веселость духу. Несколько времени мы наслаждались великолепным зрелищем раскинутой в глубине под ногами нашими обширнейшей панорамы. Желтизна ярко освещенных солнцем ближних скал, зелень скатов горы, лазурь моря и фиолетовая рама отдаленного горизонта доставляли взору радужное впечатление несравненного целого. Монастыри казались одинокими буквами, разбросанными по листу бумаги, и в общности едва заметны, даже – справедливее сказать – вовсе незаметны, так что известное в продаже изображение Св. Горы, усаженной монастырями, как деревьями, воспламеняющее подвиголюбивый дух соотчичей, надобно считать смешным до нелепости. Перспектива берегов позволяет различать самые дальние из обителей – с одной стороны Пандократора, с другой – Русик. Ни Ватопеда, ни славянских монастырей не видать. Не видно и ближайшей Лавры. Зато холм Морфину представляется во всей своей пленительной красоте. Все гигантские неровности горных кряжей, ущелий и отвесных скал приморья исчезли, точно линии гор лунных при полном освещении этой самой пустынной из обителей, видимых человеческим глазом. Нет, еще раз: высокое и далекое не для нас – дольних и приземных! Как с отрадою, бывало, возвращаешься, истомленный, подавленный, обездушенный, из оптического путешествия по горам и пустыням луны в темный и тесный угол своего жилища, так и теперь уже закрадывалось в сердце томление от разлуки с любезным и родным долом земным, который, наперекор правде, начал рисоваться в самых привлекательных чертах и красках! Кстати стали появляться в разных местах на зелени полуострова перебегавшие белые пятна, быстро разраставшиеся в серые массы облаков. Их образование, передвижка и летение к нам доставляли сначала удовольствие невиданности. Но вскоре из ближайших к нам пропастей стали клубиться необъятные массы пара, быстро восходившие к нам и затоплявшие один за другим уступы горы. Вдруг нас охватил густейший туман, едва позволявший нам различать друг друга. Мы очутились на малом островке среди, или точнее – в глуби беспредельного океана. Если бы я был один, то мне, как и Барскому, стало бы страшно. Этим обстоятельством положен был преждевременный конец нашим делам, т. е. топографической съемке горы и рисованию. В ожидании появления солнца мы принялись за безделье, т. е. черчение своих имен на прилегавших камнях. Прождавши напрасно около получаса рассеяния тумана, мы положили не терять времени, простились с неприветливым пиком и через 3/4 часа были уже опять у гостеприимных хижин Богоматери.

Около часа времени мы наслаждались самым приятным отдыхом. Туман мало-помалу начал редеть. Уже различался и диск солнца. Незачем было оставаться долее. Мы уложили свои вещи. Я пошел в церковь взять благословение на дорогу. Чувство удовлетворенного желания, веселившее душу, вдруг сменилось глубокою тоскою. Самые сладкие сердцу воспоминания от дней детства до последнего времени пробежали по встревоженному чем-то сознанию и привлекли дух к нежданной молитве – теплейшей, чем та, свидетельницею коей была вершина горы. Мне стало тяжко до слез. Не слезы умиления это были. У тех нет тревоги. Нет, это было горе. Откуда оно – безвременное, непрошеное? Ответ был близок. В минуту мы сели на мулов, и менее чем в минуту я был снова на земле – под ногами взбешенного животного! Остервенелое оно скакало и било копытами над поверженным всадником, рыча и взвиваясь на воздухе. Смерть была на волос от меня, но милость Божия еще ближе. Я расплатился за «что-то» одним незначительным ушибом, который терял всякую силу при мысли о посещении Божием и при общем трогательном сочувствии спутников к случившемуся несчастью. Та же милость Твоя, Господи, да поженет мя вся дни живота моего!

Не до разговоров было потом и даже не до размышлений. Мы спускались с горы молча, и в надвечерие достигли керасийской келлии. Здесь имели малый отдых. Склонением солнца к западу прекратилось восхождение облаков к вершине горы. Настала прекрасная погода. Под новыми впечатлениями келлиотской жизни и беседы со старцами я вынес случившееся со мною за черту настоящего – в область стольких других случаев, давно уже обесцвеченных временем, и успокоился.

Нам предстояло спуститься с горы к монастырю Св. Павла. Туда есть две дороги – одна горою, другая – через скит Св. Анны. Любопытство подстрекало ехать последнею, но страх какого-нибудь нового неблагоприятного случая заставлял избрать первую, как менее трудную и опасную. Мы поехали в лице западавшему солнцу. Несколько раз пересекали, то опускаясь, то поднимаясь, страшные стремнины, коих один вид наводил на душу глубочайшее уныние. Это была пустыня в полном смысле слова! Здесь-то им – пустынным, мира сущим суетного кроме, бывает непрестанное божественное желание, подумал я. И вся Гора Святая есть пустыня, в редкость оживляемая там и сям приютами отшельников, сущих вне суетного мира, точнее – верящих сему на слово; ибо доколе человек носит бренное тело, борясь или ладя с грехом, дотоле он находится в мире. Мир суетный, так премудро приспособленный к бытию земному, некогда лучшему и совершеннейшему, не утратил с лица своего печати божественной, подпавши суете в делах рук человеческих. Он отрадно действует на суетную жизнь нашу своею чудною красотою видов, своим разнообразием вещества, положений, внешних форм, климатов, времен года и дня, своим неоскудным богатством плодоношения, своим освежительным веянием ветров, своим сладким уха́нием цветов и растений, своею прохладою и теплотою, движением и покоем. Да, он – суетный! Я понимаю всю глубину и обширность значения слова суета и, признавая за миром суетность в смысле переменяемости, желаю только снять с него укор в той суете, которую человек создает в самом себе, всюду носит с собою и через нее, как сквозь призму, смотрит на бесцветный мир, непричастный делам его и неповинный ни грехам его, ни бедам его. Есть в привычной жалобе иноков на мир нечто логически не ясное. Для монастырей Св. Горы, напр., мир начинается за Перешейком; для келлитов и монастырь уже мир; для отшельника келлия – мир; для затворника мир – все, что за стеною его каливы пли пещеры! Что же потому: мир? Мир – общество человеческое. Но общество человеческое есть сам человек. Куда же уйти от самого себя! Где та пустыня, где та пещера, в которой бы я не встретился с самим собою – самодосадителем, самоискусителем, самопоработителем? Дерзаю думать, что для инока приличнее и безопаснее как можно реже обвинять мир. Но это не отнимает силы у твоей молитвенной песни, умиленный пустынник палестинский! Ты точно был кроме суетного мира; ибо имел в себе непрестанное божественное желание, которое все кругом себя обращает в пустыню, и пел то, что прилично пустыннику и желать, и чувствовать, и мыслить.

Мы доехали до межи, разделяющей владения лаврские от владений святопавловских. На отвесной скале желтого цвета иссечено несколько крестов, по-видимому, очень древних. Вот и весь документ без подписей и без печатей! Не повторяю рассказа об условленной встрече на месте сем двух авв смежных обителей. В житии св. Афанасия, впрочем, об этом не говорится. Далеко под нами в незримой глубине стоит скит Св. Анны, первый между обителями этого рода. Тут же неподалеку и другой скит, Кавсокалийский, и третье отшельническое место – Каруля. Все сии высшие школы подвига устроены в местах диких, трудных и едва доступных путнику. Чтобы ознакомиться с ними, надобно пожить в этой части Горы недели две или и более. А познакомиться стоило бы. Не знаю, удастся ли в другой раз быть здесь. Мне еще не привелось видеть ни одного святогорского отшельника. Боюсь, как бы и не уехать с этим же самым отрицательным приобретением, так мало рекомендующим «поклонника». Особенно желалось бы видеть карульских пещерников, проводящих жизнь поистине дивную и редко кому доступную[238]. Восточная оконечность Афона до сих пор верна первому образцу афонского подвижничества, оставленному Св. Горе святым Петром, здесь ступившим в первый раз на ее (еще не-) девственную почву, здесь одиноко скитальчески проведшим 53 года, никем не встреченным и никого не встретившим. Со слов жизнеописателя живо рисуется в воображении сей первый святогорец. «Что это за гора? – спросил он корабленников, когда судно, несшее его, остановилось в виду ее и не пошло далее. – Это Афон, – отвечали те. – Ну так напрасно усиливаетесь пройти далее. Это ради меня стало судно». Он сошел на берег, прошел «многи стремнины и частая древеса и пропасти, обрел негде пещеру зело темну» и поселился в ней. Более полувека прожил он так, поддерживаемый в страшном одиночестве тем непрестанным божественным желанием, которое поистине поставило его вне мира. Когда пришло время исхода блаженной души из многострадального тела, Бог послал, в утешение родам грядущим, одного зверолова в стремнины эти. Ловец искал зверя, а попал на человека, «старца густа брадою с главны́ми даже до чресл власами».

«И наш (имярек) тоже залез было на карулю, да не усидел...» Так рассказывал об одном нашем соотчиче другой соотчич, известный на всей Горе своим бесприкрасным красноречием.

Неустрашимый перед зверями, он ужаснулся образа человеческого и побег вспять. Верно, было что-нибудь в отшельнике выработанное пустынею, чего мир суетный не привык видеть! Есть это необычное и в нынешних отшельниках афонских, заставляющее опускаться в землю самый дерзки-скептический взор. Хвала Богу, и честь напрасно унижаемому духу человеческому!

Едва успели мы пересечь последний каменный кряж сходящего к морю Афона, как наступили сумерки. Слабое мерцание луны и чуткий инстинкт животных были потом единственными руководителями нашими по необозримой покатости пустынной, покрытой густым кустарником. Вордунар наш где-то еще наверху разошелся с нами, вероятно, избравши другую, более прямую дорогу. Мы спускались к берегу морскому, казавшемуся, от светлого отражения моря, весьма близким к нам и поминутно нас обманывавшему. Через час такого пути по мнимому надморью мы повернули вправо, вглубь гигантского, до невероятности поразительного, ущелья, спускающегося от самого темени горы множеством скал, стремнин и бездн к морю. В конце его от зимних дождей образовалось песчаное русло, усыпанное глыбами наносного камня – нередко громадного размера. Несколько в стороне от сей «сухой реки», на каменном выступе горы, приютилась обитель Св. Павла Ксиропотамского (ξηρὸς ποταμσς = сухая река). Приветливо смотрели на утомленных путников ее длинные ряды освещенных окон.

Статья IX. Монастырь Св. Павла Дионисиат. Григориат. Симопетра

Св. Гора. 25 авг. 1859.

«Св. Павел»

«Мы соизволили и согласовались с общим мнением, прошением и желанием всех заседающих с нами благоговейнейших монахов и игуменов, собрания на Пасху и на Рождество отставить, сходиться же и делать сбор раз в году на честный праздник Пречистыя Богородицы и Богоматери. Беречь же и ругу до дня того. Итак, предлагаем в означенный праздник приходить проту с тремя учениками, – благоговейнейшему же Афанасию и кафигумену Великой Лавры с двумя, а – монаху Павлу с одним».

Такая заповедь находится в первом известном уставе Св. Горы, времени императора Иоанна Цимисхия, или Чимиски, состоящем из 28 правил и подписанном 58-ю игуменами, коего подлинник (известный: Тр а́гос) хранится в архиве протатском и, к сожалению, никому не показывается. Из него видно, что монах Павел занимал третье место в святогорском чиноначалии, непосредственно за св. Афанасием. Можно думать, что почесть эта относилась собственно к лицу Павла. Ибо он не назван в соборном акте даже игуменом, не подписал его вслед за Афанасием, и в других актах XI века игумен его обители не занимает присвоенного ему места[239]. Напротив, под актом 1071 г. (хранящемся в Русике) «Михаил монах обители господина Павла» подписался последним. Да и сам Павел (если только он?) под уставом подписался 36-м в ряду других членов собрания. Из всего, что сохранилось в делах и преданиях Св. Горы о св. Павле, видно, что это был человек весьма замечательный как своим характером, так и образованием, так – по всей вероятности – и своим происхождением. Что он был современник св. Афанасия (хотя, по-видимому, старее его), и след<ственно> не сын имп. Михаила Рангави, об этом и спору нет. Но он ли самый был известный Павел Ксиропотамский, издревле вместе с Афанасием причтенный к лику святых и вместе с ним изображенный на стенах собора карейского? Это, полагаю, надобно еще считать в числе вопросов. Мы надеемся возвратиться к сему предмету.

Единственная своим положением, обитель была для нас пока единственною и своим радушием, поистине трогательным. Несмотря на то, что была уже ночь, мы встречены были у ворот монастыря всею полнотою братий с настоятелем во главе ее, при звоне колоколов, который, как мы не замедлили узнать, находится, по выражению старцев, в родстве с русским. Нет нужды говорить, что радушие не кончилось одним приемом, напротив, оно возрастало час от часу по мере ознакомления нашего с братиями. Все они родом Седмиостровитяне[240], и почти исключительно кефалонийцы, подданные – по общему мнению – Англии, покровительством коей если и не совсем восхищаются, то с удовольствием пользуются, – если не к особенному удовольствию, то и не к особенной скорби британского правительства. Это две враждебные руки, схватывающие судорожно одна другую ввиду интереса – общего, может быть, только по количеству, но совершенно различного по качеству! Нет нужды добавлять, что это руки, а не сердца́. Не в осуд наших ионийских братьев по святой купели крещения будь сказано, что на них оправдывается достаточно известное выражение языческого мира о божестве покланяемом, но нежелаемом – colendum et abhorrendum!

Прежде обозрения монастыря я по обычаю долгом счел развернуть Барского. В его описании я едва узнал нынешнюю обитель Св. Павла, или, точнее, едва отыскал ее в его описании. То, что было при Барском, составляет теперь только часть целого, именно – северную сторону монастыря и часть западной. Монастырь вовсе не «тесен видом и высок подобие столпа»; нет в нем тесноты и темноты, и не «зрится он быти аки под единым покровом каменным». Теперь он составляет четыреугольник высоких стен с келлиями, имеет посереди себя просторный двор, на котором возвышается огромный 11-тиглавый собор, только что оконченный постройкою, во имя Сретения Господня – на память древнейшей сретенской церкви монастыря, построенной еще основателем его св. Павлом. Описываемая Барским соборная церковь Св. Георгия теперь не существует. От нее остались только паперть и притвор. Первая украшена по стенам изображениями апокалипсическими и акафистными по примеру других святогорских обителей. Подписи на всех иконах славянские. Над входными (с южной стороны) дверьми ее изображен епископ в мантии, держащий в руке церковь, пред иконою св. великомученика Георгия. Имя святителя: Мнханл Бечкерекскнй. Год расписания паперти, как видно из сохранившейся тут же сербской подписи, был 7195 (1687). Игуменом монастыря был тогда Лука, и монастырь был славянский (сербский). Таким его видел, хотя почти в опустелом состоянии, и Барский в 1728 г. Но во второе его путешествие по Св. Горе, в щф г., в монастыре жили уже греки. Когда же он заселен был славянами? В нем есть 6 славянских надписей, высеченных на мраморе. Они гласят следующее: первая, находившаяся над входом в бывший Георгиевский собор: Прест҃аа Троице и преб ж҃ствнаа храмь твои съе ꙋтврьди м̾литвдми преистїе Влⷣчце наш҃ Бц҃е и ст҃го и славнаго великомч҃кл Геѡргїа. леⷮ. ѕ҃ ҂ н҃е. (і447). інд́. крⷹⷢ. слн҃цꙋ аі҃ лꙋⷩ а҃. Вторая, у бывшего фонтана в одном из переходов старой постройки: въ х҃а б҃а бл҃говерныі іѡаиь стефань мл҃стію бжі҃ею̀̀ гн҃ь молдав̾скои земли, сн҃ь, бо́гдаиа воѥводе. ѳоведе водо҃ѵ. сїю̀ мо́иастіроѵ въ оупокоі҆́ені̀е҆. себе въ вечноу паметь пригоуменоу. нѝ̀кѡноу і҆еромоиа́хоу. в лѣ́то ҂ з҃. и. (1500) иди҃к. г. г҃. кроугъ слн҃цоу и҃ и лоуⷩ ѕ҃і (!)ѳемел. к҃ѳ. Третья – у другого фонтана там же: в лѣ́то ҂ з҃.ѳ. (1501) за осподствала его текущее лето ме пригоумене ст҃го павла кур мехтари іермо.. Четвертая – там же: вл҃гочствы іѡ҃ стефань воевода. гⷪпⷣрь земли молдавскои сн҃ь вогдана воеводи. и сн҃ь егѡ҃ вогдань воевода доведоше сю водꙋ. и сьзда ѡвог.. крьстилницꙋ и воденицꙋ с... Пятая внизу монастырской башни: нлче сю пиргꙋ їꙻ вѡевода и съвръи (?) его петрꙋ̀ воивода и ѳеѡдоръ клѵ... Шестая – на верху той же башни: † и҆зво́леннемъ ѡ҆ц҃а. и҆ поспешеніемь сн҃а. и сьвеьшенїемъ ст҃го дх҃а. въ х҃а бг҃олюби... и҆бл҃говѣ́ерни. і꙼ѡ҃ негое воеводл и сн҃ь его ѳеⷣѡосїе воевода. и господары землѝ ꙋгровлахїискои. и нови ктитѡрїе ст҃го хра́ма сего сьтвѡ́рише сьи ни пиръгъ ни [а?] спокоенїе ст҃мꙋ монастыроѵ. и гспствоѵ [имъ. аминь.] лет́ ҂ з҃. л҃. сьзндпсе. (1522). Из сих надписей видно, что постройка храма, а след<ственно>, и всех находившихся в общей связи с ним зданий, происходила в половине XV века, т. е. четыре столетия спустя после св. Павла[241]. Чем был монастырь во все это время? скитом, келлией, метохом? и был ли? – Он был; ибо в одной из его малых церквей существует надпись, свидетельствующая о расписании церкви в 6901 (1393) г.[242] Он был монастырем; ибо в архиве его есть акт, 6893 (1385) г., упоминающий имя его. Есть в монастыре копия и с древнейшего акта 6524 (1016) г., имеющего предметом своим тяжбу «духовного отца Павла Ксиропотамского» с игуменом обители Вулевтирийской. Копия эта скреплена митрополитом Фессалоникским Исидором. Но ни год скрепы сей не означен, ни принадлежность подлинного акта монастырю не видна, ни о существовании сего последнего в ней не упоминается. Как бы то ни было, из наиболее древних актов и хрисовулов монастырских видно, что первоначально здесь жили греки. Древнейший славянский акт, виденный мною в монастыре, есть копия (или перевод) акта 6909 (1401) г. Когда сделана сия копия, неизвестно. На основании одного акта святогорского 1404 года, о. арх. Порфирий утверждает, что монастырь Св. Павла был продан в том году монастырем Ксиропотамом, коему до того времени принадлежал, двум монахам-славянам Герасиму и Антонию. К сожалению, акта сего я не видел. Отцы же святопавловские и слышать не хотят о том, что монастырь их мог быть когда-нибудь продан кому бы то ни было каким бы то ни было монастырем, а стоят на том, что он имеет такую древнюю самостоятельность, какой не имеет ни один святогорский монастырь, ни самая Лавра, что сам Ксиропотам если и построен их св. Павлом, то есть позднейшее дело рук его и получил свое имя от прозвания св. Павла, коему причиною послужил прилежащий их обители поток, – что св. Павел действительно мог иметь мысль, во избежание набегов морских разбойников, перенести свой монастырь на другое, более высокое и безопасное место, и именно туда, где теперь стоит Ксиропотам; ибо в то время весь берег от межи лаврской до Дохиара принадлежал их монастырю, и пр. Вообще можно было заметить, что между монастырями Св. Павла и Ксиропотамом существуют не совсем гладкие отношения двух выделившихся потомков одного и того же предка, история коего остается для них пока в неясном предании[243]. Впрочем, старый иск сих владельцев вращается теперь уже около предметов чисто ученого значения. На границах их вещественных владений невозможно более никакое столкновение; ибо между ними успели уже занять место три монастыря, из коих ни один не найдет для себя выгодным поддерживать притязания той или другой стороны.

Утром 25 числа августа мы обозревали монастырь, и прежде всего собор его. Он показался мне обширнее всех виденных доселе церквей афонских. В общем удерживает типический план древних святогорских соборов, но в частностях архитектор много придал ему своеобразного. Так, напр., поставил на нем, кроме 9 малых, два больших и равномерных купола, а над алтарем для возведения купола в меньших размерах придумал такое сцепление дуг и навесов, что, кажется, переступил уже черту licentiae tectoniсæ. Я пожелал знать имя зодчего. Мне назвали одного известного на Св. Горе каменщика. Удивила меня и смелость мастера, и доверчивость обители! Церковь будет хороша, когда отштукатурится извнутрь, и распишется – прибавил бы я, – но едва ли можно рассчитывать на хорошее расписание. Она, без сомнения, украсится и хоросом, и множеством других изобретений отшельнического вкуса и, к удовольствию братства, будет походить на все другие церкви Св. Горы. Я боюсь даже, что ее выштукатурят снаружи в бурый цвет, чтобы ни в чем не отстать от Лавр-Ивер-Ватопеда... Отчего это так скоро и так рано (с X века) стал уходить из виду у архитекторов греческих великий и чудный образец св. Софии?

После поклонения животворящему древу и св. мощам, в числе коих есть частицы великих святителей Василия и Григория, мы рассматривали писанные на досках иконы, развешенные в алтаре и в самом храме по стенам. Большею частью они славянские, и хотя большою древностью похвалиться не могут, но для историка славянского иконописания должны иметь цену. Вместе с св. мощами предлагается поклоннику для лобзания и весьма древняя икона Богоматери, черты коей еще довольно различаются. Она расколота вдоль пополам. Местное предание утверждает, что икона сия принадлежала императрице Феодоре и двукратно была бросаема иконоборцами в огонь, но осталась невредимою. Обстоятельство, что она расколота, может служить подтверждением преданию[244]. Вместе с нею предлагаются для подобного же чествования и т[ак] называемые честные дары (τίμια δῶρα), т. е. дары волхвов, принесенные ими рождшемуся Искупителю мира. Их подробно описал Барский. Общий голос тот, что они подарены обители дочерью сербского деспота Георгия, Мариею, имевшею горькую долю быть женою султана Амурата (и матерью Магомета II – по некоторым[245][246]. Предание прибавляет, что она хотела лично вручить в монастырь свое приношение, но остановлена была невдалеке от него голосом, возбранявшим ей идти далее. Теперь место это обозначено крестом. В архиве монастырском хранится и хрисовул отца ее Георгия (Гюрги)[247], равно как и другой хрисовул бука или Вувка (т. е. Волка)[248], вероятно, деда ее[249]. Есть и еще два предмета, возбуждающие большое любопытство в посетителях. Местный голос относит их не только ко времени, но и к лицу Константина Великого. Первый из них есть большой деревянный крест с развилистыми оконечностями, обложенный с обеих сторон малыми иконами, писанными на пергамене по золотому полю, числом более 50-ти. Каждая из них вставлена в выдолбленное в кресте углубление и закрывается сверху стеклом. Пошиб живописный похож на византийский. При многих из них сохранились частью вполне, частью в отрывках надписи, сделанные по-латыни готическими буквами. Мы прилагаем подробное описание сего замечательного креста. Подобного же рода есть складень с малыми иконами. Он выдается за «благословение» св. Сильвестра, папы римского, новопросвещенному Константину. Кажется, нельзя сомневаться, что обе эти редкости суть остатки эпохи крестоносцев[250]. Они стоят внимания археолога, ибо свидетельствуют о времени перехода иконописного искусства с Востока на Запад. Замечательна и подставка ко кресту. Она имеет вид малого колокола, но странной формы, напоминающей вкус азиатский; сделана из бронзы с нарезными украшениями и куфическими надписями. Едва ли и это не подарок той же Мары, вынесенный ею из харема султанского.

Как на праздник, отправился я в библиотеку, хотелось бы говорить: книжницу [251] , как она, без сомнения, называлась в славянское время монастыря и как бы нам, славянам – Руси, следовало называть свои вивлиофики. В ней я в первый раз имел удовольствие видеть собрание славянских рукописных и старопечатных книг, числом около 200, из коих с десяток писаны на коже[252]. Почти все они назначения богослужебного. Есть десятка три евангелий, около 15 апостолов, много псалтирей, октоихов, праздничных миней и пр. Есть книг 7 панегириков, т. е. сборников слов на разные праздники, книг 5 пространных житий святых, на обрезе коих написано: метафра́стъ, экземпляра 4 сокращенных жизнеописаний, или синаксарей, из коих два – на коже, патерики, лествицы и пр.[253] Наиболее замечательными мне показались следующие[254].

1) Евангелие, расположенное по чтениям, – огромный пергаминный фолиант, писанный большими и красивыми буквами, с недостающими несколькими листами[255]. В конце имеет длинную заметку (на 3-х страницах), начинающуюся так: «Во славу Отцу и Сыну и Св. Духу...», кончающуюся же следующим:

Следует читать: «Срьбскаго Дьбра». Речь идет о территории, примерно соответствующей современной Дабро-Босанской епархии Сербской православной церкви, занимающей центральную часть Республики Босния и Герцеговина (ПЭ. М., 2006. Т. 13. С. 541–544)..

* В 1329 г. индикт был не 8-й, а 12-й.

2) Евангелие, в лист на коже, целое, весьма хорошего письма. Прекрасная книга. К сожалению, не имеет в себе никаких заметок.

3) Евангелие, в лист на бумаге, целое и одетое зеленым бархатом, уставного русского[256] письма, 1650 г., с четырьмя евангелистами[257], писанными пером и раскрашенными. Внизу помечено по листам скорописью следующее:

4) Евангелие, в малый лист, печатанное в Москве 7142 (1634) при патриархе Филарете.

5) Евангелие в малую 4° или 8° на бумаге, с заметкою в конце:

[258].

6) Псалтирь, в 4° на бумаге, превосходного уставного письма с большими вычурными золотыми буквами в начале кафизм и с подобного же рода украшениями в начале книги, на половине и в конце перед 9-ю песнями. Редакция сербская. Есть ударения. Встречается удлиненная форма прилагательных имен. За песнями приписаны тропари воскресные: Ангельский собор и пр. с заключением: аллϊлуⷢ҇ϊа, аллϊлуⷢ҇ϊа слаⷡ б҇е гⷳ: Потом следуют избранные псалмы, числом 20. Последний из них: «Ангеломь». Непосредственно за ним следует расписание полиелейных припевов к стихам псалмов, любопытное для нас тем, что оно предварило собою наши так называемые «величания», неизвестные ни у греков, ни у южных славян. Мы передаем это расписание слово в слово: «Творение Кир. Филофея»[259].

Т. е. λεγε = говори.

* Все эти «припела» находятся и в печатной Минее Божндара Вуковжа ꙁм҃д (1536) года, с тою разницею, что там положено припело и «в неделю петидесетну» (

), а припелов на слава и и нынн е нет. В той же Минее есть особенное

. Оно состоит из 6-ти стихов, из коих каждый указывается повторять вперемежку с стихами 134 псалма. Там же указаны и

Числом II. Очень желалось бы проследить историю «полиелея» и доследиться начала наших полиелейных величаний.

7) Псалтирь со восследованиями, в малую четвертку на бумаге. Первая половина ее – рукопись двух почерков. Вторая – печатная, с портретом какого-то эфиопа в конце ее и с подписью под ним:

(Венеция. 1570 г.)[260]. В рукописной части книги содержатся собственно псалтирь с тропарями и молитвами между кафизмами и 10-ю песнями в конце (XV или XVI в.) и отдельная, вплетенная в нее тетрадка скорописного почерка XVII века, содержащая в себе заметки о праздновании некоторых праздников. В ней между уставом Богоявления и недели мясопустной замечено следующее:

Достойно удивления в устах серба выражение: «рускую грамату». Вместо 38 букв оказалось 39. А что сказать о годе 906?[261] К этому же вшивку принадлежит и пасхалия, начинающаяся ҂ꙁро҃ѕ (1668) и оканчивающаяся ҂ꙁт҃на (1843) годом.

8) Пентикостарь (цветная Триодь). Бум. 4°. 34 тетради. Полустав. Удлиненная форма прилагательных. Отсутствие ѫ и ъ.

Книга начинается вечером пятка 6-й недели поста. Оканчивается неделею Всех святых. Для образца вот начало Пасхи из нее:

[262]. (То же слово попрдвь употреблено и в тропаре воскресном: да веселятся небесная и пр.). Странно, что в этом пентикостаре павечерние трипеснцы поставлены наряду, и притом на «Блаженых». На второй странице книги этой внизу замечено: грешни вь иꙵноце іѡ̀н҃ь. Третий от конца лист написан другими чернилами и вставлен, очевидно, после. На нем замечено: оубоги и грѣшни таⷯ азь григорїе сие приписа пѡпꙋ Кѵр... Был и год означен, но он выскребен.

9) Лествица, 8° бум., прекрасного уставного письма, болгарского извода. В начале ее, по древнему обычаю, видится изображение лествицы духовного восхождения с поименованными на ступенях добродетелями, начерченное с угла на угол страницы. В конце есть известное прибавление о писателе книги, и в заключение всего на последнем листе той же рукой написаны два заклинания, или заговора, первое:

, а второе:

[263] . Вот они оба слово в слово:

Пропуск в 11 букв.

* Пропуск в 6 букв.

** Σφάλαξ – терние, колючка, а также – хребтовые позвонки животного. Видно, что заговор есть перевод, а не оригинальное сочинение.

10) Лествица, 8° бум., XV века. Замечательна находящимися в ней на одном листе заметками, относящимися до сербских государей XIV века. Они гласят следующее:

Святым кралем называется здесь, без сомнения, Урош II Милютин. – Выражение «бои михаило» надобно понимать убиение Михаила, царя болгарского, в сражении с Урошем III. – Слепый краль есть Стефан-Урош III Дечанский, ослепленный отцом своим Урошем II за восстание против него. – Стефан царь есть – Душан или Сильный. – Урош IV, Влкашин и Углеша представляются здесь умершими в один и тот же год, и именно – 1372. [Точнее, Вукашин и Углеша погибли в битве с турками на р. Марица, а царь Урош умер в 1371 г., поскольку речь идет о сентябрьском стиле летоисчисления. – А. Т]

11) Осмикнижие.

«Осьмикнижие» – сборник ветхозаветных библейских книг, включающий Пятикнижие Моисеево и книги Иисуса Навина, Судей и Руфь. Такое соединение ветхозаветных книг в одном томе характерно для южнославянской традиции, тогда как в русской Пятикнижие может составлять отдельный том. Текст, помещенный в конце кодекса, после книги Руфь, представляет какое-то сокращение или частичный пересказ Исторической Палеи с апокрифическим житием пророка Моисея (см. о них: СККДР. Л., 1987. Вып. 1. С. 63–67; 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 160–161).114 Имеется в виду Хроника Георгия Амартола (Мниха) в болгарском переводе первой половины XIV в. Данный сербский список хранится в настоящее время в библиотеке Русского Пантелеймонова монастыря на Афоне под шифром Слав. 17 (см.: Tachiaos. The Slavonic Manuscripts... P. 47–49). Автор не вполне точно передает содержание записи писца (см.: там же. С. 147; Стоjановић Љ. Стари српски записи… Београд, 1902 (репринт – 1982). Књ. 1. С. 50, № 157). Вук («Волк») Бранкович, правитель Приштины и северной Македонии, назван здесь «возлюбленным сыном» верховного правителя Сербии князя Лазаря (1371–1389) в переносном смысле, как зять и крупнейший из вассалов.

12) Л е товныкъ, в лист, на бумаге, в 2 столбца, «избрань и съставленъ отъ георпя грешнаго инока». Написан в царствование кнеза Лазара и сына его Вълка.

(1387). «Писасе рукою грешнаго инока Никодима мрьчете и прияка»[264].

13) Заповедн Леона Премудрого и сына его Константнна Багрородного, в лист, на бумаге, полустав.

Начало:

.

Конец:

Ни хронологии, ни заметок никаких нет.

14) Сборник слов на праздники. В числе их 12 надписаны именем «Григория архиепископа российскаго», а именно слова: на Рождество Богородицы на 20-е декабря, – на 26 января (об усопших, об антихристе, о воскресении мертвых и пр.), – в сырную субботу (о иноческом житии), – в 3-ю неделю поста, – Кресту Честному, – апп. Петру и Павлу, – на Рождество Предтечи, – пр. Илии, – на Преображение, – на Успение, – на Усекновение главы св. Иоанна Предтечи[265]. (Его же есть, в отдельной книге, похвальное слово св. великомученику Георгию)[266].

15) Два сборника синаксарей, писанные в лист на коже, один – весь, другой – до половины. Последний имеет в себе и изображения святых, весьма убогого, впрочем, искусства[267]. Обе эти книги заслуживают внимания, для которого я не имел довольно времени.

Обозрев, переметив и частью даже расставив в порядке все славянские книги библиотеки, я обратился к греческой ее половине. Убожество ее поразило меня. Она состоит почти исключительно из печатных, и то – не важных книг. В ней есть только две древние рукописи: Евангелие и Апостол, но зато обе весьма замечательные. Скажем сперва о последней. Это довольно толстая книга – на коже, в большую четвертку, мелкого хорошего письма, с замечаниями кругом текста. Сохранилась оч[ень] хорошо. Хронологического указания не имеет. В самом конце ее крестообразно написано: ςαυρὲ, φύλαττε βασίλισσαν μαρίαν = кресте, храни царицу Марию. Из этого краткого примечания выводятся учеными обители следующие положения: 1) книгу писала собственноручно некая царица Мария. 2) Сия Мария была жена Константина VI по прозванию Хазарина и внука Филарета Милостивого, постриженная неволею в монашество и проведшая остаток дней в одном из константинопольских монастырей. Все это замечено позднейшею рукою сбоку сказанной надписи. На изъявленное мною сомнение в точности сделанного относительно имени царицы Марии объяснения почтенный о. игумен заметил, что он и сам потому только не отвергает его, что у Зонары́ есть прямое свидетельство о том, что сия Мария собственноручно переписывала Евангелие и Апостол с толкованиями. Могла быть, по мнению его, и другая Мария, дочь кесаря Христофора и внука имп. Романа Лакапина́, выданная в замужество за болгарского царя Петра; и если предположить, что ее брат Михаил (а не Михаил Рангави или Куропалат) был отцом св. Павла, то и легко объяснить, каким образом дело рук ее оказалось в монастыре. Вместе с тем могло бы объясниться и заселение монастыря славянскою стихиею, предположивши, что св. Павел жил при тетке, научился там болгарскому языку и потом сопредельным Св. Горе славянам, еще язычникам, проповедовал имя Христово, чем и привлек их к своей обители. Так. Но нельзя не согласиться, что все это чистые предположения[268]. Более 10 Марий-цариц насчитывается в византийской истории. Половина их принадлежит к текущему тысячелетию, в которое выносит книгу почерк ее. Указать между ними ту, которая переписывала книгу, конечно, нелегко.

Другая рукопись – Евангелие – сама по себе есть вещь совершенно незначительная. Она принадлежит, судя по почерку, XI или XII веку, написана на коже в 4°, пренебрежена до того, что значительная часть ее в средине не существует. Но на поле одной из страниц ее есть заметка исторического содержания, в высшей степени любопытная, – единственная, конечно, на Св. Горе по определенности своих указаний. Я привожу ее здесь в переводе, по сделанной с нее игуменом копии:

«По создании в 6338 (830) г. 3 августа, инд. 8, обители Богоматери царевичем Прокопием, впоследствии по постриге нареченным Павлом, ради чего и обитель называется Павловою, на развалинах монастырька Введенского, (выстроенного) некиим монахом Стефаном в 13 году царствования равноапостольного Константина, на месте, где возвышалось капище Аполлона, храм Введения имел своими иконописцами сперва Каллистрата, Никандра и Аполлона братьев, олинфийцев родом, – учеников преподобного. Спустя же 86 лет, когда кровля храма расселась и все повреждено было землетрясением, (храм) имел иконописцами Варфоломея и Иоанникия родосцев, братьев той же обители. В 6495 (987), с расширением обители и возобновлением храма, он имел (иконописцами) Никандра, Павла, Иоанникия и Мелхиседека Симейца, искусных как в иконописи, так и в мозаике; ибо они украсили храм не красками, а разными камешками. Это взято для памяти, при святопавловце Серафиме, игумене сей обители, из книги, названной: „Тысячелетие иконописания“, так как в ней идет дело о предметах целой тысячи лет от домостроительства воплощения, – сочиненной в 6588 (Ю80) г. одним Дионисием Александрийцем из Великой Лавры. Все это ради руководства и безопасности я заметил здесь, в 6825 (1317) г. 7-го числа преполовляющегося марта».

Существование этой заметки открыл первый, лет за 20 перед сим, нынешний игумен обители о. Софроний. Саму книгу он нашел поставленною (одну) между книгами славянского отделения библиотеки. Ни одно из приводимых в заметке имен не встречается в других святогорских актах и рукописях – по кр[айней] мере тех, кои доселе известны, – чтобы можно было что-нибудь привесть в подтверждение сего голословного сказания о временах минувших. Ученость и вместе малограмотность заметки может равно служить в пользу как ее подлинности, так и подлога. Характер письма и цвет чернил соответствуют означенному в заметке году, или началу ХІѴ столетия. Только Мелхиседек Симеец наводит крепко на подозрение, не имеет ли какого-нибудь родственного отношения к сей заметке пресловутый симеец Константин Симонидис? Достаточно прочесть одну страницу его «Симаиды», чтобы заметить сходство пера автора ее иеромонаха Мелетия с пером святопавловского Серафима. Над изобретением собственных имен ученый симеец никогда не задумывался, равно как над указанием лет и индиктов. Существенная разница между «Симаидой» и заметкою та, что Мелетий все годы обозначает по летосчислению христианскому, вовсе не заботясь о том, что современники его – на Востоке – и официально и частно употребляли постоянно летосчисление от сотворения мира, тогда как Серафим представляется не знающим иного, кроме последнего, летосчисления. Оба, между тем, были почти современники. Справедливо, что нельзя требовать от двух, хотя бы и современных, писателей следования одной и той же ученой системе, равно как справедливо и то, что одному и тому же пластографу естественнее следовать одной какой-нибудь принятой системе. Но при всем том есть повод видеть в святопавловской заметке Симонидову проделку. Во-первых: он долго, и не раз, жил на Св. Горе, и положительно известно, что довольно времени провел в монастыре Св. Павла. Во-вторых: прежде посещения мною монастыря и знакомства с заметкою я слышал на Св. Горе рассказ о том, как Симонидис, слушая в одном монастыре (не Павловском, хотя и не очень отдаленном от него) жалобы игумена на недостаток сведений о первоначальном состоянии обители, просил позволения осмотреть все старые книги и документы монастыря и по прошествии трех дней с торжеством объявил, что монастырь владеет, неведомо ему самому, самым ясным документом своего исторического существования за много веков перед тем. Обитель, с именем которой связывался рассказ этот, по совершенной известности начала своего существования, не могла обратиться к Симониду с подобными жалобами, и не слышно, чтобы хвалилась перед кем-нибудь открытием у себя важного документа. Итак, ясно, по-видимому, что дело шло тут о Св. Павле. Странное появление евангелия, украшенного сей заметкой, между славянскими книгами говорит, кажется, тоже о чьем-то желании обратить на него особенное внимание любопытных. Несмотря на все вышесказанное, мы не считаем еще дела окончательно сомнительным и повторяем свое усильное желание вывесть таинственного соотечественника Аристотелева каким бы то ни было образом – на чистую воду[269].

Между тем заметка старца Серафима принимается и выдается обителью за то, чем она долженствовала быть по намерению писавшего ее. Я видел в монастыре составленную от имени игумена его историю Св. Горы, или Афониаду, приготовленную к печати, в которой сказанная заметка является уже первостатейным документом наравне с Иродотом, Страбоном, жизнеописаниями святых Петра Афонского и Марка Арефусского, типиками Св. Горы и другими общеуважаемыми если не везде, то в пределах Св. Горы документами. Афониада сия между прочим утверждает, что древний город Фисс был там, где теперь Лавра, Уранополь – в Керасья, Олофис – на месте нынешнего Филофеевского монастыря, Дион – где теперь Ватопед, а столичный город Клеоны, разумеется, на месте монастыря Св. Павла[270] или вблизи его – там, где теперь его виноградник. На этом месте отыскивают много черепков и обломков обделанного мрамора, из коих на одном есть даже надпись греческая: Дим Афинодора [271] .

Мы пробыли в гостеприимной и богатой занимательными предметами обители полтора дня и обозрели все, представлявшееся вниманию нашему, видели пресловутую вервь или цепь, идущую с верхних отделений старого корпуса в косвенном направлении к одному источнику, по которой встаскивают (редко, впрочем) из отдаленной глубины в кожаном мешке «изрядную и достохвальную» воду в братские кельи. Паломник наш имел право скупиться на похвалы воде сей. Пока ее встянут «дивно» по 40-саженной «узе железной», она успеет и согреться, и запылиться, и посыпаться ржавчиною и напитаться запахом кожи, после чего и достохвальною может казаться разве только для жаждущего или пламенеющего поклонническим восторгом, как и наша вода – от не менее «дивного» Сампсона[272] Видели церковь Св. Константина и Елены в старом отделении монастыря, выстроенную и расписанную в 1708 г. «содействием преподобнейшего святого проигумена господина Луки и издержками светлейшего ио. Константнна Воеводы из рода Басараба»[273]. Иконописец изобразил вблизи ктиторской надписи и самого ктитора с супругой его Мариею Домною (госпожою), держащих на руках своих двухъярусный корпус с церковью поверх его. Искали видеть, по указанию одного путешественника, и видели икону Покрова Пр<есвятой> Богородицы русского письма, на которой предполагались изображенными лица царского семейства Алексия Михайловича, но ничего подобного на ней не оказалось. Изображенные на ней, по обычаю, Лев Мудрый и Зоя столько же похожи, думаю, на нашу царственную чету, сколько и на действительных Льва и Зою. Видели старый помянник обители славянского времени с именами в нем великого князя Ивана, князя Василия, Соломонии, монаха Варлаама и пр.[274] Видели между хрисовулами грамоту царя Алексия, скрепленную потом Петром В<елким>, и великолепную грамоту Елисаветы, вправленную еще в более великолепный футляр. А в гостиной игуменской в ряду изображений ктиторов монастыря встретили и портрет в Бозе почившего императора Александра I, писанный лет 30 назад тому. На осведомление наше о сем портрете и о ктиторском значении изображенного на нем нам рассказали, что в бытность Александра Павловича в 1819 г. в Италии в городе Любянах (Лайбах?) к нему представилась депутация от монастыря Св. Павла, по святогорскому обычаю, с частицами животворящего Древа и св. мощей. Она была принята Государем благосклонно и, по совершении обычного водосвятия, одарена щедро. Государю угодно было потом спросить старцев, чем они благословят его? Старцы отвечали, что все, что у них есть, принадлежит ему – и самая святыня. Он поблагодарил их за то и сказал, что подарок их дарит им обратно, и спросил, не желают ли еще чего? Тогда старейший из депутации дерзнул попросить его выстроить им в монастыре их церковь соборную, на что государь, по предстательству графа Каподистриа, охотно согласился и дал в руки их письмо от себя к нашему посланнику в Константинополе об оказании нужного монастырю к постройке церкви содействия. На данные же тогда императором деньги старцами куплены в Венеции медные стойники для церкви, полиелей (паникадило) и колокол. Но последовавшие вслед за тем восстание Греции, кончина государя и война наша с Турцией препятствовали монастырю воспользоваться письмом Благословенного. С 1835 г. монастырь возобновлял не раз дело о обещанном содействии, и до сих пор не перестает питать себя надеждою на желанный исход его[275]. Церковь хоть уже и выстроена на другие средства (в числе коих первое – долг), но внутри похожа на огромный запущенный сарай. Нужны штукатурка стен, постройка иконостаса, настилка пола и иконное украшение, без коего и не мыслится на Св. Горе церковь, а тем паче соборная. Если историческими соображениями подтвердится (по кр<айней> мере не отвергается), что св. Павел был племянник болгарской царицы Марии[276] и при ее содействии делал первое заселение своего монастыря, то обитель его имела странную судьбу быть покровительствуемою тремя преемственно славянскими царствами и, может быть, была древнейшею славянскою колониею на Св. Горе, и между тем в настоящее время не имеет в себе ни одного славянина, напротив, населяется самою беспримесною стихиею эллинскою, и вдобавок подпала (невольному) покровительству еще четвертого царства, едва ли уже имеющего какое-нибудь свойство с славянами, кроме разве известного кровного братства Елисаветы с Грозным!

Переполненные и, можно сказать, преутружденные впечатлениями долгого пути, мы намеревались было из монастыря Св. Павла ехать горою прямо домой – на вожделенный отдых. Но пришла «идея» прогуляться морем, т. е. доплыть в лодке до Ксиропотама или даже до Русика, чтобы облегчить труд верховой езды; потому что как от того, так и от другого монастыря всего два часа дороги до Карей. Мы послушались искусительницы, хотя верно знали, что в ней скрывается ловушка нашему терпению, или, лучше, нетерпению. На морском пути нас ожидали три монастыря прибрежных. Можно ли было плыть под стенами их и не пожелать увидеть их?

Мы спустились с высот монастыря к морю, прошли мимо креста Мариина и мимо процветавшей тут некогда «Волости Афинодоровой»[277], или города Клеон, по мнению, а более – по желанию, почтенного автора Афониады, взглянули на ужасающие выси Афона и на уходящее под них печальное русло сухого потока, оживленное на сей раз бурными струями мутной воды после недавно павшего дождя, посмотрели с некоторым недоверием на пестрое небо и в арсане монастырской сели на лодки. Нас приглашали взглянуть на пещеру св. Павла, но тяжело нависшая над македонским берегом туча подсказала нам спешить, не замедляя, в путь.

Через полчаса приятного плавания мы пристали к берегу в арсане Дионисиатской. Подобно Святопавловскому, монастырь Св. Дионисия стоит в устье огромного ущелья, с тою разницею, что ущелье это начинается не от самого Афона, а от хребта, идущего от него к материку, и, кроме того, все покрыто лесом. Монастырь выстроен на камне, примкнувшем над самым морем к левой стороне ущелья, весь представляется как бы висящим – высок и тесен. Внутри почти не имеет открытого двора, занятый весь церковью, с трех сторон непосредственно примыкающею к стенам, т. е. пристенным кельям братства. По чину своему это монастырь общежительный, по степени – пятый в ряду всех монастырей афонских, по правам – равный Лавре, Ватопеду, Иверу и Хиландарю, по действительному значению – уступающий многим из второстепенных монастырей, по содержанию – безбедный, по ктитору – царский, по времени основания – XIV века[278].

Мы пробыли в обители около часа. Осмотрели церковь и ее стенную иконопись, мало, впрочем, замечательную, и к тому же едва различаемую от темноты внутри храма. Церковь архитектурою своей и всем внутренним убранством не отличается от других, старых, церквей афонских. Подробностей я не успел рассмотреть. Огромная и светлая трапеза, вся исписанная по стенам иконами святых во весь рост, обращает на себя более внимания, чем церковь. Хотя иконопись ее не древняя, но характеристичная[279]. В углублении трапезы, за игуменским местом, изображены по вогнутой стене, по примеру того, как это бывает в алтаре, отцы церкви: Василий В<еликий>, Григорий, Афанасий, Златоуст, Кирилл и пр. со своими типически известными лицами, но не в святительском облачении, а в убогой мантии монашеской – соответственно значению трапезы. От них по обеим стенам здания расходятся ряды преподобных в таком множестве, что, кажется, не осталось преподобного, которого бы нельзя было отыскать тут. При входе в трапезу представлен Страшный Суд во всю стену, по общепринятым идеям и образцам. В глубине адской реки неизбежно видится ὁ ποούσιος (богатый), тонущий от тяжести своих стяжаний. Живописец если и не имел при том в виду богатого поклонника обители, ни богатого монаха (потому что в изображении зрится мирское лице), все уже не свободен от малого упрека в преувеличенном понимании смысла евангельских обличений богатства. Не столько богатый, сколько немилосердый и сластолюбивый поставлен был Господом в горькую параллель с убогим Лазарем. Вместе с богатым живописец, по долгу справедливости, мог бы изобразить и жестокосердого бедняка, и расчетливого инока, нестяжательного для себя, но считающего святым делом приобресть всякими средствами что ни случится во имя обители, и уж конечно, должен был поместить на месте осуждения того крохоборника, который, злоупотребляя евангельскою заповедью, прикрывает именем Христовым свое отвращение от евангельского самоотвержения. Гораздо справедливее он, когда в другом изображении, духовной лествицы, представляет падающ[его] стремглав, с одной из верхних ступенек, вслед за своими «аспрами», одного весьма почтенного старца, видимо, трудом и крепким подвигом достигшего своей утраченной высоты. Наконец, он бесспорно был под благодатным внушением благого Духа Христова, когда при самом входе в трапезу представил ряд изображений на слова Спасителя: Взалкахся, и дасте ми ясти и пр. Иисус Христос в виде утомленного путника стоит у дверей дома и стучит, ожидая гостеприимства. Он же сидит в темнице и принимает утешение от посетителя... Трогательные представления! Желалось, чтобы на этот раз глава Спасителя не окружалась сиянием, а только вид Его давал угадывать зрителю, что́ это за алчущий, жаждущий, болящий, странствующий. Очень может статься, что прочитавший строки мои святогорец найдет несообразным мое слово хвалы живописцу за его страннолюбивые намеки братству с моим укором ему за помещение в аду богатого – предпочтительно перед расчетливым бедняком. Чтобы принимать странных, надобно иметь чем принять, след<ственно>, уместно ожидать (по кр[айней] мере желать) помощи от богатых, – уместно, след<ственно>, осуждать богатого, отказывающего неимущим, и неуместно, напротив того, осуждать инока, собирающего милостыню на обитель. Так скажет инок, живущий внутри стен обители, иноку, рассуждающему о ней из-за стен ее.

Вот истинный смысл странноприимства, по мнению и заповеди великого отца святогорцев! «Откажи себе, и дай другому». «Пострадай ради ближнего». «Взамен поданного не ищи себе другого». Но таким образом легко, скажут мне, покончить с страннолюбием. «Не давать ничего, чтобы не просить ничего» – правило очень простое, весьма известное, но едва ли христианское. Оно точно не христианское. Чтобы сделать его христианским, надобно изменить его так: «не просить ничего и давать, что́ можно». Но такие требования слишком идеальны, заметят мне? Так. Но что же такое Св. Гора, как не идеал?

Спутник мой искал в трапезе замеченного кем-то изображения прародителей в раю без признаков их полового различия. Изображение подобного рода не отыскалось, но оно не редкость в древней иконописи и особенного замечания не стоит; потому что есть плод или стыдливой, или неискусной руки, не знавшей лицемерной уловки позднейшего времени изображать невинную чету в профиль или полузакрытую деревом.

Из икон, писанных на дереве, есть немало в монастыре древних. Между ними три или четыре представляют св. Иоанна Предтечу, коему посвящен собор монастырский[280]. Наиболее чтимая из всех есть Богоматерняя, – та самая будто бы, перед которою сочинен был и пет в первый раз богородичный акафист. Барский, умалчивая об этом обстоятельстве, рассказывает по поводу иконы сей чудо, бывшее с пиратами. «Путеводитель» указывает и год сего чуда. Столько замечательная, святыня сия есть дар монастырю ктитора его, трапезундского императора Алексия Комнина [281] . Изображение почти не различается – сколько от древности, столько и от повреждения вскипевшего на ней лака[282]. Обитель богата и частицами св. мощей, между коими первое место занимает – самого Крестителя, также апостолов Луки и Стефана, святителей – Иоанна (Златоустого)[283], Милостивого и Колонийского, известного из жития св. Саввы Освященного, молчальника палестинской Лавры, – Антипы, Власия, Модест, Григория Акрагантийского (последнего вся глава) и Нифонта, патриарха Константинопольского 1488–89 и 1499 г.), здесь двукратно подвизавшегося и почившего, – мучениц Параскевы и Фоманды и пр.

Библиотеки мы не видели, хотя, по общему отзыву Св. Горы, она есть одна из важнейших там[284]. Барский видел в ней всех книг «яко полторы тысящи», которые по благому усердию даже «очистил от множества праха». Очистку эту дионисиатской библиотеки (но в другом смысле) продолжали после него и другие поклонники, между прочим, как слышно, и наши соотечественники. Печальная слава недобросовестности падает, так[им] обр[азом], теперь уже не на одних «франков». Не желая встретиться лицом к лицу с недоверием и отнекиванием, я отказался от удовольствия даже взглянуть на заветные сокровища. Не видел также и хрисовулов монастыря, хотя и желалось посмотреть на портреты ктитора и жены его, виденные Барским на главном из хрисовулов, 6883 (1375) года[285].

Мы приняты были с радушием. Почтенный игумен просил нас не спешить дорогою и погостить у него. Но с нами был тоже игумен, в монашеском словаре которого слово гостить не существовало. С первой минуты нами было заявлено, что мы сейчас же едем далее. Если бы иконому обители не пришла в голову счастливая мысль угостить нас в трапезе арбузом, то и то, что я успел заметить, осталось бы не виденным. Благосклонный читатель да простит мне курсивные предлоги. Их, конечно, в подлиннике не было. Они являются только в моем переводе на вразумительную речь греческой мысли и русской жизни... Просить погостить в то время, как торжественно было объявлено с нашей стороны намерение выехать «сию минуту», казалось мне, было уже излишне. А остаться (не на одну минуту) ради угощения арбузом, после отказа гостить, по мнению моему, было уже очень просто.

* * *

Встретивший нас при вступлении на берег дионисиатский дождь перестал, когда мы сступили с него. Мы по-прежнему сели в лодки. Кефалонцы ударили веслами, и опять началась ежеминутная перемена видов с правой стороны и однообразная картина водяной колышущейся стены с левой! Признаться, трудно пожелать лучшей физической обстановки для бегущих от суеты мирской. Кого скудный полусвет и полувид кельи, столько пригодный для молитвенных упражнений тела, начал тяготить, выходи на любое место монастыря, и смотри на горы! Вид их усладит сердце, воззвав его к ощущению чистой, высокой и немятущей красоты земли, утешит и успокоит тревожимую привременностью мысль – призрачным и преходящим характером всего сущего на земле, как сироту утешает гроб отца, напоминая ему и его гроб; – навеет на душу память минувшего, невозвратного не потому только, что оно не может возвратиться, но и потому, что не должно возвращаться, и пошлет в теснимую грудь веселый вздох победы над ласкающим искушением. Утомился ли глаз блуждать по горам? Отвернись от них, садись и смотри на море... Море! Каких речей от него не услышишь? Каких миров в нем не увидишь? Как пост, томя тело, облегчает его, так видение моря, истомляя душу, несет ее к молитве. Будешь ли погружаться взором и воображением в страшную глубину его, или понесешься все далее и далее по беспредельной широте его, или просто прикуешь взор свой к одной его непрестающей подвижности, последствие одно и тоже – утомление духа, манимого, обманываемого и раздражаемого призраками идеи Вечного!.. Иди опять, инок, в свою келью. Вечного ты найдешь у себя, дома – во Христе! Хорошо приспособлена Св. Гора к святому богоугождению! Единственное, что мне кажется в ней несообразным и совершенно напрасным, это столпление на самом тесном пространстве множества живущих. Вместо целого мира или целого общества человеческого в сокращенном виде, вырабатывающего в малых размерах великие системы политического сожития, встречаешь там пансионы пожилых и старых детей – с церковью вместо классов, с Пиргом вместо карцера и с смертью вместо выпуска! Почему-то прискорбно такое зрелище. От Афона ожидаешь совершенства иноческих установлений. Грустный вид стен, ограждающих ангелоподобное жительство, неизбежен, говорят. Пусть он останется – серое пятно на светлой панораме Св. Горы! Но неизбежны ли пристенные трехэтажные корпуса с коридорами и сотнями скученных келий, духотою, нечистотою, толкотнею, всевозможными стеснительными мирскими формами и с не менее стеснительною де-формальностью того или другого эксцентрика, сознающего неестественность пансионерных условий своего заведения и прочие последствия столпленной жизни людей, из коих каждый готов жить своим домом? Вместо того чтобы строить обитель на камне в несколько саженей поверхностью, не лучше ли б было распространить ее на целые версты и обратить ее в сад сколько духовный, столько и вещественный? Этого рая, так давно рисовавшегося в воображении моем под именем Афона, к сожалению, я еще не видел на Афоне. Похожи на него отчасти скиты афонские (истинные, а не укрывающиеся под их именами), но там нет общежития, нет, след<ственно>, силы, нет души подвига.

К таким думам вызывали меня частью скрывавшийся Диониснат, частью открывавшийся Григориат. Они так похожи один на другой, что нам в последний можно было даже не заезжать. Однако мы пристали к нему через полчаса благополучного пути. Монастырь Григориев выстроен на выдавшемся в море высоком камне, есть один из наименьших на Св. Горе, началом своим не восходит ранее XV века[286], не славится никакою особенною святынею и только что обзаводится внутренним добрым порядком. Путешественники посещают его более потому, что он принадлежит к числу прочих 20, и, кроме того, стоит на дороге от Ксиропотама к Св. Павлу и к Лавре. Подобно Павловскому, он был некогда славянским, и, как думают, даже основан славянином, и именно сербом, Григорием некиим[287], о котором, впрочем, не сохранилось ни в памятниках, ни в предании местном никаких сведений. Монастырь двукратно горел; отчего и та недавняя древность его, коею он хотя сколько-нибудь мог бы еще привлекать к себе поклонников, уже не существует в нем. Несчастие послужило, впрочем, в пользу обители. Оно вразумило, наконец, старцев вскрыть ее. При Барском она вся была под одною кровлею. Теперь между церковью и кельями ее есть отчасти и двор. Если бы двор сей был в 10 раз более теперешнего, то на 100 вероятностей менее можно б было опасаться в будущем пожара – не только от огня, но и от раздора.

Мы застали в церкви вечернюю службу. Храм нов и довольно обширен, снаружи красив, хотя по плану и прост. Он посвящен святителю Николаю. Мы приложились к св. мощам, в числе коих есть гла́вы св. Григория Назианзена [288] , Кирика и Фотинии. За недостатком других, более глубоких древностей поклоннику указывают на икону Божией Матери, принадлежавшую некогда Марии Палеологине, молдавской господарыне не знаю какого века[289].

Братий в монастыре около 100 человек. Наскучив беспорядками своежития, они решились выбрать себе игумена и взяли такового из монастыря Св. Павла, человека еще молодого, добродетельного, умного и весьма деятельного, занимавшегося перед тем делами в Протате. Поставленный теперь среди водоворота, он мужественно борется с препятствиями, стараясь высвободить обитель и из беспорядков прежней системы, и из долгов, по-видимому неоплатных. Большая часть братства суть люди престарелые и неспособные ни к какой работе. Метохи монастырские ежегодно требуют на поддержку свою десятки тысяч пиастров, а доставляют произведения самые малоценные. Довольно удобная при монастыре пристань привлекает к нему много судов, в бурю ищущих защиты и вместе с тем требующих издержек со стороны монастыря, не вознаграждаемых ничем. Все это вместе представляет картину мало отрадную и возбуждает невольное сочувствие к обители, бывшей некогда славянскою и имевшей возможность не так давно быть снова таковою, но не сделавшейся, к большому сожалению зловещих предсказателей печальной будущности Русика.

* * *

Еще раз мы в море. Чуть отодвинулись от григориатской скалы, как увидели вдали на косогоре белесоватую точку, обвитую многими рядами красных нитей. По мере приближения нашего к ней она стала принимать очертания дома и, наконец, превратилась в монастырь, «зелоудивительный», по Барскому, называемый: Симо́петра (знаменанный камень). Мы остановились в его пристани. Сначала предположено было ехать, не останавливаясь, до Ксиропотама, но потом разочли, что близящаяся ночь заставила бы нас вместо монастыря остаться на ночлег в Дафни, что не казалось совсем удобным. А потому мы и порешили искать приюта на «Камне знамения». Если бы не сие знамение, я, может быть, возвратился бы к своей недоконченной филиппике против святогорского обычая тесниться. Теперь в виду этой ужасной скалы, ознаменованной сперва таинственным явлением звезды, а потом поразительным чудом спасения упавшего с нее в бездну прислужника, я заставляю молчать всякое соображение того или другого расчета. Всякое чудо состоит из двух неравных моментов: самого события и его последствий. В обоих содержится некая тайная сила того же самого свойства, как и Сила, сотворившая чудо. Ковчег Завета содержал в себе памятники чудотворения, и сам чудодействовал... Обитатели Знаменанного Камня всякую ночь находятся под невидимым, историческим, сиянием таинственной звезды, и всякий день чувствуют в сердце своем разрешающийся умилением ужас, который испытывали сотрапезники преподобного ктитора в памятный день чуда. Пусть же они живут и теснятся на своем богоглаголивом камне!

Чуть мы ступили на берег, раздался дикий и оглушительный звук трубы с арсенальной башни, извещавший выспреннюю обитель о прибытии гостей. Надобно было ждать около часа, пока привели бы к нам сверху мулов, а между тем вечерело, почему мы и решились вступить пешие в путь, «жесточайший и многотруднейший паче всех монастырей святогорских», чтобы испытать потом всю сладость «великого страннолюбия», с коим принимают «тамо обитающие иноцы приходящих к ним на поклонение». В верности всего сказанного нашим неподражаемым паломником мы убедились опытно. Вверх мы взбирались около часа. Солнце сначала послало нам из-за горы несколько своих погасающих лучей, оцвечая радугою неугомонный дождь, преследующий нас сегодня с самого утра. Потом наступили сумерки. Гора пахнула на нас тонкою сыростью, могшею иметь неблагоприятные для нас последствия, если бы мы трудом восхода не поддерживали в себе усиленную теплоту. Дорога точно «завращалась наподобие змеи», но была очень удобна. Следившие за нами сверху братия, вышли нам навстречу и приняли нас со всеми почестями. Больной старец-игумен, не имея возможности сам беседовать с нами, поручил нас хлопотливому усердию одного из братий, жившего несколько лет в Москве и научившегося говорить по-русски. Все, в чем нуждались утружденные плоть и кости, нам доставил в избытке ночлег на богознаменанном Камне.

Назавтра мы осматривали обитель во всех подробностях. Здесь только я вполне понял виденное Барским устройство монастырей Св. Павла, Св. Дионисия и Григориева в виде цельных замкнутых зданий «под одним кровом». Симопетрский монастырь доселе сохраняет свое прежнее устройство, тогда как соседи его более или менее постарались высвободиться из-под кровли и образовали посреди себя дворы. Он действительно весь под крышею, из-под которой выставляется только купол церкви. Передать план монастыря едва ли в состоянии будет самый искусный архитектор. Я до сих пор не встречал еще такого лабиринта. Теснота поверхности скалы заставляла строителей монастыря выводить его в высоту. Отчего явилось столько ярусов на различных высотах, не соответствующих одна другой, столько переходов, спусков и подъемов и столько, наконец, висящих над пропастью балконов (которых в одном месте мы насчитали до 7 рядов!). Топограф наш приходил в отчаяние от этой архитектурной путаницы. Отслушав литургию в одном из параклисов обители, мы пошли в собор, который, судя по тесноте места, можно назвать большим. Он менее темен, нежели я ожидал. Весь украшен по стенам иконописью средней руки в роде котломушской, потемневшею и частью попортившейся от времени. При нас местные святогорские иконописцы поправляли ее. Поправку эту, к сожалению, надобно считать совершенною переделкою, т. е. уничтожением всего прежнего и расписанием всего собора вновь. Храм празднует Рождеству Христову. Мы поклонились святыне его. Между св. мощами есть часть св. Предтечи, – часть святых Марии Магдалины, Евдокии, Варвары и Феодоры Александрийской, также мучеников Сергия, Мирона, Трифона, Иакова (персянина) и Павла Исповедника и др.[290] Обилие их замечательно. Основание обители относят к XIII веку[291], т. е. ко времени, в которое Константинополь, частью угрожаемый пленом, частью плененный, раздавал свои сокровища во все стороны. Рука (точнее – по Барскому – кость лакотная от руки) св. великомученицы Варвары, обретающаяся здесь, не дает повода усомниться в известном сказании о принесении ее из Греции в Польшу при митрополите Петре Могиле, ибо и та, и другая рука могли быть только различные части одной и той же руки великомученицы[292].

В библиотеке монастырской есть около 200 рукописей, из коих почти половина писаны на коже. Все они принадлежат к разряду книг богослужебных. Большую часть их я пересмотрел. Заметив мое любопытство, показывавшие мне умственную сокровищницу отцы сочли нужным рассказать, как один «франк» достал как-то в старые времена из их обители книгу и потом похвалился на весь свет, что неграмотные иноки отдали ему за бесценок вещь, стоившую сотни тысяч пиастров! Слово франк тут заменяло алгебраический Х. Цель подобного рассказа была очевидна; и я поспешил кончить обзор (незамечательных вообще) книг к общему удовольствию гостей и хозяев. Ибо уже несколько раз среди трапезы умственной возвещалась готовою трапеза чувственная, а кроме того, заботливо поставляем был на вид и вред от пыльного воздуха библиотечного. Еще большая заботливость высказывалась относительно неба, которое хотя представлялось со всеми признаками установившейся погоды, но, как небо, не могло дать никакого в том ручательства осязательного... Когда ни один из этих маневров не удался, мне объявлено было без церемоний, что меня «ждут кушать». Я оставил библиотеку. Ни одной славянской рукописи я не видел в ней. Едва ли, потому, справедливо, что обитель была некогда славянскою. Я отыскал заброшенный древний помянник монастыря и в нем тоже не нашел ни одной записи славянской, хотя между записанными по-гречески именами есть много славянских, внесенных в книгу симопетрскими сборщиками милостыни.

Напутственную трапезу приготовили нам на широком балконе, прилепленном к западной стене монастыря. Ужасающая отвесная высота кружила голову. Шатко вися над пропастью и видя кругом себя весь комфорт отвержденного жилища, гонящий всякую мысль об опасности, с удовольствием позволяешь себе самоублажение хвастливого торжества над природою, в настоящем случае, конечно, ничем не заслуженного, но от того самого еще более полного и нераздельного. Вид тихо плещущего внизу моря, залитого другим морем – света, теплота, прохладный ветерок, утешение на трапезе, веселая беседа, сладкая память минувшего, беспечальность настоящего, беззаботность о будущем, и венец всего – ничем не заменимое чувство здоровья – все это собралось вместе, чтобы составить «счастливую минуту». Да будет ей признательная память!

Прежде сокрушения возносится сердце мужу, и прежде славы смиряется, – сказал премудрый. Этот закон духовного сжатия и расширения, столько известный в нравственной физике, имеет приложение свое чаще, нежели о том думаешь. Собеседники пожелали услышать мой отзыв об их обители. Воздав ей всю подобающую честь, я прибавил, что только новое иконописание церкви их я нахожу неудовлетворительным. На святогорскую иконопись смотрят вообще как на образец византийского стиля, а между тем она с столькими техническими недостатками, что остается только жалеть о ней, сказал я. «О нашей жалеть, а о вашей плакать нужно», – возразил на это видевший Россию инок! Такой неожиданный выстрел на минуту оглушил меня... В числе сотрапезников был и один из проживающих на Св. Горе на покое 10 или 12-ти архиереев греческих. Святитель был здесь гостем, как и мы. Он путешествует по монастырям ради рассеяния скорби, приключившейся ему от весьма печального обстоятельства. Он много лет воспитывал при себе одного ученика, которого для полного образования посылал на несколько лет в Афинский университет. В минувшем июле питомец, бывший уже иеродиаконом, кончил курс и возвратился к старцу, но недолго радовал его. Ему пришло в голову искусительное желание искупаться в море, вопреки уставам Св. Горы. Долго отговаривал «беспредрассудочного» ученого старец, но, наконец, уступил желанию. Питомец пошел, и утонул! По поводу этого довольно сказано было горького против любезных мне Афин[293]... И при всем том можно быть уверенным, что с Св. Горы не только не умалится, а еще увеличится отсылка молодых послушников в чарующий слух греческий университет афинский – для элинского образования! Таково всесильное обаяние эллинства для грека, кто бы он ни был – даже самый строгий ревнитель буйства проповеди евангельской, – сего соблазна иудеом и безумия элином!

Посещение Ксиропотама мы отложили до другого времени. Путь свой направили горами, и после веселой, хотя и утомительной, дороги к вечеру достигли своего приюта.

Серай 28. авг. 1856.

На одной стороне

1) Представлен Иисус Христос стоящим на красном подножии в голубом сиянии. Его поддерживают два ангела, один с крестом, а другой с копием и тростью в руках. Ниже их другие два ангела: один трубит в рог, а другой свивает белое небо с солнцем (голубым) и луною (красною). Под ногами Спасителя два гроба, из коих высовываются головы трех фигур, повитых саваном. Надпись: IN DIE IUDICII.

2) Положение И. X. во гроб. Богоматерь (на покрывале 3 звезды) припала к телу Господа. Над нею фигуры двух Мироносиц (также со звездами), Иоанна, Иосифа и Никодима. Надпись:

3) Ангел с белым кружком

в левой и

в правой руке.

4) Снятие И. X. со креста. Иосиф снимает со креста тело. Богоматерь и св. Иоанн стоят по сторонам. Внизу дитя над крестом. По сторонам его два ангела. Крест осмиконечный. На дщице видится:

. Надписи нет.

5) 6) 7) – Фигуры пророков без подписей.

8) Воскресение И. X. – Господь изводит из ада Адама и Еву. В шуйце у него крест седмиконечный

. По правую руку – прародители. По левую – св. И[оанн] Предтеча в сиянии. Несколько впереди Предтечи Давид и Соломон в золотых коронах. Надпись:

9) Ангел с красными крыльями и волосами и с

в руке.

10) Ангел, сидящий на гробе. Перед ним три Мироносицы в белых платах кругом голов.

11) и 13) Выпали изображения. 12) Пророк.

14) Явление И. X. Мироносицам. По одной с каждой стороны припадают к стопам Его. Надпись:

.

15) Ангел, подобный № 9.

16) Явление И. X. апостолам, по 6-ти фигур с каждой стороны, Фома

осязает ребро Христово, держа в руке свиток с отвесною надписью: DIIS MEVS Е DEL (sic) VS MEVS.

17) и 19) Выпавшие изображения. 18) Пророк.

20) Вознесение И. X. – Господь возносится на белое небо в голубом сиянии, поддерживаемый двумя ангелами. Внизу Богоматерь между двумя ангелами, по сторонам апостолы. Надпись:

21) Мученица с воздетыми руками. Надпись:

22) 23) Пророки со свитками.

24) Сошествие Св. Духа. Апостолы сидят на возвышенном полукружии в золотом поле. Надпись: IN...A....SIO SPIRIT S.

25) Успение Божьей Матери. Одр окружают апостолы, из коих один припадает к телу Богоматери. Петр кадит. В средине за одром стоит Господь и держит на руках душу Успшей в виде младенца. Надпись:

26) Святитель в омофоре, надетом по обычаю восточной церкви. Макушка головка выстрижена. Седые волосы образуют как бы венец кругом головы. Надпись: BLASIT.

27) Выпавшее изображение.

28) Пророк.

КРЕСТ «КОНСТАНТИНОВ»

(В СВЯТО-ПАВЛОВСКОМ МОНАСТЫРЕ)

На другой стороне

1) Распятие И[исуса] Христа. По сторонам креста Богоматерь и св.

Иоанн. Сверху солнце и луна. Надпись

.

2) Рождество И. X. Посередине гора. Внутри ее пещера. В пещере

Дева-Матерь. Правее ее спеленанный Младенец, и над ним видится голова осла. С левой стороны парят в небе два ангела, с правой ангел возвещает пастырям рождение Спаса. Внизу две женщины обмывают дитя. Левее их Иосиф сидит задумавшись.

3) Ангел с

.

4) Благовещение Пр<есвятой] Богородицы. Богоматерь с белою пряжей в руках. Ангел с жезлом. В небе три звездочки. От них летит вниз белый голубь. Надпись:

.

5) и 7) Ничего. 6) Какой-то мученик.

8) Сретение И. X.

9) Ангел с

10) Поклонение волхвов. Надпись: MAGI NIS.

11) 12) 13) Ничего.

14) Крещение И. X. – Господь до половины в воде. Предтеча возложил на него свою руку. Он одет в зеленый плащ, подбитый белым мехом. Налево 2 ангела с белыми одеждами в руках. Надписи нет.

15) Ангел с

.

16) Преображение И. X. – Господь на вершине горы, окруженный эллиптическим сиянием с шестью длинными лучами, весь в белом. По сторонам его Моисей и Илия. Первый безбородый.

17) и 19) Ничего. І8) Пророк.

20) Воскрешение Лазаря.

.

21) Святитель, одетый по-восточному. Макушка выстрижена. Надпись: NICOLAYS.

22) 23) Две фигуры – неизвестно какие.

24) Вход И. X. в Иерусалим. Надпись: AVLIVE.

25) Бичевание И. X. – Господь привязан к столбу, обнаженный, с белою перевязью посредине. EPER. VR

26) Женская фигура с крестом в руке. На головном покрывале на челе белая звезда. Надпись:

.

27) Мученик или пророк.

28) Ничего.

Статья X. Кастамонит. Эсфигмен. Хиландар. Зограф

Св. Гора. 1 сентября 1859 г.

Отдохнув от тяжкого и продолжительного пути в восточный край Горы, мы стали планировать поездку в западную ее оконечность – навстречу новым, как ожидалось, впечатлениям, непохожим на доселе испытанные. Вместо высей и скал нас ожидали там низкие холмы и мягкие поляны, вместо моря со всех сторон – материк, вместо эллинства – славянство, вместо автократоров и кесарей – цари и крали, вместо Афанасия и Павла из Трапезонта и Константинополя – Антоний русский[294] и Савва сербский... Было поистине нечто пленительное в мысли увидеть ту пещеру, в которой подвизался и запасался духом иночества наш отшельник печерский, первый инок земли русской, от благого посева коего разрослись обители иноческие по всему необъятному пространству великой отчизны. А мир славянский – в памятниках, современных его странно начавшимся, странно продолжавшимся и странно окончившимся эфемерным царствам, окружаемым хаосом нестроений, недоступным для истории!.. Что лицо, то и вопрос! Что событие, то и загадка! Откуда что являлось, и куда что девалось? Да было ли все то, что рассказывается летописями? – часто спрашиваешь себя, как много лет назад спрашивал о царствах, в которых жили и дивили мир Еруслан Лазаревич и Бова-королевич. Поедем, посмотрим и убедимся, что точно жили-были некогда и Немани, и Асени, и Душаны, и Шишманы, и столько других имен, запавших в память без всякой характеристической обстановки, кроме одного неясного облика беспрерывной войны (или драки) «своих» с «чужими», кого именно и с кем именно – трудно запомнить и бесполезно запоминать[295]... Поедем прежде к св. Антонию Печерскому.

3 сентября, в четверток, положено было отправиться в путь. Погода с самого праздника царского стояла превосходная. Барометр упорно указывал на beau temps и даже b. fixe. Состав новой экспедиции был тот же, исключая того, что мирской элемент теперь взял в ней перевес над кроме-мирным; ибо ни одного «старца» не было с нами. Не было с нами и того бешеного животного, которое грозило прошлый раз безвременною смертью неопытному седоку. Правила монастырского послушания были приложены и к поступку бессловесного, осудившие его на черную работу. За обычными сборами мы не могли выехать ранее 10 часов, и должны были, таким образом, самую жаркую пору дня провесть в дороге. С час времени направляясь косогором по пандократорским владениям, мы выбрались, в области Ксено́фа, на хребет горы, сравнительно низкий, хотя, конечно, выходящий за черту 2.000 футов над морским уровнем. Зрелище двух морей услаждало взор, и без того приятно развлекаемый разнообразием ближайших видов зеленеющих холмов и удолов. По временам сквозь чащу леса показывались вдали прибрежные монастыри то той, то другой стороны. Так, долгое время рисовался перед нами в устье широкого и глубокого удолья монастырь Пандократора. Подобное же удолье с другой стороны хребта спускалось к Ксенофу, но самая обитель этого имени скрывалась за холмом. Потом нам открылись другие два, друг другу противоположные, удолья: с северной стороны – ватопедское, с южной – дохиарское. Почти целый час нам сопутствовал знакомый вид Ватопеда. Местность его не оставляла никакого сомнения, что там был некогда один из пяти городов. Это – самое пригодное для значительного заселения место на полуострове. Еще далее – с одной возвышенности мы увидели на малое время, по левую сторону себя, в глубине на долине скученные здания Кастамонита, самого бедного и наименее посещаемого монастыря Св. Горы. Название его различно объяснется! Барский предлагает три словопроизводства: от греческого: κάστανα – каштаны, коими изобилует окрестность обители, – от некоего Ко́нсты, отшельника, первоначально там подвизавшегося, и от – Константина Великого, предполагаемого ктитора монастыря. Упомянутая нами в VI статье «История» считает более сообразным с истиною утверждать, что название досталось монастырю от императора Констанса, сына Константина Великого. А кажется, гораздо проще бы предположить, что ктитор ее был некто кастамонит, т. е. житель пафлагонского города Кастамо́на – родины Комниных. Монастырь глубоко уединен от всех сообщений морских и сухопутных. Окружающие его отовсюду высоты придают ему особенный характер пустынный. Из него нет вида ни на море, ни на Афон. Здания его очень обветшали – вероятно, не столько от древности, сколько от худой постройки и недостаточной поддержки. Старцы помышляют перенесть монастырь, по примеру Русика, к морю, где у них есть хорошая арсана́ с затишною пристанью.

Часа через три пути мы доехали до грани владений Зографского монастыря. Нам оставалось еще ехать два часа, какое бы направление мы ни взяли отсюда – на Эсфигмен или на Зограф. Мы нимало не поколебались в выборе, совпадавшем с предположенным нами планом. Выбор этот обещал нам воду в непродолжительном времени; а с водою соединялась целая перспектива утешений, которую нетрудно угадать всякому русскому путешественнику. Мы взяли вправо и скоро стали понемногу спускаться к морю. По мере того, как мы оставляли за собою хребет, нас оставляла горняя прохлада. Солнце впилось в нас полдневными лучами и довершало наше изнеможение. Жажда поминутно заставляла нас высматривать обетованной воды, не раз уже журчавшей в слух нетерпеливого воображения. А мы ко всему тому еще сбились с дороги! Но как за всяким «бдением», говоря языком монастырским, следует «утешение», то и за нашею небольшою мукою наступил, наконец, самый отрадный покой. Мы спустились в одну ложбину, орошаемую ключом чистой и холодной воды, струившейся с горы и стекавшей в нарочно устроенный водоем. Чудное затишье места расположило нас к непродолжительному отдыху. Высокое и развесистое дерево давало нам густую тень, а увлаженная ручьем почва износила прохладу. Утомление положило путников на землю. Мягкий дерн послужил ложем. «Барский» с «Путеводителем» заменили подушку. Переслав друг другу тожественные замечания о красоте места, мы замолкли; и соседний самовар один начал разносить над замирающим слухом свою песнь колыбельную... Спите, дети земли!

Уже было 4 часа. Освеженные и подкрепленные, мы прощались с ласковым приютом. По правилу туристов, требовалось взять с собою что-нибудь на память. А взять было что. Нас окружало золото и серебро.

Потоки соседних высот нанесли в ложбину множество камешков, между коими попадались великолепные куски слюдистого мрамора, блестевшие под лучами солнца всеми цветами радуги. Из всего ископаемого царства разработывается (и то в малом количестве) на Св. Горе один мрамор. А нет сомнения, что недра ее не менее богаты дарами Божьими, чем ее поверхность. Но в них, вероятно, никогда не проникнут смиренные иноки, коим вековые уставы хотя и не возбраняют разного рода промышленность, но и не благоприятствуют особенно ее развитию – в ущерб умному деланию. Поднявшись на высоту хребта, мы продолжали ехать прямо к западу, защищаясь от солнца кто чем мог, всего же более – терпением. Дорога мало-помалу все спускалась к морю. И чем более подавались мы к берегу, тем каменистее становилась почва. Наконец, открылась нам, вдали над самым морем, в устье глубокого удолья, величественная и прекрасная обитель Эсфигменская, приятно поразившая меня своим стройным, чистым и веселым видом, какого не представляют ни одна из виденных мною доселе обителей афонских, ни самая – русская, всех более ревнующая о европейской архитектуре.

Монастырь вытянулся параллелограммом от запада к востоку. Северная сторона его обращена к морю, южная к удолью и горам. Посреди сей последней устроен главный вход в монастырь с ровной и широкой площади. Высокая колокольня над воротами монастыря напомнила мне наши монастыри, преимущественно же – московские. Мы застали в монастыре вечерню. Братия были в соборе. Туда же последовали и мы. Церковь, во имя Вознесения Христова, недавней постройки, украшена во вкусе Святой Горы – пестро, ярко и чересчур румяно, и загромождена нужными и ненужными предметами до того, что кажется тесною. За отсутствием игумена, управлял монастырем один из братий, который и принял нас со всею вежливостью и расторопностью и поставил нас на первые места в церкви. В числе смиренного братства мне указали одного старца, прятавшегося позади правого клироса в тени, коего беглый и косвенный взгляд на нас, при строгой неподвижности лица, показал, что ему не непривычное дело видеть людей. Это был патриарх Анфим, во время минувшей войны занимавший Вселенский престол и не без молвы прошедший трудную эпоху своего вторичного владычества[296]. Мы прибыли в день его ангела. На вопрос мой у одного из старцев, служил ли Всесвятейший сегодня ради своего праздника, мне сказано было, что он не служит никогда; ибо, как патриарх, должен служить со многими архиереями, коих на Св. Горе трудно собрать воедино. Убеждение ли это самого патриарха или личное мнение говорившего со мною, неизвестно. Великое смирение бывшего первостоятеля православной Церкви не позволяет думать, чтобы он сам избрал такую малопригодную меру для измерения своего достоинства.

По окончании вечерни мы обозрели монастырь, позволяющий замечать в себе две резко отличающиеся части: старую – западную и новую – восточную, выстроенную в весьма недавнее время и еще не оконченную. Посереди восточной стены возводится высокая, и снаружи прекрасная, пятикупольная церковь, выдаваемая то за церковь Всех святых русских, то за храм Преображения, смотря по тому, кажется, к какой народности принадлежит вопрошающий... Церковь эта для монастыря есть чистая роскошь, бесполезная для него даже в том случае, если средства его позволяют подобные издержки, но, конечно, – вредная, если, как слышно, вся будущая перспектива их сводится к одному какому-нибудь новому «авось». В виду сих пяти куполов тяжело было смотреть на послушника – почти босого, одетого чуть не в лохмотья, сопровождавшего меня по монастырю и, к счастью, подобно Адаму, не знавшего наготы своей.

Пользуясь остатком угасавшего уже дня, я посетил пещеру пр. Антония Печерского, недалеко от монастыря высеченную в скале над самым морем. Она тесна и так сыра, что, по-видимому, не могла служить когда-нибудь жилищем человеку, хотя есть в ней явные признаки того. По временам она даже наполняется водою. По крайней мере, так бывает с нею теперь. Выстроенная над нею небольшая церковь отличается русским вкусом и отсутствием стенного иконописания, для коего желается здесь искусный русский художник, и не только искусный, но и ученый, который бы мог изобразить во всеувидение Св. Горе всех русских преподобных или даже всех вообще святых русских, и хотя раз оправдал нас перед светом, доказав, что мы если и грешим в иконописи, то не по неуважению к ее началам, а по более или менее несознаваемому неведению их[297]. Находящаяся в церкви икона русского письма, представляющая преподобных Антония и Феодосия, передающих один другому чудотворную икону Успения Божией Матери, может быть почитаема задатком будущего учено-технического расписания церкви. Она безукоризненно хороша.

Итак, здесь, в сей пещере, подвизался наш пр<еподобный> Антоний. А доказательство? Известная брошюрка: «Эсфигмено-Вознесенский монастырь на Св. Горе Афонской» (1851. Киев) говорит положительно: «Здесь полагал начало иноческих подвигов пр. Антоний Печерский... Долго ли оставался на Афонской горе и в этой пещере, положительных сведений нет; известно только, что он прибыл сюда и поселился в горной пещере близ монастыря в исходе X века при игумене Феоктисте». Из жития пр. Антония только известно, что он жил в одном из монастырей афонских, а жил ли в Эсфигмене, известие об этом должно быть взято из каких-нибудь других источников. Из каких? За отсутствием игумена, мне не у кого было осведомиться об этом. А знать это весьма хотелось. Если в основе всего лежит одно предание, то следует определить, какого времени и достоинства та запись, в которой в первый раз оно встречается, когда и кем оно в ней усмотрено или отыскано и в какой форме передано в Россию? Заметка святопавловская заставляет быть осторожным в принятии на веру даже записанного предания. Относительно же не-писанного требуется вдвойне предосторожность. Два обстоятельства побуждают меня отнестись с вопросом к эсфигменскому уверению о св. Антонии[298]. Первое: Барский не упоминает о нем ни единым словом. Возможно ли представить, чтобы столько любознательный и словоохотливый киевлянин не сообщил к сведению России о таком важном предании, если бы оно в его время было известно в обители?[299] Второе: в своих просительных письмах к царю Алексею Михайловичу и всероссийскому патриарху обитель также ни слова не сказала о нынешнем своем предании, хотя имела к тому не только самый благоприятный, но, можно сказать, необходимый повод. Но – тогда обитель сама, может быть, еще не знала о сообщаемом теперь ею обстоятельстве? Потому-то и желательно было бы узнать, когда и на каком основании она в первый раз[300] уверилась в нем. Ни в «Письмах святогорца», ни в «Путеводителе» не сказано об источнике предания ни слова. Письмам это простительно, но путеводителю – нет.

Назавтра мы ходили к службам, отправляемым, по обычаю святогорскому, утреня в соборе, а литургия – в одном из параклисов. На утрени мы опять утешались смирением бывшего Вселенского патриарха, читающего ежедневно и постоянно кафизмы и синаксарь канона вместе с братиями. После обедни обозревали святыню собора и покланялись св. мощам, между коими есть части: св. апостола Иакова Алфеева, св. Марии Магдалины, св. Стефана архидиакона, святителей: Парфения, Иоанна Златоуста, Модеста и Харлампия, мучеников: Пантелеймона, Трифона, Ермолая, Марины, Варвары и друг<их>. К удивлению, между ними нет св. Григория Паламы, бывшего здесь игуменом и столько чтимого обителью, не сохранившею, однако же, о нем никакого живого предания.

Часа два мы провели в библиотеке. В ней около 1.000 книг – наполовину рукописей[301]. Довольное количество евангелий, панегириков, синаксарей, отеческих писаний и разных богослужебных книг. Книг глубокой древности я не заметил. На одном апостоле (перг. 4°) мне показалась любопытною в летосчислительном отношении заметка о кончине св. апостола Павла, помещенная вслед за предисловием к книге Деяний апостольских. Она, конечно, переписана в книгу из другого, древнейшего списка. Из нее видно, что при имп. Аркадии и Гонории еще не было в употреблении летосчисление от «сотворения мира», хотя равномерно не употреблялось и от P. X. Счет же велся по консульствам и по индиктионам[302]. Между свитками литургий мы нашли одну печатанную на пергамене, что мне показалось немалою редкостью.

Ни года, ни места печати, впрочем, не обозначено. Другая – тоже на пергамене – рукописная, 6814 (1306) года, св. Иоанна Златоуста – отличается от множества других ей подобных тем, что имеет в себе некоторые подробные указания богослужебной практики, обыкновенно опускаемые в греческих служебниках, и в частности, довольно обстоятельно изложенный ход св. проскомидии. Ради редкости с литургии будет сделан фотографический снимок. Подобные снимки давно уже сделаны с одного замечательного панегирика эсфигменского с картинками, равно как и с одного хрисовула, имеющего в заглавке своем царские изображения.

Не был я столько счастлив, чтобы отыскать упоминаемую «Путеводителем» заметку на одной из книг библиотеки, уверяющую о разорении монастыря в 6042 (534) году. Такая глубокая древность монастыря не противоречит, конечно, местному преданию о построении его императором Феодосием младшим или сестрой его Пулхериею... Мне даже кажется более, а именно, – что означенный год (если он не опечатка «Путеводителя») с тем и явился на книге, чтобы подтвердить местное предание. Явилась же подобная историческая заметка и на свято-павловском евангелии! Как жаль опять, что я лишен возможности проверить сам то, что с такою положительностью выдается на веру. Монастырь Эсфигменский, несомненно, есть один из древнейших на Св. Горе. Хранящийся в нем акт 6543 (1035) г. свидетельствует о том неоспоримо. В нем мог жить и наш преп. Антоний. Но кроме возможности вероятной есть и возможность невероятная. Мне кажется, что к области сей последней относится и ктиторство Феодосия младшего, и разорение монастыря в 534 году.

Что касается до названия монастыря, то в нем замечается странное обстоятельство. Греки называют его Эсфигме́н, а славяне: Шиме́н [303] . Предположивши, что в произношении греческое γ часто вовсе не слышится, а σ слышится как наше ш, все же остается необъяснимым, как могли славяне выпустить из греческого слова две характеристические буквы – ε и φ. Я не видел древнейшего акта эсфигменского и потому не знаю, как там пишется имя монастыря. Слово ἐσφιγμένος объясняют двояким образом. В «Описании Св. Горы» Ио. Комнина «сжатым» или «затянутым» монастырь замечается потому, что лежит между горами с трех сторон и морем с четвертой. Автор «Афониады» говорит, что так назывался основатель монастыря, затягивавшийся каким-нибудь особенным образом в своей одежде. Наш ученый о. арх. Порфирий считает древнейшим и истиннейшим славянское название монастыря, которое он встречал во многих актах афонских[304]. Действительно, я сам видел подпись под русиковским актом (1057 г.) Леонтия монаха и пресвитера обители Симо(новой), а под другим (1109 г.) – Феодула монаха и игумена обители Сими... Так как между подписями сих актов нет имени Эсфигмена, то и можно предполагать, что оно скрывается в вышесказанных двух, к сожалению усеченных, названиях. Впрочем, древней Симен или Эсфигмен был в другом месте – несколько западнее нынешнего монастыря. Сюда же перенесен после того, как был раздавлен обвалом соседней горы.

Готовые к отъезду, мы вышли на монастырский двор и там встретили патриарха с заступом в руке уравнивающим место для сада, под палящими лучами солнца[305]. Получив этот новый урок смирения и непраздного препровождения времени от Его Всесвятости[306] вместе с напутственным благословением, мы оставили гостеприимную обитель, не видавшись, к сожалению, с ее почтенным игуменом, знакомым мне еще по Киеву.

* * *

Почти у самого Эсфигмена начинается земля хиландарская, что, разумеется, служит поводом к нескончаемым спорам и тяжбам двух обителей. Мы проехали между горою Сама́ри и чуть заметными развалинами старого монастыря. Трудно представить, откуда мог быть обвал, разрушивший монастырь. Гора Самари (что значит: седло) получила название свое от своего вида. В брошюрке «Эсфигмено-Воснесенский монастырь» она называется Самарскою, чем случайно придается некоторая сила преданию о жившем на ней пр<еподобном> Антонии, в отчизне коего есть две реки Самары и даже город этого имени. – За развалинами мы выехали на широкое поле болотисто-глинистой почвы с кирпичным заводом, простирающееся далеко к западу, вскрай которого, над самым морем, виднелись здания, принадлежавшие старому Хилендарю, называемому также монастырем Св. Василия [307] . Приятная равнина эта напомнила мне бесконечные долы родной земли и послужила весьма уместным приготовлением к вступлению в славянскую область Афона. Дорога от Эсфигмена до Хиландаря есть, без сомнения, самая лучшая из дорог святогорских – широкая, мягкая, чистая, тенистая. С сказанной долины она загнулась к югу и пошла внутрь гор, легко поднимаясь по удолью, все более и более суживающемуся; напрасно я выглядывал впереди себя знаменитой обители – этой западной лавры Св. Горы. Ее и без чудесного тумана трудно отыскать между извилинами ущелья. Наконец мы выехали на одну небольшую площадку и очутились перед самыми стенами ее.

Начитавшись восторженных описаний монастыря у Барского, я ожидал увидеть нечто выходящее из ряда других святогорских обителей. В частности же пленялся его описанием церкви, превосходящей, по его мнению, все другие им виденные во многих (именно 10) отношениях. Между тем снаружи, по крайней мере от входа, монастырь не поражает ничем, или, лучше сказать, поражает своею совершенною незначительностью. Первый шаг внутрь его, однако же, показал, что он не напрасно занимает четвертое место в ряду других монастырей. Обширный, высоко обстроенный со всех сторон, двор его треугольником расходится с севера на юг и открыт весь до самой церкви, выстроенной параллельно южной стене монастыря. Вход находится в остром углу сего треугольника, так что вступающий внутрь монастыря видит вдруг все его три стороны и испытывает оттого впечатление весьма благоприятное.

Нас поразила неожиданная встреча, которую мы сперва затруднялись объяснить себе. Из церкви выходила и направлялась к нам процессия. Братия в мантиях, с зажженными свечами, медленно шли и пели что-то. Когда мы поравнялись с ними, увидели, что это были похороны. Унылое пение «трисвятого» раздавалось кругом почившего брата, несомого на руках и наглухо завернутого в мантию. Гроба, по афонскому обычаю, не было. Как ни печально было первое приветствие нам обители этим memento mori, однако же душевному слуху сладко слышались тихие звуки славянского пения, для меня еще нового... Что ни говори, а одного русского славянства недостаточно в мире. При нем одном вечно будешь себя чувствовать сиротою в семье народов. Надобно, чтобы на великом древе были многие ветви – одноестественные и одноплодные, но разноместные и разновидные. Тогда органическая жизнь нашего племени будет верно следовать закону природы, и разовьется беспримерно в истории человечества. Да покроется снисхождением мое быстрое отклонение в область, чуждую поклоннических впечатлений! Давно и горячо желалось видеть южное братство наше. Естественно, что при первой встрече с ним сказалось нечто неожиданное – может быть, и для меня самого. Передо мною была обитель сербская. За нею меня ждала болгарская. Какого же славянина эти два имени не вызовут на размышление и не заставят сердце его отозваться тем или другим звуком – часто совершенно невольным?

Вот она – церковь, с ее «небеси подобною лепотою, которой и изъявить не можно немощным языком и удобно сокрушенною тростию»! Подобно всем афонским соборам, она красива, но низка и в отдельных частях несоразмерна. Отличается от других древних церквей Горы тем, что снаружи не штукатурена и представляет взору естественные ряды кладки камня вперемежку с кирпичом, столько известные мне по афинским памятникам церковной архитектуры византийского времени. Есть в ней и окна, раздвоенные отвесно колонною, есть по местам и карнизы из кирпича. Но во всем этом видится список, а не оригинал, подражание, и подражание весьма неточное. Архитектор воспроизводил по памяти, а не по наглядному образцу; но и память часто заставлял молчать в угоду печальному началу славянской жизни, выражаемому словом: живет! Оттого, при всем желании его быть верным византийскому стилю, он повсюду оставил следы непонимания соотношений его или пренебрежения к ним, столько свойственного руке, привыкшей к мечу, а не к резцу[308].

Внутренность храма состоит из трех почти равномерных частей, самой церкви и двух притворов, из коих передний, или внешний, находится на низшем уровне против внутреннего и, не имея необходимой связи с целым, несоразмерно удлиняет все здание, в ущерб его общему впечатлению на зрителя. В самой церкви все устроено по общему святогорскому чину. Грузный деревянный иконостас закрывает собою древний мраморный, похожий на протатский, состоящий из четырех мраморных колонн, едва заслуживающих это имя. Это не столбы с базами и капителями, а скорее пуки палок, перевязанных посередине толстыми витушками. Иконостас сей свидетельствует ясно, что еще в XIII в.[309] употреблялись в православной церкви иконостасы открытые. Можно с уверенностью полагать, что и в наших древних соборах (по крайней мере – киевских) иконостасы также состояли из сквозных перегородок. Несколько уцелевших каменных плит с резьбою в Киево-Софийском соборе, должно быть, составляли нижнюю, промежду-столбную часть иконостаса. Стенная иконопись весьма посредственного достоинства. Лица святых имеют в себе все что-то похожее, и выражение их вообще неприятное. Вся стенопись подновлена в начале текущего столетия; и о древней (1293 года)[310] теперь, к сожалению, не по чему судить[311]. Барский видел ее и находил «несравненно иных монастырей превозвышающею». Творцом ее он признавал «пресловутого живописца-грека, проименованного Панселином», хотя «сербские подписи» икон и уменьшают несколько веру в заявленное им предание. Разве предположить, что и Панселин был славянин[312], как это предполагается относительно св. Кирилла и Мефодия? Предание называет его тоже солунцем. Стенопись внутреннего притвора выше достоинством, а внешнего – очень посредственна. Во внутреннем обращают на себя внимание изображения (вверху под сводами на восточной стене) с одной стороны Св. Троицы, где один из ангелов представлен с тремя лицами, хотя и другие два ангела – однолицые – имеют, так же как и первый, в сиянии кругом глав буквы: ο ων[313], а с другой – св. Иоанна Златоустого в его молельне в трех положениях – пишущим, читающим стоя и как бы повисшим на спускающихся от потолка перевязях и, наконец, – коленопреклоненным на молитве. Его остриженная голова и изжелта-коричневая одежда с черным наглавником весьма живо напоминают монаха одного из латинских орденов. Вообще, кстати здесь заметить, в древней иконописи святые из монашествующих не изображаются в черных одеждах. Их мантии или короткие плащи иногда еще можно встретить черные, но их хитоны постоянно цветные – или коричневые, или оливковые, или желтоватые. Если мы припомним при этом, что в Египте был скит и белоризцев, то придем к заключению, что обобщенный ныне черный цвет одеяния монашеского не был исключительным в древности[314] и что, может быть, в старину у каждого монастыря в этом отношении было свое правило (как и у латинов) или что цвет одежды предоставлялся вкусу и средствам каждого. – Есть в церкви очень много икон, писанных на досках, замечательных по своей относительной древности в славянском мире; между ними есть и русские[315]. В Хиландаре не редкость уже встретить и восьмиконечный крест с косвенною нижнею перекладиною. Новое свидетельство того, как удобно подражание идет об руку с нерассудливостью и мудрованием.

Мы поклонились святыне обители – весьма обильной; чего и можно было ожидать от нее – любимицы государей сербских. Более всего обращают на себя внимание поклонника так называемые общим именем страсти Христовы, т. е. малые частицы Его пелен, тернового венца, власов и крови, равно как и весьма значительная часть Животворящего Древа. С подобною, поразительною для мысли, а еще более для сердца, святынею мы уже встречались и в Лавре. Если присовокупить к сему дары волхвов, части хитона нешвенного, чашу, служившую на Тайной Вечери, нерукотворенный образ, столб бичевания, дщицу титла крестного, то окажется, что христианский мир владеет еще весьма многими памятниками пребывания на земле Богочеловека. Утешительно все это, но верно ли? Подобный вопрос бесполезно задавать, потому что нет возможности решить. То, что дошло до нас дошло из глубокой древности, не подлежащей более критическому исследованию. Сомневаться можно во всем, кроме акта своего сомнения. Но в основание сомнения большею частью кладется предположение – аргумент также весьма сомнительный. Так, предполагается невозможным, чтобы убереглись предметы, относившиеся к лицу Иисуса Христа. Отчего невозможно? Разве Его не окружали десятки и сотни лиц, привязанных к Нему и чтивших Его до обожания? И разве те лица не были похожи на нас, сберегающих все что можно от наших близких?.. Предполагается, что кто-нибудь сделал подлог. Но отчего же не предположить, что он не делал подлога? Предполагается, что история упомянула бы о той или другой святыне. Но отчего же истории поставляется в обязанность знать о них?.. Предположить можно еще и другое многое; но последствие какого бы то ни было предположения есть одно и то же – ничего, – non (лат.). Ибо a posse ad esse consequentia non valet. – Мы поклонились и иконе Божией Матери, называемой попросту Троеручицей. Судя по свежести письма, она едва ли может принадлежать времени св. Иоанна Дамаскина[316]. Разве в последствии времени была подновлена. Она утверждена на игуменском месте и, по уверению братии, заменяет монастырю игумена. С какого времени введен этот странный порядок в монастырское управление, я не мог дознаться. На одном (русиковском) акте L427 года подписался еще

Да и Барский упоминает еще об игумене. Теперь игумена в монастыре нет ни делом, ни именем. Его место занимает епитроп – на общих положениях своежительных монастырей Горы. – Мы приложились к гробнице ктитора, смиренного инока Симеона, оставившего царский престол и пришедшего к своему сыну на послушание[317], видели знамя Стефана Сильного, посох св. Саввы и прочие предметы поклонения и любопытства, между прочим, и греческое евангелие, называемое Златоустовым – на том единственном, по-видимому, основании, что оно все писано золотом, как и псалтирь ставроникитская[318].

В гостинице (архондарике) монастырской мы не нашли ни благолепия, ни удобств, ни довольно расторопной или усердной прислуги монастырей греческих. Вечерняя трапеза резко напоминала нам о пятнице – дне вообще неблагоприятном для посетителей Св. Горы, мирски внимательных к своему желудку. Она закончилась гроздами от лозы св. Симеона[319], которые должно было принимать более на веру, чем на вкус, чтобы не отказать им в заслуженной славе. – В течение вечера смерть и на другого брата обители наложила свою грозную руку. А третий был отчаянно болен. Вообще в Хиландаре замечается наибольшая смертность на всей Св. Горе. Причиною этого полагают местность монастыря, подверженного в летнее время зловредным испарениям. Пока было светло, мы смотрели через поток на печальную окрестность монастыря и думали, каждый по-своему, о временах давно минувших. Было же когда-то сербское царство. Отчего бы ему не быть опять? Оно, конечно, теперь лучше бы сумело выбирать места как для своих монастырей, так и для своих столиц и не стало бы направляться все по одной и той же, искусительной, дороге – к Византии.

Суббота. 5 сентября. Я ждал с нетерпением утрени и при первом стуке била отправился в церковь. Мне желательно было видеть и слышать южнославянское богослужение во всей его беспримесной и бесприкрасной, кирилло-мефодиевской верности греческому образцу, в его полной безнациональности, в его первоначальной, так сказать, еще прививке к новой стихии православного мира[320]. Мне живо памятно было, как за два года перед сим в вертепе вифлеемском нам пропели греческим напевом тропарь Рождества Христова по-славянски и уверяли притом, что так именно поют его и в Болгарии и Сербии. Я не имел причин усомниться в том, но, по слабости, желал увериться. Теперь я убедился, что это так. Слушая за утреней родные звуки славянские, облеченные в формы греческого пения, я попеременно то досадовал на него, уступая голосу привычки слышать их в одной известной форме, то услаждался им, помышляя те времена, в кои славянские церкви лепетали молитву свою еще под говор своей матери, старческий голос которой хотя и трудно применялся к звонкому и резкому языку дитяти, но был любим им по чувству привязанности к матери. Теперь он, конечно, любим тоже, но уже по другому чувству – по привязанности к себе самому, к своим привычкам, к своему прошедшему. Конечно, только этим чувством можно объяснить пристрастие южнославянских племен к своему церковному пению и предпочтение его нашему, высказываемое ими ясно и гласно. – Обстоятельство, которое прежде мало занимало меня, теперь также казалось мне стоящим внимания. Это – наше удивительное церковнославянское наречие. Где, как, из чего и для чего образовалось оно? Им никто из славян не говорит, и сомнительно, чтобы когда-нибудь говорил; но все славяне его понимают, и все на нем молятся. Смею думать, что в этом скрывается глубокий урок мироправительного Промысла славянскому роду. В делах житейских племена его настолько должны быть близки одно другому, чтобы понимать друг друга, сознавать свое кровное родство и братски подавать друг другу руку помощи. Но в деле веры все они должны составлять одно полное, неразрывное, живое и смысленное целое. В гражданской жизни пусть будут сербин болгарин, босняк, хорват, русин и т. д., а в церковной жизни – славяннн, и более никто! – Служба отправляется по книгам русской печати[321], и даже самые «чтения» производятся по нашему прологу [322] , чем, конечно, мы еще раз призываемся к выполнению долга, поистине священного, – к исправлению языка этой книги – трудного и темного до того, что отбивает всякую охоту читать его.

Литургия везде на Св. Горе отправляется по субботам на усыпальницах. Мы оставили ее и засели в книжницу. Несмотря на неблагоприятный о ней отзыв Барского, я не терял надежды найти в ней что-нибудь любопытное. Если она будет походить на святопавловскую, – думал я, – и в ней будет работы не на один день. А она, несомненно, должна быть богаче той. И точно. Длинный ряд полок, уставленный сплошь более или менее ветхими рукописями – и все славянскими, – отозвался радостным трепетом в сердце. Книг было множество! Воображению живо представились времена первоначального просвещения христианством родного племени. Немногие имена древнейших славянских писателей приходили одно за другим на память. Даже самые Кирилл и Мефодий как будто воскресали предо мною. Думалось, что между столькими памятниками минувшей письменности отыщется что-нибудь современное и сим, ее виновникам. Желание всегда опережает действительность.

Мы начали обозрение свое по обычаю с евангелий, коих частью на коже, частью на бумаге есть немало[323]. Замечательнейшее из них называется Мирославовым [324] . Оно – кожаное, в большой лист, расположено по чтениям, писано двумя почерками, большим уставным письмом, в два столбца, с заглавными буквами огромной величины и чрезвычайно затейливыми, без ударений и без придыханий, с единственным знаком препинания – точкою то внизу, то посередине строки. Впрочем, над письмом первого почерка встречаются (не всегда) над И и Ю две черточки « как в начале, так и в конце слов безразлично. В части второго почерка (с понедельника 6 недели по Пасхе и до конца) нет никаких знаков. Евангелие сохранилось в отличной целости. В конце его есть 4 приписки: 1. г҃и б҃е мои щедръ и сногомилостивь. помилꙋи ме своею млтⷭ҇ию грирориѣ. грешнаго. некли быхꙋ оу господина оу милости быль. на те оуповаю. 2. коньчахчьсь бжи҃ею помощию аминь. 3. азб писахь. алѣл (т. е. аллилуиарий) глигⷪѧрь. 4. В самом конце книги: аꙁь грѣшны глигорие диѧкь недостоине нарещисе диѧкь. застваихь сие еванг҃лие златомь кнезю. великослоавномоу мирославоу. сн҃оу завидноу. а мнѣ гⷣи: не забоуди грєшнаго. ны храни ме себѣ. дѣ ми есть г҃не жаль. тебѣ работавши кнезю своемоу г҃ноу. дѣмне. не хранити грѣшнаг. Все эти приписки сделаны в конце книги перед расписанием чтений евангельских и, по-видимому, позднее самого текста евангелия. Дьяк Григорий свидетельствует, что он только заставил златом евангелие, т. е. на каждой из заглавных букв положил золота, и часто так неудачно, что только попортил рисунок. Особенно любил изображать золотых рыбок. Когда жил сей Григорий, определится временем князя Мирослава. В таблицах Раича встречаются три Мирослава. Первый (сын Крешмира) княжил в Хорватии и именовался даже кралем. Время княжения его 912–917 г. Другой Мирослав (сын Хвалимиров), частный владетель Подгории, жил в конце X века, и, вероятно, он самый упоминается в числе дарствователей солунской церкви (Раича ч. II. стр. 68) в 1000 г. Третий Мирослав, сын Михаила, краля сербского, живший в половине XI в., нигде не княжил и великославным даже из лести не мог быть назван. Упоминается еще один Мирослав – брат Немани, и след<овательно> дядя св. Симеона, ктитора хиландарского монастыря. Но и он не был сыном Завиды. Отец Немани согласно называется Дессою или Тешею. В тех же таблицах встречается и имя Завиды Тихомилова сына. Раич полагает, что Тихомил (уменьшительно: Теша) есть одно лицо с Дессою; следовательно, Завида приходился бы братом Немане (Раич ставит его братом Стретимира, Первослава и Стефана, т. е. Немани). Но по его же таблицам у Дессы было только три сына: Неманя, Мирослав и Константин. Хаос, который надеялся рассеять своими таблицами Раич, так велик в древлеславянской истории, что мы не надеемся разглядеть в нем нашего «Мирослава». По-видимому, он из дома Немани и в близких степенях родства с ним. У Немани, кроме Симеона, был сын Тихомил, о потомстве которого ничего не известно. Возможно, что Завида был сыном сего Тихомила и жил, таким образом, в XIII веке[325]. – В заглавных буквах евангелия несколько раз встречается изображение Иисуса Христа без букв ο ων в венце. Есть – и Предтеча с надписью: жванъ батїст. Расположение текста евангельского по чтениям дает возможность извлечь из евангелия современный ему месяцеслов, столько любопытный в филологическом отношении, что я решаюсь сообщить его весь к сведению читателей[326]. Из него ясно открывается влияние соседней Италии на южнославянскую стихию. Очень может быть, что Мирослав княжил где-нибудь в западных частях Иллирика[327]. – На другом евангелии[328] – в малый лист, на пергамине – искусного уставного письма, неизвестного времени, в конце книги замечено: «трудолюбие монаха Феоктиста». И кроме того есть приписка:

и пр. На третьем евангелии – также в лист на пергамене – замечено, что оно «написано монахом Григорием св. великомученику Пантелеймону по повелению честного старца Исаии»[329] Это может значить, что оно принадлежало некогда русскому монастырю и досталось Хиландарю в то время, когда Русик пришел в запустение.

Из других рукописей обращает на себя внимание житие св. Саввы Сербского, писанное на пергамене in 4°, составленное одним из учеников его[330]. Я не имел времени рассмотреть его, но, судя по значительному объему книги, думаю, что это панегирик преподобному, а не один исторический рассказ. Замечательна также рукопись – в лист, на бумаге – не очень древнего письма: Лѣтопись стари ο царѣх їоудеискихъ, греческихъ и римскихъ. Не означено, чье сочинение[331]. Для образчика я выписал из нее след. строки: и приведоше ст҃аго игнатїꙗ отъ ꙁаточенїѧ и тꙋ въ црк҃ви ст҃фхъ апⷭ҇лъ ниꙁложи варда игнатіа, и сїѧ оубо сице быше. родъ же нарицаемы роуси, коуманѣ соущи, живѣхоу въ евксїнѣ понтѣ, и начеше плѣновати страноу рымскꙋю, пооучаще прїити въ констатинъ градъ нь не испльнише волю свою вь ꙁбрани бо симь вышнеѥ промишленїе. паче же прилꙋчше гнѥвъ б҃жїи сїимь тогда, и вьꙁвратишесь тщетнїии. агаренѣ иже бѣхоу въ островѣ критскомь плѣновахоу и оны… и пр. Единственная заметка в книге сделана так неотчетливо, что остается совершенно невразумительною. В одном месте написано на поле: сїе сьаⷯписаⷯ кⷣ҇олѣт ѿ константина до лѣта з҃м҃в го. Она находится против означения года основания Константинополя, которым полагается є҃ѡ҃ли҃ (330); «яко быти, сказано, Константину граду от создания его до днесь летом: ѡ҃м҃. Видно, таким образом, что летопись составлена в 6678 (1170) году, а переписана, по всей вероятности, в 7042 (1534) г. Текст книги кончается убиением императ. Льва Армянина, хотя прежде того уже говорилось о Льве Премудром, о Василии и о Константине. – Любопытен пергаменный свиток, содержащий в себе чин диаконского и священнического рукоположения[332]. В нем указывается провозглашать слово: достоинъ, а не ἄξιος. – Любопытна, хотя и сомнительна, говорит «Путеводитель», также рукопись славянская под названием: «Разговоры св. Андрея Юродивого с учеником Епифанием». Это, конечно, выдержка из полного жизнеописания святого, составленного священником софийской константинопольской церкви Никифором, современником Епифания, видевшим еще в живых самого св. Андрея, как он сам говорит в послесловии своей книги[333]. В каком отношении «сомнительна» эта рукопись, «Путеводитель» не объяснил; а мы не желаем забегать вперед его. – Есть в книжнице много и старопечатных книг XVI века – все богослужебного употребления[334]. Между ними я заметил и нашу Острожскую библию 1581 года в двух экземплярах[335], равно как и библию московского издания 1658 (7166) года, с видом Москвы на первом листе[336]. Кроме славянских книг, есть в библиотеке и греческий отдел с немалым количеством рукописей.

Есть ли они остаток имущества монастыря первой, греческой его эпохи, когда он назывался Χελανδάρ[337], или благоприобретение позднейшее, доставшееся ему во время его минувшей силы на Св. Горе, неизвестно.

Мы предположили поспеть на вечерню в Зограф, и потому простились с сербскою лаврою ранее, чем бы того хотелось. Не можно дать себе отчета, почему эта великая и древняя и украшенная обитель оставляет в душе впечатление нерадостное. Это я слышал прежде от многих. Это испытал теперь сам. В ней все кажется угрюмым и нерадушным – от физиономий святых, изображенных на стенах ее храмов, до живых лиц ее обитателей[338]. Ее считают на Св. Горе обедневшею и при всем том наиболее богатою землями, скудною продовольствием и в то же время наделенною всеми дарами производительной природы. У нее есть и лес, и вода, и огородная, и пахотная, и даже сенокосная земля. Есть на море пристань со всеми удобствами доставки и отправки всего нужного, и при всем том недостаток печатлеет себя повсюду. Обыкновенно обвинение в этом случае падает на разрушительную систему своежития. Очень возможно. Но система подобна телу человеческому, которое слабую душу образует, а сильною образуется. Система не привилась бы к обители, если бы обитель не желала ее. Простодушные братья наши по племенной крови очень склонны всякие вины возлагать на других братий наших – по вере. Не в одних устах славянских слышал я слово грецы, произносимое с горечью и раздражением. И между тем у тех же самых греков (эсфигменцев) Хиландарь употребляет все усилия отнять землю в нескольких десятках саженей от их монастыря. Эзоповы сумы встречаются и на Св. Горе. И не только с греками, но и с своими единоплеменниками и соседями завести тяжбу и, после неискусного ведения дела, проиграть ее – не редкость, к сожалению, между племенем, ищущим нашего сочувствия и достойным его. Нет, думается, что системою тут закрывается другая, более общая причина неуспешного хода славянских народностей – это историческая раздробленность и недружелюбность их, знаменовавшая себя такими разительными чертами в веках давно минувших! Но и она скорее есть следствие в свою очередь, чем причина. Причина же скрывается еще глубже – в характере племени нашего особиться и своиться – так сказать, которому, по-видимому, всегда помогало (и помогает до сих пор) неразвитое родовое самосознание наше и ленивое довольствование семейным началом в нашей общественной жизни[339]. Вот почему, смею думать, не только весьма пригодна, но и необходимо нужна славянской обители – система общежития, славянскому обществу – монархия, славянскому роду – единая вера, эти связующие, движущие и направляющие жизненные силы грозящего поминутным разрушением организма! Сколько бы ни было отдельных углов славянства, они не составят никогда геометрической фигуры, если не будут сплочены единством воли и тожеством веры. А славянам ли не фигурировать на земле? Но возвратимся к обители. Она также не «составит фигуры» на Св. Горе, если не возвратится к единоначалию общежития. Своежитие греческих монастырей нам не пример. Греки были сильнейшим народом, когда не были единым политическим телом. Мы в подобных обстоятельствах не бывали. У греков и идеи имели некогда значение божества и вливали силу в народ. Мы идеям никогда не поклонялись, и более искали одушевить Световида[340], чем одушевиться им. Для греков своежитие есть средство частною деятельностью полнее и охотнее послужить общей цели. Для нас своежитие прежде всего обратится в законный довод избыть всяких обязательств общественных. Есть разница между двумя народами, достойная более глубокого изучения, нежели каким мы довольствуемся.

Нельзя не пожалеть, что в сербской обители иссякла теперь почти совсем сербская стихия. На 100 или более болгар в ней едва ли наберется человек 5 сербов. Какая причина тому? Полагаю – та же, по которой в греческих монастырях Афона едва ли и 10 человек найдется из свободной Греции, т. е. свобода, для которой подневольное положение Св. Горы естественно должно казаться непривлекательным. Притом же в Сербии, как и в Греции, есть столько своих монастырей, что трудно думать о заселении сербами чужих[341]. У них, кроме того, есть как бы своя Святая Гора, это Фрушка-го́ра с 10 или и более монастырями – убежище отшельничества, столько же привольное, как и Афон, но более его затишное[342].

По мере отдаления от обители тяжелое впечатление, оставленное ею, слабело, или, лучше сказать, закрывалось перед сознанием другими, более веселыми, впечатлениями природы, погоды, дружеской беседы, воспоминаний о давно когда-то и не раз виденных снах, пророчествовавших настоящее странствование мое по Св. Горе, и пр. Так, припомнился мне один давний сон, в котором я видел себя на одной возвышенности, у подошвы коей стоял огромный, скученный монастырь. На вопрос мой, что это за монастырь, мне сказали, что это Хиландарь. И вот я точно смотрю на Хиландарь с одной придорожной возвышенности – уже не воображением, а глазами. Его очерк соответствует виденному во сне, как тот соответствовал, вероятно, виденному когда-нибудь на картине. Надобно отдать справедливость. Гравюра, представляющая Хиландарь, есть одно из наиболее верных изображений Св. Горы[343]. С возрастающим год от году в ученом и художническом мире значением Афона, я думаю, скоро мы уже будем иметь хорошие (т. е. верные) изображения всех монастырей святогорских. Услуга фотографии в этом отношении, как и во всех других, неоцененна. Я уже видел несколько опытов в этом роде и благословил искусство, которое, между прочим, стольким чтительницам Афона даст возможность видеть его, в чем теперь им отказано – по мнению святогорцев – «по делом», но по чьим делом это еще подлежит исследованию. Впрочем, приученные не удивляться ничему, старцы от фотографии, по-видимому, ожидали большего. Слушая уверения, что дивное искусство представляет предметы точь-в-точь, как они есть, они этого-то именно и не признают за ним, справедливо замечая, что фотографией отображается не что́ и как есть, а что и как видится, тогда как им хотелось бы видеть монастырь свой и совне и извнутрь вместе, со всеми принадлежащими ему келлиями и непременно – с верхушкой горы, и даже двумя[344].

Мы перевалились за низкий и холмистый хребет полуострова и спустились в зографскую юдоль, по местам очень дикую и сжатую, прорытую потоком, в зимнее время, вероятно, очень бурным. Из сербской половины славянского Афона мы переступили в болгарскую. Нечем было заняться; и я стал думать о славянском Афоне. Некогда вся Гора была славянская, т. е. политически принадлежала царству сербскому[345], на малое время перенявшему как бы от распадавшейся империи право и долг заведывать Иллириком и после яркого блеска исторического погасшему вместе с ее печальным угасанием. Малый период сербского владычества оставил по себе на Св. Горе резкие и многочисленные следы. Почти во всех монастырях можно найти хрисовулы сербских царей, кралей и деспотов[346]. И даже когда не стало самой Сербии, сербские дарственные грамоты продолжали еще являться на Св. Горе от имени воевод молдо-влахнйских по привычке, как бы уже освятившей употребление славянского языка в актах того времени[347]. Но еще прежде появления сербов западные части империи[348] оглашались славянскими звуками другого, не менее шумного народа, по непостижимым судьбам Промысла выдвинутого на поприще истории как бы именно с тем, чтобы истомить и истерзать злополучную империю – довести ее до неспособности отразить потом дикую орду агарян. Следов болгарского царства на Св. Горе несравненно менее, чем сербского, чтоб не сказать вовсе нет, что и естественно. Во время наибольшей силы и славы Болгарии Святая Гора пустела или только заселялась еще отдельными безмолвниками. Притом же у Болгарии был свой Хиландарь – это монастырь Рыльский. Наконец и то надобно сказать, что в Болгарии не было ни Стефанов, ни Гюргов[349], а были вместо них Самуилы и Асаны [350] , весьма мало расположенные ценить и поощрять келейные упражнения в добродетели. Зато усердные потомки с избытком вознаградили холодность предков. Болгарская стихия почти выгнала со Св. Горы сербскую; и теперь обе стороны ее принадлежат болгарам. Впрочем, по старой памяти Хиландарь продолжает слыть за μοναστήριον Σερβικὸν; представителем же чисто болгарской стихии представляется Зографский монастырь, или попросту Зограф.

Я давно уже высматривал впереди себя привычный очерк монастыря, рассчитывая по времени, которое назначено было для переезда. Но прежде чем показалось какое-либо здание, до нас долетел из глубины долины звон колокола, призывавшего к вечерней молитве пустынножителей. Потом выступил впереди нас высокий холм, увенчанный довольно обширным строением. Это – училище, как нам объяснили. Хотя оно и не дошло еще до состояния ватопедского, но, к сожалению, близится к тому. Бездомовные со времени Фамириса музы напрасно ищут приютиться на Св. Горе. Куда они ни пристанут, везде вслед за ними идет разрушение... А в старые времена где-то здесь в окрестностях Орфеева лира сплачивала камни! Видно, всякое время похоже только на само себя. – Объехав холм, мы очутились под стенами монастыря. Положение его достойно кисти художника. Кругом – богатейшая растительность, горы, долы и поляны, дикие дебри и веселые сады, зеленеющие круглый год, шум потока внизу, тишь невозмутимая вверху! Одним словом: монастырь, хотя и случайно, оправдывает свое имя живописного. Ему недостает только вида на море, столько общего на Св. Горе, и, надобно сказать, столько отрадного для ее жителей. Скоро мы уверились, что имя Зографа монастырь поддерживает и другим, более выразительным образом. Вступая в другие монастыри афонские, видишь обыкновенно при входе какие-нибудь священные изображения общего значения. При входе в Зограф меня поразило смелое изображение одного местного события – оригинальное до того, что невольно приковывало к себе взор. Совне ворот на стене представлено мучение 25 зографских иноков, сожженных папою в монастырской башне 10 октября 1284 года за православие, т. е. непринятие унии. «Путеводитель» считает печальное событие это следствием флорентийского собора. В имени собора он, конечно, ошибается. Но и голословное принятие предания без малейшей оговорки относительно его происхождения и оснований едва ли не граничит с ошибкою. Чтобы какой-нибудь папа приезжал в XIII веке на Св. Гору, это вовсе невероятно. Чтобы он посылал туда от себя войско с целями принудительными, это по крайней мере сомнительно. Если же подобные меры были приняты латинизирующим двором константинопольским, желавшим во что бы то ни стало ввести на Востоке унию, то историческая несправедливость – изображать папу присутствующим при сожжении поборников православия и благословляющим оное. Папа изображен в ризе и тиаре. Несколько священников латинских поджигают костры кругом башни. Наверху видны братия, с молитвою предающие дух свой Богу[351]... Подивившись мужеству обители, я согрешил, может быть, но невольно опять подумал о тревожном для сердца вопросе: какое значение имели, имеют и будут иметь народы славянские в истории? Меня нисколько не занимает (потому что нисколько не обманывает) подобная выходка против папы. Если бы я встретил ее в греческом монастыре, я бы знал, что думать о ней. Но видеть ее здесь, у болгар, и в то же время слышать о только что совершившемся соединении их с папою – пусть даже притворном, – подобное обстоятельство поистине наводит на душу глубокую скорбь[352]. Все у нас (славян) перелетно. Ни на что нельзя вполне положиться. Мы в одно время и смеемся и плачем, и любим и ненавидим, и превозносимся и пресмыкаемся, миримся и ссоримся; и все – без мысли, без цели, без плана, без убеждения! Доказательством тому южнославянская история XIII-XV века.

Печальные мысли оставили меня, чуть я вступил внутрь монастыря. Небольшой двор его, чистый, уютный, отененный большими кипарисами, весело говорил душе. Впереди небольшая церковь Успения, за нею – собор св. великомученика Георгия[353], подобно хиландарскому, перегородивший собою весь двор и почти примыкающий к западной стене монастыря; кругом – многоярусные кельи; все как и в соседней обители, но все оживлено, везде видишь или чувствуешь присутствие начала доброго, умного, заведывающего, устрояющего, объединяющего. Начало это вскоре мы имели удовольствие видеть олицетворенным в образе смиренного инока, малого ростом, бледного, сухого, но полного жизни и кипучей деятельности. Нет, это не Хиландарь!

Мы еще застали вечерню. Служба правилась как и в Хиландаре, только с большею торжественностью – по причине, может быть, праздничного дня. Чтение и пение – на образец греческий. Книги – нашей печати. Ризы – нашего покроя. Все убранство церкви – общее Святой Горе. Собор недавней постройки – просторен, светел, чист и ярко блестит золотом и всех цветов красками – от помоста до купола. Стенная иконопись хотя следует древним образцам, но не отличается особенным мастерством. Умный иконописец возле Константина и Елены изобразил и Владимира с Ольгою, чем немало утешил нас. Три древние – на дереве – иконы св. в<елико>мученика Георгия, приставленные к трем столбам церкви, все ознаменованные чудесами, достойны замечания и в художественном отношении. Приданная на всех их лицу в<елико>мученика суровость немало способствует к действенности впечатления их на молящегося. Самописанность первой, и наиболее чтимой, из них, по-видимому, не считается в обители за догмат. Что она подновлена в позднейшее время красками и кистью, в этом нет ни малейшего сомнения. Знак на лице угодника, выдаваемый за след прикосновения к нему руки не веровавшего самописности иконы епископа, трудно было бы объяснить в самом деле из естественных причин дерева, полотна, красок, лака. К удивлению моему, Барский не говорит ни слова об этом обстоятельстве. «Святогорец» описывает дело так, как бы отсеченный перст доселе висит у иконы. Вместо того видно только небольшое круглое возвышение на лице в<елико>мученика, окрашенное в тот же телесный цвет, как и окружающие его части[354]. В алтаре мы поклонились иконе Б<ожией> Матери, с коей связано имя великого подвижника зографского Космы Тайновидца. Она вделана в стену и взята, конечно, из прежней церкви[355]. Приложились также и к св. мощам, коих очень большое количество. Между ними есть св. апостолов: Матфея, Андрея и Стефана, Игнатия Богоносца, Феодосия Великого, Афанасия Великого и множества мучеников[356].

Вышедши из храма, осматривали основания бывшей церкви, несколько выступавшие за линии нынешней с правой ее стороны[357]. Жаль, что мало-помалу древность монастыря исчезает. Теперь от старых времен осталась одна только трапеза с преддверием, украшенным иконописью. Но и этот остаток давно минувшего скоро подвергнется общей участи монастыря. Трапеза и обветшала, и не входит в линию стены. Две причины не быть ей. А на Св. Горе часто и без всякой причины бытие и небытие сменяют друг друга. Достаточно кому-нибудь (сильному) захотеть что-нибудь сломать или выстроить, и верно будет по его желанию. Ни один монастырь не будет противиться постройке. Постройка – эпоха в монастыре, вносящая живительное разнообразие в дела всех и каждого. О предполагаемой перестройке трапезы и всей западной стены в Зографе все отзывались с восторгом, точно дело шло о воскресении мертвых! Уже свечерело; и мы прекратили свои наблюдения. Обширный и некогда великолепный архондарик, какого я еще не встречал на Св. Горе, был назначен для нашего покоя. Почтенный выше всякой хвалы игумен утешал нас своею любовью, простотою, кротостью, любознательностью и великою опытностью – редким сочетанием свойств, самых благопотребных и благотворных в его положении. Везде он сам первый, сам последний, носится, как дух жизни, по своей обители, и без просьб и приказаний одним своим примером влечет каждого к его долгу и к его делу. Не мог быть удачнее выбор настоятеля для монастыря, еще недавно пользовавшегося всею свободою своежития.

Воскресенье. 6 сентября. Утреня и литургия немало доставили мне предметов для наблюдения, в частности же, относительно пения. Г лас убо – глас Иаковль: руце же – руце Исавове, – говорил я сам с собою, слушая звуки родного слова, облеченные в чуждые им напевы! Немало я дивился искусству, с каким подведены под греческие ноты наши стихиры и тропари – дело, казавшееся мне всегда весьма трудным или и просто невозможным. Пели ли и мы когда-нибудь, в первые христианские времена России, по-гречески? Если пели, то когда и как мы решились оставить греческое пение? Кто изобрел и откуда взял нынешние наши тропарные и стихирные напевы (гласы)? Выражают ли они собою (в чем, как и насколько?) каждый соответствующий ему греческий? Находятся ли они между собою в тех же (или хотя подобных) музыкальных отношениях, как и греческие? Вопросы эти, всегда меня занимавшие, теперь имели как бы законный повод возникнуть в душе. Но где удовлетворительный ответ на них? Знаем ли мы греческое пение – не то, которое напрасно указывается под именем греческого напева в обиходах наших, а то, которое слышится в церквах греческих, – чтобы сличить его с нашим? Не усомнюсь сказать, что не знаем, и едва ли будет несправедливостью прибавить, что и узнать не думаем. А между тем предмет стоит самого близкого ознакомления. Известное из летописей наше трисоставное или троестрочное древнейшее пение церковное должно быть выяснено нами и восстановлено если не для употребления церковного, то для ученой кафедры. Пока дело сделается, да будет позволено предположить, что средняя, главная строка нашего трисоставного пения составляла самый вывод песни (мелодию, solo), нижняя – подпев ему в основный тон выводимых нот (ἴσο., унисон), верхняя – тот же подпев в верхнюю октаву унисона. Желательно ли слышать образчик трисоставного пения, не отправляясь для того в Грецию? Послушайте малороссийского кобзаря. Мне, стоящему теперь здесь в церкви и слушающему болгарское пение, стоило только закрыть глаза, чтобы пришел на мысль малороссиянин с его однотонным, душевным пением, подпеваемым унисоном его лиры. Но, допустив это церковно-песенное родство Болгарии с Малороссией, чьему родству с Болгарией припишем мы те превосходные напевы, которые в нашем обиходе надписываются именем болгарских и болгарам совершенно неизвестны? Я осведомлялся о них у болгар, но в ответ получил, что все болгарское пение есть чистый снимок с греческого, и если означенных напевов нет у греков, они не могут быть и болгарскими[358].

Мне давно говорили, что болгаре удержали в своей литургии греческий обычай припевать к последнему трисвятому (перед Апостолом) слово сила (δύναμις), неизвестное у нас. Я желал теперь увериться в том, но не слышал никакой прибавки. Равным образом хотелось знать, точно ли южные славяне вместе с нами поют: милость мира, а не елей мира, как бы следовало. Поют как и мы. Это значит, что не только теперь, но и в древности слово ἔλεον писалось через λε, а не через λαι, и давало понятие, затемняющее смысл целого выражения. Точно так же и в явление св. Даров не приглашается к словам со страхом Божиим и верою еще: и любовию, как это вошло в обычай у греков лет 200¬300 назад тому. Заамвонная молитва читается, по греческому обычаю, перед иконой Спасителя, а не позади солея (по-нашему амвона).

По окончании Божественной службы мы разговорились о предметах, на которые обращено было мое внимание. О. игумен принес мне для справок древний рукописный служебник славянский (бумага 4°) с юсами, следовательно, болгарского извода[359], в котором мы не нашли слов сила и любовию. Но, к удивлению моему, там говорится, что в явление св. Даров: и покрывь еднинѣмь покровцемь сїѫ же ст҃ѫѫ чашѫ дїаконь въземь повелѣвшоу емоу ерею и обращсѧ кь западомь гл҃ть сѫщїимь вънѣ. пристѫпите. самь же ереи прежде речеть. съ страхомь б҃жїимь и вѣрою[360]. Еще более удивил меня в нем перевод слов ἔλεον ειῤὴνησ• θυσίαν αἰνέσεως: милость мирь жрътва и хваленїе[361]. Не менее странно было для меня встретить в литургии Василия Великого прибавочную эктению с молитвой о готовящихся к просвещению[362], помещаемую теперь только на литургии преждеосвященных Даров. Для сличения тут же была принесена и писанная на пергаменном свитке славянская литургия Златоустого, снятая уже вся целиком фотографически г. Севастьяновым. Но в ней, как и во всех почти греческих, содержатся только молитвы, эктении и возгласы без указаний образа священнодействия. В начале ее упоминается имя Евфнмня, патрнарха болгарского из XIV столетия. Согласно с этим в одном месте указано поминать царя Иоанна Шншмана. Из болгарской истории мы знаем двух Шишманов, дядю и племянника, из коих первый имел брата Иоанна, следовательно, сам едва ли носил это имя, да притом же сомнительно, чтобы царствовал. Второй мог называться и христианским именем Иоанна. Это был последний царь болгарский (50-й по Дюканжу)[363]. Безотрадною грустью веет от его исторического облика. Этот предтеча Константина Палеолога не имел Палеологова утешения умереть со славою за веру и отечество, а напротив, представил собой постыдный пример ожесточенной борьбы братьев за полуразрушенный престол, для исхода коей был призван на помощь Амурат[364]... О, бедное родное славянство! Заключу мое сетование словами почтенного Раича: «Вси хотели владети, вси начальствовати, и оттуду паки родилось несогласие, от того же нестроение, потом распри, брани и разорение последнее» (кн. II. стр. 602).

Под впечатлениями скорбными мы пошли в библиотеку, вид которой несколько развеселил нас. Она одна из богатых на Св. Горе и содержится хорошо, хотя распорядок ее и не доведен до желаемого совершенства[365]. Обозрев длинный ряд евангелий, псалтирей и других богослужебных книг, я спросил славного глаголического евангелия[366], которое, вопреки свидетельству одного путешественника, вовсе не приковано на цепи. Я рассматривал его долго и внимательно. Судить о значении его в споре о древности кириллицы пред глаголицей и наоборот я не берусь по своей совершенной неприготовленности к подобному делу. В трех или четырех местах его на полях я видел поправки или оговорки, сделанные современными тексту книги чернилами и тою же, по всем признакам, рукою, но кириллицею. Одна из таких заметок, напр., есть слово: сѫдишта, т. е. судище – из Евангелия на Воздвижение креста Господня (лист 283), вероятно, пропущенное в тексте. Кроме того, внизу 230 листа на обороте написано теми же с текстом чернилами: † прѡсти б҃ъ грѣхѣ томꙋ еже писа тетравагели[367]... Дальнейшие слова, к сожалению, отрезаны при переплете книги.

Другая, наиболее замечательная книга библиотеки – апостол (тоже на пергамене) – взята в Россию г. Мурзакевичем для напечатания[368]. На другом апостоле, не очень древнем, писанном на бумаге в лист, есть заметка, приведшая в археологический восторг другого нашего исследователя-путешественника. Она такова:

[369]. – Замечательна также псалтырь на пергамене in і6°. В конце ее замечено:

[370]. – Замечательнее же всех других книг мне показалась древняя на коже in 12° служебная минея на целый год, мелкого письма[371]. Она содержит в себе святцы всего года. Большею частью при святых есть положенные им тропари, а при некоторых и по нескольку стихир. При праздниках Господских и Богородичных и великих святых положена и вся служба. Для истории календаря, богослужения, славянского языка и переводов на оный греч. богослужебных книг минея эта есть важный документ. К сожалению, она разбита и во многих местах попорчена от сырости. Всех тетрадей теперь в ней 30, но, вероятно, на конце еще недостает нескольких. Они помечены внизу буквами грузинского алфавита[372], исключая 17, помеченной по-славянски. Нескольких листов из середины книги недостает. По признанию еще одного нашего археолога-туриста[373], недостающие теперь листки подарены ему обителью на память. Достойно удивления, как он согласился принять подарок, зная, откуда он и какое имеет отношение к книге. Обитель верно бы нашла возможность подарить ему на память что-нибудь другое, более цельное, чем два или три выпавшие листа, если бы он объяснил ей математическое отношение частей к целому... Переписчик книги был некто Драган, что видно из одной приписки внизу 172 страницы книги, гласящей:

Другая приписка, на стр. 16, такова:

Третья, под 29 января:

. К сожалению, никакой хронологической заметки я не мог отыскать в книге. Основываясь на многих частных соображениях, думаю, что она должна принадлежать XIV веку[374]. Окаевавший себя Драган по справедливости считал мучением для себя списывание. Он был мало приготовлен к своему труду и делал ошибки чуть ли не на каждой строке. В минее встречаются и ѫ и ѥ и ъ и ь, ударения, придыхания, препинания – все как что и где пришлось. Собственные имена большею частью перековерканы до того, что вызывают улыбку, и – вдобавок – пишутся неодинаким образом. Так, встречаются: кꙋзьма и козма, селивестръ и силевестръ, кирилъ и коурилъ, купрїꙗнъ и киприѧнъ, даниилъ, данїло и данилъ, еустатии и евстафии и пр. Есть странные имена:

Есть в минее службы святым Кириллу, Мефодию, Петру – царю болгарскому и Иоанну Рыльскому. В синаксаре последнего сказано, что он (т. е. его мощи)

Из этого видно, что синаксарь писан после смерти Иоанна Асеня († 1241)[375], а минея, следовательно, еще позднейшего времени. В известных жизнеописаниях святого говорится, что мощи его перенесены из Средца (древней Сардики и нынешней Софии) в Тернов, а здесь упоминается Трапезица. Есть ли это особенный город какой-нибудь или употреблено в смысле столицы?[376] – Есть в библиотеке много и старопечатных книг славянских. В ряду их поставлены и три библии острожского издания[377]. Из хрисовулов я пожелал видеть упоминаемый Барским под № 3. К удивлению моему, он действительно оказался подписанным тремя царями: греческим, болгарским и сербским, жившими в разные времена. Судя по нему, император Лев VI не только умел писать по-славянски, но и не стеснялся называть себя премудрым. Почтенный о. игумен предварил нас, что это не хрисовул, а памятная заметка монастыря[378].

Приключившаяся одному из нас небольшая немощь заставила нас не медлить долее в гостеприимной обители. На прощание мы еще зашли в соборную церковь. При выходе из нее мне бросилось в глаза незамеченное прежде изображение на одной стене притвора, достойное соперничествовать с виденным нами у ворот монастыря[379]. Представлена среди моря ладья, и в ней лик отцов и учителей церкви. На корме – сам Господь Иисус Христос. С берега делает угрозы ковчегу православия толпа еретиков. Несколько в стороне от них папа старается багром опрокинуть ладью, а рядом с ним Лютер стреляет в нее из ружья. Прямо же против носа ее видится чудовище с разинутою пастью и с подписью: мерзость запустения. Остроумие живописца развеселило нас; и память о нем не оставляла нас еще долго потом, когда уже мирная обитель совсем скрылась из вида. «Как же это можно», – неоднократно повторял один из спутников, задетый за живое виденной картиной. «Лютер стреляет во Христа! Да Лютер стоял за Христа против папы». Для успокоения совести любезного чтителя немецкого реформатора и в угождение исторической истине решено было допустить объяснение, что Лютер метил в пловцов, а попал в кормчего.

С отдалением от монастыря стали отдаляться от души и впечатления, внесенные в нее виденным славянством. Вот показался и Афон, в виде фиолетовой пирамиды рассекавший лазурь небесную и казавшийся трепещущим от густоты исходивших из горы испарений. «Вид его, – припомнил я, – производит...» и пр. А вы, сторожевые обители Св. Горы, питомники славянских подвижников, лишены сего вида! И тут ты обойдено, бесталанное славянство! Странное дело! Славяне жили на Св. Горе в Ксенофе, в Григориате, в св. Павле, в Каракале (по «Путеводителю»), но нигде не удержались. Не по ним, видно, была высокая почва земли! Они удержались в оврагах, в глуши, вдали от Афона. Простирались они много раз и до Греции, и множество раз до Константинополя. Но возвращались всегда в свои дебри и поляны от чарующего зрелища высоких гор и беспредельного моря. Отчего эти неудачные исторические зигзаги в славянской жизни?

«Арма или герб всея Болгарии[380] был лев яростен, стоящ простертыми передними ногами к граблению[381], златым венцем славы увенчан. Обаче порождением ехидниным Мухаммеда лжепророка уязвлен, венец и славу с дыханием погубил, лежит и доныне бездушен» (Раич. Кн. II. С. 602).

А ноги еще ли простерты к «граблению»?

* * *

Пользуясь благосклонностью о. игумена зографского, я выпросил себе на дом упомянутую минею, рассмотрел ее всю и извлек из нее весь месяцеслов. Части его, казавшиеся мне наиболее любопытными, я сообщаю к сведению читателей[382].

Месяц сентябрь [ сектѧбрь]. Под І числом читается:

Месяц октябрь. Под 4 числом:

Месяц ноябрь. Под 7 числом:

[383]NB. В синаксаристе Никодимовом под этим числом положена память Климента «Болгаропроповедника», на основании пространного жития его, помещенного под этим числом (где? Никодим не обьяснил); хотя в отдельно печатаемой службе ему память его полагается 25 ноября, а в протатском рукописном синаксаристе, по уверению того же Никодима, житте его положено 27 июля. В рассматриваемой нами минее под 23 ноября сказано глухо:

По всей вероятности, это – Климент болгарский, ибо память римского Климента указана 25 числа. 26. ст. мч. катерїнѫ. NB. Относительно дня памяти великомученицы существует в святцах большое разногласи. Греки празднуют теперь ей 25 ноября. В известном Menologium Graecorum она также указывается под 25 числом. В принадлежащих мне: греческой минее (перг. 4°) ХП-ХШ в. – 24 числа, – греч. синаксаристе XIV в. – 25 числа, – греч. уставе 1392 г. – 24, греческом часослове 1510 г. – 24, греч. стихираре (перг. 4°) ХШ-ХІѴ в. – 24, в славянском евангелии (перг. 4°) ХII-ХIII вв., – 25 числа, слав. След. псалтири XV в. – 24. Нигде, однако же, я не встречал памяти ее под 26 числом. 28.

Месяц декабрь. Под 2 числом:

NB. Положена полная служба празднику. В филологическом отношении она вся любопытна. Для образца я выписываю кондак праздника:

Дв҃аа днесь прѣбогатаго раждаетъ и земѣ врьто непрїкосновенно приносить. Ангели съ пастыри славословѧть. вльсви же сь звѣзд пѫ҃шествꙋѫ҃. насъ бо ради родисѧ ѡтрочѧ младо прѣвѣчныи в҃гъ. Также – упакои: испрьва ꙗзыкомь н҃бо тѧ показа. лежѧщаго въ ꙗслѣхъ младенца. ѕвездоѫ влъхвы призвавъ. ꙗко дивитисѧ н҃бса скиёꙵфтроу. и ниже прѣстолъ. и нїщетѫ въ пеленахъ смѣрение за милосердие. имже посѣти насъ божествныимси б҃атствомъ. г҃и слава тебѣ. Тропаря во всей службе я не отыскал. Сгранно, чго в навечерии Рождества положены только 5 чтений, а на 9 часе второй псалом есть 84, а не 100. На утрени сказано:

– 26. Положен тропарь Богородице, неизвестный ни у греков, ни у нас:

Месяц Генаарь. Под 2 числом: Сильвестра папежа римска. 6. В навечерие Богоявления полодено: на первом часе – второй псалом 40, а не 22. На шестом – также вторый псалом 27, а не 76. На девятом – первый псалом 2, а не 92.

(В каноне тропари идут вперемежку Петру и Клименту. Первых 7 песней канона недостает в книге вместе с синаксарем. Надобно надеяться, что содержащий их листок, по миновании надобности в нем, будет возвращен обители)[384].

Месяц февраль. 4.

Прим:

Тропарь:

Кондак:

Во 2 тропаре 9 песни канона сказано:..

В икосе: ...

Синаксаря при каноне нет.

Месяц март. Под 2 числом:

Статья XI. Старый Русик. Дохиар. Ксеноф. Ксиропотам

Св. Гора. 12 сентября 1869 г.

Оставалось видеть три монастыря южного приморья: Ксиропота́м, Ксено́ф и Дохиа́р, из коих первый славится наибольшею, после иерусалимской, частью Животворящего Древа и многими остатками древности языческой, второй – двумя древними мозаическими (на дереве) иконами св. великомучеников Димитрия и Георгия, третий – камнем, чудесно найденным некогда в церкви с привязанным к нему мальчиком, утопленным в море злыми людьми. Приготовляясь в дорогу, мы запасались уже «тяжелою» одеждою – хотя более по правилу, нежели по действительной нужде. Погода стояла прекрасная. Было тепло и даже жарко. Но у зимы руки длинные, – говорит опасливый святогорец и готовится потому к встрече с нею издалека. Уже в августе не редкость здесь увидеть старца – даже русского – в шубке. Частовременные разъезды по горным кряжам и ущельям с пронзительным ветром и въедающеюся в кости сыростью приучили афонцев к теплой исподнице, носимой в течение круглого года. Еще более требует подобной предосторожности многократное в течение дня и продолжительное отправление ими «монашеского правила», т. е. урочного числа земных поклонов, подвергающее молитвенника постоянной смене разгорячения и охлаждения тела. Вот начало и истинное значение иноческой власяницы вместе с сандалиями, так мало пригодной северному климату и оттого получившей у нас значение уже символическое. Мы ехали знакомою дорогою. Рассматривать было нечего, говорить не о чем. И я дал мыслям волю лететь по встретившемуся направлению... А пострижение власов, думал я? А кукуль беззлобия – шлем спасительного упования? А палий и мандий – одеяние нетления и чистоты? А греческий κομβολογιον или κομβοσχοίνιον (узловервие), так выразительно переведенный нами словом четки? А наш параман, приданный нами «малому образу ангельскому» по подобию аналава «великого образа»? Не суть ли все это предметы, подлежащие археологическому исследованию? Постриг не должен ли быть остригом, и притом не единовременным, а постоянным? Кукуль через сколько промежуточных понятий дошел до значения беззлобия? Предваряющая его в «малой схиме» камилавка = κάλυμαύχιον (κάλυμμα αὐχένο?, как думают, т. е. шейный покров)[385] ему ли сообщила свое значение шлема надежды спасения или от него заимствовала оное в виде залога или обручения, другими словами: какой из двух головных покровов древнее, а следовательно, и ближе к исторической основе происхождения его? О головном уборе духовенства древнейших времен мы не имеем никакого сведения. Оттого исследование о камилавке и кукуле, как единственных теперь памятниках его, не лишено значения. Плащ малый (палий = pallium) и плащ великий (мандий = μανδύα? – муж. р.), первый – обругение, а второй – одеяние великого и ангельского образа, как и когда поступили в ведение иночества – теперь исключительное, а по-видимому, не всегда бывшее таковым?[386] Наша (русская) общемонашеская мантия есть ли палий требника? Мантия не отрицает ли рясы, т. е. не идет ли взамен ее? – Параман или параманд (т. е. примантейник) чем был первоначально, и как (у нас) отделился от мантии, и занял место под хитоном? – Наконец, четки – скольких требуют исследований исторических? К удивлению, требник о них совершенно молчит, как бы обозначая тем неестественность молитвы по счету и предугадывая, во что обратится сей указатель поклонов в руках, заменяющих поклон одним крестным знамением, и каким знамением! Удовлетворительного решения вопросов этих нельзя ожидать от одной Св. Горы. За объяснением всех внутренних и внешних особенностей монашества нужно отправиться сперва в Египет и Сирию, к коптам и арабам, потом – к армянам, наконец – к древнейшим орденам монашеским Запада. Св. Гора предназначена, по-видимому, решать вопросы высшего разряда, а именно, относящиеся до гражданственной стороны иночества. Предполагая в ней эту задачу, полезно умерить желание видеть ее одною обширною киновиею, хотя бы это была наилучшим образом устроенная, вроде той, к которой мы теперь направлялись.

Мы пересекали хребет горы, по дороге от Кареи к Русику. На самой вершине его, образующей мягкую и тенистую площадь, водружен большой деревянный крест, кругом коего поделаны каменные скамейки на искушение бедных пешеходов, от усталости ищущих отдыха на перевале, и вместо него обретающих простуду. В этой части Горы нельзя видеть с вершины двух морей. Мало того – не видно даже и ближайших скатов горы. Все кругом заросло густым лесом. Сопутствовавший нам топограф, исходивший вдоль и поперек всю Гору, называл подобные места неблагодарными и неприветливо относился к ним. Не довольствуясь успехами работ своих, он ожидал зимы для проверки своих линий, углов и точек – по земле, обнаженной от зелени. Через 1/4 часа от перевала мы спустились к ключу, называемому до́бра вода, из которого и не жаждая напились, по вниманию к его доброте, которая, впрочем, не менее опасна в летнее время, чем и горный отдых у креста. Еще 1/4 часа, и мы выехали на широкую поляну, рассекаемую потоком с каменным руслом. На южной оконечности долины мы увидели обширные, грустно-живописные развалины. Это был Старый Русик.

Монастырь св. муч. Пантелеймона, называемый в актах Солунским или Солунцев или даже одного некоего Солунянина (Θεσσαλονικέως), был известен в XI веке, а в половине XII казался уже ветхим и близким к разрушению; отчего и уступлен был охотно тогдашним начальством Св. Горы русскому афонскому братству в надежде, что известное и тогда усердие наше к церковному благолепию не только поддержит, но и украсит обитель. Едва ли, впрочем, средства соотчичей наших соответствовали тогда их усердию. Кажется, далекая отчизна мало поддерживала свою иноческую колонию на Св. Горе. Монастырь был беден, когда в конце того же века пришел в него сербский царевич. Поддержка соседней и сильной тогда Сербии была для него действительнее, чем своя русская[387]. Царь Лазарь [388] считался прямо ктитором его. Стефан[389] покровительствовал ему наряду с Хиландарем. Даже деспоты разных частей распадавшейся державы Стефановой, как то: Углеш, Драгаш и Константин, помогали ему по мере средств своих[390]. Во весь великокняжеский период России едва ли какой государь русский знал, по крайней мере – думал, об афонском Русике. Только при Грозном мы заявили свой протекторат над ним[391]. Видевший и описавший в 1553 г. Св. Гору Беллоний называет монастырь Russio принадлежащим России (Russiae contributum est[392]). Барский в первое свое путешествие по Св. Горе (1725 года) еще видел в монастыре русских. Но в 1744 г. нашел там уже одних греков. Оставалось за монастырем только имя русское. Наконец и имя, и монастырь исчезли. Остались одни «красноречивые» развалины.

Имея в руках описание монастыря, сделанное Барским, еще можно узнавать, где что было в старину. Стены почти все остались целы, поросли травой и увились плющом. Ни одной, впрочем, кельи не уцелело. От церкви осталась одна восточная стена алтаря. Всем годным из нее материалом воспользовались при постройке новой церкви в прибрежном монастыре. Ради четырех мраморных столбов, главным образом, древнейший храм сей был обречен на разрушение, к сожалению всех ревнителей иконописного художества. Барский любовался в нем стенописными иконами Панселиновой руки «зело изрядными»[393]. В трех храмах афонских видел он произведения кисти Панселиновой – карейском, хиландарском и здешнем. О хиландарском Панселине я уже говорил. Карейского Барский назвал «зело искусным», что очень близко подходит к «зело изрядному», и очень могло статься, что расписывавший оба храма был одно и то же лицо. Состояние, в каком находилась церковь при Барском, он описывает почти в тех же выражениях, в каких отзывается и о карейском соборе. Оба храма были весьма ветхи. Судя по остаткам церкви св. Пантелеймона, можно заключать, что и образ постройки был одинаков с карейскою[394]. В обеих их, наконец, Барский видел сохранившиеся древние иконостасы из мраморных колонн. Одним словом: все уверяет, что развалины эти принадлежат древнейшему на Св. Горе храму. Жаль потому, что он не достоял до наших дней. Скопировав его стенопись и сфотографировав его внешность, можно бы без сожаления расстаться с ним навсегда[395].

Это была самая высокая по местоположению обитель Св. Горы, и самая пустынная, схожая отчасти с Кастамонитскою. Из нее нет вида ни на море, ни на Афон, ни на другую какую-нибудь обитель, ни даже келлию. Отвсюду закрывают ее лесистые возвышенности. Зато на ее долю выпал веселый цветущий луг, пересекаемый извивающимся потоком с чистою и хладною водою, быстро несущеюся по каменному дну к далекому морю. Для монастыря русского пригоден был этот вид луговой. Старцу-переселенцу он напоминал его добрую родину и теплыми впечатлениями детства согревал его хладевшее к земле чувство, нужное в духовной жизни отшельника не менее, чем покой телесный в жизни физической.

Мы посидели в раздумье на развалинах оставленной обители посереди заваленного мусором двора и подумали о прошедшем. С 1169 года, следовательно, за 690 лет перед сим, тут утвердились русы (Ῥοῦσοι), и владели местом до 1735 г., «егда стало невольно российским монахом выходити из своего отечества в чужия страны». Эта «невольность» была причиной, что русские надолго утратили свою оседлость на Св. Горе. Когда бы можно было надеяться, что, с прекращением сей невольности, они снова приобретут ее на прочных основаниях? На Афоне следует быть русскому иночеству, даже независимо от его давних прав на здешнюю оседлость, – по одному только значению Св. Горы в общеправославном мире – слишком явному, чтобы не признавать его. Но как достигнуть сего? Кому не памятны слова нашего умного и правдивого паломника: «Веру ми имей, истину бо ти реку, благий читателю, яко наш Русак не токмо тамо (т. е. в монастыре св. Пантелеймона), ни в коем ином Св. Горы монастыре не может долго пребывать». Причиною тому он полагает, что наши иноки по непривычке не выносят «труда земледельного», которым одним можно жить на Афоне. Не ошибся ли любезный соотечественник в своем отзыве о русаках? Что скажут ему на это нынешние 300–400 русских святогорцев, проживающие уже многие десятки лет на Афоне и заготовляющие жительство на многие сотни лет?.. Мне думается, что скорый к ответу Плака не замедлил бы найти возражение на этот очевидный аргумент, но думу свою мы прибережем для прощальной беседы с Афоном. Поразмыслил я под сенью угрюмых стен и об «ужасной повести», слышанной здесь Барским от «сербов и болгар и многолетне жительствующих россов», и с детским страхом поспешил уйти от их тухлого дыхания на чистый воздух стелющегося за ним зеленого луга, откуда они уже совсем иною повестью ищут ублажить своего посетителя. Я сел на траве прямо восточной башни. Уступив зову воображения, я как бы ожидал, не выглянет ли из окон ее юное лице царевича, и тонкая рука не свергнет ли с высоты к ногам нашим златые «власы чистотныя главы», не нужные более иноку![396]

Я не повторяю известного рассказа о поступлении в монашество св. Саввы, просветителя и первого архиепископа Сербии, сына «великого князя Стефана Немани[397], самодержавного владетеля Диоклитии, Далмации, Травунии, Босны, Славонии, Рассии, Иллирика». Рассказ взят из жизнеописания преподобного, составленного учеником его, и, след[овательно], не подлежит сомнению. И без прикрас риторики в нем есть места, трогающие глубоко своею простотою и искренностью. Монастырь св. муч. Пантелеймона только что поступил тогда в ведение русских. Его нужно было восстановить. Старцы разошлись за милостынею. Один отправился и в Сербию к тамошнему князю, откуда и привел с собою княжича. Бедной обители «Солунца» и бедному братству русскому выпадал блестящий жребий. Но случилось то, что не раз случалось с бесталанною русью. Мы расскажем дело словами жизнеописателя св. Саввы и предоставим всякому судить о происшедшем. «Прослуся же во всей Святей Горе яко сын великаго князя, владетеля сербскаго, облечеся в иноческий образ, и родителей, владеющих многим народом, оставыв, с ними жити благоволи, и вси желаху его видети; праздныку же благовещенныя Пресвятыя Богородицы храма в монастыре Ватопеде приспевшу, предстоятель с братиями позваша преподобнаго Савву, да купно празднственнаго славословия насладится, и с ними утешится: идеже прот со игуменом ему советова аки царскому сыну в царском монастыре да останет жити многих ради вын, и тем приклонен повинуся и оста в Ватопеде». Вот чем кончились наслаждение и утешение от празднственного славословия! Если еще для кого-нибудь остался не совсем ясным смысл советования протова, надеемся, что оно уяснится вполне при дальнейшем рассказе жизнеописателя: «Посылают же (родители св. Саввы) ему и злата множае перваго. И монастырю Ватопеду особно присылают злата не мало: идеже сын их изволил пребывати: и церкви святыя сосуды златыя и сребряныя, и завесы честныя златом испещренны. Присылают же и кони избранныя и прочая многая монастырю Ватопеду потребная, яко всем видящим и самому проту завидети Ватопеду...» Тем умилительнее мне было смотреть на печальные остатки монастыря не царского, дерзнувшего вписать в смиренный лик своих постриженцев Царевича. Высокие, изъеденные временем, стены его, увитые плющом, надолго запечатлелись в памяти моей как образ старой Руси «великокняжеской» – и неприглядной и неживописной вместе.

Продолжая спускаться к морю, мы опять въехали в густоту леса, пересекаемого с юга обрывистыми скалами. «Благословите! – раздался в стороне от нас пустынный голос. – А что поделываешь тут, отче? – спросили мы пустынника. – Да вот взбирался на верх камня. Там нашел свечку, спички и образок. Верно, живет какой-нибудь раб Божий. – Да ты сам и живешь там, только так говоришь нам, – заметили мы. – Я? где мне? я тут с кельи. Простите, куда мне?» Он махал головою и руками, желая доказать, что не ему принадлежит честь быть рабом Божьим. Такое простоватое смирение в нравах афонских. Более, впрочем, оно заметно в пришельцах с севера, вообще наклонных ни с того ни с сего исповедывать себя грешниками перед кем попало. У греков более нравственного такта; оттого они кажутся холоднее и скрытнее, хотя в сущности так же просты. Я помню одно не лишенное смысла замечание, что простота греческая обыкновенно граничит с цинизмом, а наша – с юродством, тем и другим – часто совершенно бессознательным. Невольно приходило на мысль это сличение двух народов. Мы приближались к Русику (новому), где они представляют поучительный пример известного из эстетики «разнообразия в единстве». При спуске с береговых высот открылся, по правую руку у нас, в широком удолье, скит Ксенофский, похожий на другие (истинные) скиты святогорские. Он занимает веселое место в косогоре и похваляется за свое хорошее жительство. Вскоре в глубине под ногами нашими показался и четыреугольник Русика, веявший на душу близостью и радушием, как бы после давнего и продолжительного знакомства. При Барском на месте его был монастырский арсена[398] с пристанью, вертоградом, келлиями и башнею, вооруженною пушками. От прежних зданий теперь остались только келлии, стоящие над самым морем вне стен новой обители. Башни не осталось и следов.

Пользуясь прекрасною погодою и услугами обители, мы немедленно сошли к морю, где нас ожидала большая лодка с гребцами и кормчим из местных братий. Солнце так пекло, что надобно было защищаться от него зонтиком. А было 13 сентября! Через полчаса плавания мы поравнялись с монастырем Ксенофским, коего передняя стена выходила как бы из самого моря. Груды зданий его так же стлались по косогору, как и в Русике, но покатость здесь не так крута, как там. Место очень веселое. Мы проплыли мимо, чтобы уже на обратном пути посетить обитель. Еще полчаса, и мы достигли Дохиара. Вид монастыря этого, общий многим другим, имел в себе и нечто особенное. Стена, обращенная к морю и по обычаю испещренная окнами неправильных размеров, очертаний и высот с неправильными линиями балконов и пр., в средине своей представляла ряд одинаковых, широких окон в византийском стиле, разделяемых каждое посредине колонною. Широкий пояс украшений из жженой глины в промежутках между ними образовал большую надпись, в коей можно было разобрать слово Архиепископ. В первый раз, таким образом, я увидел на Св. Горе то, чего вправе, по-видимому, был ожидать увидеть в каждом монастыре, – византийский стиль не в церквах только, а и в других постройках[399].

По вступлении на двор монастырский те же приятные впечатления, еще в большей силе, испытал я. Передо мною была старая церковь, своею красотою и величием напомнившая мне не только хиландарскую, но и мою афинскую. Кладка стен ее представляет попеременные ряды кирпича и тесаного камня. Окна двойные с кирпичною обкладкою по сторонам. Видится кое-где и карниз из переплетов кирпича; хотя во всем этом нет той тонкости и тщательной отделки, какие примечаются в храмах изящной Эллады. Барский говорит в одном месте, что дохиарский собор выстроен еще в X веке, а в другом уверяет, что он воздвигнут с основания в I578 г. воеводой молдавоволосским Александром. Которому из его показаний верить, не знаю[400]. Внутренность церкви, напоминая собою другие соборы Св. Горы, отличается лучшим церковным вкусом. Так, вся внутренность купола его покрыта золотом и не поражает глаза изысканною пестротою красок. Стенопись ни худа, ни хороша. Она – 1578 г.[401] По крайней мере, с той поры остается неприкосновенной. Барский справедливо заметил, что церковь эта есть самая высокая на Св. Горе; уступку можно сделать разве только в пользу карейского собора. Можно думать, что и эта высота есть в ней дело как бы случайное, вышла, так сказать, ненароком. Так мало видно вообще в святогорских архитекторах желания действовать на возвышение духа молящихся увеличением размеров Дома молитвы! И естественно! Кому, как не Афону, разуметь, что Бог не на высоте и что можно достать его одним сердечным вздохом.

Мы поклонились святыне обители, которая не менее обильна, чем и в других монастырях Горы. Между частицами мощей есть: св. Предтечи, ап. Андрея Первозванного, Марии Магдалины, Иоанна Златоустого, Ахиллия Ларисского, множества мучеников, преп. Павла Фивейского и наконец – Петра Афонского. Едва дождался я встречи с сим последним угодником. Итак, он все же не совсем оставил свою любимую гору. Можно ли доискаться, где эта «весь Фокомин», в которой почивает нетленное тело его? Св. Гора могла бы поставить себе неотменною задачею сей богоугодный поиск. Между тем в числе мощей указывается и часть священномученика Аввакума [402] . Лицо, совершенно неизвестное в святцах православной церкви. – Затем нас водили на колодец, открытый по указанию покровителей обители, архистратигов Михаила и Гавриила. Мы посидели там и напились превосходной воды, слушая рассказ о местном чуде[403]. Потом поклонились иконе Божией Матери Скоропослушнщы[404], находящейся в особом приделе между церковью и трапезою. Посетили саму трапезу, обширную и светлую, выходящую на море теми самыми двойными окнами, о коих я говорил выше. Заглянули мимоходом и в библиотеку, в коей одну только редкую рукопись сказали нам – панегирик с миниатюрами святых; показали также рукописное славянское евангелие, не замечательное ничем[405].

Мы заметили, что братия монастыря имели нужду в приуготовительном отдыхе ради имеющего быть всенощного бдения, и потому недолго оставались в Дохиаре. После обычного угощения и летучей беседы о разных предметах, между прочим, и о бедности монастыря (заявление коей на всякий случай считается повсюду на Св. Горе непременным долгом), мы простились с почтенным епитропом (монастырь следует уставу своежития), проводившим нас до самой лодки. Тронуло нас прощание с нами другого старца, ни с того, ни с сего заплакавшего при расставании. Дар ли это слез, известный в подвижническом мире, чувство ли благодарности за два-три ласковые слова, воспоминание ли о чем-нибудь, вызванное из души старческой случайно или ассоциативно, неизвестно. Прослезившийся был славянин.

Смотря на отдалявшуюся от нас кучу зданий, я, под влиянием последних впечатлений, с скорбью припоминал жалостную историю из давно минувшего времени о юноше, обретшем сокровище, утопленном ради его злыми людьми и спасенном благими ангелами, которых покойный «Святогорец» описывает как очевидец и о которых Барский даже не упоминает. Тогда только мне пришло на мысль, что, обозревая то и другое в Дохиаре, я забыл посмотреть на памятник жестокости человеческой и благости божеской, на камень, к которому был привязан потопленный, и вместе с ним обретенный в алтаре дохиарской церкви. Утешаю себя тем, что Барский также не видел сего камня, по крайней мере, не говорит, что видел. Да, судя по его рассказу о случившемся с юношею, он и не мог видеть камня; потому что «вервь, еюже камень прицеплен бысть, – как он говорит, сообщая местное предание, – прервася, отрок же спасшися от потопления, и обретши пловущих в лодье рыболовов, помощию их ускори притти в монастырь...». Камень, следовательно, остался на дне моря. Равномерно Барский не упоминает и о чуде, бывшем с невнимательным послушником у иконы Богоматери Скоропослушницы. Нельзя сомневаться, что если бы он знал и о том и о другом, он сообщил бы о них в своих записках. Может быть, чудо от иконы было уже после него. А камень?.. В то время как я размышлял о нем и жалел, что не видел его, внимание мое обратили на другой камень, не менее первого таинственный и поистине заслуживающий название огромного, приданное автором «Писем» первому. Он был когда-то тут и служил межевым знаком между Дохиарскою и соседней с нею обителью, и вдруг исчез без всяких следов ко вреду сей последней!.. Есть поблизости обители еще и третий камень с водруженным на нем крестом. На камне этом убит несколько десятков лет назад тому один живший в соседней обители на покое митрополит, благотворитель ее, убитый разбойниками – по гласному отзыву Горы, и людьми завистливыми – по шепотному поведанию (почему не сказать: шепотничеству?) обиженной обители. Солнечные пятна рассматриваются же астрономами. Почему желать не видеть их на темной земле? Это замечание для тех, кои желали бы, чтобы от Св. Горы исходили одни светосиянные лучи. Идея доброго соседства едва ли не считается на Св. Горе идеею мирскою, по крайней мере, не видно, чтобы уважалась ею. Оттого ксенофцев обижают дохиарцы, русиковцев – ксенофцы, ксиропотамцев, положим, – русиковцы и т. д. кругом всей Св. Горы. Распри и тяжбы между мирными (по имени) обителями бесконечные. Но – только распри?..

Мы приблизились к Ксенофу, или Ксенофонтову монастырю, который лучше можно было разглядеть с запада, чем с востока. Он ясно дает в себе видеть два монастыря: старый и новый, стоящие один к другому под неизвестным в геометрии, ломаным углом. В старом, ближайшем к морю, видится и подобный дохиарскому отдел стены с красивыми двойными окнами. Без сомнения, и здесь ими украшается здание монастырской трапезы – второе по возможности во всех монастырях Св. Горы. Старая часть монастыря и ниже, и неправильнее новой, как и естественно ожидать. Вступивши в нее, мы очутились посереди малого двора, окруженного ветхими зданиями с деревянными галереями, весьма невзрачными. С севера двор загорожен церковью, также ветхою, по-видимому, не раз подвергавшеюся перестройке до того, что теперь часть внутренности ее уже находится наружи. Рука невзыскательного зодчего отделила от церкви стеной изображение жупана Преды, втершееся в нее, вероятно, по праву ктиторства. Чья-нибудь другая рука снесет совсем изображение бедного жупана со стены церковной. Да и самой церкви едва ли не грозит участь Преды[406]. Церковь не обширна и темна, украшена стенописью 1545 г., вообще незамечательною. Главное сокровище ее – мозаические иконы на досках св. великомучеников Георгия и Димитрия, аршина полтора высоты и поларшина ширины. Они приставлены к столбам, поддерживающим купол церкви. Работа хороша и, кажется, весьма древня. Мученики представлены во весь рост стоящими и держащими в руке честный крест. Надписи идут по сторонам изображений отвесно. Иконы сии можно счесть образцами великомученических изображений[407]. Без сомнения, в таком положении, а не на лошадях верхом, приличнее видеть в храме Божьем Божьих угодников. Мозаика от ветхости во многих местах попорчена. Есть в церкви много других икон на досках со славянскими, преимущественно, подписями. В приделе, считающемся древнейшею частью церкви, строенною еще самим Ксенофонтом (лицом исторически сомнительным), местная икона Богоматери представляет божественного Младенца в таком странном положении, что желалось бы даже не видеть его. Она стара и имеет славянскую подпись, и есть потому древний образчик творческого художества нашего племени, как видно, исстари позволявшего себе забавляться и потешаться там, где восточное воображение только услаждалось и утешалось. Да не сочтет читатель благосклонный уже не раз высказанных мною упреков своему племени за увлечение или раздражение, или поклонение какому-нибудь предвзятому «принципу». Принцип мой – уважение к истине. Раздражение возможно только при встрече с упорным отвержением ее, чего со мною до сих пор еще не случилось. Увлечься же чужим худым при своем хорошем трудно, а худым при худом нет никакого повода. Приглашаю кого угодно быть судьею дела. Между греческими иконами Богоматери встречается так называемая Млекопитательница (самая славная из них на Св. Горе всё же есть славянская и принадлежит хиландарской келлии на Карее). Живописеп позволил себе в ней, в восторге умиления, конечно, представить Творца всяческих приемлющим первую пищу земнородного естества своего от плоти Пречистой Матери. Шаг смелый в священном художестве, низводящий его со степени учительства на степень занимательности, отнимающий у него существенно и исключительно ему приличный характер всеобщности, духовности, церковности и отдающий его на произвол частного воображения. Но все же в нем виден благонамеренный, хотя и личный, взгляд. А чем объяснить изображение Божеств[енного] Младенца играющим со своею Матерью, и притом в чертах, вовсе не соответственных тайне богочеловечества, которая должна непременно отражать себя на всякой иконе Богородичной! Его можно объяснять или отсутствием строгого благочестия в душе художника, или непониманием того, за что борется, или легкомысленным невниманием к тому, что завещанным получил от веков минувших с целью завещать векам грядущим. Славянское иконописание, конечно, отнести должно ко второй категории[408]. Но – возражение неизбежное: а разве греческое, напр., позднейшего времени осталось верно древнейшим образцам? Ответ: все, что сделало греческое иконописание под влиянием свободного творчества, можно уподобить приставке или пришивке, более или менее непригодной, конечно, к драгоценной и прекрасной одежде, которую всегда можно отделить от нее. Святых Георгия и Димитрия можно ссадить с коней, у Предтечи отнять бесполезные крылья, из Иордана выгнать дельфинов и пр. Но таких вставок в иконописное художество, как вышеупомянутая икона, отделить нельзя, не отрекшись от самого изображения. А этот, предваривший Рафаэля, рафаэлизм еще бесконечно далек от тех размеров, какие принял он под «широкою» кистью русского иконописания! – Позади иконостаса, в алтаре, еще уцелели столбы бывшего мраморного иконостаса, чем свидетельствуется глубокая древность храма. Желательно, чтобы он остался неприкосновенным при поглощении старого монастыря новым. Но едва ли на это можно рассчитывать. Он перегораживает собою двор монастырский; притом же носит одно имя с новой церковью и как будто только дожидается окончания ее, чтобы передать ей все права свои.

Мы переступили границу между старым и новым. Перед нами открылся обширный, и еще пустынный, двор, обставленный стенами еще без келий и без переходов, без духоты и грязи... Так и хотелось, чтобы он оставался навсегда в своей девственной неприкосновенности, превратившись весь в густой сад, над которым бы возвышался один собор, а братия размещались бы в пристенных домиках, каждый в своем отдельно, все же общественные здания находились бы в старом отделении монастыря. Тогда обитель была бы подвизалищем, а не пансионом, пастбищем, а не загоном, домом, а не тюремным замком. Но этого не будет. Новое выстроят на старый лад, и Ксеноф останется Ксенофом – с тою разницею, что теперь братия жмутся и теснятся, а тогда будут жаться, не тесняся. – Мы вошли внутрь собора. Он огромен, и разве мало уступит святопавловскому. Внутренность его еще ничем не украшена. Белые стены ожидают мастера и распишутся, несомненно, как расписываются все новые церкви Св. Горы. А карейский Панселин по-прежнему останется гласом вопиющего в пустыне! Иконостас из синеватого со струями мрамора местной ломки, славный на всю Гору, действительно хорош. А сень над престолом, из того же мрамора, даже прекрасна. Художник – один из братий. Честь ему! – Несмотря па глубокую древность обители, в ней немного св. мощей, и более все мученические. Мы поклонились им, равно и храмовой иконе великомученика недревнего письма.

Возвратившись в старый монастырь, мы посетили библиотеку, в которой Барский видел большею частью сербские и болгарские книги, так как монастырь много лет был славянским. Мы славянских книг нашли в нем уже мало[409], а греческих, напротив, оказалось довольно. Пересмотрев несколько рукописных пергаменных евангелий греческих, панегириков и пр., я, к немалому своему удовольствию, нашел в одном сборнике (на пергамене, мал. 4°, почерка XI или XII в.) житие св. Марка Афинского, называемого у нас Фраческим, не встречаемое в греческих минеях и синаксарях и панегириках. Оно оказалось почти во всем согласным с положенным в нашей четии-минее. Я думал всегда, что слово – Фраческий – описка; ибо трудно предположить какую бы то ни было Фракию в Африке. Оказалось, что перевод наш верен. Гора, на которой жил Марк, называется в рукописи: τῆς Θράκης, τῆς οὔσης τ̔πεκεινα τῶν τ̔νδοτάτων μερῶν τῆς εἰσόδου Αἰθιοπίας. География, однако же, не знает сей африканской Фракии, находящейся за внутреннейшими частями входа в Эфиопию. По «житию», гора Фраческая лежит при великом (т. е. Средиземном) море, в 30 днях расстояния сухопутного от Александрии, а морским путем ближе. Народ там хете́и. Вот все, что есть географического в сказании о св. Марке. Не есть ли эта Фракия – Барка? На «Певтингеровой» карте залив Барка называется Syrtes majores. Taricea. Opiros. Эта Тарицея или Тарикия не есть ли Фракия эфиопская?[410]

Время не позволяло нам долее оставаться ни в библиотеке, ни в самом монастыре. Уже вечерело. Мы простились с достопочтенным игуменом и братством, в числе коего также нашли одного русского, и, после благополучного переезда, прибыли на ночлег в Русик.

Около 7 часов вечера началось всенощное бдение, продолжавшееся до 5 часов утра и истомившее мои небогатые или разлененные силы физические. Получасовой отдых между утреней и литургией выдуман как бы именно с тем, чтобы окончательно дотерзать молящегося. Бдение с литургиею продолжались, таким образом, 13 часов! Подобных бдений совершается здесь в году около 60. О святогорских бдениях в разные времена разными писателями наговорено уже много. Позволительно пожелать сказать что-нибудь и о русских. Вместо 10 и 12 часов наши бдения продолжаются обыкновенно 2, редко 3 часа. Говорю о бдениях немонастырских. Они состоят по уставу из великой вечерни и утрени, соединяемых между собою литиею, или и просто одним ее окончанием, т. е. 33 псалмом. Читается и поется на них все положенное по уставу. Следовательно, с этой стороны служба наша не заслуживает никакого упрека. Но точно ли она – всенощное бдение? Полагаю, что никто не станет утверждать этого. Двух или трех часов нельзя растянуть на всю ночь. Положивши руку на сердце, кто скажет, что то всенощное бдение, которое и началось и окончилось до захождения солнца, не есть посмеяние уставу? Если нет возможности нам длить свою службу всю ночь, то зачем совершать ее? Не лучше ли с вечера править вечерню, а утром – утреню, как это и делается по селам? Зачем без нужды извращать время? Но устав требует в известные дни всенощных бдений?..Когда требует, и когда согласны на его требование, то остается только выполнить. Устав можно соблюсти, только соблюдая его. И в самом ли деле нет возможности отправлять 10 или 12 всенощных бдений в течение года на великие праздники? Не везде и на Св. Горе бдения тянутся всю ночь, т. е. с захождения до восхождения солнца. В наших двух скитах они обыкновенно начинаются в 8 и оканчиваются в 3 часа, следовательно, всего уже 7 часов. По келлиям они оканчиваются еще ранее, сокращаясь до 5 часов. Уважая наши многие недосуги, можно бдение уменьшить до 4 часов, начиная сбор в церковь в 9 часов, как это бывает под Пасху, и оканчивая службу после полуночи. Встают же христолюбцы на рождественскую и богоявленскую утреню в глубокую ночь. Легче достоять в церкви до глубокой ночи, нежели встать в глубокую ночь. Впечатление самое благотворное оставляли бы в душе всякого эти нощные собрания на богохваление. Праздники получили бы свое истинное, высокое значение. Устав и почтенный обычай христианской древности был бы не нарушен. Наконец, служитель алтаря выведен бы был из противоестественной необходимости читать вечером молитвы утренние, законно (и психически и логически) не сочувствуя чтомому и, в ущерб себе и другим, приучаясь обращать совершение молитвы в одно «отправление службы», как мы уже и привыкли говорить.

Вообще же о значении церковного устава как руководительного начала православного богослужения желательно, чтобы как можно более думали все совершители богослужения. Причем весьма полезно, чтобы вся полнота православных знала о всех местных уклонениях от него на обширном пространстве православной церкви. Так, напр[имер], не мы одни уклонились от него, привязывая к своим вечерням безвременные утрени. Греки также уклонились, привязывая обыкновенно литургию к утрени. Точнее говоря, тех и других отклонила от устава нужда (более, впрочем, мнимая, нежели действительная). Нощное или утреннее богослужение, само по себе продолжительное, близко гранича, с одной стороны, с вечернею, а с другой – с обеднею, оказывается затруднительным для многих и многими бы оставлялось совершенно, если бы, уступая требованию обстоятельств, предстоятели церкви не изменили времени совершения его – вопреки уставу. Самая большая несообразность, происходящая оттого, у греков видна бывает, когда по чиноположению литургия соединяется с вечернею, у нас же – всякий раз, как священник возглашает слава Тебе, показавшему нам свет или среди глубокой тьмы, или еще при свете вечернего солнца. Далее: у тех и других благословенне хлебов на литии потеряло совершенно смысл.

Мы в сем случае остались верными уставу тем, что совершаем его по окончании вечерни, но до того забыли значение его, что в служебнике нашем уже заповедано хлебы сии вкушать утром «прежде всякия другия пищи». Греки же отступили и от формы, и от значения. У них благословенные на утрени хлебы раздаются народу по отпусте литургии современно с антидором[411]. – Между тем связывается ли необходимо благословение хлебов (приспособленное к истинному, и притом – монастырскому всенощному бдению) с литиею? Нужно ли оно в то время, как не может иметь приложения? Вот сии-то и сим подобные вопросы и составляют то думание об уставе, которое мы признали нужным советовать всем ревнителям его.

По спадении жара, мы отправились в последний еще не виденный мною монастырь Ксиропота́м, в который, недели три тому назад, мы предполагали было прибыть из монастыря Св. Павла, но предпочли ему выспренний Симопетр. И хорошо сделали. Иначе последний, подобно Кастамониту, остался бы не осмотренным нами ради своего уединенного и возвышенного положения. Да притом же и Ксиропотам гораздо приличнее было посетить ныне, в день его праздника, хотя и не храмового, но весьма чтимого. Для посетителей Св. Горы, ищущих на ней не одной святыни, но и всяких других любопытных предметов, самые благоприятные дни для посещения суть храмовые праздники обителей, в которые обыкновенно все, что есть ценного в монастыре, выставляется напоказ; причем нередко выносятся из сосудохранилища и предметы, замечательные по своей древности.

Около часа продолжался наш переезд от одного монастыря к другому. Мы застали все братство в церкви на вечерни и, не желая никого беспокоить, обозревали сперва внешность монастыря. Прежде всего попалась на глаза водосвятная ротонда, связанная промежду колонн внизу мраморными плитами, на коих высечены разного рода изображения, и в одном месте – вид монастыря, как он был еще в последней четверти прошлого столетия. От фиала мы отошли к колокольне, на лицевой стороне которой увидели вделанные в стену головы двух древних греческих или римских статуй из белого мрамора. Одна из них носит черты пожилого человека с немногими волосами на голове и бритою бородою. Ее окружает четыреугольная плита серого камня, на ней высечен обводящий голову круг, по подобию рисуемого на иконах вокруг святых сияния. Ниже же головы – на той же плите – придан изображению странный костюм с огромным крестом на шее, повешенным на ленте. Фантастическое это дополнение к древней голове какого-нибудь консула или сенатора римского завершается сделанною по сторонам ее надписью: св. Павел Ксиропотамский, сын благогестивейшего царя Михаила. Другая голова, большая первой, с кудрявыми волосами и чертами довольно непривлекательными, выдается за портрет царицы Пульхерии, внесенной местным преданием в число ктиторов обители. В первый раз еще на Св. Горе мне довелось встретиться с так положительно и так смело высказанным преданием. Я, разумеется, не скрывал своего сомнения в подлинности изображений ктиторских, и даже вообще в подлинности предания о блаженной Пульхерии. В ответ на это нас подвели к древнейшему зданию монастыря – башне в северной стене его, на коей выведено золотою мозаикою по бурому полю, как бы по цементу из толченого кирпича: Роман, верный царь и самодержец Рим... Таким образом, если не в V, то в XI веке Ксиропотам уже существовал; ибо все четыре императора этого имени относятся к годам 920–1071. Но предание видит в надписи Романа старшего, или Лекапина. В подтверждение его читается на одном мраморном фонтане, смежном с означенною башнею, следующая надпись: Роман и Константин во Христе верные цари и ктиторы 6438 (930) г. инд. 2. Но если в начале X века на Св. Горе были уже важные постройки царские, то за что же в конце этого века от всех отшельников Св. Горы сыпались укоры и даже формальные жалобы на св. Афанасия, строившего в своей лавре невиданные здания, похожие на ксиропотамские? Недоумение решается просто. Надписи с именем Романа выдуманы в позднейшее время. Так думать заставляет следующее: 1) Не могло быть в подлинной записи Романовой одно имя Романа. Роман один не царствовал и не подписывался. С ним вместе во все 24 года царствовал Константин Багрянородный. (Разве предположить, что это был Роман II? Но тогда предание воспротивится). 2) Не могло быть и двух имен Романа и Константина, ибо вместе с ними царствовали еще дети Романовы: Христофор, Стефан и Константин, титуловавшиеся вместе с отцом и шурином (в чем Роман был особенно строг из династических видов) и все здравствовавшие в 930 г. 3) Хронология второй надписи ошибочна. 2-й индиктион не соответствует 6438 году. Мне представляется несомненным, что заметки эти явились именно в подтверждение предания о Романовом ктиторстве. К удивлению, Барский не говорит о них. Взамен того он видел иную надпись, «изрытую на мраморе великом с именами Романа и Константина и с хронологиею от P. X. (!) 950 г. инд. 9» (опять ошибка в индиктионе). Но Роман перестал царствовать в 944 и умер в 948 году. Все это, по моему мнению, – более или менее неудачные попытки монастыря привязать к себе имя Романа Старшего, подарившего св. Павлу Ксиропотамскому великий крест из Животворящего Древа. Самый хрисовул Романов, заверяющий дар сей, подтвердит предположение наше до совершенной очевидности.

Перед вступлением в соборную церковь нам указали на вделанную в стену с внешней стороны притвора малую мраморную икону св. Павла, как кажется, весьма древнюю. Самая церковь выстроена в 1763 г. Барский видел еще старую и находил ее расседшеюся во многих местах и близкой к падению, несмотря на то, что это было уже после четвертого обновления монастыря (Пульхерия, Роман I, Андроник, Селим, Петр и Александр Волошские). Она следует общему плану святогорских соборов, от коих не отличается и внутренним убранством. Стенная живопись ее 1783 года, и не замечательна. Собранная в ней святыня весьма обильна и разнообразна. Кроме крестов из Животворящего Древа[412], нам предлагали для поклонения части мощей святых: одного из чад Соломонии, известных под именем мучеников Маккавейских, апостола Варфоломея, св. Фотинии (жены самарянской), Игнатия Богоносца, Трех Святителей, Иоанна Милостивого, Парфения, Григория Армянского, Андрея Критского, многих мучеников и преподобных Авксентия и Иосафа царевича. Видели мы и пресловутую чашу Пульхериину, действительно весьма замечательную, но точно ли приписываемой ей древности, неизвестно. Тут же нам показывали весьма малое евангелие мельчайшего письма, похожего на письмо Пандократорского сборника – без всякого летосчислительного указания, равно и шитые по шелку золотом портреты Романа и Андроника, в которых, разумеется, напрасно было бы искать сходства с подлинниками. Все это только desideria монастыря!

Библиотеки мы не искали видеть ради праздничного дня, в который совестно было утруждать братий послушанием, едва ли не самым скучным из всех известных в монастыре, особенно если монастырь этот своежительный. Хрисовулов и не было надежды видеть. Барский 6 раз нарочно ходил в Ксиропотам, чтоб увидеть хрнсовул Романов, но не удостоился этой чести. Любознательная настойчивость нашего паломника могла казаться опасною обители, сознающей за собой столько грехов против археологии. «Путеводитель» благоразумно называет хрисовул Романов списком, и притом в двух экземплярах; но о. арх. Порфирий еще благоразумнее свидетельствует, что это два, противоречащие один другому, подложных документа. Неизвестно, с которого из них сообщил нам копию неудержимый ничем в своих исследованиях Барский. В его копии Роман подписался под грамотою 6542 г., т. е. 90 лет спустя после своей смерти; в числе своих предшественников упоминает он в грамоте Никифора, а св. Павла Ксиропотамского называет сыном Августы Прокопии, дочери означенного Никифора и супруги имп. Михаила. Так как Михаил в 8I3 г. постригся в монахи, то ко времени хрисовула св. Павел должен был иметь не менее 220 лет. Полагать можно, что различные «списки» хрисовула явились вследствие желания исправить его исторические промахи; но когда это не удалось, списки увидели себя в необходимости сокрыться от любопытных глаз. А между тем вопрос о Романовом хрисовуле не устраняется и не теряет своей важности; ибо с ним связывается принадлежность монастырю великой части Животворящего Древа.

Прискорбно было вынесть из обители весьма важной и почтенной, едва уступающей Иверу, Лавре и Ватопеду по своему значению на Афоне, такое неприятное впечатление. Подлог нестерпим и в мире. Тем менее ему места за пределами мира, истинными или мнимыми, но признаваемыми. Его легко понять и объяснять, но не более. Извинить его ничем нельзя, что бы ни говорили в защиту его по доброте или простоте, или по сознанию собственных слабостей, снисходительные старцы, склонные вообще все ученые и нравственные промахи минувшего (а у минувшего где граница с настоящим?) приписывать одному и тому же великому несчастию – рабству. Документы вроде Романова хрусовула составлялись не для турков, а для своих собратий, в видах, которых нет нужды уяснять. Но печалит меня тут еще особенное обстоятельство, незаметное для многих, и, к сожалению, прежде всего – для самих производителей исторического святотатства. Кто бы на Св. Горе ни решился на подобный подлог, можно быть уверенным, что он делает это без обличения совести, потому что делает «ради святой обители». Но, приняв раз за руководство такое начало, легко предвидеть, куда пойдет руководящийся им монастырь. А если принявший оное встретится с другим ратующим под тем же знаменем, то что останется делать? Подкупать предержащую власть?.. Итак, рабство точно становится причиной беспорядка; но жаловаться на него не имеет права тот, кто вызывает его на беспорядок. Кроме нравственной ответственности, на составителе подлога лежит еще и другая, более прямая, – перед своим потомством. Легко было выдумать изображение царицы Пульхерии, навесить крест на шею статуе, подписать имя Романа под грамотою, составленною 90 лет после его смерти. Но каково последующим поколениям отстаивать ложь, ежедневно разоблачающуюся при неотстранимом свете истины? Отцы обители чувствуют неловкость своего положения и при всяком напоре на них пытливых вопросов отвечают: так мы приняли. Ответ естествен, но, конечно, неудовлетворителен. Впрочем, довольные всякой поверхностью исторической истины, ксиропотамцы, как и все святогорцы, – более или менее не в состоянии понимать огорчения любознательных археологов, недовольных их голословным утверждением, а часто и одним показанием без малейшего подтверждения, даже без сознания нужды в подтверждении. У них столько есть законных причин и поводов верить тому, во что верилось до сих пор, что сомнение для них и неуместно, и как бы невозможно. Для них самих подобное дело было бы неблагочестием. Но, по-видимому, и всякий другой, сомневающийся, по их мнению, должен выражать собою то же самое недоброе настроение духа. По крайней мере, их argumentum a honesto, употребляемый в подобных случаях весьма нередко, свидетельствует о том ясно. «Кто верит, тот верит», – слыхал я не раз на Св. Горе, что может быть переведено так: верующий доверяет; вследствие чего, если кто оказывается недоверяющим, то он оглашается невером, откуда один уже шаг и до «безбожника». Это, конечно, в существе своем есть только угроза или острастка, действенность которой рассчитывается преимущественно на поклонническом характере посетителей Афона.. К похвале святогорцев надобно сказать, что такое воззрение их на относящееся к их древностям чувство поклонническое поддерживается всеми монастырями единодушно, не ослабляясь нисколько их нередкими междоусобными распрями, подающими, как обыкновенно бывает, повод одному высказать слабости другого.

Брошенный с высот прибережья взгляд на местоположение монастыря и на его единственную на полуострове пристань Дафни невольно убеждает, что здесь надобно искать места древнего города Клеоны, несмотря на притязание в подобном роде единокровного Ксиропотаму монастыря Св. Павла. Пристань дафнийская хотя закрыта от северного ветра, но так глубока, что не считается удобною.

Говоря о Дафни, можно ли пройти молчанием случившееся в этой пристани назад тому месяц поразительное обстоятельство с одним греческим купеческим судном? Оно и до сих пор на устах у многих, а в сердце, конечно, у всех. С меня достаточно по поводу его засвидетельствовать свою глубокую веру в то, что недремлющий Промысл Божественный не перестает преподавать избранной Горе свои громопламенные уроки, перед светом коих нельзя смежить глаз.

В сумерки мы достигли своего приюта, обремененные еще раз впечатлениями.

Серай. 25 сентября 1859.

А. А.

Статья XII. Св. Гора. Фесса лоника. Воло. Смирна. Хио. Сиро. Афины

Св. Гора. Окт. 16 1859 г.

Время пребывания моего на Св. Горе приблизилось к концу. Октябрь уже преполовился. Темя Афона очень часто стало одеваться облаками, завешивающими всю верхнюю половину Горы, иногда даже ниже той полосы, на которой находится страннический приют мой. Густая зелень, одевавшая еще так недавно чудную Гору от одного взморья до другого, редеет и желтеет, сыплется на хладную землю изжитым, морщинистым, спазмодически закорюченным листом. Он не шелестит уже, а хрустит, не шепчет, а как бы хрипит, взвеваемый ветром и уносимый от родного стебля в далекое море. И ветер уже не тот. И воздух уже другой. И луч солнечный иной. Одним словом: осень! Красное лето и на Св. Горе провожается тем же самым знакомым русскому чувством жаления, соединенного с значительною долею уныния. Чтоб не знать обычных кадансов грустной песни северной жизни, надобно ехать под экватор, в царство вечного одно и то же. Любопытно было бы увидеть и изучить себя под совершенно иною физическою обстановкою. Бесснежная зима Греции и теплое Рождество, помню, какой переворот произвели в заведенном порядке моих чувств и взглядов на первый раз! Мне даже долго не верилось, чтобы на вечной зелени полей могло происходить явление смерти. Но этого недостаточно. Кто хочет освободить себя совершенно от узкого, оконного взгляда на мир, тот должен побывать во всех широтах земли и окрепнуть духом до того, чтобы не тревожиться никакими переменами природы и не перебегать с детскою безотчетливостью от неуместной скорби к неуместной радости – при виде то замирающей, то воскресающей поверхности земли. Желать ли этого? В нашей осени есть столько тихой, грустной красоты, столько глубокого нравственного смысла, столько созвучных душе, родственных тонов, что не желать видеть ее, кажется, значило бы не желать видеть самого себя. Нет! пусть придут своим чередом и осень желтая и зима седая! Если бы даже за ними не ожидалась весна, и тогда пусть с равнодушием (если уже нельзя – с радушием) относится к ним пришлец и пресельник мира, а тем паче если он святогорец! То дитя, которое держится за руку отца, не боится упасть. Будем держаться крепкой руки Отца жизни. Весны бытия нашего не было некогда. Не будет некогда и его осени. Что же останется?.. Не наше дело думать и заботиться о том. Руку, только Руку оную держи крепче своими трепетными перстами, и иди куда ведут.

Многократно отсрачиваемая пора возвращения домой из гостей наступила. Решено с пароходом текущей недели отправиться обратно в любезную Грецию, которой уже столько раз я высматривал с высот афонских. Трехмесячное пребывание в кругу своих, русских, соединенное с братским радушием святогорцев и с пленительною местностью Св. Горы, напоминавшей мне беспрестанно своими лесами далекую родину, держали меня, впрочем, постоянно и на Афоне под тихими и как бы родственными впечатлениями дома. В течение девятилетнего пребывания в Греции я значительно отвык и от русской беседы, и от русской природы. Физическая обстановка Св. Горы и речь соотчичей, почти исключительно слышанная мною в течение стольких дней, освежительно подействовали на мое уже космополитировавшееся чувство. К концу гостьбы своей на Горе я перестал уже ошибаться, в разговоре с русскими братиями ввертывая греческие слова, как это было со мною вначале, к моему собственному стыду и удивлению. Запасшись духом русским, я с охотою возвращался в стихию эллинскую, чтобы с новою силою продолжать тушить ее жгучий пламень политического брожения хладным дыханием северного равнодушия к политическим формам жизни. Запас этой умеряющей и осаживающей силы мне нужен теперь более чем когда-либо прежде. Мне уже видится предстоящая борьба новых богов и гигантов – чудовищных вымыслов новой мифологии, несуществующих, но действующих, отрицаемых, но веруемых: панэллиннзма и панславнзма. Битвы еще нет, но рыцари уже пущают друг в друга поносную брань, возбуждая в себе раздражением мужество. Прием искусственный, но весьма свойственный немощи человеческой! Вспомним Голиафа. В Афинах 40 новых киклопов[413] куют ежедневно стрелы Зевесу. Славянский Перун также запасается если не стрелами, то дрекольем... Печальное зрелище! Ложные боги будут выставлять друг против друга фаланги людей, верующих в одного и того же истинного Бога!

Едем. Серайский звон провожает нашу скромную кавалькаду, в последний раз выезжающую из ворот быстро растущей обители, пестрой и неправильной, как все на Св. Горе, но приютной и затишной, как вся Св. Гора. Оба братства напутствуют отъезжающего странника добропожеланиями. Нет повода не верить искренности сожаления, с которым расстающиеся относились друг к другу. Привычка ежедневно быть вместе связывает даже бессловесных. Естественно также, что большая доля сочувствия была на стороне братства светского, т. е. учено-художественной экспедиции. Отрекшемуся от мира всякое прибытие и отбытие, как более или менее и самое бытие и небытие, должны представляться в меньшей разительности, чем верующему в абсолютный порядок условного мира. Да будет позволено воздать слово признательности доброму чувству без сомнения добрых людей! – Пожелтевший и измятый виноградник с давно обобранным виноградом – придорожное владение скита – остался позади. Крест с нищими на карейском распутье – также. Ему поручено было передать мой прощальный привет дряхлому собору с юною до сих пор кистью Панселина и с демократическою памятью прота, не признаваемого более олигархическою Горою. Ненужный давно уже начальнический жезл его хотя и видится еще в руках Назыря, но он, кажется, существует только для того, чтобы гонять собою из Кареи все частные жезлы игуменские и проэстотские, размножившиеся не в меру на Горе, требующей по своим физическим условиям от обитателя ее не пастырского жезла, а путнического батожка. – По сторонам дороги, то справа, то слева, прощались со мною знакомые келлии – монастыри в миниатюре – пленительные издали, но полные суеты и иноческих неудобств вблизи. Достойны внимания эти попытки мызнической жизни с семейным устройством на началах духовного родства, не всегда, впрочем, истекающих из духа, а часто и из интереса, или точнее – из нужды, повергающей послушника к ногам старца в положении работника пред своим хозяином. – Мы поднялись на высоту; и в последний раз я оглянул великолепный удол капсальский, усаженный келлиями от хребта до моря на протяжении 9 или 10 верст. Бывшая патриаршая келлия, из лести назыввавшаяся дворцом (серай) и затмевавшая и прежде своих соседок, далеко ушла от них теперь. Она смотрит истинным монастырем. Будет жаль, если монастырь перестанет в ней смотреть келлией... Союзник келлии – труд, а союзник монастыря – сбор. Первый утверждается на почве крепкой и верной, второй носится по волнам.

С перевалом за хребет я, можно сказать, уже простился с своим пилигримством. Прошедшее все осталось по ту сторону. По эту зрелось одно будущее – предстоявшее возвращение к обычному порядку жизни. Мысль попеременно то забегала вперед, то упорно отставала, держась за чарующее имя Афона. У души есть своя фотография, добываемая не химическими процессами, зато и не подверженная сатурническому действию света на свое произведение. Она печатлеет на вечном субстрате духа, сенсибилизированном Творческою рукою, вечный образ предметов; после чего самый предмет существует или нет, безразлично для него. Уношу и я с собою сей нетленный образ Афона на память вечную. Продолжая аллюзию, можно бы спросить: что? этот образ – негативный или позитивный? Автор книги «La vie monastique», равно как немало и других путешественников, видели на Афоне белое черным, или по меньшей мере все серым, – voile, говоря языком фотографии. Если в моих «Заметках» отыщется повод к подобному же заключению и обо мне, то я считаю долгом уверить читателя, что причиною таких тусклых очерков не Св. Гора и не исключительно мой аппарат с его многосложными аксессуарами, а отчасти и тот свет, при котором отображается она на деполированном стекле наблюдения... – Переезжаем глубокую чащу леса. Один из спутников импровизирует стихи в честь всего, что ни встретится. «За лицом этого старца, как за заслоном, не угадаешь, что печет душа». Помню этот характеристический отзыв о своем спутнике и любуюсь его добрым и почтенным лицом, действительно загадочным. – Вот опять он, опасный, источник доброй воды, опять кресты и даже иконы, высеченные на стволах придорожных деревьев, и разные другие памятные заметки – чьи и для кого, Бог весть. А вот и старый Русик, ждущий руки обновителя, на ним – опять лес, за лесом – крутой спуск к морю, направо – удол ксенофский, налево – келлии: архимандричья, духовннчья и старца Серафима, самого благого и благолепного из старцев русских. Всему этому – поклон и прости! Мы прибыли в Русик около полудня.

Урочный час прибытия парохода наступал, пришел и прошел. «Ласточка» не прилетела. Широкое море не всегда оказывается подручным ее слабым крыльям. До самых потемок ее ждали. Около полночи сперва деревянный, а потом металлический звон созвали братий на утреннюю молитву. Еще раз я насладился прекрасным пением, за которое ублажил тружеников. Нет сомнения, что это есть лучшее утешение в жизни русского святогорца. Природа хороша, но она за монастырем. Свобода еще лучше, но она еще далее. История Афона еще лучше, но между нею и действительностью стоит гранью все то же непослушное тело, с которым и в России шла борьба, иногда успешная, иногда нет, как и на Горе Святой. Впрочем, не мне, пришельцу Афона, рассуждать о его дарах благодатных. На нем живут и безмолвники, не отверзающие даже для пения уст своих. Им, конечно, известны утешения особенные, вознаграждающие их за все прочее. Ни ночью, ни утром парохода не было. После обедни, коротая время, мы осмотрели старую часть монастыря и усыпальницу, еще раз заглянули в библиотеку и в церкви Успения и Св. Митрофана. Уже было за полдень. Замедление парохода стало смущать нетерпеливость нашу. После краткого, более, впрочем, предполагаемого, отдыха мы собрались на чай в гостиную русской половины. К старцам-спутникам подошли некоторые старцы обители, между ними и сам великий старец. Беседа переходила с предмета на предмет, поминутно возвращаясь к «Ласточке». Старец-механик объяснял в подробности свой проект кратчайшей дороги от Русика до Кареи и, кончив речь свою, поклонился в землю великому старцу, прося благословения на начин работы. По-святогорски это было в порядке вещей. Но ультрамонтанизм есть и на Св. Горе. Спутник с «неизвестным печеньем» почему-то вообразил, что механик в речи своей сказал какую-то ошибку, за которую и должен испросить прощения у «отца». «Ну покажи же свое смирение, – говорил он механику, – попроси прощения». Механик поднимал вопросительно брови и видимо не знал, на что решиться. Мы дерзнули вмешаться в чужой монастырь со своим уставом, заметили, что невинному просить прощения значит ослаблять в себе чувство справедливости. «Отец» с легкою улыбкою отклонял ультрамонтана от его требования. Но тот оставался непреклонен и говорил седовласому механику: «Ну что же? трудно что ли сказать: прости, отче! согрешил? Вот я сейчас скажу». И со словом бух в ноги великому старцу. Старец назвал его чудотвором. Мы все смеялись... В это время принесено было известие, что пароход идет. Лица подернулись важностью. Мы поспешили досказать друг другу слово благо на прощание. Вскоре из-за мыса показался дым, а за ним и желанный пароход. Мы пошли за своими пожитками. Около часа длилась выгрузка и нагрузка пассажиров. Пароход не бросал якоря и держался под парами. Волнение моря затрудняло дело. Наконец часам к 4 все было покончено. С грустью прощались мы на долгую, или и на всегдашнюю, разлуку, как бы забывая, что на нас смотрит Гора, непричастная печалям житейским, отрицающая и привязанность, и нерасположенность земную, ангеложительная, небоподобная! Лодка с провожатыми отчалила от парохода. Колеса сделали оборот и подняли пену. Лицо, готовое ороситься слезами, забрызгала бесчувственная стихия. Она охладила, но не залила пламени. Его потушил внезапный смех всей палубы. «Дитя-старец», чудотвор и ультрамонтан, благословлял меня великим крестом с лодки, и, благословивши, ударил себя руками по бокам наподобие хлопанья крыльями, и в то же время раздался с моря громкий крик петуха... Ласточка весело отвернулась от неизвестной в зоологии птицы и понеслась к кассандрскому берегу.

Гора Божья, гора тучная, гора усыренная, гора тучная! Зачавшая и родившая, воспитавшая и внебесившая стольких избранников Божьих! Приемлющая и покоющая стольких труждающихся и обремененных, отверженцев мира и приверженцев Христа! Горящая и светящая, поющая и взывающая, благоуханная и преукрашенная, палата царская, неисходимая, полная ликовственников непрестающего богохваления! Да стоишь ты веки свечою неугасимою пред образом неописанного Божества, освещая нам его всерадостные и приснопоклоняемые черты, сбереженные тобою через множество веков! Ток молитвы да восходит по тебе беспрерывно в мысленное небо и да разрежает скопляющиеся над землею тяжелые испарения ее, в предотвращение грозы Божьей!

Долго я не сводил глаз с удалявшегося Афона, упитываясь, так сказать, его исчезавшим образом. Сырость и головокружение вогнали наконец меня в каюту. И была пора. На темном небе уже не различалось ничего.

№1. Афон

Понедельник 19 окт.

Проснулись в солунской пристани. Еще живо памятный вид македонской столицы опять был передо мною, пестрый несколько строгий от окружающих его высоких стен, увенчанных зубцами со множеством выступных башен. Между ними напрасно старался я отличить ту, в которой сидел и учился мудрости второй император Македонской династии[414]. Где и приличнее слушать было великие уроки жизни царевичу, как не на земле отцов своих, видевшей их не только без порфиры, но может быть и без одежды?..

Что известно из истории о Фессалонике? Сначала малое поселение греческое, именуемое Ферма́. Прежде всего его посещает на пути в Грецию Ксеркс. Потом его завоевывают венециане древнего времени – афиняне. У Афин берет Пердикка, у Пердикки – Павзаний. Кассандр, зять Александра Великого, селится в нем, делает его столицей нового царства македонского и дает ему имя жены своей Фессалоники в 315 г. до P. X. Римляне после сражения при Пидне за I47 лет до P. X. берут город вместе с царством и делают его областным Macedoniae primae. В 46 г. там живет заточенный Цицерон. 50 лет после P. X. там проповедует христианство апостол Павел. В 256 г. там страждут за Христа мученики Димитрий и Нестор. В 390 году возмутившихся граждан, в числе 7.000, предают смерти по приказанию Феодосия Великого. В 473 году осаждают город готфы. В 551 идут воевать его в первый раз славяне. В 675, 677, 681 и 688 воюют его. В половине IX века там живут просветители славян, приснопамятные братья Константин и Мефодий. В 940 г. 54 корабля сарацинских являются в пристани солунской и, разорив город, уносят с собою 22.000 его жителей (!). С 990 по 1015 г. идет под стенами и в окрестностях его жестокая война императора Василия II с болгарским царем Самуилом. В I040 еще раз нападают на него болгаре. В II79 г. Фессалоника делается ненадолго столицею латинского королевства под династиею маркизов Монферрат. В 1222 г., еще на меньшее время, становится столицею фессалоницкой империи греческой[415]. В 1232 подчиняется империи никейской под управлением особых деспотов. В половине XIV века славится именем своего архиепископа Григория. В конце того же века впадает в руки Баязида- Молнии. Тамерлан ненамеренно возвращает ее деспотам в начале XV. Деспоты продают венецианам, у которых в 1429 г. отнимает ее Амурат II, не заплативши, конечно, ничего. Таков послужной список порубежной Фессалоники, ставшей на перекрестке исторических путей с севера на юг и с востока на запад! От Ксеркса до Амурата сколько эпох, все более или менее тяжелых, пронеслось над городом, обреченным уже четыре века на политическое прозябание! Судя по тому, что было с ним в старину, можно верить, что он когда-нибудь опять пойдет по рукам... Таковы естественные последствия колонизационной системы! По идее космополитства, может быть, и хороша подобная историческая игра мячиком. Но есть на свете и другие идеи...

Я отправился в город, с тем чтобы докончить обзор его достопамятностей и собрать несколько положительных сведений о печальном событии Кукушской унии [416] , занимавшем последние месяцы всю Св. Гору. Прежде всего я пошел в митрополию. Владыка солунский был в отсутствии (в Константинополе). Осмотревши убогий собор[417] и поклонившись мощам св. Григория Паламы, я взошел к наместнику, у которого нашел еще другого архиерея. Наместник только что возвратился из поездки в Кукуш. Он описывал дела тамошние самыми печальными красками, во всем движении местном видел одно минутное увлечение простонародья чем-то ему самому неизвестным, не заметил в действии отступников никакого единства, в целях ничего определенного. Унистическим стремлениям хотя не придавал важности, но полагал, что «внесши раз в училище народное портрет папы, трудно будет вынести его оттуда»[418]. Бывши на месте, преосвященнейший выставлял униатам на вид то впечатление, какое произведет на единоверную и единоплеменную Россию поступок их, но не заметил, чтобы этот довод действовал на кого-нибудь убедительно. Впрочем, к утешению моему, его преосвященство отозвался, что с назначением на Полянскую епархию кого-нибудь из болгар, может быть, и утихнет неприязненное волнение. «Но беда в том, что народ не согласен в выборе пригодного для того лица. Одни хотят одного, другие другого, а некоторые прежнего архиерея». Полагаю, что сии последние некоторые прибавлены почтеннейшим собеседником для красоты речи. Ибо хорошо известно, что сущность всего движения есть требование полянцами архиерея-болгарина. Несмотря на придаваемую владыкою важность народному разделению относительно кандидата архиерейства, это, конечно, предмет второстепенного значения. Важное в признании его то, что с выбором архиерея и волнение, и уния должны исчезнуть. Вот какими трудными и опасными путями достигается самый простой и легкий в церковной практике предмет: народный архиерей! Грустно. «Не можете представить, как трудно положение наше», – заговорил другой владыка... этого недоставало! Только глубоко искренний тон собеседника удержал меня от колкости. Понятно, отчего трудно! Немного радостного в положении того, кто видит себя между наковальнею и молотом. Но есть ли необходимость такого положения? В Византии говорят, что оно необходимо; ибо таков порядок древний. В Афинах трубят: необходимо; ибо Македония наша. Хорошо. По древнему порядку она ваша. Но что же делать с миллионным славянским населением? Огречить его? Но оно не огречилось и в более благоприятные эллинству времена. И разумно ли гречить кого бы то ни было? И справедливо ли отрицать великую идею народности тому, кто сам ратует за народность до смерти? И полезно ли православию, в надежде огречения, доводить славян до унии, до протестантства, до индифферентизма? Трудно положение ваше... Но есть еще труднейшее его, это – положение славянина-филеллина... Sapienti sat.

Кроме митрополии, я посетил еще две церкви: св. Феодоры и Богоматери. При первой была некогда женская обитель. Там сохраняются мощи пр. Феодоры, послушницы бывшей обители. Церковь так же невзрачна, как митрополия. Еще убоже ее храм Богоматери. Как на чудо в нем священник указал нам на капитель одной древней колонны, пустую внутри и постоянно полную воды. Заметив вопросительное выражение лиц наших, он рассказал, что один паша усомнился когда-то в чуде, приказал вылить воду и запечатал на целую ночь церковь, приставив к ней стражу, но что на следующее утро капитель была найдена полною воды. «Да откуда же она берется?» – простовато спросил священника один из сопутствовавших мне соотечественников Пиррона. Разумеется, такой вопрос не стоил ответа. Берется она все из-под того же молота, о котором было говорено выше. Какая враждебная делу Божию сила воззвала к бытию Магомета и накрыла Восток исламом? – часто в горьком недоумении спрашиваешь самого себя. Ответ на это готов у новых египтян и ассириян. Но мы оставим без внимания близорукую похвальбу их. К сожалению, он также готов и у христианского Запада – этих злорадующихся бедствиям Израиля самарян. Долг требует возразить на него. Магомет – конечно – явление прискорбное в истории человечества. Он давит собою восточную церковь и грозит сокрушить. Но он сделал и одно добро для нее – предотвратил в ней явление Лютера, который подтачивает западную церковь и грозит разрушить. Под гнетом магометанства прекрасная невеста Христова волей-неволей придет к необходимости более думать о Женихе, нежели о самой себе. А в разрежающем воздухе протестантства ей и не до себя, и не до Жениха! Вот горькое утешение, выпитое мною вместе с агиазмою из неиссякающей капители солунской!

Мы взошли на самую высшую точку Фессалоники, занятую монастырем, называемым Чауши [419] . Сюда, вероятно, заточен был, или заточил себя, в 710 г. имп. Анастасий II (Артемий), приняв монашескую схиму. Это, кажется, первый из византийских венценосцев, сменивший порфиру на мантию. Жалея о первой, он недолго носил вторую и с помощью болгар хотел добиться снова престола. Но болгар перекупил престолодержец, и нерасчетливый инок поплатился головою. Вместо монастыря мы нашли в Чауши два дома, один – большой, отдаваемый летом внаем жителям городским и теперь пустой, другой – занимаемый священнослужителями, и небольшую церковь древней постройки, не очень приглядную, хотя и прилично содержимую. Мы в ней встретили молодого послушника, который вскоре оказался священником. Он дал знать о нашем приходе пожилых лет женщине; и та не замедлила попросить нас пожаловать в «игуменские» комнаты. Но мы, не зная, что там делать, остались в церкви, отыскивая в ней какие-нибудь древности. Кроме самих стен ничего, впрочем, в подобном роде нам не представлялось. Церковь и снаружи и извнутрь выштукатурена. Только в куполе ее между окнами уцелели изображения пророков старого письма, но грубо подправленные. К нам подошел сам ге́ронда обители, иеромонах цветущих лет, вызванный сюда городским обществом из олимпийского монастыря св. Дионисия для служения и заведывания церковью. Мы нарушили его полуденный покой и жалели о том; но его приветливость сняла с нас известный укор, падающий на «гостя не вовремя». На расспросы наши об истории чаушской обители он отвечал тем же незнанием, которым мы и без того были богаты. Наслышавшись о библиотеке чаушской, обладающей значительным числом рукописей, я поспешил попросить позволения видеть ее. Мы прошли крытым переходом в отдельную комнату, завешанную сушившимся бельем. В северной стене ее есть два довольно глубокие шкафа. На их полочках лежали плашмя три или четыре десятка больших рукописных книг, все почти кожаные. С полчаса времени я посвятил осмотру их. Все они церковнобогослужебного содержания (отеческие писания, панегирики и пр.). Принадлежат векам XI-XV, судя по почерку. С особенным вниманием я рассматривал паремейник (перг. 4°, 2 столбца, X-XI в.), замеченный еще прежде о. арх. Порфирием; но не нашел в нем разницы с виденными мною на Св. Горе экземплярами. Мелких рукописей и печатных книг я не рассматривал вовсе. Славянских – не заметил. Проживши в Солуни с неделю, можно бы составить каталог рукописей. Я положил или избрать самому в будущем время для этой работы, едучи за попутьем в Мете́оры, или подстрекнуть к тому кого-либо в Афинах. Почтенный настоятель просил меня оставаться и делать, что мне угодно, хотя, собственно, не от него зависело дать мне подобное позволение. Монастырем управляют эпитропы, выбираемые из городских жителей. Провожая нас, олимпиец еще раз повел нас в церковь и напоил там водой из св. купы, или чаши, служившей Господу и ученикам Его при Тайной Вечери. Я давно слышал о сем сокровище и усильно желал видеть его. Но, к удивлению моему, оказалось, что самой купы видеть нельзя. Воду мы пили из серебряного ковша, на дне которого посередине находится малое возвышение, круглое и плоское, пустое внутри, с отверстиями по окружности. Внутри его находится малая часть св. чаши, омываемая наливаемою в ковш водою. Мы слышали ее брячание. Тем и должны были удовольствоваться. – На дворе обители скрыты в земле водопроводы с отверстиями по местам для черпания шумно текущей воды. Одним из таких отверстий служит опять капитель колонны, просверленная насквозь. Спустившись несколько ниже монастыря, мы осмотрели водоем, из коего пода расходится по всему городу подземными трубами. Полюбовались и прекрасным видом на город, на залив и на Олимп, покрытый уже на вершине снегом. Фессалоника не предназначена для столицы ни большого, ни малого, ни однородного, ни смешанного царства. Это было последнее слово мое историческому, географическому и этнографическому зазыву ко мне города.

Возвратились на пароход еще задолго до назначенного срока. Пользуясь остатком времени, я чертил облик Олимпа, как вдруг прерван был одним монахом, кинувшимся ко мне с изъявлениями таких восторгов, как будто мы были братья, не видавшиеся много лет. Нежданная нежность эта показалась мне подозрительною. Я поспешил взять меры предосторожности. Не спросил незнакомца, ни кто он, ни откуда, ни куда, а отделался одним поклоном. Но маневр мой был напрасен. Предполагая, что умолчанные вопросы я сделал, собрат мой разлился целым потоком ответов, из коих я узнал, что он видел меня не так давно в Афинах, отправляясь на Св. Гору, и даже искал у меня пособия на дорогу. Я легко припомнил его назойливый образ. Это был один из тех калик перехожих, которые открыли линию беспрерывных переездов между Седмью Островами и Св. Горою, то бежа из мира, то возвращаясь в мир, и всегда, разумеется, на счет первого встречного. Яснее дневного света было, что у брата есть вторичный расчет на меня. Я изъявил удивление, что он так мало прожил на Св. Горе и уже возвращается туда, откуда шел спасать душу, с тем чтобы, конечно, вскоре раскаяться и опять идти на Гору. Собеседник имел храбрость сослаться на духовные нужды, вольно жестируя рукою, вооруженною сигарой... Я забыл и Олимп, и свое положение перед человеком посторонним и незнакомым и прочитал изумленному собрату такую лекцию о пробавлении на чужой счет, что он потом всячески избегал встречи со мною. Однако же успел достать себе даровой билет на пароход. Бесстыдство есть мужество, подумал я.

№2. Олимп

Воло. Вторник.

Стоим в пристани Во́ло. Пришли сюда рано утром. В этой пристани достаточно остановиться на несколько минут. Стоять же несколько часов невыносимо скучно. Залив Вольский окружен пустынными берегами, крутыми с востока и плоскими с северозапада. Давший ему имя свое город находится прямо на север, на высоте весьма живописной. Приморский выселок его только что застраивается и имеет пока плачевный вид. От нечего делать я взял своих приятелей Страбона и Павзания, чтобы выспросить у них что-нибудь о Воло их времени. Но Павзаний отрекся сказать что бы то ни было. Зато Страбон своими известиями дал столько работы праздному воображению, что мне достало ее до самого радостного приказания: «Сниматься с якоря». Залив он называет пагаситским от города Пагасы, лежавшего где-то близ теперешнего выселка. В 7 стадиях от берега на горе лежал тогда город Иолко́с, уже во время Страбона представлявший развалины. С этим именем вдруг восстал передо мною любопытнейший отрывок древней жизни, ожививший собою всю местность. Иолкос был некогда столицею одного безыменного государства. Там, на высоком косогоре, жил и царствовал некогда Эсо́н, памятный мифологии тем, что в старости помолодел вследствие каких-то чаровании. У Эсона был сын, знаменитый Ясон, наследовавший престол отеческий, но был и брат Пе́лия, согнавший племянника с престола. Желая совсем сбыть его с рук, хитрый дядя уговорил молодого энтузиаста ехать отыскивать за морями «золотое руно», выстроил ему тут, в Пагасах, славный корабль Арго́, пригласил в спутники ему все знаменитости своего времени и благословил верную смерть неспокойного претендента... Итак, отсюда, от берегов этих, по водам этим, отправились знаменитые аргонавты в нашу Колхиду за золотом. Приятная встреча! В македонские времена Димитрий осадник (полиорцет)[420] выстроил тут же где-то при море большой город Димитриаду, бывший столицею его царства, по имени коей и доселе вольская епархия называется Димитриадскою. Для Воло довольно и этих сведений. По следам «Арго» и наша «Ласточка» полетела после полудня по заливу пагаситскому. Вечером мы шли проливом Трихери, имея впереди себя цветущий берег Эввийский[421]. Греция была так близка, что, по пословице, рукой достать. Все виотийские горы ее до отдаленного Парнасса обрисовывались ясно под лучами западавшего солнца. Но еще далеко было мне до Греции. Вослед аргонавтам и мы ваяли из пролива влево и понеслись в открытое море.

Смирна. Четверток.

В третий раз я посещаю апокалипсический город. Несмотря на все усилия, не могу полюбить его. Всегда, как я был в нем, спешил его оставить. Приучив себя ценить Восток только по отношению к его древности, я не находил привлекательною Смирны. История ее ничтожна, несмотря на ее глубокую древность. Близость Эфеса ставила ее в старые времена всегда на второй план. Притязание быть родиной Омира стоило ей нередко только двусмысленных улыбок со стороны скептиков. Не бывала она никогда столицей даже самого малого царства. Не заявила себя никаким резко выдающимся делом или даже простым случаем. Нет при ней ни высокой горы, ни широкой реки. Нет в ней ни остатков древних храмов, ни новых великолепных построек. Типические «четыре нации» Востока теснятся в ней и грязнят ее, столько же думая о ней, сколько и о мешке, в котором лежат их деньги. Только неотвязные франки, заселив поморье смирнское, своею страстью к порядку и изяществу стали портить с некоторого времени простоту омировского вкуса смирниотов. Их церкви с неизбежными двумя башнями навели греков на мысль пристроить высокую колокольню к своему собору, возвышающуюся теперь над всем нижним городом, армян – выстроить свою прекрасную церковь, турок – огромную казарму. Только евреи остаются неизменно верными своей системе жить в тесноте и грязи, ничего другого не воздвигая, кроме груд червонцев.

Я ходил в митрополию, но не застал там владыки. Церковь соборная обширна, но низка и темна, без купола, без стенной живописи, говорящая собою видимо об эпохе угнетения. Я утешился, посетивши новую церковь Св. Георгия. Она велика, высока, светла и изящна. Прекрасный купол ее накрыт деревянным сводом ради частых землетрясений. Цветные стекла в некоторых из ее окон увеличивают радостное впечатление целого. Еще лучше будет церковь Предтечи в восточном конце города с хорами кругом всего храма, утвержденными на легкой колоннаде. Она еще не кончена. Армянская церковь Св. Стефана мне показалась лучшим зданием Смирны. Проходя турецким городом, я обозрел снаружи лучшие мечети города, в которых думал отыскать следы древних церквей, но обманулся. Все они турецкой постройки с мавританскими огивами, карнизами и капителями колонн. Крытый базар напоминает знаменитые торговые ряды Константинополя. В лавочках со всякой всячиной я нашел и старые монеты римской и византийской, по преимуществу, эпохи, медные и серебряные. Смирна славится множеством и дешевизною их. Наш почтенный генеральный консул, археолог и нумизмат, живя столько лет здесь, успел составить богатейшую коллекцию малоазиатских монет, золотых и серебряных, между коими есть и неизвестные ученому миру. В ней я в первый раз видел персидские дорики[422] (т. е. монеты Дария), а также монеты палевого золота, равно как и монеты нашего Босфора киммерийского. Не могу устоять против влекущей силы древности. Встречаясь с нею где бы то ни было, я точно вижу колыбель свою. Мне становится и грустно, и отрадно, и неловко перед ее свидетельством. Денарий Августа и драхма Александра, можно сказать, жгут меня историческою теплотою имен своих. Лица Диоклитиана и двух Максимианов также глубоко смущают душу. Гордые и жесткие физиогномии заклятых гонителей Христа говорят ясно, что христианский мартирологий не вымысел. Одним словом, каждая монета имеет что сказать уму и сердцу.

Пароход уже готов был сняться с якоря, когда пришел на него местный житель грек Хр. Ан. Узнав, что я мимоездом посетил его родной город, он не утерпел, чтобы не увидеться со мною. Я сперва не мог хорошо понять его дивного обращения со мною. Так я отнесся бы только к самому дорогому для меня лицу. Его движения, речь, все дышало неподдельным энтузиазмом, редко встречаемым в наш холодный век. Когда я узнал его имя, я понял все. Это один из самых восторженных чтителей России, которого я мог бы сравнить только с покойным Ф. М. Вальяновым. Во время минувшей войны он до того воевал в Смирне за Россию, что оказалось невозможным более оставаться тут. Живя в изгнании на острове Сире, он ежедневно вступал там в жаркие состязания с консулами английским и французским, держал большие заклады, праздновал с блеском и шумом все наши истинные и мнимые победы и проч. В минувший приезд сюда Е. И. В. в[еликого] к[нязя] Константина Николаевича он был в апогее своей восторженной деятельности, пустил по заливу 400 лодок под русским флагом, делал иллюминации, устроял процессии и пр. и пр. Теперь его как бы официальная служба состоит в том, чтобы через каждые 15 дней (сроки стечения в Смирну русских пароходов разных линий) идти на берег и в течение двух дней ловить русаков наших, имеющих нужду в языке, в руководстве, в деньгах наконец[423]. Усиленным трудом он выучился говорить и читать по-русски, тому же учит детей своих, завещал старшей дочери своей жениха какогонибудь сироту, коего отец пал на укрепления Севастополя, сына своего готовит в казаки... Я бы не кончил говорить об этом «феномене», как называют его наши моряки, если бы не щадил скромности человека, поистине редкого.

Пятница. Море.

«Ласточка» несется от острова Митилины к острову Хио. Вместе с ней несется и захваченная мною в Смирне лихорадка. Сижу в каюте и стараюсь согреться. От самого Воло едет с нами один господин, занявший меня своим апатическим видом. Я еще не слышал его речи. По целым часам он сидит на диване неподвижно, скрестивши руки. Полное и круглое лицо его остается точно нарисованным. Холодный взор не ищет никого и ничего. «Я бьюсь об заклад, – сказал мне один соотчич, – что эта флегма – немец». Дождавшись от незнакомца какого-то слова, ненароком сказанного по-гречески, я поспешил войти с ним в беседу. Оказалось, что это был греческий консул в Фессалии. «Куда вы едете? – спросил я мнимого нелюдима. – Я? – ответил он неровным голосом, – я езжу так. Совершенно одни? – спросил я. При этом глаза его засветились. Он глубоко вздохнул и сказал: – Слышали вы о гибели двух турецких пароходов, из которых один пропал совсем без вести? На нем были мои жена, все дети, теща и другие родные. Теперь у меня нет никого!» Дрожь, уже не лихорадочная, пробежала у меня по всему телу. Вот она мнимая флегма, подумал я, укорив себя за чужой отзыв. Я был как бы подавлен или ошеломлен вестью. Несчастный кротко смотрел на меня, и прибавил: «Я сам вызвал их из Египта...» Ему захватило голос. Вместо одной флегмы стало две в комнате. У меня ныло сердце. Найдите тут сказать слово утешения! Я чувствовал всю муку несчастливца, знал, что за его неподвижным взором поминутно рисуется терзающая картина потопления его милых, им вызванных... С горя я уснул. Когда проснулся, то нашел и спутника спящим. О, пошли ему утешение Ты сам, единый истинный Утешитель твари!

Мы остановились часа на два перед городом Хио. Он занимает большое, а с предместьями даже огромное пространство. Сам город невзрачен, наполнен развалинами, памятниками фанатизма турецкого, разразившегося неслыханными жестокостями над несчастным населением за его сочувствие греческому восстанию. Но загородние дачи его с густыми садами великолепны. Хио есть родина многочисленных банкиров греческих, греческий Иерусалим, как говорят иногда в насмешку над жидовским характером почтенных «трапезитов»[424]. Лихорадка не только не позволила мне съездить в город, но и заглянуть в историю острова и города. Я удовольствовался тем, что посмотрел в трубу на горний монастырь Богоматери, давно намеченный в моем археологическом маршруте. Церковь тамошняя замечательна своими мозаиками. Она построена императором Константином Мономахом.

Сиро. Суббота 24 октября.

Ночью мы были уже в пределах Греции, и к утру достигли острова Сиро, где и бросили якорь в эрмупольской пристани. Много раз я был здесь, и никогда не желал возвратиться сюда. Эрмуполь есть Смирна Греции, ее Одесса, Ливорно, Триест, т. е., одним словом, торговый город и ничего более. Центральное положение острова в Архипелаге греческом дало городу оттенок этот, или лучше – создало его. Другим ничем, кроме торговли, он и не может хвалиться. Воздух, правда, в нем отлично чистый, но воздухом богато и славно и все Средиземное море. Несмотря на омировскую древность места, жизнь древних сирян не запечатлела себя никаким памятником. Страбон говорит, что здесь родился Ферекид, ученик Питтака́ (одного из 7 мудрецов) и учитель Пифагора. Немного, но все лучше, чем ничего! Что здесь же родился верный слуга Одиссеев Евмей, это, конечно, не может прославить Сиро; но так как об этом говорит ὁ ποιητή? (т. е. Омир), то после него не бесславно упомянуть и мне. Один новый писатель называет Сиро островом la plus catholique des Cyclades, о чем, конечно, «поэту» не было известно. Этот отзыв надобно считать справедливым, так как о нем говорит католик, хотя вообще о католичестве островов на Западе составлены преувеличенные понятия. Точно, за «верхним Сиро» нельзя отрицать весьма значительной доли папистического фанатизма. Он ведет беспрерывную войну с Эрмуполем (нижним городом), и кое в чем успевает, имея себе помощниками два правительства: местное и французское. Римской церкви больших усилий стоит поддержка католичества между греками, на I6.000 греко-католиков учреждены в Греции четыре епархии (в Сиро, Тино, Наксо и Санторино) с обществом иезуитов, школами и сестрами милосердия. В приходо-расходной росписи пропаганды за прошлый год значится, что пожертвований в пользу заведений de propaganda fide собрано с 4 епархий 2.522 фр. и 50 сантим., а издержано на них 44.500 фр. Такой безмерный дефицит может некоторым образом служить объяснением выражения la plus catholique. Из политикокатолических дел Сиро мне памятны два обстоятельства, подавшие в свое время повод к журнальному шуму Афин. Первое о титуле латинского епископа. По официальному языку римского двора, он называется: епископ Сирский и апостольский делегат в Греции. Делегатства апостольского никто оспаривать не хотел, как никто не оспаривает «апостольского величества» одного из государей Европы или титла небесного сына, носимого другим государем земли. Но титул епископа Сирского показался соблазнительным народному чувству греков. По официальному языку правительства греческого архнепископ Сиро и Кикладских островов есть православный архиерей, пребывающий в Ермуполе. Случилось однажды последнему зачемто отнестись к первому. Отношение было адресовано: Епископу сирских р[имо]католиков. Верхний владыка возвратил пакет нераспечатанным, отозвавшись, что не к нему адресовано. Нижний отослал пакет обратно, заверив, что адрес сделан правильно. Правительство поспешило вмешаться, уладивши дело каким-то средним путем. Другое обстоятельство: по новому уложению (1852 г.) церкви элладской, священники освобождены от присяги. Случилось однажды присягать в суде католическому священнику Сиро. Он отказал присягать, сказав, что в Греции духовенство освобождено от присяги. Пользуясь столькими выгодами независимого положения, р[имо-]католики Греции не упустили таким образом случая предъявить права свои и на преимущества господствующей церкви государства. И не диво. В Сиро живут знаменитые «братья». Дело прошло через палаты и вышло в пользу притязаний католических.

Я простился с доброй «Ласточкой», унесши в душе своей глубоко признательное чувство к ней. На то, кроме прямой, были и косвенные причины... Греческий пароход, принявший нас, имел к утру доставить нас в Пирей. Он должен был сняться в сумерках. Не зная, что делать в остававшееся время, и боясь ради лихорадочного состояния сойти на берег, я рассматривал в сотый раз в трубу подробности города и припоминал свои минувшие странствования по нему в разные годы. Его многочисленные легкие и стройные колокольни указывали мне без труда ту или другую памятную местность. Митрополия напомнила мне мой первый визит архиепископу, к сожалению, неудачный. Обошед кругом церковь, я, помню, подошел к священникам, сидевшим в тени под навесом и читавшим газету. «Добрый день, св. отцы! Благословите! – сказал я им. – Добрый день, св. отец, благослови – отвечали они, я продолжал: – Дома ли владыка? – Мне отвечали: – Владыки нет дома!» – такой холод был пригоден для жаркого дня. – В Псариотской церкви отпевали, помню, дитя. Печальный отец разносил народу свечки, понуривши голову. Поравнявшись со мною, он хотел и мне подать свечку, но, подняв глаза, остановился, подумал что-то и прошел мимо. Ему показалось, конечно, что я какой-нибудь Φραγκό-παπας[425] нового, еще не виденного им, ордена. – В огромной и прекрасной церкви Св. Николая, напоминающей Св. Петра римского и Св. Павла лондонского, оканчивалась, номню, воскресная утреня. Готовилось соборное совершение литургии тремя священниками. Во время проскомидии являются в алтарь несколько греков. Один из священников растворяет стоявшую на престоле дарохранильницу, сделанную в виде большого хлугого фонаря, вынимает оттуда накрытый потир и приобщает из него пришедших. Это возбудило мое любопытство. Я спросил священника о причине такого безвременного приобщения. Он отвечал, что это народ рабочий и что ему некогда дожидаться конца литургии... Подобной икономии я до тех пор и предполагать не мог. – В верхнем городе, очень живо помню, как, выбравшись из тесного переулка на площадку, я увидел перед собою много народа, толпившегося около церкви. Внутри совершалась торжественная вечерня (12 июня 1851 г. в день Рождества св. Иоанна Предтечи). Сам делегат «апостольский» участвовал в служении. Народу было много, но он сразу заметил необычного посетителя и употреблял потом видимые усилия не дать понять, что меня видит. В молитвах я два раза различил слова: rempublicam nostram gallicanam, возглашаемые по-видимому нарочито внятным голосом. Замечая, что сосед мой, грек, упорно смотрит в латинский молитвенник, я спросил его, наклонившись, понимает ли он, что там писано? Вместо ответа он поднял на меня пытливо глаза и что-то как бы собирался сказать мне, по вдруг отвернулся... Я мог еще словить остаток взгляда епископского, пущенного на рассеянного молитвенника. – После вечерни, спускаясь к Эрмуполю, я окружен был любопытными детьми. «Ты кто такой?» – спросил меня один будущий, может быть, pater или Φράτωρ. – А ты был у вечерни? – спросил я его в свою очередь. Как же! конечно, был. – А разумел ты, что там поют и читают? – Ответа на это не последовало. – Отчего ты не ходишь в те церкви, где читают и поют по-гречески? Ведь ты грек? – А где эти церкви? – спросил мальчик как бы нехотя. А вон там внизу. – Собеседник попятился и стал смотреть по сторонам. – «Бывал ты в православных церквах? – спросил я его еще, заметивши, что товарищи его уже начали отходить от нас. – Что такое: православный? – сказал он рассеянно, кидая в сторону камешком. – Я не знаю, о чем ты говоришь. – Ну, проведи меня к низу, я дам тебе за то декару». – Ho le plus catholique сделал мне лицом выразительный знак отрицания и отошел к товарищам. Даже декары не хотел взять! «Братья» могут быть уверены, что имеют себе преемников в будущем поколении. – Еще одно поучительное столкновение памятно мне. Я сидел на французском пароходе, читая какую-то греческую книгу. Неподалеку от меня сидел молодой грек, таможенный чиновник, не знаю чего ради бывший там. Не имея никакого дела, он со скуки подошел ко мне и спросил, зевая: «Вы понимаете по-гречески? – Да, немножко, – отвечал я. Вы из Афин? – Из Афин. Учитесь там в Академии? – Нет! Я уже дома у себя учил в Академии. – А! Так приехали в Афины доучиваться? – Чему же доучиваться? – Так где же вы выучились по-гречески? – Боже мой! Да дома, в России. У нас все духовенство обязательно учится греческому языку. – Да у вас ведь возбраняют просвещение? – Это кто вам сказал? – Да, помилуйте, это известно всем. – А вам известно просвещение? – Просвещение? Как это: известно ли просвещение? – Т. е. вы учились чему-нибудь?» – Собеседник пожал плечами, зевнул и отошел. Я уверен, что это тоже питомец братьев (немилосердия), извращающих ум там, где нельзя развратить сердце.

Желанные сумерки настали. Пароход уже шумел и стучал своим подводным крылом, или точнее пером, бурля волнующуюся стихию. Огромный конус города провожал нас тысячью огней, выливавшихся из окон домов его и из прибрежных лавочек и дробившихся миллионами перелетных искр – на морской зыби. Последний вечер путешествия моего. Мир ему, а еще более – мне! Я спустился в каюту. Она была битком набита пассажирами. За столом шла оживленная беседа политического характера. Ἡ καϋμένη Ἑλλάς (бедняжка Греция), – слышалось поминутно на устах то того, то другого патриота. Не без удивления и не без радости заметил я между собеседниками и своего ласточкинского меланхолика. Он с жаром стоял за что-то нужное, по его мнению, отечеству и отражал несогласные с ним мнения, точно профессор с кафедры, которого по возвращении домой из аудитории ожидает тысяча семейных утешений... О, велика твоя сила, отчизна, и верны залоги твоего величия, когда у тебя есть такие преданные сыны и слуги!

Сквозь сон долетел до слуха моего радостный звук падающего якоря. Другой звук, еще более радующий, был, на пути от Пирея к Афинам, издали доносившийся благовест Никодима, сзывавшего афинян к русской литургии. Третий, полный счастья звук был возглас: εὐλογημένη ἡ βασιλεία τοῦ Πατρὸς καὶ τοῦ Γιοῦ ραὶ τοῦ ἁγίου Πνεύματος ν͂ιν καὶ ἀεὶ καὶ εἰς τοὺς αἰῶνας τῶν αἰώνων! Аминь.

7 ноября 1859. Афины.

Рис. 1. Афон

Рис. 2. Олимп

Кстати сказать здесь нечто об этом таинственном человеке. Он известен всей Св. Горе и весьма памятен ей. Еще мальчиком он жил на ней при одном старце и родственнике своем, Венеднкте, славившемся своею ученостью и бывшем важнейшим лицом Русика лет 20 или 25 назад тому. От него молодой археограф и археопласт получил первое свое образование. Пользуясь полным доверием своего дяди, он, как думают, умел приобресть много древних рукописей как в самом монастыре, так и вне его, чего он, впрочем, не только не скрывал (и не скрывает доселе, думаю), но именно на этом всегда основывал подлинность своих рукописей, хотя никогда не указывал места, где он их достал себе. В і8д8 г. он удивил мир изданием в свете в Афинах своей Симаиды (Ζυμαϊς ἤ ἱςοπία τῆς ἐν Ζύμη ἀπολλωνιάδος Ζχολῆς, ίδιως δὲ τῆς ἁλιπραθικῆς καθέδρας, καὶ πρόδρομος τῶν ἀνεκδότων ἐλληνικῶν χειρογράφων), сочиненной в1236 г. неким иеромонахом Мелетием Хиосцем святогорцем, вслед за коей обещался издать другую, еще любопытнейшую и огромнейшую (в 100 печ. листов), рукопись под именем Византиды. Важный в высшей степени предмет Симаиды, изложенный с полнотою и ясностью, превышающими всякое ожидание, озадачил весь ученый мир греческий. Это походило на то, как бы среди глубокой ночи вдруг воссияло солнце. Естественно, все усомнились в исторической верности Симаиды, огласили издателя обманщиком, потребовали на ученый суд «тысячи» объявленных им древних рукописей и довели обладателя их до необходимости бежать из Греции. После неудачных попыток удостоиться лучшего приема в Константинополе он отправился в Европу и, после многих приключений, был в северной Германии посажен в тюрьму, а в южной удостоен диплома на степень доктора философии. Важную услугу оказал бы ученому миру тот, кто успел бы разоблачить таинственность этого Аристотелева соотечественника (πατρουεν μεν Ζταγειρίτης, μήτρουεν δὲ Ζυματος, как его рекомендовал в 1841 г. патриарх Анфим). Если справедлива похвальба его древними рукописями, то, конечно, большая часть их досталась ему из Русика от своего дяди, который, может быть, сам и сочинил Симаиду; потому что творением Симонида ее так же трудно признать, как и произведением Мелетия Хийского. Впрочем, многие видели подлинник Симаиды и находили его действительно древним. Один из них описывал мне книгу так: «Она кожаная, толщиною в вершок или и более, длиною четверти полторы, шириною несколько менее. Листы очень толстые и покоробленные. Почерк письма древний. Только последние страницы (след<ственно> и место, где говорится о фотографии) как будто недавно писаны. Симонид печатно уверял, что нашел подлинник этот в одной библиотеке, устно же говорил раз, что отрыл в развалинах школы живописи на острове Симе, в другой раз – что достал от одного священника. В высшей степени любопытно бы видеть этот подлинник. В греческом журнале Πανδώρα за 1850 или 51 год есть любопытные статьи по поводу Симонидовых изданий. [О жалобах на К. Симонид(ис)а афонских монахов, обвинявших его в хищениях и варварском обращении с рукописями и другими предметами древностей, см., напр.: Димитриев-Петкович К.П. Обзор афонских древностей / Записки имп. Академии наук. СПб., 1865. Т. 6. Прилож. 4. С. 40, 42; ср.: Суботиħ А. Г. Манастир Светог Павла / Казивата о Светоj Гори. Београд, 1995С. 137–138; ПЭ. М., 2008. Т. і8. С. 612.] – А.Т.

Помимо Макариева Евангелия, Иверский монастырь располагает собранием славянских рукописей конца XIV–XIX в., которое, однако, до наших дней остается почти неизученным. Большинству сведений о нем мы обязаны сербскому филологу Дж. Трифуновичу, в 1968 г. самоотверженно составившему во время трехчасового пребывания в монастыре краткое описание 19 кодексов (см.: Трифуновнђ Б. Словенски рукописи у манастиру Ивирону на Светоj Гори / Библиотекар. 1968. № 5. С. 425–431; Славянские рукописи..., № 172, 217, 299, 335, 340, 378, 403, 418, 631, 806, 925, 926, 936, 939, 947, 948, 975; 1004; Иванова К. Bibliotheca Hagiographica Balkano-Slavica. София, 2008. С. 77, № 39).

Другие надписи по-гречески читаются так:

α., Μηνι Ιανουαριω ιά, ινδ. γ', έτέι έξακισχιλιοςω, όκτακόσιοςω δέκατω τριτω ήξιωύή ο περιποθητος... του κραταιου και αγιου ήμων αυ\3έντου και βασιλέως Μιχαήλ δουκας ο φιλανθρωπηνος δια του θειου και αγγελικου σχηματος μετονομασ θεις Αλυπιος μαναχος.

β., Μ. αυγουςω и҃ ημερ σαββάτο ιλνδικτιῶνος е҃ ετη εξακισχιλιοςω επτακοσι о҃. ῶ εκοιμηθη πανευγενεςατη κομνηνὶ κυρια ειρηνη δουκενα φιλανθρωπινη κατακουζηνὶ. η δια του θέιου και αγγελικου σχηματος μετονομασθεισα Ευφροσυνη μοναχη.

γ., Μηνι μαρτιω έ. ινδ. ιβ' ετη εξακισχιλιοςω αγδοη... ε.β.δ. ομω εμερα σαββάτω εκοιμηθη ο πανευγενεςατος κομνηνος Κωνςαντινος...

δ., Μηνϊ αυγ ινδ е ετει εξακισχιλιοςω ογδοηκοςω δωδεκατω ημερα κυριακη εκοιμηθη ἡ πανευγενεςατη κομνηνη κυρ Ειρηνυ φιλανθ η δουκενα ητο•... δια του θειου και αγγελικου σχηματος μετονομασθεισα Ευφροσυνη μοναχή.

έ., Ανιςορηθη ο παρων θέιος ναος ουτος επι Βασιλειας Ανδρονικου του ορθοδοξωτατυ βασιλεως κομνηνου του Παλαιολογου δια συνδρομης του ιερομοναχου κυρου Αρσενιου εν ετει ςωκ. ινδικτιωνός ὶ. ανεκαινισΑη δε και επιδιωρθωθη ο παρων ναρθηξ σπουδη και επιμελεια των πανοσιωτατων προϊιςαμενων της πανσεπτου μονης ταυτης. δαπανη δε ευσεβων τινων φιλόχριςων χριςιανων. δια χειρος Βενιαμιν μοναχΥ και των αυταδελφων αυτου εκ χωρας Γαλατιστης. εν ετει ᾳωιθ. ινδικτιωνός ζ , μαιου ισ́.

ς.,’ Ἐγκαινισμὸν δὲ τὸν παρόντα ποιε͂ιται τῆς ἀνωτάτω ζωγραφίας τῆς τρουλλης κὺρ Παϊσιος τῆς μονῆς σκευσφύλαξ καὶ ἀρχιμανδρί της δὲ ἐν θείῳ ποθῳ.

Α Ψ Λ θ

Γαβριὴλ. Νικηφόρου. Ἄννη)σ. Παρασκεὺης. Ματθάιου. Ἰερεμίου. ὠβὰν. Ιὠάννου. βίκτορος. Ιὼἀννα. Ἄννας. Μαριάς. Μαγδαλινῆς. Ζαραήνας. Ἀναςασίου. Γεωργίου.

Судя по тому что архим. Антонин ни словом не упоминает другого, еще более замечательного сербского Евангелия, переписанного ок. 1202 г. для старшего сына Стефана Немани (св. Симеона Сербского) Вукана («Вуканово Евангелие»), находившегося в карейской келлии и являющегося одной из древнейших сербских рукописей, оно в тот момент, вероятно, уже было забрано оттуда еп. Порфирием (Успенским), увезшим его в Россию (см.: Богдановић Д. Каталог... С. 38–39). В настоящее время «Вуканово Евангелие» находится в РНБ (F.п.I.82; СК XI–XIII, № 58), куда оно поступило в составе собрания еп. Порфирия в 1883 г. (1 л. в собрании И.И. Срезневского в Библиотеке РАН – 24.4.2; СК XI–XIII, № 57).

θέαμα πικρόν, ἀλλ’ ἀνάςα νυν, νῦν, ἄναξ,

Καὶ τύπτε πεζοὺς, ἱππότας, τοξοκράτας

Τὸ σὸν ςπάτευμα, τὰς φάλαγγας, τοὺς λόχους.

Ὁρμᾶ καθ ἡμῶν Ῥωσικὴ πανοπλία.

«Господь, судьбами, Ему одному ведомыми, благоизволил послать ему (Никифору) мученический конец, как бы справедливое завершение его обещаний и договоров» (св. Афанасий).

«Такова бяше кончина преподобного отца нашего Афанасия, яже аще кому и нечестна быти возмнится, обаче пред Господем смерть преподобного честна: ибо угоднику Божию мученического венца сотворися виновна» (св. Дмитрий).

Ἄριςον χρῆμα ἐξ ὕλης τῆς μαρνάρου

Как бы кубок, руками ваятелей

Κύπελου ὥσπερ κερσἰ τῶν λιθοξόων

Выделал ради (дня) просвещения –

Ἐξηργάσατο τοῦ φωτ́σματος ηαριν

Источать воду и кропить стоящих окрест

Γ῞δωρ ἐκβλύζειν κὰι ρἁντίζειν τοὺς πέριξ

Прекрасный сосуд водосвятный

Διειδεςάτον ἁγιάσματος ἄγγος.

Иоанн* священный пастыреначальник.

Ἰωάννης ὁ ἱερὸς ποιμενάρχης.

Воздвигши вместе с оснований и здание, –

Ἐγείρας ἅμα κὰι τὸ δόμα ὲκ βάθρων

(Для) безопасного вешания славного колокола,

Δόνακος λαμπροῦ ἀσφαλῆ κρεμαςρα

Наподобие трубы звучащего громко,

Ζάλπιγγος δίκηv ὰλαλάζοντος μὲγα

К пению оружников слова

Πρὸς τοὺς ὕμνους τε τοὺς ὁπλίτας λόγου

Возбуждающего во время песнопения,

Ἀγηγέροντος ἐν λαιρῷ ψαλμωδίας,

Разгоняющего полчище демонов, (и)

Τὴν παράταξιν τῶν δαιμόνων ομυντος,

Напряженную, нерассеянную поющего песнь.

Ζύντονον ἀρέμβαςον μέλποντοςᾷσμα.

Инд. 13 год 6568 (1060).

Под словом просвещение, конечно, разуметь надобно праздник Богоявления. Δόναξ значит: шест, тычина, трость, стрела. Здесь оно означает или колокол, или било. Κρεμάςρα (должно быть: κρεμαςῆρα) – виселицу, колокольню. Вместо ομυντος, вероятно, должно читать ὄλλυντος. [*На одном акте 1048 года, принадлежащем Русику, есть подпись Иоанна, предстоятеля (или пресвитера) великой Лавры. Полагать надобно, что это одно и то же лицо.]

От некоторых святогорцев-соотчичей мне довелось услышать мнение, что пр. Антоний Печерский, по наибольшей вероятности, жил в древней русской обители афонской, известной под именем «Древоделя», им, может быть, и основанной. Подтверждением сему могло бы служить и то обстоятельство, что Барский видел в старом Русике на входной двери собора след[ующую] заметку: В лето 6.600 (105 [sic]месяца Септемврия при игумене иеромонахе Арсении. Христу Богу во иноцех последний Антоний таха. Заметка совпадала бы с временем пр. Антония Печерского. К сожалению, надобно думать, что Барский не разобрал хорошо летосчисления. Относящееся к той же заметке упоминовение имени «благочестивого Деспота Юрга сербского» выносит ее, а следовательно, и ее Антония, из XI в XV век. Притом же старый Русик не есть древняя обитель русская. Он отдан русским уже в XII в. [В позднейшем издании путешествия В. Григоровича-Барского, опубликованном Православным Палестинским обществом и репринтированном в 2004 г. ( Григорович-Барский В. Второе посещение. С. 302), стоит более верная дата 6060, т. е. в надписи на вратах (или в ее воспроизведении у Григоровича-Барского) пропущена цифра сотен (буква Ц). С учетом этого пропуска и сентябрьского начала года дата восстанавливается как 6 [9 60 – 1451 г., что вполне соответствует времени правления сербского деспота Гюрга Бранковича (1428–1456). Таким образом, заказчик или резчик врат монах Антоний действительно не имеет отношения к прп. Антонию Печерскому. – А. Т.]

Сей, к тому, Симеон, и наследник его Петр и Самуил просили от папы кралевские короны, якоже сотвори и Иоанникий болгарский краль, обещая папе унию. См. там же. С. 485. [Сведения «Истоии» Й. Раича в данном случае весьма неточны. Из перечисленных здесь болгарских царей только Иоанн (Калоян – 1197–1207), ошибочно именуемый здесь Иоанникием, добивался получения королевской короны от папы, обещая унию (см.: Златарски В. История на българскита държава през средните векове. София, 1970. Т. 3. С. 150-211; Флоря Б.Н. У истоков религиозного раскола... С. 54–60). – А. Т.]

Только что получены были сведения о совращении в унию кокушских болгар. [См. выше комментарий 8 – А. Т.]

1

Библиографию сочинений архимандрита Антонина и литературу о нем см., к примеру: Православная энциклопедия (ПЭ). М., 2001. Т. 2. С. 686.

2

Сырку П.А. [Рец.: Антонин, архим. Поездка в Румелию] / Журнал Министерства народного просвещения. 1879. Кн. 209; Новаковић С. Српске старине по Македониjе. Белешке са путовања архимандрита Антонина од год. 1865 / Споменик Српске краљевске академиjе. Београд, 1891. Књ. 9

3

Ђорђевић И. Поменик светогорског Протата с краjа XIV в. / Зборник радова Византолошког института. Београд, 1980. Књ. 20. С. 154–167. Но рок продолжает тяготеть над сюжетом. Статья в византологическом журнале явно прошла мимо внимания исследователей собственно сербской истории.

4

Мрђеновић Д., Топаловић В., Радославльевић В. Мирослављево Jеванђеље: Историjат и коментари. Београд, 2002. Излишне говорить, что ссылок на «Заметки» архимандрита Антонина нет и в исключительно полном по библиографии источниковедческом и историографическом труде С. Станоевича (Станоjевић С. Историjа српског народа у средњем веку. Београд, 1937. 1. Извори и историографиjа. Књ. 1: О изворима). В данном случае сербский исследователь выступил своеобразным зеркалом предшествующей русской историографии и одновременно своим (вполне заслуженным) авторитетом.

5

См.: Этингоф О.Е. Византийские иконы VI – первой половины XIII в. в России. М., 2005.

6

В этом смысле заглавия книг другого отечественного монашествующего путешественника и исследователя – еп. Порфирия (Успенского) в большей степени рассчитаны на потенциального светского читателя (Первое путешествие в афонские монастыри и скиты в 1845 г. Киев, 1877; Второе путешествие по святой горе Афонской в годы 1858, 1859 и 1861, и описание скитов афонских. М., 1880). Правда, и в свет они вышли существенно позже «Заметок» архимандрита Антонина.

7

В глазах ученой публики книга с таким названием легко могла вызывать ассоциации если не с «Откровенными рассказами странника», то со «Сказанием о странствовании и путешествии» инока Парфения (Агеева) – сочинениями, духовно-нравственные и познавательные достоинства которых не подлежат сомнению (достаточно вспомнить восторженные отзывы о втором из них Ф.М. Достоевского), но к науке о славянских и византийских древностях отношения не имеющими.

8

Сергий, архиеп. (Спасский). Полный месяцеслов Востока. 2-е изд. (1-е – М., 1876). Владимир, 1901 (репринт – М., 1997). Т. 1 (Восточная агиология). С. 124– 125 (Мирославово евангелие), 131 (Драганова минея).

9

Текст «Заметок паломника» соответствует в общих чертах 6-му тому дневника архим. Антонина (СПб., РГИА, ф. 834 (Библиотека Архива Св. Синода), оп. 4, № 1123), начиная с л. 355, – см.: Салмина М.А. Дневник архимандрита Антонина (Капустина) / ТОДРЛ. Л., 1972. Т. 27. С. 422, 424–425.

10

Автор этих строк имел счастье впервые посетить Святую Гору в 1983 г. в составе первой (и последней) советской научно-исследовательской экспедиции под руководством архим. Иннокентия (Просвирнина), за несколько лет до начала масштабных реконструктивных и строительных работ, сильно изменивших традиционный облик Афона.

11

Они делятся на две группы – относящиеся собственно к тексту (большая часть) и к примечаниям архимандрита Антонина. Первые помещены в конце книги, вторые даются в конце соответствующего авторского примечания и выделены квадратными скобками и пометой «А.Т.»

12

Второе посещение Святой Афонской Горы Василия Григоровича-Барского, им самим описанное. М.: Индрик, 2004.

13

Автор родился в Шадринском у. Пермской губернии (см.: Православная энциклопедия (ПЭ). М., 200I. Т. 2. С. 684).

14

Речь идет, по всей вероятности, о шиферной плите с рельефным изображением Самсона (или Геракла?), разрывающего пасть льву, памятнике византийского искусства второй пол. XI – нач. XII в. (см.: История русского искусства. М., 2007. Т. 1 (Искусство Киевской Руси. XI – первая четверть XII в.). С. 600–603), в XVIII в. помещенным на фасаде типографии Киево-Печерской лавры.

15

В 1839–1843 гг. архим. Антонин учился в Киевской духовной академии и позднее оставался в этом городе до 1850 г. (ПЭМ., 200I. Т. 2. С. 684).

16

Не исключая из того числа и славного туриста русского А. В. Л*, который, несмотря на то, что однажды от Абиссинии до Трапезунда и от Трапезунда до Греции проехал «без копейки», в другой раз должен был убедиться, что между дорогою и копейкою есть связь органическая.

17

Обо всем этом говорит Павсаний, многому, естественно, не доверяя.

18

Речь идет о Петре Ивановиче Севастьянове (1811–1867), собирателе древностей, путешественнике и археологе (упоминаемом далее под инициалами П. И. С., а также как «генерал» и «мой спутник»), направлявшемся в то время в пятый раз на Афон. Подробнее о нем и его поездках на Св. Гору в 1851, 1852, 1857, 1858 и 1859–1860 гг. см.: Рукописные собрания ГБЛ: Указатель. М., 1983. Вып. 1. Ч. 1. С. 139– 150 (№ 15).

19

Желая спасти надписи от непредвиденного какого-нибудь истребления, мы воспользовались правом сильного и приказали работникам вынуть камень из ступеньки и поставить в церкви. Причем найдена была и третья надпись на третьей, весьма грубо обтесанной, стороне столба с именем императора Валента.

20

В настоящее время храм в Дафни датируется около 1080 г., а его мозаики – около 1100 (ПЭ. М., 2006. Т. 14. С. 219–221).

21

Здание церкви Богоматери Панагия Горгоэпикос (ц. св. Елевферия, «Малая митрополия») датируется около 1200 г. (там же. М., 2002. Т. 4. С. 103).

22

Собор монастыря в Кесариани на горе Имитос (Гимета) датируется XII в. (там же. М., 2006. Т. 12. С. 400).

23

Зашли туда, где и не рассчитывали быть. Шторм загнал нас вчера к острову Тино. Стоим другой день в виду славной на всю Грецию евангелистрии, т. е. церкви Благовещения Пр. Богородицы с ее чудотворною иконою. И здесь я еще не был, несмотря на всю близость места и удобство сообщения. Древнего, впрочем, кроме иконы, ничего нет.

24

Собственно, Салоники – по турецкому произношению.

25

Речь идет о городе Кукуш (тур. Хеврет-Хисар, ныне Килкис) на севере совр. греческой Македонии, крупном центре болгарского национального возрождения в середине XIX – начале XX в. (см., напр.: Документи за българското възраждане от архива на Стефан И. Веркович (1860–1893). София, 1969, по указателю). 12 июля 1859 г. жители города обратились к папе Пию IX с прошением принять их под свое покровительство при условии сохранения православных церковных обрядов и славянского языка в богослужении и поставления архиереев-болгар (см.: Иванов Й. Български старини из Македония. 2-е изд. София, 1930 (репринт – 1970). С. 201–203). Город был покинут славянским населением и после этого сожжен греческими войсками в июне 1913 г. во время 2-й Балканской войны (там же. С. 203).

26

См.: 1 Сол. гл. 3, ст. 12 и гл. 4, ст. 9.

27

См. пл. № 1.

28

См. пл. № 4.

29

Χε βοήγθη... Κωνςατίνουὲπισκόπου. См. пл. № 5

30

Κε͂ ό θ͂σ τῶν πατέρων ἡμᾶν ςερεάσον τὸν οἴκον τε͂τον ἐως τῆς συντελ... ἁγίου σοῦ ὄτος.

31

Думаю, что они могут быть прочтены так: κύριε βοήθα κωνςαντιvου Δεσπότου...

32

См. пл. № 2.

33

См. пл. № 3.

34

См. пл. № 9.

35

Т. е. «генерала» (П.И.) Севастьянова.

36

В средневековой южнославянской традиции монастырь Св. Пантелеимона именовался сходным образом – «Русы» (см., напр.: Турилов А.А. Забытые русские святогорцы – Каллиник и «филадельф» (Страничка истории русского книгописания на Афоне в конце XIV – начале XV в.)

37

Собор возведен в 1814–1817 гг.

38

1910-х гг. (с указанием на оригинал), сохранились в России до настоящего времени (напр., в Саввино-Сторожевском монастыре под Звенигородом). Приблизительно во время поездки архимандрита Антонина в монастыре была напечатана литография с изображением иконы (см.: Гравюра Греческого мира в московских собраниях. М., 1997. С. 21. Каталог № 29).

39

На рубеже XIX–XX вв. прежнее здание трапезной, с учетом роста братства и наплыва паломников, было расширено и надстроено, к нему была пристроена шатровая колокольня. Однако число паломников вплоть до 1914 г. было столь велико, что трапеза совершалась нередко в три смены.

40

Иконы и стенные росписи храмов Пантелеимонова монастыря, выполненные в XIX в. русскими мастерами в академической манере, действительно резко отличаются от живописи в других афонских обителях, даже самые поздние образцы которой (включая поновления XIX в.) несравненно более традиционны по стилю. Однако со времени путешествия архим. Антонина прошло уже полтора столетия, и вызывавшие его осуждение художественные памятники стали – выражаясь его же словами – если не древностью, то почтенной стариной, требующей защиты и изучения.

41

Кому известно значение греческого слова τρέλα, для того трель, в смысле церковного пения, представляется именно тем, чем заслуживает называться.

42

χόρευε = ликуй – точно, но невыразительно. У греков для выражения понятия «пляшу» и теперь нет другого слова, кроме χορεύω.

43

Преосвященнейший – болгарин родом. Был прежде митрополитом Варнским, потом перевели его на Терновскую епархию. «Мне готовилась мука, и я предпочел ей покой уединения», – говорил владыка. Кажется, нетрудно угадать, какую он разумел муку.

44

Года на акте я не отыскал. Индикт показан 12-й, соответствующий 1059 году. По всей вероятности, это тот самый чиновник, который погребен в афинской Никодимой (ныне российско-посольской) церкви, – скончавшийся, как замечено на стене означенной церкви, 11 октября 1062 г. Там он назван Ἀσίγκρίτης καὶ γραμματεύς, а здесь ἀσυγκρί της βασιλικός νοτάριος καὶ ἀναγραφετς.

45

Ego presbyter et monachus et abbas sanctissim Marie (sic) cenobii amalfitanosum me subscripsi.

46

Семѡнъ инъкъ и игꙋметъ з<о>графо написалъ.

47

Снимки с афонских актов и рукописей составляют 3-й раздел в коллекции П.И. Севастьянова (ф. 270), хранящейся в Отделе рукописей Российской Государственной библиотеки. Целый ряд подлинников документов позднее был утрачен, поэтому севастьяновские фотокопии являются в настоящее время единственными свидетельствами о них.

48

Современное двухэтажное здание библиотеки и археологического музея, расположенное к востоку от церкви Св. Митрофана Воронежского, построено на рубеже первого и второго десятилетий XX в.

49

В настоящее время собрание греческих рукописей Пантелеймонова монастыря составляет свыше 1300 томов, начиная с XII в., и является четвертым или пятым по числу и значению на Афоне (ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 129). Оно сложилось в 1860–1900-х гг. благодаря неустанной собирательской деятельности монастырских библиотекарей о. Азарии (Попцова) и о. Матфея (Ольшанского). См., напр.: Соколов П. Русские монахи-археологи на Афоне / Московские ведомости. 1890. № 25 (25 января); Дмитриевский А.А. Русский самородок на св. Афонской Горе. Незабвенной памяти схимонаха Матфея, библиотекаря русского Пантелеймоновского монастыря / Сообщения Имп. Православного Палестинского об-ва. СПб., 1912. Т. 23. Вып. 1. С. 122–141.

50

Один из трудолюбивейших и ученейших святогорцев был некто Никодим, родом с острова Наксо, скончавшийся в 1809 г. Между множеством сочинений его есть и Συνάξάρί

η

в трех томах (Венеция, 1819), драгоценная по своим историческим и филологическим замечаниям книга! Составитель ее пользовался всеми библиотеками Св. Горы и упоминает едва ли не о всех существующих в них панегириках святых, приводя везде их начальные слова. Хотя сам он далек от всякой риторики, являясь повсюду сухим повествователем и исследователем; однако же отдает ей дань удивления. Так, объясняя наименование известного собирателя и составителя житий святых Симеона Метафрастом, говорит: τους ὁποιους αὐτὸς πάλιν ἐμεταθρασεν εἰς γλυκυτάτην φράσιν: т. е. собранные им жития святых он переложил на следующую речь. Синакс. 9-го ноября.

51

Замечательность ее увеличивается провозглашенным недавно в издаваемой в Германии пресловутым Симонидом газете Μνημων или Memnon, открытым им в древних книгах греческих способом объяснять египетские иероглифы и вслед за тем довольно резко высказанным уничижением заслуг Шамполиона и других египтологов. Нет сомнения, что книга, о которой идет речь, была в руках у Симонида, и может быть даже оставила в них что-нибудь от себя, напр., всю первую, не существующую теперь, часть.

52

По мнению одного нашего ученого исследователя, разделяемому, как видно, с почтенным библиотекарем, книге этой цены нет. Смею усомниться в том. [Говоря об одном нашем ученом исследователе», автор имеет в виду еп. Порфирия (Успенского). В научной оценке упомянутого сборника (Пант. Греч. 750) архим. Антонин расходится с другими исследователями, поскольку речь идет о сборнике автографов выдающегося греческого книгописца-гуманиста. Пользуюсь случаем поблагодарить Б.Л. Фонкича за указание современного шифра рукописи.] – А.Т.

53

Наиболее полные и точные сведения о современном состоянии собрания славянских рукописей XIII–XVIII вв. в библиотеке Пантелеймонова монастыря, являющегося в настоящее время третьим по количеству номеров и значению на Афоне, см.: Славянские рукописи афонских обителей / Сост. А.А. Турилов и Л.В. Мошкова, под ред. А.-Э.Н. Тахиаоса. Фессалоники, 1999. № 9, 19, 21, 26, 29, 50, 54, 56, 67, 84, 86, 111, 126, 133, 134, 139, 196, 201, 226, 262, 265, 271, 279, 287, 305, 310, 314, 315, 347, 358, 383, 386, 388, 390, 416, 472, 474, 488, 489, 499, 504, 505, 518, 537–540, 563, 564, 570, 579, 586, 588, 590, 599, 618, 619, 690, 696, 736, 756, 781, 784, 792, 793, 795, 804, 834, 877, 891, 892, 897, 960, 961, 988, 1005, 1007, 1019, 1025, 1043, 1055, 1062, 1066. Достаточно подробное описание в настоящее время имеют около половины рукописей собрания, преимущественно древнейших: Tachiaos A.-E.N. The Slavonic Manuscripts of Saint Panteleimon Monastery (Rossikon) on Mount Athos. Thessaloniki; Los Angelos, 1981 (далее – Tachiaos. The Slavonic Manuscripts...); Турилов А.А. Сербские отрывки XIII–XVI вв. библиотеки Русского Пантелеймонова монастыря на Афоне. Ч. 1 330 ЗАМЕТКИ ПОКЛОННИКА СВЯТОЙ ГОРЫ (Рукописи XIII–XIV вв.) / Археографски прилози. Београд, 2006. Бр. 28. С. 56–104 (то же / Турилов А.А. Межславянские связи эпохи Средневековья и источниковедение истории и культуры славян: Этюды и характеристики. М., 2012. С. 406–422).

54

Точнее, Драгыей («Драгыа»). Речь идет о так называемом Драгыином Евангелии (Пант. Слав. 7) – пергаменной среднеболгарской рукописи Евангелия тетр второй половины XIII в. (подробнее о ней – ПЭ. М., 2007. Т. 16. С. 120).

55

Новейшие издания записей писца (несколько отличающиеся друг от друга по орфографии) см.: Tachiaos. The Slavonic Manuscripts… P. 39; Христова Б., Караджова Д., Узунова Е. Бележки на български книжовници. X–XVIII в. София, 2003. Т. 1 (X–XV в.). С. 33–34, 149 (№ 25). Примечательной особенностью этого Евангелия являются памяти русских святых в месяцеслове: Феодосия Печерского и Бориса и Глеба (см.: Лосева О.В. Древнерусские месяцесловы XI–XIV вв. М., 2001. С. 94, 101).

56

Рукопись, соответствующая приведенному описанию (пергаменное Евангелие апракос (т. е. явно не позднее XIV в.) среднеболгарского извода небольших размеров – не более 15 см в длину), отсутствует в настоящее время в библиотеке Пантелеймонова монастыря (см.: Tachiaos. The Slavonic Manuscripts...) и вообще в описанных собраниях Святой Горы (см.: Славянские рукописи...); не удается ее отождествить также ни с одной из рукописей, вывезенных с Афона русскими исследователями и собирателями в XIX – нач. XX в. Не упоминают подобной рукописи и бывшие на Афоне ранее архимандрита Антонина В.И. Григорович (1844) и К. Дмитриев-Петкович (1852). В совокупности это свидетельствует о нестабильности славянской части собрания до 1860-х гг.

57

Рукопись, соответствующая приведенному описанию (пергаменное Евангелие апракос (т. е. явно не позднее XIV в.) среднеболгарского извода небольших размеров – не более 15 см в длину), отсутствует в настоящее время в библиотеке Пантелеймонова монастыря (см.: Tachiaos. The Slavonic Manuscripts...) и вообще в описанных собраниях Святой Горы (см.: Славянские рукописи...); не удается ее отождествить также ни с одной из рукописей, вывезенных с Афона русскими исследователями и собирателями в XIX – нач. XX в. Не упоминают подобной рукописи и бывшие на Афоне ранее архимандрита Антонина В.И. Григорович (1844) и К. Дмитриев-Петкович (1852). В совокупности это свидетельствует о нестабильности славянской части собрания до 1860-х гг.

58

Речь идет о сербском пергаменном Евангелии тетр (не апракос) Пант. Слав. 2, датируемом первой четвертью (началом?) XIV в. В том что архим. Антонин принял его за апракос, нет ничего удивительного (та же самая ошибка допущена в новейшем описании собрания – см.: Tachiaos. The Slavonic Manuscripts... P. 23), поскольку рукопись относится к разряду так называемых «литургических тетров», имеющих киноварные указания чтений, помещенные (как и в апракосе) прямо в тексте (см.: Ibid, цветной снимок [1]). Писец рукописи надежно отождествляется по почерку с дьяком Георгием Радославом, работавшим, вероятнее всего, при дворе сербского короля Стефана Уроша II Милутина. Им написаны, в частности, так называемое Карейское, или Милутиново Евангелие 1316 г. (Хиландарь, № 1), созданное по заказу короля для келлии св. Саввы Сербского в Карее (образцы почерка см.: Манастир Хиландар / Приредио Г. Суботић. Београд, 1998. С. 117), и жалованная грамота Милутина и его брата Драгутина (ок. 1316–1318 гг.) монастырю Св. Стефана в Баньской (Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в России, странах СНГ и Балтии. XIV в. (далее – СК XIV). М., 2002. Вып. 1. С. 371, 375; № 232, 236). Уточнение содержания рукописи и атрибуция почерка – Н.Б. Тихомирова.

59

Имеется в виду датируемая ок. середины XIV в. сербская рукопись Апостол-Евангелия апракос (т. е. сборник перемежающихся чтений из Апостола и Евангелия, расположенных в порядке чтений сначала триодного, а затем минейного циклов годового богослужения) особого состава, Пант. Слав. 8 (см.: Tachiaos. The Slavonic Manuscripts... P. 35).

60

Сборник служб небесному покровителю обители – великомученику Пантелеимону – на славянском (сербского извода) и греческом языках, рукопись середины – третьей четверти XIV в., Пант. Слав. 9 (Tachiaos. The Slavonic Manuscripts... P. 36–37). Сербская орфография славянского текста рукописи свидетельствует о том, что в XIV в. (да и позднее) Пантелеймонов монастырь был «русским» только по названию – подавляющее число его братии составляли сербы.

61

Речь идет почти несомненно о В.И. Григоровиче, поскольку именно в его собрании имеются листы из всех (за исключением второй) рукописей, упомянутых здесь архим. Антонином, – соответственно, РГБ, ф. 27, № 12/1 (Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР. XI–XIII вв. М., 1984 (далее – СК XI–XIII). С. 298–299, № 348); 12/2 (СК XIV, № 232); 17/2 (СК XIV, № 60); 46.

62

«Богогласник» – сборник духовных песнопений нелитургического характера, иногда нотированных, распространенный во второй половине XVII–XIX в. на Украине и в Белоруссии, главным образом в униатской среде. Начиная с 1790–1791 гг. неоднократно издавался (см.: ПЭ. М., 2002. Т. 5. С. 441–442).

63

Cборник молитв и песнопений (так наз. «Правило»), Пант. Слав. 64 (см.: Славянские рукописи... С. 229. № 588). По филиграням рукопись датируется в настоящее время около середины XVIII в., украшена 24 миниатюрами (образец см.: Tachiaos. The Slavonic Manuscripts..., черно-белый снимок [58]), представляющими копии с западноевропейских гравюр XVII в., вероятнее всего из лицевой голландской «Библии Пискатора».

64

Ἰ δού τὸ παρὸν και περιφημον ὄντως νέον κτήριον τ̔παινετὸν ἒργον. Ἐκ βάθρων ἠγέρθη μετ’ ἐξόδου ικηφόρουκάι Ζτεφανας. Ζυνδρομῇ προηγουμένουκῦ Ζολόμοντος ὅς κοπιάσας ἐξ ὄλης προθυμίας ἴνα ςηρίξη ναὸν τὸν παρόντ ἡγουμενεύοντος πανοσιετάτου κῦ Ἰσαάκ τ῎τει ΧΘΗ – По Барскому, церковь «создана еще от царей или христиан грузинских, последи же обновися и от инных многих зело». О. а<рхимандрит> Порфирий нашел, что она выстроена «сиятельнейшим князем Иверии Асотаном в 1680 г.».

65

Появление кровоточащей раны на лике чудотворной Иверской иконы Богоматери Вратарницы (Портаитиссы) объясняется в легендах о ней по-разному. В сочинении Стефана Святогорца «Рай мысленный» (вторая половина XVI в.) рана иконе была нанесена еще до прибытия ее на Афон, в Никее, воинами, изымавшими по приказу императора-иконоборца Феофила священные изображения у населения («Рай мысленный, в нем же различные цветы преподобным Стефаном Святогорцем собраны: о Святей Афонстей Горе, почто ради святою зовется, и о Иверском монастыри в той же Святей Горе, и о Портаитской иконе». Валдайский Иверский монастырь, 1658. Л. 39). В версии, которую сообщает в 1740-х гг. Василий Григорович-Барский, рану иконе наносит Варвар, при виде чудесного истечения крови раскаявшийся, крестившийся и принявший постриг. Включенное в XIX в. в свод сказаний о чудотворных иконах Богоматери на Афоне, ранение образа связывается с нападением на монастырь арабских пиратов (см.: Григоровж-Барский В. Второе посещение Святой Афонской Горы... М., 2004. С. 138–139; Вышний покров над Афоном, или сказания о святых чудотворных, на Афоне просиявших, иконах. Изд. 9-е, испр. и доп. М., 1902 (репринт – Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1997). С. 30–31).

66

Речь идет о Шербане Кантакузине (имя Иоанн по традиции являлось тронным для всех правителей Валахии и Молдавии с конца XIV в.), валашском господаре (воеводе) в 1678–1688 гг., происходившем из греческой фанариотской фамилии. О его покровительстве афонским монастырям см. подробнее: Фотиħ А. Света Гора и Хиландар у Османском царству. XV-XVII вв. Београд, 2000 (далее – Фотиħ А. Света Гора и Хиландар...). С. 200–201.

67

Вероятно, было предание, что Варвар был сарацин или араб. Иконописец принял араба за Арапа, или эфиопа, как доселе называют негров в Греции и у нас. [Предположение автора кажется весьма вероятным. Возможно, на иконографию св. Варвара, жившего в Иверском монастыре, оказало влияние то обстоятельство, что о соименном ему Варваре Мироточце (память 6 мая) в житии говорится, что он происходил из Африки или из Египта (Сергий, архиеп. (Спасский). Полный месяцеслов Востока. М., 1997 (репринт издания: Владимир, 1901). 3. С. 167–169; ПЭ. М., 2003. Т. 6. С. 556–557.] – А.Т.

68

Это замечание справедливо не только в отношении Аристотеля. Иконография средневековых изображений античных философов, которым в средневековой книжности приписывались пророчества о Христе, вообще имеет мало общего с их древними скульптурными портретами. См., напр.: МедаковиѢ Д. Претставе античких философа и сивила у живопису Богородице Жевишке / Зборник радова Византолошког института. Београд, 1966. Ка. 6. С. 43–55; Казакова Н.А. «Пророчества елинских мудрецов» и их изображения в русской живописи XVI-XVII вв. / ТОДРЛ. М.; Л., 1961. Т. 17. С. 358–368; Дуйгев И. Древно-езически мислители и писатели в стара българска живопис. София, 1978; Чернецов А.В. Золоченые двери XVI в.: Соборы Московского Кремля и Троицкий собор Ипатьевского монастыря в Костроме. М., 1992. С. 45–56, 62–67, 89–99; Сарабьянов В.Д. Преобразовательные и ветхозаветные темы в росписях трапезной церкви ПафнутиеваБоровского монастыря

69

По «Византийской хронографии» Г. Муральта, один Торникий-грузинец жил около 925–932 г., другой около 1017 г. Ни тот, ни другой, по-видимому, не могут быть Торникием Иверского монастыря. Третий Торникий, современник царицы Феофании, конечно, должен быть одно с ним лицо. Желательно бы знать, что говорится о нем в рукописи патриаршей библиотеки, согласно ли с преданиями иверцев.

70

В настоящее время библиотека Иверского монастыря насчитывает свыше 2000 греческих рукописей, начиная с Х в., около 100 грузинских X-XV вв., и не менее 16 славянских (преимущественно сербских) конца XIV-XVIII вв. (ПЭ. М., 2009. Т. 21. С. 57–59); сведения о последних, впрочем, вероятно, далеко не полны (Славянские рукописи афонских обителей... С. 11).

71

Так, напр., слово почил = εκημιθει имеет три ошибки.

72

Эту среднеболгарскую рукопись Евангелия тетр (именуемую по писцу «Евангелием Макария» или «Макариевым Евангелием») в Иверском монастыре упоминает также К.П. Дмитриев-Петкович, побывавший на Афоне в 1852 г. ( Дмитриев-Петкович К.П. Обзор... С. 12–17). В настоящее время она находится в Национальной библиотеке в Афинах (Cod. Ath. 1796) и датируется второй половиной XIII в. ( Станчев К., Джурова А. Археографските бележки от Националната библиотека в Атина / Старобългарска литература. София, 1981. Кн. 9. С. 40–44) либо (что более вероятно) первой половиной XIV в. ( Лалева Т. Атинско Четвероевангелие / Palaeobulgarica / Старобългаристика. 1996. № 1. С. 41–51). Время и обстоятельства ее перемещения с Афона в Национальную библиотеку неизвестны, ясно лишь, что это произошло до 1892 г., поскольку она включена в вышедший в этом году печатный каталог собрания ( Станчев К., Джурова А. Археографските бележки... С. 33).

73

Одно из лучших фотовоспроизведений этой глаголической подписи, сильно пострадавшей от времени, см., к примеру: Лавров П.А. Палеографическое обозрение кирилловского письма. Пг., 1914 (= Энциклопедия славянской филологии. Вып. 4. 1). С. 13, рис. 7.

74

Подпись эта снята фотографически П.И. Севастьяновым в уменьшенном и в увеличенном виде при разных освещениях солнца. Ревность его не ограничилась сим. Он снял весь акт целиком, равно как и акт № 47.

75

«Котлумуси». Принятая в настоящее время форма названия монастыря – Кутлумуш.

76

Монастырь Кутлумуш со второй половины XIV в. находился под покровительством воевод (господарей) Валахии (см.: Фотиђ А. Света Гора и Хиландар... С. 194–196; ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 178–179), где до второй половины XVII в. церковнославянский язык (в сочетании с кириллической графикой) был не только официальным языком богослужения, но даже и канцелярским.

77

Ильинский скит, расположенный на земле монастыря Пантократор (Пандократор), в получасе ходьбы от него, основан в 1746 г. прп. Паисием [Величковским]. На протяжении второй половины XVIII – начала XX в. традиционно являлся местом обитания на Афоне украинских монахов (см.: ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 155). В конце 1970 – середине 1990-х гг. его насельниками были представители Русской Зарубежной Церкви, в основном американцы по происхождению (ср.: Талалай М. Русский Афон: путеводитель в исторических очерках. М., 2009. С. 51–56). В настоящее время населен греческими монахами.

78

Прп. Паисий [Величковский] (1722–1794), один из возродителей русского монашества в XVIII в. и родоначальник старчества, переводчик святоотеческих писаний (см.: Смолич И.К. Русское монашество. М., 1997. С. 405–414). Аникита – в миру князь С.А. Ширинский-Шихматов (1783–1837), поселился в 1835 г. на Афоне и возродил запустевший Ильинский скит, где и был похоронен (см. о нем: ПЭ. М., 2001. Т. 2. С. 437–438).

79

Имеется в виду старый одноглавый монастырский собор, изображенный, в частности, на гравюре 1856 г. (см.: Гравюра Греческого мира в московских собраниях. М., 1997. С. 22. Кат. № 33) и на снимках, сделанных фотографом, сопровождавшим П.И. Севастьянова. Существующий в настоящее время пятиглавый собор сооружен в 1900–1914 гг. в византийском стиле и является вторым по величине (после собора Андреевского скита – см. ниже) на Афоне.

80

« Серайская келлия» – русский скит во имя ап. Андрея Первозванного в окрестностях Кареи, основанный в 1849 г. стараниями А.Н. Муравьева (см.: ПЭ. 2001. Т. 2. С. 399–404; М., 2002. Т. 4. С. 157–158).

81

Скит Богородицы, Мариинский скит, Ксилургу. Скит на земле Русского Пантелеймонова монастыря, неподалеку от Ильинского. В XI–XII вв. – древнейший русский монастырь на Афоне (см.: ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 146, 172). До сер. 1980-х гг., пока был жив последний болгарский насельник, уроженец Македонии монах Евфимий (известный всему Афону по прозвищу «отче попе» и говоривший о себе «аз съм македонски българин» – «я македонский болгарин»), оставался болгарским. В настоящее время в нем обитают иноки Русского монастыря.

82

Румынский скит во имя св. Иоанна Предтечи (Продром) на земле Великой Лавры, основанный в 1857–1866 гг. (ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 7, 180–181).

83

В данном случае автор не прав в своих сомнениях. Пробные расчистки настенной живописи, проводившиеся в соборе на рубеже 1970–1980-х гг., показали наличие под записями 1830-х гг. первоначальных фресок XIV в., близких по стилю к росписям базилики Протата, чье авторство приписывается именно Панселину.

84

В путеводителе по Св. Горе афонской она названа Геронтиссой. Опечатка непростительная. [Подробнее об этой чудотворной иконе Богоматери см.: ТатићЂурић М. Чудотворне иконе Пресвете Богородице на Светоj Гори Атонскоj / Четврта казивања о Светоj Гори. Београд, 2005. С. 65–66 (далее – ТатићЂурић М. Чудотворне иконе…); ПЭ. М., 2006. Т. 11. С. 416–417.] – А. Т.

85

Книга рассмотрена мною в подробности, сколько то позволяли глаза. Описание ее может быть со временем предметом особенной статьи.

86

Речь идет о малоформатном (16,5 х 11,5 см) пергаменном кодексе Нового Завета с Псалтырью и рядом других статей (Пантократор, 234), украшенном 16 миниатюрами и датируемом XII–XIII вв. (см.: Οι θησαυροι του Αγιου O ρους. Σειρα Α'. Αθηνα, 1979. T. 3. Ф. 154–157). Монастырское предание, неоднократно бывшее объектом критики со стороны путешественников, начиная по крайней мере с В. Григоровича-Барского, связывает этот кодекс (прежде всего из-за его малых размеров) со св. Иоанном Кущником (сер. V в.). Легенда о принадлежности кодекса прп. Иоанну Кущнику и доныне продолжает рассказываться в монастыре посетителям. Автор этих строк слышал ее в сентябре 1983 г. из уст тогдашнего проигумена Пантократора.

87

Речь идет, вероятно, о ските Богородицы (Мариинском, Ксилургу – см. выше).

88

Сивиллам – наряду с античными философами – на протяжении всего средневековья приписывались пророчества о воплощении Христа. Их изображения, известные в византийском искусстве, становятся особенно частыми (в том числе и на Руси) в православной живописи XVI–XVII вв. (литературу см. выше в примечании 31, относящемся к изображению Аристотеля в Иверском монастыре).

89

Как установлено к настоящему времени (особенно в результате реставрационных работ 1990-х гг.), стенописи собора не одновременны. Древнейшую часть их составляют фрески, сохранившиеся от росписи 1312 г. (ПЭ. М., 2004. Т. 7. С. 323–325).

90

Описываемый автором колорит изображений относится, несомненно, к поновлениям первой половины XIX в.

91

Так автор именует стасидии – деревянные кресла, расположенные по периметру храма за исключением восточной стороны. Их сиденья поднимаются и опускаются с помощью шарнира, что позволяет присутствующим в храме (как мирянам, так и инокам) попеременно стоять или сидеть, в соответствии с уставом службы.

92

Во времена, предшествовавшие широкой научной реставрации икон, автор, разумеется, не мог знать, что изображение Бога Отца (к примеру, в композиции «Отечество») в XIV в. было известно даже на Руси (см. известную новгородскую икону рубежа XIV–XV вв. в ГТГ).

93

Икона апостолов Петра и Павла, о которой идет речь, является вкладом не императора, а деспота Андроника Палеолога (1408–1423) и датируется, соответственно, первой четвертью XV в. (ПЭ. М., 2004. Т. 7. С. 326).

94

«Константинов крест» вложен в монастырь тем же деспотом Андроником (там же. С. 320).

95

Автор прав в своих сомнениях относительно возраста «игрушек Феодоры», которые, однако, современны друг другу и датируются в настоящее время рубежом XIV-XV вв. – это вклад трапезундской императрицы (1390–1412) Анны Палеологины Кантакузины Филантропины (там же. С. 325–326).

96

Мозаическая икона праматери Анны с Богородицей на руках, вложенная в Ватопед первой женой царя Ивана Грозного Анастасией Романовной († 1560) или в память по ней, датируется началом XIV в. (там же. С. 325).

97

..P Y C.. Впрочем, я не намерен отстаивать свое предположение. О. а<рхимандрит> Порфирий уверял меня, что он не видел никаких ни букв, ни знаков, хотя разглядывал ткань пояса в увеличительное стекло.

98

Βάτος  – купина, παιδιόν – дитя. И неграмматически, и нелогически выводится из сочетания сих слов заключение о дитяти (царевиче Аркадии), найденном здесь под кустом купины. В древних актах имя Ватопеда постоянно пишется Βατοπέδιον – через ε, а не αι, что означает поле купины. Желательно бы доискаться, с какого времени предание о «купинном дитяти» вошло в ход в Ватопеде. [Сказание о потерянном родителями отроке (в данном случае безымянном купеческом сыне) и чудесно питавшей его иконе Богоматери в купине, объясняющее название монастыря Ватопед, было широко известно на Руси по крайней мере с XVI в. (см.: Шмидт С.О. Сказания об афонских монастырях в новгородской рукописи XVI в. / Древнерусская литература и ее связи с Новым временем. М., 1967 (далее – Шмидт С.О. Сказания…). С. 361–362; Словарь книжников и книжности Древней Руси (СККДР). Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 227–230; Бобров А.Г. «Повести древних лет» / ТОДРЛ. СПб., 2003. Т. 54 (далее – Бобров А.Г. «Повести древних лет»). С. 168–169); СККДР. СПб., 2011. Вып. 2. Ч. 3. С. 742–743, 752–753.] – А. Т.

99

Роспись экзонартекса монастырского собора датируется XIV в. (ПЭ. М., 2004. Т. 7. С. 324).

100

Греч. Δέησις = моление. От древних времен ведется в Греции обычай, по которому тот, кто пишет св. икону от себя или заказывает писать, подписывает под изображением святого: Δέησις τοῦ δουλου τοῦ θεοῦ τοῦ δεῖνα, т. е. моление раба Божия имярек, – безразлично, чье бы ни было изображение. Моление здесь заменяет слово приношение. Кто-то из наших несведущих мистиков из моления сделал собственное имя: Дейсус, увлекшись, вероятно, сходством его с именем: Иисус. Изображение подобного рода по-гречески называется Τρίμορφον – триобразие, и иногда: έπτάμορφον – с прибавлением двух архангелов и двух апостолов.

101

Мозаика над входом в собор относится к рубежу XI–XII вв. (там же. С. 323).

102

Мозаическое «Благовещение» у входа датируется 1320-ми гг., аналогичная композиция внутри храма современна мозаике над входом (там же).

103

Мозаическое изображение святителя Николая также датируется рубежом XI–XII вв. (там же).

104

Мозаические изображения внешнего притвора калькированы и раскрашены с точностью и совершенством, достойными удивления, художниками г. Севастьянова; кальки же, в свою очередь, фотографированы, так что древние иконы могут быть теперь достоянием всего ученого света. Как не пожелать, чтобы и все другие известные мозаики христианского времени и содержания переданы были подобным же образом во всеобщую известность читателей и исследователей хр. древностей.

105

В пандократорском евангелии замечено, что Евангелие от Матфея написано 8 лет спустя по Вознесении. В Евангелии от Марка показано 237 зачал, а в Евангелии от Иоанна 238. О числе стихов там не упоминается вовсе. Полезно бы привести во всеобщую известность все подобного рода разности, счисления и разделения стихов и зачал, находимые в древних евангелиях.

106

Ή παρουσα δέλτος ὲγενέτο Ιῶ ἐκ γένους ὀλυντηνῶν. τουγεγονότος Δομεζίκου τῆς Αὐτοκρατορίσσης κὰι Βασιλίσ&σζλιγ; κυριας Ἐιρήνης τῆς σηζύγου του κραταιου Βασιλέως του πορφυρογεννη Κυρου Ιῶ τοῦ Κομνηνου. Ἐν ἔτει (6636 ινδ 6). Ирина эта, называвшаяся прежде Пириска, была дочь венгерского короля Гейзы I. Умерла в 1124 г.

107

Это изображение дает повод о. арх. Порфирию считать Псалтирь произведением александрийским и в картинах видеть образчик еипетской школы иконописания. На основании сих рисунков надобно заключать, что школа эта, если существовала, ничем не отличалась от других, не менее ее сомнительных школ.

108

Надобно думать, что этот Давид был сын (или внук) Андроника I Комнина и брат первого Трапезонтского императора Алексия, владевший сам Пафлагониею (см. о нем: Essai sur les Aspres Comnats. F. Pfaffenhoffen. Paris, і847).

109

Чтение надписи затрудняется на слове: сын. Его можно читать и: дядя (см. ил. № 7): ὁ περιποθητος ὑιὸς или θεῖος. В 6813 г. царствовал Андроник II Палеолог, старший, сын родоначальника династии Палеологов Михаила. Имел ли он у себя дядю Михаила, неизвестно, но весьма сомнительно; ибо <чтобы> предположить это, надобно допустить, что два брата носили одно и то же имя. Сын Михаил у Андроника действительно был, это – отец Андроника III младшего. Он умер, при жизни родителя своего, в 1320 г. Итак, в 1305 г. действительно мог принять монашество, но принял ли? История этого не говорит. Кроме того, название Филанфропин ставит его в родственные отношения к фамилии не только не царской, но и опальной у царя. Наконец, название Дука окончательно запутывает дело. По всей вероятности, Алипий этот был основателем соименной ему обители, присоединенной в 1395 г. к монастырю Кутлумушскому. Из хрисовула Андроникова 1322 г., данного монастырю Алипиеву на владение имениями на Афоне, и из дарования ему в 1350 г. патриархом Каллистом прав ставропигии есть повод заключать, что основатель его был человек важный.

110

... εξακοσιοςῷ ὁγδοηκοςῷ ἑβδόμῳ. Явно, что вместо ὁγδοηκοςῷ следовало написать: ὁκτακοσιοςῷ. Этому году действительно соответствует 12-й индиктион, хотя 5-е марта в 1299 г. приходилось в воскресенье, а не в субботу. Говорит ли история византийская о Константине Комнине, мне неизвестно.

111

Два раза повторенная заметка эта о смерти ИриныКомниной представляет в себе хронологическую запутанность. В последней надписи вместо 80 тоже, конечно, надобно читать 800. Год потому будет 6812 (1304), тогда как в первой он обозначен 6700 (1192). Разница более чем на 100 лет. Тогда как индиктион и месяц кончины указаны в обеих надписях согласно, день недельный опять разногласит. Полагаю, что летосчисление должно быть исправлено по последней, а день недельный по первой надписи. Названия усопшей Кантакузина и Филанфропина также выносят ее в век Палеологов; первое ясно указывает на родственное отношение ее к императору Иоанну Кантакузину (XIV в.), а второе дает повод спросить, не была ли она женою упомянутого выше Михаила Дуки, в монашестве Алипия, который представлялся бы, таким образом, через год после ее смерти, может быть от печали, оставившим мир и принявшим монашество по ее примеру, если только вместо невыразительного: удостоился (ἠξιωθη) не надобно читать более уместного: ἐτελιωθη или ἐκοιμήθη.

112

ω Χε͂ (Χριςὲ) Βοειθη τω αριςω κι λαμπροτατω κὰι ἑμὸι υπερϊδιςω αυθεντι και κυριω αβραμοι ασανή παλεολογω το χωτζεασον•: – οταυ ἀδεχ.. της λαμπροτατής ου ευγενη ιεροσλαβου τέ μϊχαήλου: –:– μιν αυγουςως κᾶ ινδ. β. ω Χε͂ βοειγη το ειγενεςατο και λαμπροτατο. και ενδοξοτάτο. φρονιμοτάτο. και αρίςο. και εμι αφεντή κειρ. αβραμι. ασανι. παλεολογω χοτσανσᾶ: – † θεοτοκαι παρθενε αξειοσον με οπος ιδο τον κυριον αβραμει ασανη χοςανσὰ τον παληολογον... τολμὸ και.... σεις τἱν τιάυτιν ἐνιαν ος δουλος τις αφεντια σου λουκας τεοβαπτεισενος.

113

Не исключая из числа их и тех, которые имели не только счастие «выходить из библиотек с полными карманами», но еще и мужество хвалиться своими монгольскими набегами. (Замечание для одного из читателей.) [имеется в виду В.И. Грогорович – А. Т]

114

Так мне назвал сочинителя библиотекарь.

115

Так, завистники Ватопеда уверяют, что всех мулов Св. Горы недостаточно к тому, чтобы поднять золото ватопедской казны.

116

Афонская духовная школа (академия) – Афониада – была основана в 1748–1749 гг. и просуществовала полвека (там же. С. 315; там же. М., 2002. Т. 4. С. 128). Одним из ее преподавателей (дидаскалов) в 1753–1759 гг. был выдающийся греческий ученый того времени Евгений (Булгарис), позднее переехавший в Россию († 1806 г. в сане архиепископа Славянского и Херсонского).

117

Т. е. Василий Григорович-Барский.

118

Сам знаменитый изобретатель «Аполлониевой школы иконописания» на острове Симе не осмелился возвести ее ко времени Великого Константина (его Никифор, мнимый учредитель школы, родился только в 339 году), хотя для издателя пресловутой «Симаиды» ничего не стоило отодвинуть на целое столетие, и даже тысячелетие, время Никифора назад. На своем поприще он был единственный деятель.

119

Трулла значит: купол или комната, накрытая куполом. Мы употребили слово это не в точном его значении, чтобы выразить им господствующий характер византийской архитектуры.

120

«Путеводитель» не сомневается, что церковь выстроена имп. Никифором по просьбе преп. Афанасия. А сомневаться в этом можно, основываясь на архи- тектуре церкви, не свойственной X веку.

121

См. план ее (неточный) под № I м.

122

Речь идет о господаре («воеводе») Молдавии Богдане (1504–1517), сыне Стефана Великого, покровительствовавшем афонским монастырям.

123

См. пл. № 2.

124

В одном монастыре, рассматривая, в присутствии мастеров, расписываемый вновь купол церкви, я позволил себе пред картиною Вознесения Иисуса Христа заметить обращенному ко мне своим розовым лицем апостолу: отчего он оставил в последние минуты своего Учителя и Господа и предпочитает смотреть на меня? Замечание это вызвало хохот в учениках, посмотревших значительно друг на друга; а почтенный даскал, подняв очки, значительно посмотрел на меня, наверно, удивляясь моему неблагочестию.

125

Невдалеке от Св. Горы на царских вратах одной русской церкви евангелист изображен лежащим и подпершим голою от самого локтя рукою (по совести говоря: ручищею) свою безобразную лысую голову и с наглым самодовольством сытого человека смотрящим на зрителя. Вдали видится «подмалёвок» иконы Б<ожией> Матери. О, Панселин! Это тоже твои собратия по ремеслу! Они тоже играют своею кистью. Но как играют! – Ежедневно этот деревенский дезабилье насмехается от престола Божия над чувством молящихся, маскируя собою лик евангелиста. И великое благочестие, или равнодушие, русское сносит этот соблазн!

126

Возражавший – авторитет в подобного рода делах.

127

Признак этот пока один из решительных. Я не сомневаюсь нисколько, что надписи оной нет и у нас в России на мозаиках и фресках киево-софийских. Им можно проверить и всякую другую древнюю или выдаваемую за древнюю церковную православную (conditio, sine qua non) живопись. Говорим: православную. Потому что он, напр., вовсе не приложим к латинскому иконописанию, где слово ὁ ὤν никогда не употреблялось как принадлежность Спасителева изображения.

128

Речь идет, по всей вероятности, об одном из славянских протов Афона, происходившем из района Охрида, деятельность которого протекала между 1500 и 1548 г. (см.: Pavlikjanov C. The Slavic Lingual Presence in the Athonite Capital of Karyai (the Slavic Manuscripts of the Protaton Library) / Palaeobulgarica, 2000, № 1. P. 81–82).

129

Речь идет, очевидно, о известном сербском книжнике и переводчике с греческого на славянский первой половины XVI в., трижды занимавшем эту должность между 1515 и 1534 гг. (см.: ПЭ. М., 2005. Т. 10. С. 206).

130

В настоящее время икона предположительно датируется по стилю второй половиной XIII в. (Тати h -Бури h М. Чудотворне иконе... С. 52–54; Миљкови h Б. Житща светог Саве као извори за историіу средаовековне уметности. Београд, 2008. С. 70–75).

131

Образчик письма см. пл. № 3.

132

Ранее также, по-видимому, празднования св. архистратигу Михаилу ради чуда его в Хонех; потому что 6 сентября сказано только: св. Евдокия, и ничего более. Упоминаются в месяцеслове евангелия и оба праздника положения Ризы и Пояса Богородицы; но летосчисление этих событий так темно, что на нем нельзя основать никакого заключения. Равно как и праздник «поклонения Честных Древ» 31 июля, т. е. накануне нынешнего нашего праздника «происхождения Честных Древ», упоминаемый в евангельском месяцеслове, не ведет ни к чему. Замечательно, кроме того, указание чтения евангелия на Паннихиду Успения 14 августа. Под Паннихидою, конечно, разумеется всенощное бдение. Из того же расписания объясняется, между прочим, повод празднования св. Афанасию В<еликому> 18 января. Оно названо «возвращением из заточения св. Афанасия В<еликого>». А стих Синаксаря греческой Минеи на этот же день называет его днем «бегства Кириллова». Это совпадение замечательных событий из жизни великих святителей в один и тот же день, как видно, и дало повод к совокупному празднованию памяти их 18 числа января. – Другая память св. Афанасия указана в месяцеслове не под 2-м, а под 4 мая.

133

Образчик письма его см. пл. № 4.

134

См. пл. № 5.

135

Не был ли сей Мефодий – другой какой-нибудь писатель, а не священномученик патарский? Или вместо Мефодия не следует ли читать другого какого-нибудь имени? Предпочтительнее, кажется, пожертвовать «Мефодием» и держаться «Патарского», кто бы он ни был. Патарам естественно интересоваться делами соседних Мир

136

См. пл. № 6.

137

В настоящее время в библиотеке протата насчитывается 8 славянских рукописей второй половины XIV – первой половины XVIII в., вполне соответствующих по содержанию перечисленным у Антонина ( Pavlikjanov C. The Slavic Lingual Presence... P. 77–111).

138

Точнее, 1545, с учетом месяца при сентябрьском летоисчислении.

139

Следует читать «Изьдьримь» (искаженное «Ильдьримь») – турецк. «молния», прозвище султана Баязита (Баязида) I (1389–1402).

140

Данные записи писца Псалтыри (современный шифр – Протат, Слав. 8), в том виде, как она воспроизводится, не согласуются между собой. В 1545 г. султаном был Сулейман I Кануни («Законодатель», «Великолепный»). Баязид I правил в 1389–1402 гг., Баязид II – в 1481–1512 гг. По водяным знакам рукопись датируется концом XV – началом XVI в. ( Pavlikjanov C. The Slavic Lingual Presence… P. 105). Объяснение этому может быть лишь одно. И архимандрит Антонин и современный исследователь (Ibid. P. 109–110), которому «Заметки» не были известны, прочли дату одинаково ошибочно – 7054 (1545/46) вм. 7004 (7000 и 4 – 1495/96): вторая буква в дате не Н (50), а И, служащее союзом. Ошибка относится к числу наиболее распространенных, т.к. начертание этих букв в южнославянском полууставе практически не отличается. Предложенная здесь дата подтверждается и тем, что ниже записи писца помещена запись о покупке книги в 1500 (7008) г. (Ibid. P. 109–110). Таким образом, рукопись датируется 1495 г., а употребление прозвища «Ильдьрим» для Баязида II представляет редчайший случай (по крайней мере, в славянской традиции). Запись не учтена в своде Л. Стояновича «Старе српски записи и натписи» (Београд; Сремски Карловци, 1902–1926. Књ. 1–6; репринт – Београд, 1982–1988).

141

Речь идет о сербском Стишном Прологе XV в. на декабрь-февраль, Протат, Слав. 7 (Pavlikjanov C. The Slavic Lingual Presence... P. 102–105).

142

Речь идет о Псалтыри, изданной в 1557 г. в типографии монастыря Милешева в западной Сербии. Полностью текст послесловия см.: Стоjановић Љ. Старе српски записи и натписи. Београд, 1902. Ка. 1. С. 186, № 589.

143

Здесь автор не совсем точен. Речь идет не о Толковом Евангелии Феофилакта, архиепископа Болгарского (Охридского), а о Четвероевангелии с его предисловиями, изданном в 1512 г. в тогдашней столице Валахии Тырговиште. «Написах» в данном случае означает «издал», «напечатал». О книгопечатнике иеромонахе Макарии см., напр.: Медаковић Д. Графика српских штампаних каига XV–XVII в. Београд, 1958. С. 43–44, 172–174; Немировский Е.Л. Возникновение книгопечатания в Москве. Иван Федоров. М., 1964. С. 88–89.

144

См. пл. № 7.

145

Речь действительно идет о первом сербском царе (с 1345 г.) Стефане Уроше IV Душане, умершем в 1356 г. и оказывавшем щедрое покровительство афонским монастырям (см.: Кораћ Д. Света Гора под српском влашћу (1345–1371). Београд, 1992 (= Зборник радова Византолошког института. Књ. 31; далее – Кораћ Д. Света Гора...). С. 45–122; ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 168–169).

146

Речь идет о сербских правителях XIV в. – братьях Мрнявчевичах, погибших в 1371 г. в судьбоносной битве с турками на р. Марице, – короле Вукашине (Димитрии) и деспоте Серр Иоанне Углеше (подробнее о них и их покровительстве афонским монастырям см.: Острогорски Г. Серска област после Душанове смрти / Он же. Византиjа и словени. Београд, 1970. С. 423–631; Кораћ Д. Света Гора... С. 127–164; Михаљчић Р. Краj Cрпског царства. Београд, 2001 (= Он же. Сабрана дела. Књ. 1). С. 126–232). Приведенное здесь свидетельство является единственным прямым упоминанием христианского имени Вукашина (cм: Ђорђевић И. Поменик светогорског Протата с краjа XIV в. / Зборник радова Византолошког института. Београд, 1980. Књ. 20. С. 154–167).

147

Кто этот Афанасий – ктитор Карейской лавры или лаврской церкви? Не игумен ли, упомянутый нами под № 7? И Карейская лавра не называлась ли в старину Милейскою? NB. καρυα = орешина; μηλέα = яблоня. Другое мнение: когда св. Афанасий был в Константинополе по делам своей обители, «елма иноци стые Горы (сказано в одном рукописном славянском жизнеописании св. Афанасия, принадлежащем князю А.Б. Лобанову-Ростовскому) молише отца помѣнути цару (Никифору) о церкви Карейсѣй, и данъ дати ей. И умоли цара, и приложишесе къ ветхому лимну (окладу) къ тримъ литрамъ и другіе четири». Может быть, с тех пор имя Афанасия попало в помянник и по преданию осталось в нем и после прославления угодника. – Заметка 1860 г. [Рукописное собрание кн. А.Б. Лобанова-Ростовского поступило в 1875 г. в Публичную библиотеку в Санкт-Петербурге (ныне РНБ), однако сведений, сообщаемых архим. Антонином, недостаточно, чтобы отнести их к конкретной рукописи – см.: Отчет имп. Публичной б-ки за 1875 г. СПб., 1877. С. 9–21.] – А. Т.

148

Помяник включает имена не только московских царей, цариц, великих князей и княгинь с детьми XV–XVI вв., но (в заключительной части, начиная с Иоанна или Елены) и валашских и молдавских воевод XVI–XVII вв. и их жен и детей.

149

κνέζη, ἀνδρέα κνέζη. συμεων. Ιουρία. Πόρισσα. βαρλαὰμ. Γεωργίου. ἐλένης. δεσποίνης. σοφίας. Βασιλείου. Ἰβὰν. Ματθάιου. Γεωργίου. Ἰβὰν.

150

Деспина – в данном случае имя собственное. Его носила жена Нягое Басараба, воеводы Валахии в 1512–1521 гг. ( Ђорђевић И. Поменик... С. 154, примеч. 65).

151

Речь идет о графине Анне Алексеевне Орловой, дочери А.Г. и племяннице фаворита императрицы Екатерины II Г.Г. Орлова.

152

«Погданией» (точнее, «Богданией») Молдавское княжество именуется в средневековых источниках (преимущественно неславянских) по своему правителю, воеводе Богдану (см. примеч. 61).

153

Одному русскому поклоннику заметили раз, указывая на карейскую церковь, что каменная крыша ее весьма тяжела и грозит раздавить собою хилые стены, что в России листовое железо в обилии и хорошего качества. Усердный поклонник не преминул отдать справедливость всему, что было замечено. Не отрицая возможности первого предположения и совершенно соглашаясь с последним, он прибавил с своей стороны, что даже и провоз железа от России до Св. Горы теперь мог бы стоить ей весьма недорого... Подобного непонимания друг друга при императорах, кралях и воеводах, конечно, не было.

154

По-гречески эпитропы – поверенные монастырей. Но они значат более этого, потому что суть вместе и судьи Св. Горы. Графиня «Дора д’Истриа» называет их (в книге: La ѵіе monasuque dans l’Eghse orientale 1858) «сенаторами». Эта знаменитая компиляторша, осмеявшая монастыри всего света, православные и неправославные, не оставила в покое и Св. Горы. Считая призванием своим проповедовать «неестественность монашеской жизни», она силится подтвердить свои мысли повсюдным падением подвижнического духа в монастырях. Упомянутым «сенаторам» также от нее досталось (стр. 166). Осведомившись об этом, благодарные за свое возвеличение представители 20-ти монастырей намеревались поднести в дар сочинительнице по паре (синих) чулков от своего монашеского рукоделия. Не знаю, чем кончилось дело. Ученая защитница радостей супружеской жизни не отказалась бы, конечно, от скромного приношения – полезного в хозяйстве.

155

Подробнее о истории келлии (типикарницы) св. Саввы Сербского и ее состоянии в XIX в. см.: Сава Хиландарац. Типикарница светог Саве у Кареjи. Toronto, 2000.

156

Карейский устав св. Саввы неоднократно издавался в оригинале и в переводе. Последние изд.: Кареjски типик светога Саве / Приредио Д. Богдановић. Београд, 1985 (фототипия); Свети Сава. Сабрана дела / Приредио и превео Т. Jовановић. Београд, 1998. С. 3–12, 245–247; Jовановић Т. Кареjски и Хиландарски типик у руском преводу из збирке Белокриницког манастира / Хи ландарски зборник. Београд, 2008. Књ. 12. С. 89–148.

157

В настоящее время оригинал типика хранится в монастыре Хиландарь, в собрании грамот, под шифром AS 132/143. Свиток скреплен подписью св. Саввы и его печатью (снимок нижней части в цвете см.: Манастир Хиландар / Приредио Г. Суботић. Београд, 1998. С. 67), однако не является его автографом. Как удалось установить сравнительно недавно, писец Карейского типика тождественен писцу сербского пергаменного Евангелия апракос Ватикан, Слав. 4 (см.: Богдановић Д. Развоj ћирилског писма у Србиjи до XV в. / Славянска палеография и дипломатика. София, 1985. Вип. 2. С. 66, 81, сл. 11; Jовановић-Стипчевић Б. Писар Кареjског типика / Свети Сава у српскоj историjи и традициjи / Зб. са Међународног научног скупа. Београд, 1998. С. 127–133), указавшему в приписке на полях этой рукописи свое имя – Будило (Турилов А.А. К истории ростовского владычного скриптория XIII в.: старые факты и новые данные / Хризограф. М., 2009. Вып. 3. С. 239, 245–246, 248).

158

Речь идет о находящемся в настоящее время в библиотеке Хиландарского монастыря под № 8 сербском Евангелии апракос полном второй половины XIII в. ( Богдановић Д. Каталог ћирилских рукописа манастира Хиландара Хиландара. Београд, 1978 (далее – Богдановић Д. Каталог...). С. 56). На этикете рукописи имеется запись хиландарского библиотекаря в 1911–1933 (?) гг. иеромонаха Михаила (Коматовича), не менее автора «Заметок» возмущенного варварством, проявленным в отношении кодекса: «Неки лудак 20 инициала ове књиге исекао и њу осакатио» («Какой-то безумец вырезал из этой книги 20 инициалов и ее изуродовал» – там же). Сведения архимандрита Антонина позволяют установить происхождение кодекса из Карейской келлии (в литературе не засвидетељствавнное – см.: Богдановић Д. Каталог. С. 20, 29–30) и время, не позднее которого кодекс лишился части своих инициалов. 2 листа из рукописи находятся в собрании В.И. Григоровича – РГБ, ф. 27, № 11/6 (СК XI–XIII, № 336; Васиљев Љ. Три рукописна фрагмента из Лењинове библиотеке у Москви / Археографски прилози. Београд. Бр. 9. С. 35–37, 50–59). Современное местонахождение вырезанных инициалов неизвестно.

159

О иконе Богоматери «Достойно есть» («Кареотисса») см. подробнее примеч. 64, а также: ПЭ. М., 2007. Т. 16. С. 103–105.

160

Предание о посохе в келлии Патерица, принадлежавшем первоначально прп. Савве Освященному, а затем перешедшем к св. Савве Сербскому, отличается большой древностью. Как выяснилось недавно, не позднее конца XV в. оно засвидетельствовано неизвестным русским паломником, посетившим Афон: «Великый Сава Священнный, умирая, заповеда учеником своим сице: „Прииде, чада, по некоторех летех от Сербьскыя земли, Сава именем, архиепископ. Дайте ему от меня благословение, сию икону Пречистую, да паломку, да ножик“. По мнозех же летех в царство (!) прииде в Иерусалим Сава Сербьскы, архиепископию оставя. Ученици же Савины вдаша ему икону, и посох, и нож – есть и доныне в Святой Горе, в монастыре, нарицаемем Пиргль» ( Федорова И.В. «От Странника»: путеводитель по Святой Земле и Афону в сборнике книгописца Ефросина / Книжные центры Древней Руси: Кирилло-Белозерский монастырь. СПб., 2008. С. 191–192).

161

Учеником Феофана Критского был в молодости Доменико Теотокопулос (Эль Греко).

162

Подробнее о ските во имя ап. Андрея Первозванного см.: ПЭ. М., 200I. Т. 2. С. 399–404.

163

Из библиотеки одного монастыря предположено было просить на дом, для снятия фотографией, одной древней литургии. Но при этом встретилось затруднение. Просил рукописи француз. «Как же я дам ее в руки иноверцу? – говорил мне библиотекарь. – Ведь она была некогда на престоле». В другом монастыре почтенный епитроп говорил мне: «Судите сами: прилично ли пред Чудотворною иконою поставить фотографическую машину? Г. Севастьянов, как православный, конечно, этого не сделает». Итак, и православие и неправославие равно затрудняют ход работ экспедиции. Впрочем, справедливость требует сказать, что православие более приобретает, чем теряет.

164

См. книжку: Новый русский скит св. апост. Андрея Первозванного на Афоне, с. 11.

165

Для характеристики Св. Горы можно сказать при этом, что каждый мул имеет свое имя, которое в лаконическом языке дорожном переходило отчасти и к седоку. Одно из животных называлось Французом (потому что куплено было у одного француза, возвращавшегося из-под Севастополя), и оттого, когда слышалось: «Француз, вперед!» или «Француз, постой!», это значило, что сидевший на нем топограф получал в том или другом смысле наставления.

166

Жизнеописание его, составленное Феофаном, я видел в рукописи в Русике.

167

См.: «Nέov Εκλόγιον», изд. Венеции, 1803, с. 327.

168

Магула (Μαγουλα) – нынешнее название келлии. Полагают, что это одно и то же место с древней «безмолвней преп. Саввы, называемого Халда» (Τὰ ἡσυχαςήρια τοῦ οσίου Σαββα, τοῦ ἐπικαλουμένου Χάλδου), о коей говорится в одном акте Филофеева монастыря XI века.

169

Св. Григорий задачею своей жизни поставлял учить других умной молитве и не скрывал своего учительского призвания к тому. Оттого, встретившись однажды с пр. Максимом, он не удержался и спросил его упражняется ли тот в умной молитве. Ответ Максима показал великому учителю, что неучившийся знал едва ли не более учащего. Об этой встрече подробно говорится в «Добротолюбии». По свидетельству той же книги, он устроил в Македонии три лавры. В жизнеописании Максима сказано, что слава Григория «дошла до царей земли Андроника, Александра (?), Степана и Александра». Известны его восторженные песни св. Троице, поемые на воскресной полунощнице.

170

Вероятно, речь идет о Евангелии тетр Филофеу, 33, датируемом ныне X в. (см.: Οι θησαυροι του Αγιου Oρους... Т. 3. Ф. 307). Исследователи и путешественники XIX в. постоянно отмечают, что афонские монахи принимают греческие унциальные рукописи за уставные славянские (см., напр.: Григорович В.И. Очерк путешествия по Европейской Турции. 2-е изд. М., 1877 (репринт – София, 1978; далее – Григорович В.И. Очерк...). С. 83: «Сколько раз выдавали они мне за словянскую греческую рукопись, писанную уставом! Привыкнув видеть уставные словянские книги, полагают, что устав есть только их примета»).

171

Через неделю он принес мне каталог, известив меня, что успех его стоил ему позорного остракизма со стороны дружественной до тех пор обители. Передавая библиотекарю экземпляр составленного им каталога, он проговорился, сказав, что делал его по моему поручению и что другой экземпляр имеет передать мне. За это ворота монастыря затворились ему навсегда. Не жалуюсь на подобное обращение с нами – исследователями (на взгляд старцев – собирателями) памятников книжной древности. Св. Гора имеет право не доверять нам. Но жалею, что отнимается надежда на приведение в известность всех древних рукописей афонских. Требуется, чтобы составилась для этого ученая комиссия из пользующихся доверием старцев лиц – наибольшею частью греков, частью русских. Мысль об этой комиссии я уже пускал в ход в Афинах. Представляю ее теперь и на суд России. Надобно спешить оглашением перед всем светом того, что уцелело в библиотеках Востока от письменности византийской. Много охотников преследуют эту редкую дичь, вооруженные оружием – если не всегда крепким, то большею частью – метким, если не всегда отнимая ее у науки, то не всегда и даря ее науке. – В поощрение бедного трудолюбца я сообщаю к сведению любопытных составленный им каталог. См. в конце статьи.

172

Если я ошибаюсь в своих филологических заключениях, пусть вина падет на словесный факультет Афинского университета, который до сих пор не позаботился просветить мир историею нового языка греческого. Темное слово νερον большею частью производят от итальянского: πένο = «черный». А строгие эллинисты считают его в этимологическом родстве с Νηρευ? = «бог морской» и с известными в нашей пиитике нереидами, производя последнее от νέω «плыву» и ῥέω – «теку», – обоих вместе, тогда как славянист, конечно, не упустит случая греческого нирея вывести из нашего ныряю. Нынешние уменьшительные греческие окончания существительных на ιτζα и ιτζι есть, бесспорно, славянская форма. Она теперь – всеобщая; но была ли такою же в XI веке, неизвестно.

173

Летосчисление от Р. X. встречается и в двух хрисовулах той же «Истории». Не есть ли уже это – прибавка переписчика?

174

Эпизод со стаканом или банкой варенья, для завязывания которой игумен Каракала вырезал ножом лист из пергаменной рукописи, связан с путешествием на Афон в 1837 г. английского путешественника Р. Керзона, приобретшего на Св. Горе значительную коллекцию греческих и славянских рукописей (см.: Curzon R. Visits to Monasteries in the Levant. London, 1910 (1-е изд. – 1849). P. 365–366; Костић В. Све та Гора, виђена очима енглеских путописаца (1750–1850) / Четврта казивања о Све тоj Гори. Београд, 2005. С. 366).

175

Ни Caracalla не есть латинское, ни καρακαλος – греческое слово. Латинское производится из древнегалльского, означавшего какую-то длинную одежду. А греческое? Κάρα (череп) и καλὸς (хороший) не связываются ни логически, ни грамматически. Что же? остаются русские каракула и каракуля... Мы сейчас увидим, что появление в монастыре Каракаллы славянской стихии не есть вещь невозможная.

176

Так. Но приобретаемые иноком купеческие взгляды, речи и приемы, но уныние при неудаче торга, но злое соревнование торгующих, но неизбежное желание выказать товар лицом и след<овательно> тысяча уловок утаить его несовершенства, но шум базарный, но промышленный дух мирских жителей Кареи, и пр. и пр.? Нет, не так!

177

Systeme «d’oeuf boeuf», – как назвал ее присмотревшийся к ней француз.

178

Никифор I Φοκά, славный в византийской истории полководец, родившийся в 912 г., возведенный на престол в 963 г. и убитый 10/11 декабря 969 г. Историки византийские называют его бессердечным, скупым, грабителем, Люитпранд – безобразным по душе и телу; а св. Афанасий не находит слов, чтобы восхвалить его высокие нравственные совершенства. Он доводился племянником преподобному Михаилу из фамилии Малеиных, в монастырь коего ходил часто, где и познакомился с Афанасием. В своем «уставе» преп. Афанасий довольно подробно говорит о Никифоре, «великом в мужестве и добродетели, хранением и блюдением ума, продолжительнейшими постами, напряженными бдениями и постоянным почиванием на земле превосшедшем живущих в горах монахов, коего подвигов и целомудрия и передать словом не можно». Дружественные отношения их между собой, конечно, не могли заставить преподобного говорить ложь. Кедрин уверяет, что занять престол побудила Никифора страсть к царице Феофане, с которою он и прежде был в сношении. А св. Афанасий, видевший Никифора уже после брака с царицею, говорит, что царь с клятвою уверял его «καὶ τῆς γυναικὸς μηδεμίαν ἐπιςροφὴν ποιῆσαι». Довольно неясные обстоятельства женитьбы Никифоровой не позволяют сделать окончательного заключения об отношениях между супругами. Тот же Кедрин говорит, что царица отвращалась сожительства с Никифором. Подосланные ею убийцы нашли его не в спальне и не на ложе царском, а где-то в другой комнате спящим на полу под медвежьей кожей на войлоке. Здесь виден, конечно, тот самый Никифор, которого затрудняется достойно восхвалить св. Афанасий. Вставщик Кедриновой летописи говорит, что Никифор «φρονήσει δὲ κὰι σωφροσύνῃ πάντων κατευμεγεθει τῶν κατ’ ἐκείνην τὴν γενεὰν γεγενημένων ἀνδρῶν». Лучше этой похвалы и не нужно для друга Афанасиева. Из великолепной эпитафии, сделанной несчастному государю митрополитом Мелитинским Иоанном, современником его, мы просим у читателя позволения выписать следующие четыре стиха.

179

Т. е. Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия. Из сего видно, что св. Афанасий «святым и благим» царем называет имп. Василия Багрянородного, прозванного «болгаробойцем». Видно также, что завещание писано после 975 года, в котором умер Цимисхий. Императоров тогда было двое: Василий и Константин – братья. Образ выражения св. Афанасия подтверждает слова историков о том, что Константин, хотя носил титло императора, но не царствовал, пока жив был брат его. Факт замечательный: все три императора, столько непохожие друг на друга и столько причин имевшие действовать вопреки один другому, равномерно покровительствовали св. Афанасию.

180

'Ό ἐπὶ Κανικλείου – придворная должность значения не совсем теперь ясного. Дюканж не различает ее от должности логофета.

181

Кто таков был сей патриций Никифор? С вероятностью полагать можно, что это был кто-нибудь из той же фамилии Фок a ́ , и именно – братний внук императора Никифора (сын Варды († 989), сына Льва, младшего брата Никифорова), убитый в походе против абхазцев в 1019 или 1020 г. – Отчего сын, а не отец, избирается св. Афанасием в блюстительство Лавре, причиною этому могло быть то, что в 967 г. Варда возмутился против Василия и объявил себя императором.

182

Лавра сия есть нынешний Иверский монастырь афонский. Многократно упоминаемый св. Афанасием Иоанн есть чествуемый обителью один из трех ктиторов ее. В монастыре его есть акт, писанный рукою его в 985 г., коим св. Афанасий дарил ему один хрисовул своей Лавры.

183

Μὴ ὄντας πνευυματικούς καὶ λογίους. Последнее слово мы переводим: умны. Но это не точно. Λογιο? = словесный – значит человека вместе и смысленного и ученого. Оно равносильно слову γραμματισμένο? – грамотный, или грамотей. Видно, что великий Отец очень ценил τοὺς λογ́ους. Он делает далее оговорку, что и все вообще братия суть πνευματικοὶ καὶ χρήσιμοι καὶ φρόνιμοι, но тем самым показывает, что οἱ λόγιοι между ними были немногие. Подписи иверского акта уверяют, что действительно почти все братия были ἀγράμματοι.

184

Антоний сей упоминается нередко в житии преподобного. Он был наиболее приближенным учеником его. Св. Афанасий называет его своим. Его подпись на сказанном акте следует непосредственно за Афанасиевою. Слова и братий его дают знать, что он настоятельствовал какою-нибудь обителью.

185

Из двух Иоаннов, подписавшихся под сказанным актом, первый представляется малограмотным. Едва ли потому он мог быть «каллиграфом». Второй подписался по-латыни, был, след<овательно>, итальянец и еще менее потому мог называться именем, очевидно содержащим намек на доброписание греческое.

186

Под актом подписались два Феофана, оба – пресвитеры.

187

Игуменом после св. Афанасия избран некто Евстратий, как свидетельствует о том греческое жизнеописание преподобного.

188

Проснувшись, он (Никифор) облокотился правою рукою на землю и поднял голову. Лев Авалантий ударил по ней обнаженным мечом и рассек череп. Тогда его подняли с постели и повели к Цимисхию, сидевшему на царском ложе. Долго его ругали, поносили, бесчестили. А он ничего не говорил, кроме слов Господи, помилуй! Богородица, помогай» (Кедрин). Замечательная кончина двух друзей.

189

В Четьи-Минее монеты названы златщы и цаты. Так же и в рукописном славянском житии преподобного. Но в греческом житии его стоит: μιλιαρήσια и φόλλέις. Первым означается серебряная монета ценностью в наш четвертак. Вторым – медная в 40 лепт, или 10 коп. сер<ебром>.

190

Росписи собора выполнены в 1535 г. Феофаном Критским с сыновьями и считаются лучшими из его работ (ПЭ. 2004. Т. 7. С. 391).

191

Мозаическая икона «Иоанн Богослов в молчании» датируется XIII в. (там же. С. 392).

192

«Мемвраны» – здесь «рукописи на пергамене».

193

Наилучшую вещь из материала мраморного,

194

Трапезная, возведенная первоначально при св. Афанасии, перестроена в 1527 г. (ПЭ. 2004. Т. 7. С. 392), соответственно, не ранее этого времени датируется и живопись, выполненная критскими мастерами.

195

Это уже живописная licentia poёtica, вполне стоящая исправительного приговора, заключающегося в известном двустишии: «Talia carmina ba» et cæt.

196

τοῦ Γ̓δρολογίου τὸ σύσσημον. Надобно полагать, что св. Афанасий воспользовался проведенною с гор в монастырь водою и устроил часы с механическим боем в известные, определенные времена.

197

Διὰ τῆς ἔμπροσθεν κιγκλίδος. Как место подобной решетки, так и прохождение северною стороною храма остается необъяснимым. Церковь Св. 40 мучеников существует и теперь с северной стороны храма, пристроенная к нему в линию притвора; но сообщения с самим храмом она не имеет.

198

Т. е. главной или середней двери храма, ведущей в него из притвора.

199

Διὰ τοῦ δεξιου ἐυκτηρίου. Очевидно, разумеется здесь придельный храм Св. Николая. Имея в виду нынешнее положение церкви, трудно понять, как можно пройти через него во внутренность собора.

200

Τοῦ ἰλαςηρίου. Видимо, разумеется св. престол, хотя в «тайном созерцании» патриарха Германа ἰλαςήρίον отожествляется с θυσιαςήριον – вообще. В древности не было одной общепринятой и строго разграниченной терминологии. Самое слово θυσιαςήριον у патр. Германа подлежит еще толкованию.

201

Известное слово св. Григория Богослова.

202

Т. е. на вечерни.

203

Замечательно.

204

Что означает тогда? Время от Воздвижения до четыредесятницы или самую четыредесятницу? Равным образом что значит: стояния три?

205

Относить ли все сказанное здесь к панихиде или к повечерию, после которого указывается совершать панихиду? Вообще то, что говорится в уставе св. Афанасия о повечерии, представляется не совсем ясным. Достойно замечания, что как здесь, так и вообще в древних греческих рукописных уставах слово повечерие всегда встречается во множественном числе: τὰ ἀπόδειπνα; при чем, впрочем, не надобно разуметь повечерий «великого и малого». Подобного различения повечерий в древности, кажется, не было. Та часть повечерия, которая теперь известна под именем малого повечерия, судя по уставу св. Афанасия, не употреблялась во время его в виде особого последования. Другого рода сокращения полного повечерия встречаем мы здесь – не столь значительные, каково нынешнее малое повечерие. Но из чего состояло само «полное» повечерие, устав не говорит. Спросить же об этом не неуместно. Ибо уже в XIV веке (напр. в принадлежащем мне греч. типике 1392 г.) встречается разность тогдашнего повечернего последования от нынешнего великого повечерия.

206

Невольно бросается в глаза это разительное противоречие Афанасиева устава с нынешним нашим обычаем начинать рождественскую и крещенскую утреню великим повечерием. Говорю нашим. Ибо в Греции так как утреня дней сих обыкновенно бывает с утра, то и начинается утренним последованием. Меня с недоумением спросили раз в Афинах, чем начинаем мы нашу рождественскую утреню. Полагая, что подобное недоумение относится к роду повечерия – великого или малого, я приготовился отстаивать свой обычай читать повечерие великое, но к удивлению услышал, что никакого повечерия не положено читать ни на рождественской, ни на крещенской утрени. Я сослался на устав, но еще к большему удивлению моему не нашел в нем себе поддержки. В нынешнем типике греческом не сказано ни слова о повечерии. А в начале утрени указано только совершать литию. Тогда у меня еще не было вышеупомянутого рукописного устава, в коем, согласно с нашим славянским уставом, указывается начинать всенощное бдение на Рождество Христово и на Богоявление «повечериями» (ἀρχόμεθα τῶν ὰποδείπνων). Кажется, однако же, что верны и древнее указание, и нынешний обычай греческой церкви. Первое верно, поколику дело идет о всенощном бдении, последний – поколику имеется в виду утреня. Ибо неестественно, в самом деле, по миновании ночи читать молитвы вечера. Этим предполагалось бы одно из двух: или – что христианин лег спать, не помолившись Богу (наших молитв «на сон грядущим» в греч. церкви нет), или – что он не спал целую ночь.

207

Что утрояем, неизвестно.

208

Каких стихов? По-видимому – тропарей в песнях канона.

209

Τὸ μεθέορτον. Затемняющее смысл речи выражение.

210

Διπλῶς. Трудно понять смысл подлинника.

211

Ο κανών. Канон или правилсР. Нельзя решить, что именно.

212

Видно, так. обр., что канон минеи в Великий пост обыкновенно оставлялся.

213

Ἀφορίςρα. Не придумаем более пригодного слова.

214

Τὸ παραθεῖναι. Может означать и седание за стол, и подачу чего-нибудь на стол. О первом уже говорено было выше. Оттого мы придали слову последнее значение.

215

Первое из кушаньев названо λάχανον, что значит, в частности, капуста и вообще всякая снедобная зелень. Масла ли три фунта вливать в кушанья (т. е. в котел варебный) или чтобы в каждом из них было весу 3 фунта, неизвестно.

216

Просим извинения за невыразительное слово. По-гречески сказано προσφάγιον – десерт. Не закуска – впрочем.

217

Выражение ἐν ταύταις ταῖς ἁμέραις дает повод к обоюдности. Относить ли разрешение на рыбу, сыр и яйца к одним господским праздникам или ко всем вообще дням пятьдесятницы? Дальнейшее замечание об ужине позволяет предполагать последнее.

218

Замечательное разногласие с нынешним уставом! Об Успенском посте не говорится ни слова. Был ли он тогда в обычае?

219

Подтверждается сказанное выше в примечании о пятьдесятнице. Нельзя думать, чтобы здесь под пятьдесятнщею разумелась только 8-я неделя или седмица между нею и неделею Всех святых. Итак, судя по уставу св. Афанасия, в его время от Пасхи до недели Всех святых не было постных дней.

220

Τῶν ὄπισθεν ἡμερῶν. Выражение неопределенное. Но очевидно, что надобно разуметь дни не рождественского поста, а предшествующего ему мясоястия.

221

Ἔκζεςον – негорячий, простылый. Так, по-видимому, понимать надобно; хотя общеупотребительное значение слова есть горячий. Не разуметь ли под ним мочгеный?

222

Ἁλμαια, по просторечию άρμια, означающее по преимуществу квашеную капусту и др. овощи.

223

В тексте прибавлено сверху другими чернилами, но тем же почерком: «Подобным образом и в среду».

224

Какое на вечерни славословие?

225

Некто Порфирий, проигумен созопольского монастыря Св. Иоанна Предтечи, что на Черном море, бывший потом митрополитом Никейским. Стихотворное «обхождение» (πέριοδος) его Св. Горы напечатано в Монфоконовой: Palægraphia Græsca. 1708 г., р. 501–505. В конце стихов поэт просит у читателя прощения. Есть в чем и есть за что простить его. Непростительно одно – что не сказал нам, когда он жил.

226

Σκύμνού Χίου Περιήγησις. См.: Συλλογὴ τῶν γεωγράφητέεντων. 1807, т. ι, с. 542.

227

Показания, согласные не только в именах городов, но и в том, что у обоих Акрофой занимает среднее место. Вот для сличения оба они – Иродот: Дион, Олофикс, Акро́фоон, Фисс, Клеоны; Страбон: Клеоны, Олофикс, Акр о́ фон, Дион, Фисс.

228

Σκύλακος Καρυανδέως Περίπλους. См. там же, с. 58. Вот его размещение: Скилакс: Дион, Фиос (sic!), Клеоны, Афон-гора, Акр о́ фои, Харадрии, Олофикс.

229

Здесь и далее. «Прокоп», «перекоп» – Ксерксов канал, Провлака, до 1920-х гг. служившая границей Афона.

230

Т. е. о. Эвбея.

231

Халкидикой называется весь македонский полуостров.

232

Фук. кн. IV, гл. 109.

233

Фук. кн. VII, гл. 53 и 54.

234

Мысль о пеласгах – этрусках или трусках встречается, и даже подробно развивается, и у Страбона (кн. 5, отд. 219–221). Но из слов его выходит обратное заключение, а именно, что не этруски итальянские заселяли Элладу, а элладские пеласги переселились в Италию, где и назвались тирринами (этрусками) по имени вождя своего Тиррин а́ Атуя.

235

В 1855 г. в Афинах издана грамматика албанского языка под названием Πελασγικά. В духе той же идеи издается в Греции даже особенная газета.

236

Ἀθῶος – невинный.

237

Вот еще несколько строк из того же письма, отмеченных глубоко грустным красноречием, как бы последним стоном жертвы, обреченной на заклание: «...не думай... я не элегию пишу, – пишу горькую истину. Прошла, прокатилась, умчалась в вечность та пора, когда с пера лились небывалые чувства, когда бумага оживлялась неизвестным мне самому жаром, когда светильник мысли зажигался от чужого солнца... Быстро летят дни моей жизни, и я, как старик при гробе, смотря на блекнущие цветы ее, смотрю, и – черная, несносная, тоска давит сердце. Жадно простираю я взор свой в будущее, как бедуин в ожидании каравана, и не слышу ничего, кроме воя ветров, не вижу ничего, кроме песков и пустыни. Другие веселятся. У меня нет побуждений к веселью. Все вокруг меня радуются. И мне бы радоваться, но – чему? У других есть кому поверить и свое горе и свое счастие, а у меня – я один всегда! Вижу, куда направляются твои подозрения. Ты думаешь, что я болен... О, нет! твои подозрения напрасны. Не искра несчастной, безнадежной любви тлеет в груди моей. Нет. Я чужд всего этого, – я не знаком обольстительным удовольствиям женской привязанности. – Тебе известно, что я близок – уже очень близок – к тому распутию жизни, где поворот в ту или другую сторону решит окончательно борьбу мою. Еще несколько месяцев, и я не буду страшиться учительской ферулы. Но что будет там со мною? Что ожидает меня? О, без сомнения не перстень обручальный. Я не могу, не хочу, не должен возлагать на себя цветочные узы. Какой-то чуждый, неизвестный голос уже давно, притом – беспрерывно, твердит мне: ты не должен соединять своей участи с участью другого лица; иначе ты погиб. Нередко переношусь я мыслью к первым векам христианства – в пески Египта, в пустыни Палестины, в дебри Афона. Мое намерение зреет пока в глубине сердца, в тайне непроницаемой. Желаю и надеюсь, что придет некогда то блаженное время, когда пред лицем неба и земли безбоязненно, безраскаянно дам обет жить для одного Неба. О, как сладостна будет эта минута! Какое счастие она принесет с собою для меня, несчастного!..» и пр. А Б. 26 янв. 1838. – Сладкоуханный цвет этот скосила смерть еще на ученической скамейке, в том же году. Мир и покой вечный душе его.

238

«И наш (имярек) тоже залез было на карулю, да не усидел...» Так рассказывал об одном нашем соотчиче другой соотчич, известный на всей Горе своим бесприкрасным красноречием.

239

Так, под вторым уставом Св. Горы (1046) он подписан 9-м – в ряду всех 32 игуменов. Замечательно, что по возникшему снова вопросу о числе послушников, долженствующих сопровождать игуменов на ежегодный сбор, игумен Лавры, желая остаться на прежнем положении, ссылался на первый устав, но при этом вовсе не упомянул уже о привилегии Павловой. Лавра в это время приобрела уже первое значение на Св. Горе. За ней шли монастыри Ватопедский и Иверский. Прот уступал уже трем сильным игуменам, если не становился прямо излишним. Даже было сделано предложение на сборе, чтобы лаврский игумен являлся в собрание с 6-ю послушниками, ватопедский и иверский – с 4-мя, прот – с 3-мя, а все прочие игумены – каждый с одним. Но аристократический замысл этот не удался. Решено было лаврскому игумену являться с одним или двумя послушниками, как захочет, всем же прочим игуменам, в том числе и проту, – с одним.

240

Седмиостровитяне (έπτανησιοι), с слов Европы, называются в русских географиях ионийцами, а их Седмностровие (ἡ ἑπτάνησος) известно под именем Ионической республики. Все это напрокат взятые термины и понятия.

241

В настоящее время считается установленным, что современный монастырь Св. Павла (с посвящением великомученику Георгию) был основан ок. 1384 г. на месте запустевшей келлии Ксиропотамского монастыря («келия св. Павла») двумя приобретшими ее сербскими монахами знатного происхождения – Антонием из семейства Багашей и Герасимом (в миру Радоня) Бранковичем, братом Вука Бранковича и дядей деспота Гюрга. По этой причине в XV – начале XVI в. представители семейства Бранковичей оказывали монастырю особое покровительство (Синдик Д. Српске повеље у светогорском манастиру Светог Павла / Мешовите грађе. Београд, 1978. Књ. 6 (далее – Синдик Д. Српске повеље...). С. 183–184, 191–192; Суботић Г. Манастир Светог Павла / Казивања о Светоj Гори. Београд, 1995. С. 114–142). В 1409 г. (дата 1401 у Антонина ошибочна) между монастырями был заключен договор, согласно которому они должны были составлять двуединую общность (Синдик Д. Српске повеље…. С. 187–188).

242

В реальности роспись датируется 1552 (7060) г. О дате и причине ее искажения см.: Суботић Г. Манастир Светог Павла… С. 138.

243

В вопросе о личности и времени жизни св. Павла Ксиропотамского (память 28 июля) остается много неясного. В старой литературе его кончину относят к 820 г. (Сергий, архиеп. (Спасский). Полный месяцеслов Востока. 2-е изд., испр. и много восполн. Владимир, 1901 (репринт – М., 1997). Т. 2. С. 227). В настоящее время предполагается, что на Афоне в близкое друг от друга время (последняя четверть X – первая четверть XI в.) обитало два соименных монаха, носивших прозвище «Ксиропотамский» (Папахрисанту Д. Атонско монаштво: Почеци и организациjа. Београд, 2003. С. 129–134), причем второй из них был преемником первого. На Руси не позднее 1530-х гг. получил известность рассказ о св. Павле, принесенный с Афона паломниками или святогорскими иноками, приезжавшими за милостыней (см.: Шмидт С.О. Сказания... С. 362–363; Бобров А.Г. «Повести древних лет». С. 170–171; Буланин Д.М. Легенда о Павле Ксиропотамском / СККДР. Вып. 3. Ч. 3. С. 679–683). Согласно этому преданию, не имеющему, к сожалению, никаких внутренних хронологических ориентиров, Павел происходил из Константинополя, где у него остались два брата, и, очевидно, был скопцом («голоус»). По этой причине его не приняли ни в один из афонских монастырей и он даже не мог быть погребен на Афоне. По этой причине, живя отшельником в отдалении от Ксиропотама, он завещал бросить свое тело после смерти в море. Однако когда ксиропотамские иноки хотели выполнить его волю и вывезли тело в лодке, та чудесным образом поплыла сама собой в Константинополь. В византийской столице ее случайно встретили братья Павла и, узнав о чуде, поведали о нем патриарху, указом которого мощи святого были погребены на Афоне в Ксиропотамском монастыре, где от них стали происходить чудеса.

244

Св. Павел на смертном одре говорил, что он в юности много потерпел от иконоборцев за свою ревность по православию. Он мог принести с собою эту икону. Но вопрос все тот же: что это за Павел, который передавал о себе как о современнике иконоборцев?

245

Предположение, ни на чем не основанное. Мара или Мария выдана за Амурата между 1432–1438 гг. А в год смерти отца, 1451 г., Магомет был уже двадцати одного года. Притом же Магомет не только не честил ее, но и выгнал из дворца, как бы на заточение, в окрестности Св. Горы, чего, конечно, он не сделал бы с собственною матерью.

246

Мара Бранкович († 1487) действительно была не матерью, а мачехой султана Мухаммада II (Завоевателя). Однако судьба ее отнюдь не так драматична, как излагает автор. После смерти султана Мурада она обитала в своем уделе, выделенном ей еще ок. 1447 г., титуловалась «госпожой деспиной» (и даже – в интитуляции грамоты 1479 г. – «царицей и самодержицей» – см.: Острогорски Г. Византиjа и словени... С. 337) и покровительствовала славянским монастырям (в первую очередь афонским). Маре посвящена большая исследовательская литература (см., напр.: Ђук Р. Царица Мара / Историjски часопис. Београд, 1978–1979. Књ. 25–26. С. 53–97; Бошков В. Мара Бранковић у турским документима из Свете Горе / Хиландарски зборник. Београд, 1983. Књ. 5. С. 189–214; Fotic A. Despina Mara Brankovic and Hilandar: Between the Desired and the Possible

247

Неясно, о какой грамоте (хрисовуле) последнего сербского правителя, деспота Георгия (Гюрга) Бранковича (1427–1456), идет здесь речь, поскольку в монастырском архиве их сохранилось не менее трех: 1410, 1419 и ок. 1430 гг. (см.: Синдик Д. Српске повеље... С. 193–198, № 5–7).

248

Форма имени «Вувк» источниками не засвидетельствована.

249

Вероятнее, племянник ее, прозываемый Змеевич. [Прозвище племянника Мары Вука, сына ее брата деспота Григория (Гргура) и героя сербского эпоса, прославившегося борьбой с турками, – не «Змеевич», а «Огненный Змей» (сербск.: «Огаени Зма]»); см. о нем: Новаковиħ С. Посжедни Бранковиħи у историjи и у народном певаау. 1456–1502

250

Автор прав в своих предположениях, хотя его мысль о связи этих драгоценнных предметов с крестоносцами и не подтверждается современными исследованиями. Миниатюры на пергамене, закрытые сверху хрусталем, украшающие складень и крест, действительно датируются второй половиной XIII в. и являются, по всей видимости, работой венецианских мастеров (Οι θησαυροι του Αγιου Oρους... Т. 3. Ф. 207–212, 311–315). Близкую аналогию им (хотя, вероятно, это работа другого мастера) представляют миниатюры, входящие в состав складня из хиландарской ризницы (см.: Манастир Хиладар / Приредио Г. Суботић. Београд, 1998. С. 336–339; Проловић J. Хиландарски диптих и сродна дела венециjанског порекла на Атосу / Хиландарски зборник. Београд, 2004. Књ. 11. С. 133–160, сл. 1–72).

251

Автор в данном случае неправ. Слово «книжница» употреблялось в церковнославянском и древнерусском языке весьма редко, обычно для обозначения библиотеки использовалась калька с греческого «книгохранильница», «книгохранильня» или «книгохранительница» (см.: Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). М., 1991. Т. 4. С. 356; Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1980. Т. 7. С. 198–199, 200).

252

Речь идет о наиболее древних рукописях, поскольку пергамен как писчий материал окончательно выходит из употребления у южных славян на рубеже XIV–XV вв.

253

Библиотека м-ря Св. Павла, являвшаяся в XIX в. третьим по численности и значению собранием славянских рукописей на Афоне, погибла при пожаре в начале прошлого столетия, за исключением рукописей, проданных до этого за пределы обители (см. ниже), и отрывков ряда книг, вывезенных до этого со Св. Горы путешественниками и исследователями (В.И. Григоровичем, еп. Порфирием (Успенским), А.А. Дмитриевским и др.). Так, в собрании А.А. Дмитриевского (СПб., Библиотека РАН) под № 43 хранятся 2 листа из пергаменного болгарского Апостола, переписанного между 1365 и 1368 гг. в Видине (СК XIV, № 18), а под № 46 – лист из пергаменного сербского Часослова, к которому относится также 8-листная тетрадь Парижской Нац. библиотеки, Слав. 56 (см.: Турилов А.А. К отождествлению частей некоторых фрагментированных сербских рукописей XIV в. / Археографски прилози. Београд, 2004–2005. Књ. 26–27. С. 131, 142, 151–152, № 4 (то же (испр. и доп. вариант) / Он же. От Кирилла Философа до Константина Костенецкого и Василия Софиянина: История и культура славян IX–XVI вв. М., 2011. С. 361, 378; № 8)). В собрании современника и хорошего знакомого архим. Антонина, еп. Порфирия (Успенского), находящемся в РНБ, имеются отрывки из ряда рукописей Свято-Павловской библиотеки: 1) 1 л. из «Римского патерика» («Диалогов») папы Григория Великого, сербского извода, 1409 г. (F.I.632); 2) 12 листов (в том числе с миниатюрами и обширным послесловием) из роскошного Евангелия Радослава (F.I.591), переписанного ок. 1427–1429 гг. для Благовещенского монастыря близ Ждрела (см.: Максимовић J. Српске средњовековне миниjатуре. Београд, 1983. С. 123–124; цв. иллюстрации 56–58; Библия 1499 г. и Библия в синодальном переводе: с иллюстрациями. М., 1998. Т. 9 (Приложения. Научное описание). С. 390, 425, 429; Васиљев Љ. Ко jе инок из Далше, хиландарски писар прве половине XV в.? / Осам векова Хиландара. Београд, 2000. С. 399–402); 3) 5 листов из Апостола 1635 г. (F.I.610).

254

В связи с гибелью собрания любые сведения о входивших в него памятниках представляют интерес. Данные, сообщаемые архим. Антонином, касаются лишь сравнительно небольшой его части. Наиболее полное его описание см.: Леонид, архим. (Кавелин). Славяно-сербские книгохранилища на Святой Афонской Горе, в монастырях Хиландаре и Святом Павле / ЧОИДР. 1875. Кн. 1. С. 50–78; Он же. Словено-српска књижница на Св. Гори Атонскоj, у манастиру Хиландару и Св. Павлу

255

Наиболее полное (хотя и не без ошибок) воспроизведение записи писца в Евангелии апракос 1329 г. дано у В.И. Григоровича: 1) Очерк путешествия... С. 21–22; 2) Донесения В.И. Григоровича об его путешествиях по славянским землям. Казань, 1915. С. 63–65. В настоящее время от рукописи сохранилось 13 листов, отождествленных со СвятоПавловским кодексом Н.Б. Тихомировым (СК XIV, № 117, 118): 5 л. в РГБ (собр. В.И. Григоровича, № 11.VIII и 11.IX), 8 л. – Лондон, Британская библиотека, Add.Mss.19393. О писце кодекса и других переписанных им рукописях см.: Турилов А.А. О происхождении и датировке рукописи Гомилиария Михановича / Slavia. 2009. Roc. 78. Ses. 3–4 (In honorem Zoe Hauptova et Helenae Bauerova). С. 461–468; Он же. Милешевский Панегирик и Гомилиарий Михановича – к датировке и происхождению двух древнейших сербских списков Торжественника общего / Он же. От Кирилла Философа до Константина Костенецкого… С. 332–333, 338–340; образцы почерка и орнаментики см.: Djurova A., Dujcev I. Slavonic Manuscripts from the British Museum and Library. Sofia, 1977. Tabl. XXV; Стефановић Д. Палеографске белешке о старим српским и неким другим рукописима у Великоj Британиjи / Археографски прилози. Београд, 1984–1985. Бр. 6–7. С. 102–103; Васиљев Љ. Три рукописна фрагмента из Лењинове библиотеке у Москви / Там же. Београд, 1987. Бр. 9. С. 38–46; Древности монастырей Афона в России: Из библиотек, музеев, архивов Москвы и Подмосковья / Каталог выставки. М., 2004. С. 183 (III.16); Младеновић А., Недељковић J. О Четвороjеванђељу бр. 102 (прва четвртина XIV века) из старе збирке Народне библиотеке у Београду / Археографски прилози. Београд, 2009–2010. Бр. 31–32. С. 69–75.

256

Слово употреблено здесь (в соответствии с терминологией того времени) в более общем значении «восточнославянский», поскольку, как явствует из дальнейшего, книга была переписана в Белоруссии.

257

Из всех других евангелий только в одном, четвертном, есть изображения евангелистов, сделанные по золотому полю.

258

Эта запись на несохранившемся Евангелии XVI (?) в. является единственным в южнославянской книжности свидетельством даты кончины плодовитого писателя и киевского митрополита Григория Цамблака – см.: Дончева-Панайотова Н. Григорий Цамблак и българските литературни традиции в Източна Европа XV–XVII вв. Велико Търново, 2004. С. 124, 147.

259

В других списках сведения об авторе этих полиелейных припевов («припелов») не ограничиваются только именем. Его называют «бывшим логофетом воеводы Мирчи», т. е. правителем канцелярии валашского господаря («воеводы») Мирчи Старого (1386–1418). Судя по тому что среди «припелов» присутствует величание св. Савве Сербскому и нет имен никаких других славянских святых, Филофей был сербом по происхождению.

260

Речь идет о Псалтыри с восследованием, напечатанной в 1569–1570 гг. в Венеции, в типографии Иеронима («Иеролима») Загуровича, печатником Яковом Крайковым из Софии (см.: Гусева А.А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI в.: Сводный каталог. М., 2003. Кн. 1. С. 363–365, [382–386] (рис. 46.1–46.6), № 46). «Портрет какого-то эфиопа» в конце книги – типографская марка («белег») И. Загуровича, изображающая голову мавра в пышном картуше.

261

Упоминание «русской грамоты» в сочетании с именем славянского первоучителя в сербской рукописи объясняется широким распространением русских книг (как печатных, так и рукописных) в XVII в. в Сербии и на Афоне. Дата 906 (6414) год не имеет, естественно, отношения к деятельности Константина-Кирилла Философа, скончавшегося в 869 г., а представляет какое-то позднее искажение, неудивительное, если учесть возраст списка (1668 г.).

262

[?]

263

Неканонические молитвы, в том числе от укуса змей и от кровотечения (обычно переведенные с греческого), широко распространены в средневековой славянской письменности начиная по крайней мере с XII в. Старшие их примеры представлены в нижнем слое палимпсеста в сербском Евангелии апракос кратком из собрания Греческого патриархата в Иерусалиме, Слав. 19 (см.: Иванова К. За един ръкопис с палимпсест от библиотеката на Йерусалимската патриаршия / Palаeobulgarica. 1994. № 2. С. 26–27). Еще ранее (уже в X в.) подобные молитвы помещались на свинцовых амулетах (Попконстантинов К. Евангельские тексты в эпиграфических памятниках средневековой Болгарии / Остромирово Евангелие и современные исследования рукописной традиции новозаветных текстов. СПб., 2010. С. 101–105), нередко они включались даже в богослужебные книги (преимущественно требники).

264

Помимо списка 1387 г. Хроники Амартола («Летовника»), в библиотеке Пантелеймонова монастыря имеется еще одна книга (Слав. 28), принадлежавшая в XIX в. обители Св. Павла (у Антонина не упоминается), – сербский сборник аскетических сочинений, переписанный в 1364 г. монахом Дионисием (Tachiaos. The Slavonic Manuscripts... P. 77–79), вероятно, в Хиландаре.

265

Сборник торжественных слов и поучений («Книга, глаголемая Цамблак»), написанных прославленным болгарским мастером церковного красноречия конца XIV – первой четверти XV в. (и киевским митрополитом в 1416–1420 гг.) Григорием Цамблаком, широко известен в русских списках XV–XVII вв. (см.: Дончева-Панайотова Н. Григорий Цамблак и българските литературни традиции… С. 246–281; Бегунов Ю.К. Творческое наследие Григория Цамблака. Велико Търново; Женева, 2005. С. 99–111), но в южнославянской традиции утраченный святопавловский список был единственным (сохранилась, впрочем, копия с него, сделанная в 1845 г. еп. Порфирием (Успенским), – С.-Петербург, РНБ, F.I.586).

266

Оно также скопировано еп. Порфирием в указанной рукописи (Дончева-Панайо това Н. Григорий Цамблак и българските литературни традиции… С. 260).

267

Несмотря на крайне строгую художественную оценку автора, гибель Пролога с изображениями святых представляет невосполнимую утрату для истории южнославянских культур. Не известно более ни одного южнославянского лицевого списка Пролога, а в данном случае речь может идти к тому же о рукописи весьма древней (не позднее XIV в.).

268

О времени жизни и личности св. Павла см. выше, коммент. 96.

269

Автор, безусловно, прав в своих сомнениях по поводу названного свидетельства.

270

На долю Ксиропотама, близ которого есть единственная на полуострове пристань и где столько отыскивают языческих древностей, «Афиниада» не оставляет ничего. И поделом ему!

271

Слышно, что в приморской башне, где была старая арсана́, также есть кусок мрамора с эллинскою надписью, вкладенный в стену.

272

От Самсона или св. Сампсония – по говору великорусских, и от Лэва – по мове малороссийских поклонников святыни древлепрестольного города. Замечательная характеристика поклоннических взглядов северной и южной Руси! [См. выше коммент. 2; здесь, вероятно, уместно напомнить, что Самсон и Сампсоний – разные имена. – А Т]

273

Валашским воеводой и ктитором монастыря Св. Павла в означенное время (1688–1714) был Константин из рода Брынковяну. Румынской Церковью почитается в настоящее время как святой.

274

Сведения помянника относятся к концу XV – первой трети XVI в. Речь идет о великом князе Московском Иване III Васильевиче († 1505), его сыне Василии III († 1533) и первой жене этого последнего Соломонии Сабуровой (пострижена в монахини в 1522 г.). Варлаам – монашеское имя великого кн. Василия III, принятое им на смертном одре.

275

С удовольствием мы осведомляемся, что старцам Святопавловской обители дозволен милостынный сбор в России на их прекрасную церковь. – Замеч. 1860 г.

276

Сведения эти, как показано выше (см. комментарий 96), никоим образом не подтверждаются.

277

Сомнителен мне этот Δῆμος Ἀθηνοδώρου. Эллинские димы редко носили имена частных лиц.

278

Согласно наиболее обоснованной версии (Кораћ Д. Света Гора… С. 135; ПЭ. М., 2007. Т. 15. С. 359), монастырь был основан прп. Дионисием Афонским между 1356 и 1362 гг.

279

Росписи трапезной монастыря Дионисиат выполнены (по крайней мере частично) мастерами критской школы в 1603 г. (ПЭ. М., 2007. Т. 15. С. 364–365). Представленная здесь иконография Апокалипсиса сложилась под явным влиянием соответствующих гравюр А. Дюрера.

280

На одной из этих икон, датируемой ок. 1375 г., Предтеча изображен фронтально в паре с ктитором монастыря, трапезундским императором Алексием III (см. о нем следующий комментарий), в руках они держат модель собора (см.: Οι θησαυροι του Αγιου Oρους... 1997, № 2.29; ПЭ. М., 2007. Т. 15. С. 359).

281

Алексий III – трапезундский император из династии Великих Комнинов (1349–1390).

282

О чудотворной мироточивой «Акафистной» («Мироточивая», «Похвала Богородице») иконе Богоматери, выполненной в технике восковой мастики, см. подробнее: ПЭ. М., 2007. Т. 15. С. 365; Татић-Ђурић М. Чудотворне иконе... С. 68–69.

283

По свидетельству Барского, не подтверждаемому «Путеводителем».

284

В настоящее время монастырская библиотека насчитывает ок.10.000 томов книг XV–XX вв. и ок. 1100 греческих рукописей IX–XX вв. и является четвертой по значению на Афоне (ПЭ. М., 2007. Т. 15. С. 365–366).

285

По уверению Барского, хрисовул сей писан на бумаге. Это достойно удивления. Изображениями ктиторов восхищается Фалмерайер. [Хрисовул трапезундского императора Алексия III Великого Комнина 1374/1375 г. действительно написан на бумаге (итальянского производства), что хорошо видно даже на репродукциях (см., например: Oi thisaypoi tu Arioy Opoyc... Athinai, 1973. Ф. 445–446, № 13.19). Это редкий образец роскошной иллюминованной грамоты XIV в., вы- полненной на этом писчем материале. – А. Т.

286

Согласно новейшим исследованиям, монастырь основан между 1310 и 1314 гг. Подробнее о его истории см.: ПЭ. М., 2006. Т. 13. С. 88–90.

287

В настоящее время основателем монастыря считается греческий монах, ученик прп. Григория Синаита Григорий Новый († ок. 1380 г. в Сербии). См. о нем: ПЭ. М., 2006. Т. 12. С. 725–727; Т. 13. С. 88–89.

288

«Путеводитель» называет ее главою св. Григория Богослова, которой мы уже поклонялись в Ватопеде. Григориатская, как мне объяснили, принадлежит св. Григорию-отцу, а ватопедская – сыну.

289

Мария Асенина Палеологина была женой Александра, сына молдавского воеводы Стефана III Великого, правившего в 1457–1504 гг. (ПЭ. Т. 13. С. 95).

290

Барский в числе их видел мощи (и именно главу) св. Марка. Какого – не сказал. «Путеводитель» молчит о Марке, и взамен его говорит о мощах св. пророка Наума. В другой раз, так[им] обр[азом], мы встречаемся на Св. Горе с останками пророческими.

291

Монастырь Симо(но)петра был возобновлен ок. 1363 г. сербским деспотом сербского происхождения Иоанном Углешей – Кораћ Д. Света Гора... С. 132–133.

292

Один игумен из епархии Илийской (Кор. Греч.) уверял меня в Афинах, что у него также есть малая часть (спинной позвонок) от мощей св. Варвары.

293

Увлекшись мирским духом осуждения, я также имел слабость бросить камень в Панэллинский Панепистимий, захваченный, так сказать, на месте преступления. «А что? – говорил я московскому бывальцу. – Вот вам и ученье ваше! Все Афины, да Афины! – А у вас в М[осковском] У[ниверситете], – выпалил он снова, – все безбожники!» – Такой не только непомерный, но и прямо безмерный приговор почтенного отца заставил меня вспомнить нашу умную пословицу о «заднем уме». Припомнилась и другая неблагозвучная пословица: «Когда держишь пост, подожми хвост».

294

Т. е. прп. Антоний Печерский.

295

Скепсис автора в отношении лиц и событий средневековой южнославянской истории объясняется уровнем развития отечественной славистики в период его обучения в Киевской духовной академии.

296

Анфим VI (Иоаннидис), патриарх Константинопольский в 1845–1852 (с перерывом в 1848) и в 1853–1855 гг. Его второе пребывание на патриаршем престоле совпало с началом Крымской («минувшей») войны 1853–1856 гг. Жизненный путь и церковная карьера этого иерараха не закончились в Эсфигмене. В 1871 г. он был в третий раз возведен на патриарший престол и ушел на покой 30 сентября 1873 г. (ПЭ. М., 2001. Т. 2. С. 719).

297

После многократных отзывов наших о несовершенствах русского иконописания читатель вправе требовать от нас, чтобы мы яснее обозначили недостатки его. Предмет этот требует длинного и обстоятельного рассуждения. Вкоротке можно следующее советовать нашим иконописцам: 1) не изображать Иисуса Христа ни с державою, ни со скипетром, а только с Евангелием. 2) Строго беречься от всякой манерности и живописности в изображении Богоматери. 3) Не изображать ангелов ни обнаженными, ни играющими, ни в виде одних голов с крыльями. 4) Св. Предтечу не одевать в вывороченный мех. Его одежда «от влас велблуждь» не значит верблюжину, а ткань из верблюжьей шерсти – власяницу. 5) Пророков Моисея и Илию не писать первого – с бородою, с завитыми вроде рогов волосами и с скрижалями, украшенными римскими цифрами, а второго – с ножом. 6) Апостолам не давать в руки: Петру – ключи, Павлу – меч, другим – других принадлежностей их страдания, а писать их с книгою или свитком, как благовестников Евангелия. 7) Мучеников и мучениц изображать с одним четвероконечным крестом в деснице, без ветвей пальмовых и без орудий их страдания. Св. Георгия и Димитрия изображать предпочтительно в положении стоящего пешехода, нежели несущегося всадника. Корон не возлагать ни на кого, воинских шлемов – тоже. 8) Древних святителей писать без митр, без панагий, без наперсных крестов, без далматиков (в фелонях), без орлецов, без жезлов, с одним Евангелием, держимым скрытою под фелонью рукою. 9) Монахов изображать с остриженными волосами, с откинутым за плечи черным кукулем, в короткой коричневой мантии и в такого же цвета длинном хитоне. і0) Вообще же святых мужского пола изображать с открытою, а женского – с покрытою головою. Довольно пока сказать и это. Можно разве пожелать еще, чтобы в надписаниях св. икон не встречались удлиненные формы имен: Сампсон ий, Спиридон ий, Харитон ий, Кондрат ий, Параскев ия, Иулиан ия и пр.

298

Версия о том, что прп. Антоний Печерский подвизался в Эсфигмене, в настоящее время не принята наукой (см.: ПЭ. С. 603; М., 2002. Т. 4. С. 146).

299

«Святогорец» дивился молчанию Барского и видел в нем «немаловажную загадку, которой он никак не мог разрешить». Дивлению его можно удивляться.

300

Письмо обители (к блаженной памяти митрополиту киевскому Филарету) с заявленным в первый раз преданием о св. Антонии я читал в свое время в Киеве. Выражений его не припомню; но оставленное им впечатление исторической неудовлетворительности мне памятно.

301

В настоящее время в монастырской библиотеке насчитывается 372 греческие рукописи (в том числе 75 пергаменных) и 2000 книг (ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 129).

302

Ἐπὶ Νέρωνος τοῦ καίσαρος Ρωμαίων ἐμαρτυρησέν αὐτόθι Παῦλος Ἀπόστολος ξί θει τὴν κέφαλὴν ἀποτμηθεὶς ἐν τῷ τριακοστῷ καὶ ἕκτῳ ἔτει τοῦ σωτηρίου πα θους, τὸν καλὸν ἀγῶνα ἁγωνίσαμένος ἐν Ρώμῃ, πέμπτῃ ἡμέρᾳ πανέμου μηvὸς ἤτις λέγοι τὰν παρὰ ῥωμαίοις ἢ πρὸ τριῶν καλανδῶν Ἰουλίων. Καθ ἢν ἐτελειώθη ὁ ἅγιος Ἀπόστολος Παῦλος, τῷ κατ̔ αὐτὸν μαρτυρίῳ ξ ‘ καὶ θ‘ἔτει τῆς τοῦ Ζωτῆρος ἡμῶν Ἰησοῦ Χριστοῦ παρουσίας. Ἔστιν οὖν ὁ πᾶς χρόνος ἐξ οὗ ἐμαρτύρησε τχ ἔτη μέχρι τῆς παροὺσησ ταύτης ὑπατεύας, τετάρτης μὲν Ἀρκαδίου, τρί της δὲ Ὁνωρίου, των δέω ἀδελφῶν αὐτοκρατόρων αὐηούστων. Θ́ ἰνδ. τῆς πέντε καὶ δεκαετηρινῆς περιόδου μὴν ἰουλίῳ κθ‘. Замечаемая в заметке неправильность, конечно, должна быть приписана переписчику.

303

Другой вариант славянского названия монастыря, более близкий к греческому, – Свимен.

304

Он полагает даже, что монастырь мог получить это имя от известного из Пате- рика печерского Симона-варяга. Вследствие чего и эсфигменское предание о пр. Антонии не должно казаться странным.

305

Когда я выхвалял эти черты бывшего первосвятителя перед одним архиереем, проживающим также на покое на Св. Горе, старец простодушно заметил, что для упражнения в смирении есть места и менее открытые, чем монастырский двор. Самого же его я застал за работою, которую он всячески старался скрыть от меня. Он обрубал холщовый носовой платок... На благодатной Горе есть чему поучиться даже и тому, кто век живет и век учит!

306

Все бывшие патриархи Вселенские удерживают за собой титул всесвятейшего.

307

Небольшой монастырь св. Василия (пирг Хрусия), представляющий укрепленную обитель на морском берегу, защищающую хиландарскую пристань, сооружен в 1300–1302 гг., в правление короля Милутина, и не является древнейшим Хиландарем (см. о нем: Живоjиновић М. Историjа Хиландара. Београд, 1998. Књ. 1 (Од оснивања манастира 1198 до 1335 г.). С. 141–142, 145–147, 184–187; Манастир Хиландар... С. 187–204). Автора ввело в заблуждение святогорское наименование этого архитектурного комплекса «старым монастырем» (но не «старым Хиландарем»).

308

Отношение автора к архитектурным и художественным достоинствам хиландарского собора (возможно, в пику Григоровичу-Барскому) носит несколько предвзятый характер. В современной искусствоведческой литературе храм, возведенный во втором десятилетии XIV в., оценивается как памятник исключительного значения, оказавший воздействие на всю позднейшую архитектуру Афона, включая греческие монастыри (см.: Бошковић Ђ. Манастир Хиландар. Саборна црква: Архитектура. Београд, 1992; Ненадовић С. Осам векова Хиландара: Грађење и грађевине. Београд, 1997. С. 59–124; Кораћ В. Архитектура католикона манастира Хиландара: између Атоса, Србиjе и Цариграда / Осам векова Хиландара... С. 457–466). Заблуждается автор и в отношении происхождения строителей, которые были по преимуществу греками.

309

С учетом датировки строительства и росписи хиландарского собора (см. комментарии 140 и 142) речь может идти о времени не ранее первой четверти XIV в.

310

В настоящее время завершение росписи монастырского собора датируется 1321/1322 (6830) г. (см.: Марковић М., Хостетер В.-Т. Прилог хронологиjи градње и осликавања хиландарског католикона / Хиландарски зборник. Београд, 1998. Књ. 10. С. 201–218; Манастир Хиландар… С. 221). Фигурирующая у архим. Антонина дата 1293 (6801) г. возникла в результате неверного прочтения в находившейся под записью ктиторской надписи короля Милутина на стене соборного притвора (препраты) буквы Л (числовое значение 30) как А (числовое значение 1). Уточненная датировка вполне согласуется (в отличие от прежней) с историческими свидетельствами надписи.

311

Древняя роспись собора к настоящему времени расчищена из-под записей XIX в.

312

Славянские надписи появились на фресках лишь при поновлении в начале XIX в., первоначально они были греческими (примеры см.: Манастир Хиландар… С. 237, 245).

313

Отсутствие сих букв на изображении Иисуса Христа, выданное мною (в статье V) за верный признак древности изображения, по-видимому, должно потерять приписываемую ему археологическую силу. В «Афонском Патерике» помещено в переводе жизнеописание пр<еподобного> Феофила Афонского, из коего видно, что протатская церковь расписана при проте Серафиме, т. е. в XVI столетии. Я достал себе выписку из греческого жития преп. Феофила и убедился, что перевод его верен. Такое решительное свидетельство против принятой мною системы заставляет меня если не отказаться от нее, то доставить другому случай не увлекаться ею. Ради чего и делается это примечание. 1861 г.

314

Напротив, древность сохранила нам заповедь о том, что цвет одежды иноческой должен быть φαιός, т. е. серый или, точнее, желтовато-бурый, общий и теперь на Св. Горе.

315

Число русских икон конца XV (?) – XVII в. в Хиландаре довольно значительно, большинство их в настоящее время находится в ризнице (см., напр.: Манастир Хиландар… С. 288–289).

316

Древнейшее монастырское предание, записанное около 1559 г. в Москве со слов членов хиландарского посольства, относит создание чудотворного образа «Троеручицы» к XIV в. и отличает ее от иконы, исцелившей св. Иоанна Дамаскина (см.: Турилов А.А. Рассказы о чудотворных иконах монастыря Хиландар в русской записи XVI в. / Чудотворная икона в Византии и Древней Руси. М., 1996. С. 517–519, 523 (то же (расширенный вариант статьи)

317

Мироточивые мощи св. Симеона Сербского († 1199 г.) в 1208 г. были перенесены его сыном, св. Саввой, в Сербию и положены в основанном отцом монастыре Студеница. В Хиландаре находится его первоначальная рака.

318

Речь идет о напрестольном пергаменном Евангелии апракос XIII–XIV вв., Хиландарь, Греч. 105 (ср.: Сава Хиландарац. Историjа манастира Хиландара / Приредио и поговор написао Т. Jовановић. Београд, 1997. С. 149). Монастырское предание XVI в. называет его «Евангелием императора („царя“) Юстиниана» и связывает его появление в Хиландаре с путешествиями св. Саввы Сербского на Восток (см.: Турилов А.А. От Кирилла Философа до Константина Костенецкого… С. 264–273).

319

Виноградная лоза, посаженная, по преданию, св. Симеоном в конце XII в., растет рядом с собором.

320

Сейчас, разумеется, удивительно читать подобные слова архим. Антонина, поскольку в южнославянском богослужении к тому времени произошли ничуть не меньшие перемены, чем в русском.

321

Отмеченный автором факт южнославянского богослужения на Афоне по русским книгам объясняется сочетанием двух обстоятельств: 1) отсутствием у болгар и сербов (живших под османской и австрийской властью) после конца XVI в. собственного книгопечатания и 2) тесными церковно-культурными связями с Россией (см., например: Турилов А.А. Древнерусские (восточнославянские) «влияния» на книжность южных славян / ПЭ. М., 2007. Т. 16. С. 167–171). Восточнославянские издания XVII–XVIII вв. (и даже более ранние) в изобилии представлены в библиотеках южнославянских монастырей как на Афоне (Радавановић J. Руске и румунске штампане књиге XVII в. у библиотеци манастира Хиландара / Археографски прилози. Београд, 1980. Бр. 2. С. 229–326; Он же. Неке ређе руске и украинске штампане књиге XVIII в. у библиотеци манастира Хиландара / Там же. Београд, 1981. Бр. 3. С. 237–298), так и в собственно Болгарии и Сербии (см., к примеру: Дылевский Н.М. Русские и украинские рукописи и старопечатные книги в болгарских книгохранилищах / Исследование источников по истории русского языка и письменности. М., 1966. С. 296–324; Радека М. Прилози о споменицима културе код Срба у Сjеверноj Далмациjи / Срби и православље у Далмациjи и Дубровнику / Альманах. Загреб, 1971. С. 231–233, 238–239, 246–258, 260–261; Атанасов П. Украинские кириллические старопечатные книги XVI–XVII вв. в Болгарии / Советское славяноведение. 1972. № 6. С. 72–83; Он же. Българо-руски литературни връзки през XVII и XVIII в. София, 1986; Мутафчиев П. Из нашите старопланински манастири / Он же. Избрани произведения. София, 1973. Т. 2. С. 266–268, 283–284, 288–289, 294–295, 309–318, 340–341, 343–344, 349–353, 364; Станковић Р., Радавановић J. Извештаj са другог службеног пута у Пећку патриjаршиjу / Археографски прилози. Београд, 1983. Бр. 3. С. 370–374, и др.).

322

Многочисленные издания Пролога, выходившие в Москве на Печатном дворе в XVII в. и в Синодальной типографии в XVIII в., оказали заметное влияние на репертуар южнославянской книжности (см., например: Атанасов П. Московские старопечатные прологи и болгарские рукописные книги в XVII–XVIII вв. / Рукописная и печатная книга. М., 1975. С. 154–170).

323

В настоящее время монастырское собрание состоит из 815 номеров славянских рукописей (включая отрывки) XII – нач. XX в. (что составляет до 60% совокупного славянского рукописного фонда Афона) и более чем 150 греческих. Однако в настоящем своем виде оно в значительной мере сложилось уже в начале XX cтолетия, когда в него влились малые собрания скитов и келлий (о истории собрания см.: Богдановић Д. Каталог... С. 3–47), в конце же 1850-х гг. оно было существенно меньше.

324

Евангелие апракос полный, древнейшая сербская рукопись, относительно точно датированная, памятник исключительного языкового и художественного значения, которое можно сравнить со значением Остромирова Евангелия для русской культуры. Написано для князя Мирослава, старшего брата великого жупана Стефана Немани (св. Симеона Сербского). Дата создания кодекса (1180–1190-е гг.) определяется временем жизни Мирослава, умершего между 1196 и 1198 гг. (см.: Мрђеновић Д., Топаловић В., Радослављевић В. Мирослављево Jеванђеље: Историjат и коментари. Београд, 2002. С. 6–7). Попытки архим. Антонина датировать рукопись носили неудачный характер, поскольку в своих хронологических и генеалогических выкладках он руководствовался ошибочными данными (см. ниже) сербского историка XVIII в. архим. Иоанна (Йована) Раича. Дьяк Григорий, вопреки мнению автора, является не только златописцем, но и одним из писцов Мирославова Евангелия. Рукопись украшена заставкой с изображениями евангелистов и многочисленными инициалами (многоцветными с золотом) тератологического стиля, выполненными под сильным влиянием романского искусства (об иллюминации кодекса см., например: Максимовић J. Српске средњовековне миниjатуре. Београд, 1983. С. 17–23, 87–88; полное ее воспроизведение: Мрђеновић Д., Топаловић В., Радослављевић В. Мирослављево Jеванђеље... Каталог. С. 5–62). В 1896 г. кодекс был подарен хиландарским братством королю Сербии Александру Обреновичу, в настоящее время хранится в Национальном музее в Белграде (подробнее о истории рукописи см. там же. С. 1–85); 1 лист, изъятый из кодекса епископом Порфирием (Успенским) зимой 1845–1846 гг., находится в РНБ (F.п.I.83). Сведения, сообщаемые архим. Антонином, представляют первую научную характеристику памятника, сопровождаемую полной публикацией месяцеслова.

325

В реальности, как уже сказано выше, св. Симеон Сербский, носивший до пострижения имя Стефан Неманя (ок. 1132–1199), был младшим братом Тихомира («Тихомила»), Мирослава и Срацимира («Стретимира»). Стефан Завида, живший, таким образом, не в XIII, а в конце XI – первой половине XII в., был их отцом, Деса приходился ему братом. Подробнее о генеалогии, владениях и взаимоотношениях сербских правителей XII в. см., например: Leśny J. Studia nad pocz tkami serbskiej monarchii Nemaniczow (po owa XI – koniec XII wieku). Wroc aw; W-wa; Krako ´w; Gdansk; dź, 1989. S. 115–179.

326

327

Автор прав в своем предположении. Удел Мирослава находился в Захлумии (Захолмии), охватывавшей юго-западную часть современной Боснии (бассейн р. Неретва) и часть далматинского побережья к северо-западу от Дубровника, с г. Стон и прилегающим к нему полуостровом и о. Млет.

328

Речь идет о Евангелии тетр сер. XIV в. (Хиландарь, № 14), написанном монахом Феоктистом для вельможи царя Стефана Душана, великого воеводы Николы Станевича (см. о нем: Михаљчић Р. Краj Српског царства... С. 97–100, 106, 109, 123–124; Он же. Владарске титуле обласних господара. Београд, 2001 (= Сабрана дела. Књ. 6). С. 137–139), и украшенном роскошными заставками неовизантийского стиля (см.: Лавров П.А. Альбом снимков с югославянских рукописей болгарского и сербского письма. Пг., 1916. Табл. 61; Богдановић Д. Каталог... С. 57–58; Цернић Л. О атрибуциjи средњовековних српских ћирилских рукописа / Текстологиjа средњовековних jужнословенских књижевности. Београд, 1981. С. 345; сл. 30, 32, 33 (кат. 6); Максимовић J. Српске средњовековне миниjатуре. С. 51–52, 104–105). 1 лист из рукописи, увезенный еп. Порфирием (Успенским), находится в РНБ (F.п.I. 86).

329

Евангелие тетр третьей четверти (?) XIV в. – Хиландарь, № 11 (Богдановић Д. Каталог... С. 57). Заказчик книги, старец Исайя, отождествляется исследователями с игуменом Русского монастыря, переведшим в 1371 г. на славянский Творения Псевдо-Дионисия Ареопагита и участвовавшим в 1375 г. в переговорах о примирении сербской церкви с Константинопольским патриархатом (см.: Мошин В. Житие старца Исайи, игумена Русского монастыря на Афоне / Сборник Русского археологического об-ва в Королевстве Югославии. Белград, 1940. Т. 3. С. 125–167; Трифуновић Ђ. Писац и преводилац инок Исаjа. Крушевац, 1980).

330

Речь идет о древнейшем (перв. пол. XIV в.) списке жития св. Саввы, написанного плодовитым агиографом и гимнографом хиландарским иеромонахом Феодосием (Хиландарь, 297). Рукопись, переписанная известным монастырским книгописцем Феодулом, была в 1896 г. передана для изучения Сербской Королевской академии в Белграде и пропала между 1896 и 1900 гг. (Трифуновић Ђ. Теодулов препис Житиjа светог Саве / Хиландарски зборник. Београд, 1978. Књ. 4. С. 99–108; Богдановић Д. Каталог... С. 40, 128). Феодосий (см. о нем: Кашанин М. Српска књижевност у средњем веку. Београд, 1975. С. 178–209; Богдановић Д. Историjа старе српске књижевности. Београд, 1980 (2-е изд. – 1991). С. 168–175) не был непосредственным учеником св. Саввы, а учился у младшего ученика и агиобиографа первого сербского архиепископа – иеромонаха Доментиана. Вопреки объему книги, столь смутившему архимандрита Антонина, сочинение Федосия составляет по преимуществу не панегирик, а именно исторический рассказ, это наиболее информативное и детализированное из житий св. Саввы (текст издан: Теодосиjе Хиландарац. Живот светога Саве / Изд. Ђ. Даничића; приредио и предговор написао Ђ. Трифуновић. Београд, 1973). С первой четверти XVI в. текст Феодосиева жития Саввы, принесенный в 1517 г. с Афона в Москву, получил широкое распространение и на Руси.

331

Речь идет о рукописи Хиландарь, № 433 (см.: Богдановић Д. Каталог... С. 166), содержащей полный славянский перевод византийской Хроники Иоанна Зонары (см. о нем: СККДР. Л., 1989. Вып. 2. Ч. 2. С. 492–494). Архимандрит Антонин – едва ли не единственный, кто обратил внимание на приписку с датой 1534 г., – в литературе (см. выше) кодекс датируется по филиграням 1520–1530-ми гг.

332

Литургический свиток конца XIII – начала XIV в., Хиландарь, 3/III (Богдановић Д. Каталог... С. 54; Миодраг П. Молитвени записи на хиландарским литургиjcким свицима / Хиландарски зборник. Београд, 2004. Књ. 11. С. 170. Сл. 5–8). Всего в библиотеке Хиладаря хранится 6 пергаменных литургических свитков конца XIII – середины XV в.

333

Речь, вероятнее всего, может идти о сборнике первой трети – второй четверти XV в., где в начале (л. 1–88) помещено житие Андрея Юродивого (Богдановић Д. Каталог… С. 178–179). Текст здесь лишен заглавия и начала, поэтому может определяться как «разговоры» на основании многочисленных подзаголовков, в которых Епифаний «вопрошает», а Андрей отвечает. Менее вероятно, что имеется в виду список того же жития в сборнике № 486 третьей четверти XVI в. (там же. С. 185) или выборка из текста («Апокалипсис Андрея Юродивого» при Хронике Константина Манассии, Хиландарь, № 434, л. 21об.–38об. (там же. С. 166); подробное описание: Среднеболгарский перевод хроники Константина Манассии в славянских литературах / Под ред. акад. И.С. Дуйчева и Д.С. Лихачева. София, 1988. С. 95–97). В первом случае текст имеет заглавие, обозначающее его как житие, а не «разговоры», во втором он помещен не в начале кодекса и имеет сравнительно небольшой объем, чтобы характеризовать по нему всю рукопись. Подробнее о памятнике см.: Молдован А.М. Житие Андрея Юродивого в славянской письменности. М., 2000; Иванов С.А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М., 2005. С. 150–161.

334

Описание старопечатных книг монастырской библиотеки XV–XVI вв., преимущественно сербских (общим числом 79), см.: Медаковић Д. Старе штампане књиге манастира Хиландара / Богдановић Д. Каталог… С. 277–288.

335

Оба экземпляра Острожской Библии 1581 г. хиландарского собрания (№ 81/41, 81/42) сохранились до настоящего времени (Гусева А.А. Издания кирилловского шрифта второй половины XVI в.: Сводный каталог. М., 2003. Кн. 1. С. 593).

336

Первое московское издание Библии, упоминаемое здесь, вышло в свет не в 1658, а в 1663 г. Описание двух хиландарских экземпляров см.: Радавановић J. Руске и румунске штампане књиге XVII в. … С. 274, № 48 (2–1).

337

Так написано имя его под русиковским актом 1169 г. О греческом периоде Хиландаря едва ли можно собрать какие-нибудь сведения. Монастырь был разорен пиратами и стоял так до 1197 года, когда по ходатайству св. Саввы имп. Алексий III отдал его Ватопеду, а Ватопед уступил в исключительное ведение сербов. [Подробне о греческом периоде истории монастыря см.: М. Историjа Хиландара... С. 54–57; Манастир Хиландар... С. 31–32.]

338

Впечатления автора носят, безусловно, субъективный характер.

339

У греков беспрестанно слышишь в речи слова: γένος, φιλογενής и т. п. У славян слово родъ почти неизвестно в смысле общеплеменности. Усильно вводимые, по примеру греческому, в болгарский язык слова родолюбие и родолюбец не прививаются к речи.

340

Световид (точнее, Святовид) – верховное божество поморских (прибалтийских) славян до принятия ими христианства, здесь – вообще славянское языческое божество.

341

Автор несколько упрощает ситуацию. На протяжении большей части XVIII и почти всего XIX в. действовал целый ряд факторов, препятствовавших присутствию сербского монашества на Афоне, не говоря уже о росте его численности. С конца XVII в. сербы принимали активное участие в антиосманских военных действиях сначала Священной лиги, а затем Австрийской империи и России. С начала XIX в. действовал запрет османских властей на прибытие новых насельнико-сербов в связи с антитурецким восстанием и образованием Сербского княжества. Хиландарь по сути запустел в 1821–1829 гг., когда во время греческого восстания служил опорной базой турецких войск на Афоне. Численность монастырских насельников (и прежде всего сербов) заметно сократилась также в результате эпидемии чумы 1837 г. (см.: Jовановић В. Хиландар између Србиjе и Бугарске на преласку XIX у XX в. / Трећа казивања о Светоj Гори. Београд, 1999. С. 145–169; Радић Р. Повратак српских монаха у манастир Хиландар 1896–1900 г. / Там же. С. 109–144).

342

«Фружская гора» («Фрушка Гора», «Сербская Святая Гора») – возвышенность к северу от Белграда (Срем), в междуречье притоков Дуная, Дравы и Савы. Здесь, на землях, населенных сербами в составе Венгерского королевства, в конце XV–XVI в. возник целый ряд монастырей (Беочин, Бешеново, Врдник, Крушедол, Кувеждин, Прибина (Привина) Глава, Раковац, Ремета Великая и Малая, Шишатовац и др.), объединенных общим названием «фрушкогорские» (см.: Зироjевић О. Цркве и манастири на подручjу Пећке патриjаршиjе до 1683 г. Београд, 1683; Матић В. Архитектура фрушкогорских манастира: Касносредњовековне грађевине. Нови Сад, 1984; Кулић Б., Срећков Н. Манастири Фрушке Горе. Нови Сад, 1994).

343

См., к примеру, гравюру «Святая и священная царская Лаура Хиландар», изданную в Москве в 1757 г. «трудами и усердием» архимандрита Елисея Родионовича, с видом на монастрырь с моря, со стороны пирга Хрусия (Манастир Хиландар... С. 324–325).

344

См. картинку, приложенную к брошюре «Эсфигмено-Вознесенский монастырь».

345

В протатском помяннике сказано: ἔτι δεόμεθα ὑπὲρ τοῦ ὲν μακαρια τή λήξει γενομενου βασιλεών ΗΜΩΝ Στέφανου.

346

См.: Кораћ Д. Света Гора...

347

См. об этом подробнее: Фотић А. Света Гора и Хиландар... С. 194–206; ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 177–180.

348

Имеются в виду западные по отношению к Константинополю.

349

Стефан – тронное имя правителей из династии Неманичей, берущей начало в XII в. и пресекшейся в 1371 г., а также имя старшего сына св. кн. Лазаря, правившего в 1389–1427 гг. (деспот с 1402). Все они проявляли большую заботу об афонских монастырях (в первую очередь о Хиландаре). То же относится и к деспоту Гюргу Бранковичу (1428–1456), племяннику и наследнику деспота Стефана.

350

Автор имеет довольно превратные представления о средневековых болгарских правителях, вполне объяснимые, впрочем, современным ему (и, пожалуй, несколько более ранним – временем обучения в Киевской духовной академии) состоянием отечественной и мировой болгаристики. Если для западноболгарского царя Самуила (976–1014) мы, в силу скудости источников, не располагаем какимито определенными сведениями, то Иоанн Асень II (1218–1241), несомненно, с большим почтением относился к монахам и монашеству. Первым болгарским патриархом (1234–1246) при нем стал выходец с Афона монах Иоаким (см.: Флоря Б.Н. У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII в.). СПб., 2004. С. 77–78; ПЭ. М., 2010. Т. 23. С. 169–170). В 1230 г. после победы в битве при Клокотнице над эпирским деспотом Феодором Ангелом, приняв титул «царя Болгарам и Грекам», он дал жалованную грамоту Ватопеду, найденную в монастырском архиве М. Ласкарисом (см.: Ласкарис М. Ватопедската грамота на царь Иван Аcеня II. София, 1930); другие его грамоты афонским монастырям, возможно, не сохранились.

351

Описанные автором детали живописного изображения, которое существует и в наши дни (кроме того, сцена мучения имеется и во фресковой росписи 1818 г. монастырского собора), гибели 25 зографских преподобномучеников 10 октября 1275 г. (дата в надписи объясняется неверным переводом даты от сотворения мира – 6784) относятся к поздней (вероятно, уже начала XIX в.) интерпретации предания о попытке насильственного присоединения Афона к Лионской унии (см., напр.: Ангелов Б.Ст. Три исторических расказа. 1. Сказание за разоряванието на Атон от латините / Известия на Ин-та за история при БАН. София, 1964. Т. 14–15. С. 476–483). В источниках, близких событию по времени создания, – «Сказании о зографских мучениках» (см.: Иванов Й. Български старини из Македонии. 2-е изд. София, 1931 (репринт – 1970). С. 438–439) и «Повести о Ксиропотамском монастыре» (Вишенский И. Сочинения. М.; Л., 1955. С. 332–335), речь идет либо о латинских наемниках императора-униата Михаила VIII Палеолога (сказание), либо о нем самом и «единомудренном» ему патриархе Иоанне Векке (повесть), без упоминания папы. Подробнее об этом историческом эпизоде см.: ПЭ. М., 2009. Т. 20. С. 313–315 (ср., впрочем: Буланин Д.М. Повесть о зографских мучениках / СККДР. СПб., 2011. Вып. 2. Ч. 3. Прилож. С. 696–701; Он же. Чудо с грибом в Ксиропотаме / Там же. С. 734–738).

352

Истина есть, яко писал Богор (первый христианский государь болгар) папе, требуя от него наставления, но по двою лету обращения Болгарии от клира константинопольского, тое он сотворил по наущению неких римских клириков». Раж. История разных слов. народов. Ч. 1. С. 46о. [Богор (Богорис) – князь Борис (в крещении Михаил), креститель Болгарии (866–9о6). Речь идет о вопросах о христианской вере и обрядности, посланных им в 866 г. папе Николаю I (858–867), сохранившихся в латинском переводе (см.: Извори по българска история. София, і96о. Т. 7 (латински извори). С. 65–125). – А. Т.]

353

Успенская церковь («Света Богородица») сооружена и расписана в 1764 г. на средства хаджи Вылчо из Баньской, собор построен в 1801 г. в традициях афонской строительной школы (см.: ПЭ. 2009. Т. 20. С. 311–312).

354

О чудотворных иконах вмч. Георгия в Зографе см.: Прашков Л., Шаренков А. Паметници на културата на Света Гора – Атон. София, 1987. С. 154–155; ПЭ. М., 2009. Т. 20. С. 311; Буланин Д.М. Сказание о иконе Георгия Победоносца Лиддо-Фануильской / СККДР. СПб., 2011. Вып. 2. Ч. 3. Прилож. С. 701–707.

355

По преданию, эта икона посоветовала монаху Козьме оставить монастырь и обратиться к глубокой аскезе (см.: ПЭ. 2009. Т. 20. С. 311; Татић-Ђурић М. Чудотворне иконе… С. 80).

356

Подробнее о реликвиях монастыря см.: ПЭ. 2009. Т. 20. С. 310–311.

357

Предшествующее здание собора было возведено в 1502 г. на средства молдавского господаря (воеводы) Стефана Великого (ПЭ. 2009. Т. 20. С. 311). Его облик засвидетельствован описанием и рисунком В. Григоровича-Барского (см.: Второе посещение… С. 250–251, 253).

358

О музыкальной культуре Зографа в рассматриваемое время см., к примеру: Куюмджиева С. Музикалните връзки на Зограф през възрожденското време / Светогорска обител Зограф. София, 1996. Т. 2. С. 269–280; ПЭ. М., 2002. Т. 5. С. 613. Вопрос о распространенном в украинских нотных рукописях XVI–XVIII вв. «болгарском» распеве и происхождении этого названия и в наше время остается до конца не выясненным (Константинова Н. Болгарский распев в юго-западных русских нотированных Ирмологах / Славянская палеография и дипломатика. София, 1980. С. 273–281).

359

По желанию моему, служебник этот, вместе с одним старым евангелием – на бумаге, в малый лист – также болгарского извода, даны на благословение в афинскую посольскую церковь, не чуждую почтенному игумену по воспоминаниям его минувшего. [В равной степени (и даже более вероятно) рукопись могла быть славяно-молдавской по происхождению XV–XVII вв. (последние имеют выдержанную среднеболгарскую орфографию, но несравненно более многочисленны, чем собственно болгарские). Дальнейшая судьба этих двух книг неизвестна, возможно, они попали в собрание архим. Антонина, разделенное – согласно его завещанию – между Киевской духовной академией (ныне в Ин-те рукописей НБ АН Украины им. В.И. Вернадского) и имп. Публичной библиотекой (ныне РНБ) в Петербурге. – А. Т.]

360

То же самое (хотя и не слово в слово) сказано в принадлежащем мне требнике – перг. 8° – сербского извода. [Вероятно, имеется в виду пергаменный сербский Требник XIV в. РНБ, Q. п. I. 61 из коллекции автора – А. То же напечатано и в служебнике венецианском 1519 г.

361

Слова эти в рукоп. требнике читаются: мⷪ҇лсть мїрь жрьтва пѣнїю. Чем объяснить подобный перевод? Кажется, желанием переводчика дать смысл темному выражению подлинника. Что касается до возглашения: приступите, то причиной такой разницы можно положить расстановку знаков препинания в греческом тексте. В упомянутой нами эсфигменской литургии читается вполне место оное так: καὶ αὖθις στραφεὶς (ὁ ἱερεῦς) πρὸς τοὺ λαὸν λέγει ἡσύχως: μετὰ φόβου θεοῦ καὶ πίστεως προσέλθετε. «И сейчас, обратившись к народу, говорит тихо со страхом Божьим и верою приступите». Двоеточие может быть поставлено и после слова тихо, и после слова верою. В древнейшем письме греческом знаков вовсе не было, а понимать мог как кто хотел.

362

Есть они и в сказанных требнике и служебнике.

363

Имеется в виду бумажный (не пергаменный!) служебник (в форме свитка) с поздним (XIX в.) надписанием в начале имени св. Евфимия, патр. Тырновского (1375–1393), и датой 1397 г. – Зограф, № 46 (старый – I.г.12). По бумаге рукопись датируется второй пол. 1380-х – 1390-ми гг. (cм.: Райков Б., Кожухаров С., Миклас Х., Кодов Х. Каталог на славянските ръкописи в библиотеката на Зографския манастир в Света Гора. София, 1994. С. 49). Эта датировка делает излишним рассуждение о том, который из Шишманов поминается здесь на ектиньях. Речь идет о последнем тырновском правителе Иоанне Шишмане (1371–1393), сыне царя Иоанна Александра.

364

Известие о том, что во время междоусобной войны наследников болгарского царя Иоанна Александра (тырновского царя Иоанна Шишмана и видинского Иоанно Срацимира) одной из сторон был приглашен на помощь турецкий султан, не подтверждается свидетельствами источников и относится к числу легенд и домыслов, которых немало в сочинении Раича. Кроме того, османским правителем во время завоевания Болгарии (1393–1396) был не Амурат (Мурат I), погибший в 1389 г. на Косовом поле, а его сын Баязид I (1389–1402).

365

В настоящее время в монастырской библиотеке насчитывается 286 славянских рукописей и отрывков XI–XIX вв. (Райков и др. Каталог...) и она является вторым (после хиландарской) по числу и значению собранием славянских рукописей Афона.

366

Речь идет о глаголическом Зографском Евангелии тетр XI в., одном из древнейших памятников славянской письменности. Архим. Антонин был последним исследователем, видевшим памятник на Афоне. В 1860 г. братия монастыря подарила кодекс (через посредство спутника автора – П.И. Севастьянова) императору Александру II, передавшему его на хранение в Публичную библиотеку (Глаг. 1).

367

Отождествления автором писца основной глаголической части рукописи и кириллических приписок на основании цвета чернил носят чисто дилетантский характер. Часть кириллических приписок на полях рукописи выполнена, очевидно, в XII в. некаллиграфическим уставом (образцы почерка см.: Лавров П.А. Палеографическое обозрение кирилловского письма. Пг., 1914 (Энциклопедия славянской филологии. Вып. 4.1). С. 78–79, сн. 71–72), другие сделаны не ранее рубежа XII–XIII вв. заметно более каллиграфическим почерком, причем тем же писцом, который написал триодный синаксарь и месяцеслов, отсутствовавшие либо утраченные в первоначальном кодексе (см. там же. С .73–77, сн. 60–70).

368

Судьба этой рукописи неизвестна, среди памятников, хранящихся в собраниях бывшего СССР, кодекс с подобной историей не засвидетельствован. Нельзя, впрочем, исключить, что речь может идти о болгарском пергаменном Апостоле апракос рубежа XII–XIII вв. (Зограф, № 14; старый – I.д.2), который на время забирался из монастыря, а затем был возвращен (о рукописи см.: Кодов Х., Райков Б., Кожухаров С. Опис на славянските ръкописи в библиотеката на Зографския манастир в Света Гора. София, 1985. Т. 1. С. 99–100 (№ 53), табл. 94–99, 139–142).

369

На основании сведений, приводимых архим. Антонином, рукопись надежно не определяется, но речь идет о списке Апостола с ресавской орфографий, написанном в 1630 г. в Чрепишском монастыре близ г. Враца (к северо-востоку от Софии), Зограф, № 7 (старый –I.а.7), 1 л. – РНБ, F.I.690; подробнее о кодексе – Кодов Х., Райков Б., Кожухаров С. Опис… С. 107–108, № 59 (рассматриваемая ниже приписка в описании не отмечена); образцы почерка: там же. Табл. 112; Райков и др. Ката лог… Табл. 7). Приводимый архим. Антонином текст представляет копию записи (послесловия) писца (Исайи) о том, что он снабдил четий список Апостола делением на «Евфалиевы главы» («оглавил»). Эта приписка известна в целом ряде списков (преимущественно восточнославянских) с начала XVI в., при этом в большинстве из них, как и в зографском, пропущена буква-цифра, обозначающая число сотен. Как установлено в последнее время, в наиболее полном тексте приписки Исайи содержится дата 1183 (6691) г. (см.: Темчин С.Ю. Послесловие к четьему «Апостолу» 1183 г. монаха Исайи в супрасльском списке Матфея Десятого 1502–1507 гг. / Krakowsko-Wile skie studia slawistyczne. Krako ´w, 2011. Т. 6. С. 103–136; трудно, однако, согласиться с мнением автора статьи, что Исайя был сербским, а не древнерусским книжником). «Другой наш исследователь-путешественник» – епископ Порфирий (Успенский), видевший эту заметку-приписку еще в 1845 г. и несколько раз публиковавший ее и писавший о ней (см., например: Первое путешествие в афонские монастыри и скиты. М., 2006 (репринт изд.: Киев, 1877). С. 1097–1098).

370

«Псалтырь Радомира» или «Радомирова Псалтырь» – болгарская рукопись второй пол. XIII в. (Зограф, № 59 (I. д.13); 1 л. – РНБ, O.п.I.11), украшенная тератологическими заставкой и инициалами (образцы почерка и украшений см.: Кодов Х., Райков Б., Кожухаров С. Опис… Табл. 1–3, 113, 114).

371

Речь идет об одной из замечательнейших рукописей собрания – «Драгановой минее», или Зографском трефологии (Минее праздничной с проложными житиями в соединении с месяцесловом) конца XIII в. (Зограф, 54 (I.е.9); 2 л. – РГБ, собр. В.И. Григоровича, № 42. М., 1725; 3 л. – РНБ, Q.п.I.40; местонахождение ряда листов, изъятых исследователями в XIX в., неизвестно – см.: Иванов Й. Български старини... С. 473–474). По содержанию рукопись представляет своеобразную антологию древнейшей славянской и собственно болгарской церковной поэзии. В ее состав входят службы славянским первоучителям – Константину-Кириллу и Мефодию (последняя с каноном Константина, епископа Преславского, снабженным акростихом с именем автора), болгарскому царю Петру, преп. Иоанну Рыльскому, преподобной Параскеве-Петке Тырновской (последние две, как было недавно установлено, явлются переводами с греческого) и др. (подробнее см.: там же. С. 296–305, 359–367, 387–390, 424–431, 468–474; см. также: Кожухаров С. Проблеми на старобългарската поезия. София, 2004. С. 75–79); эти и другие входящие в рукопись тексты неоднократно издавались. Кодекс украшен заставками и инициалами тератологического стиля хорошей работы (черно-белые воспроизведения см.: Джурова А. 1000 години на българската ръкописна книга: Орнамент и миниатюра. София, 1981. Илл. 126–133). Кроме того, Драганова минея является единственной средневековой болгарской рукописью, частично имеющей невменную нотацию (Тончева Е. Нотацията в Драгановия миней в контекста на византийско-славянската невмена практика през XIII в.

372

Эти буквы определяются в научной литературе и как армянские (Иванов Й. Български старини... С. 468; здесь же их воспроизведение).

373

Имеется в виду В.И. Григорович-Барский.

374

Общепринятая ныне датировка рукописи – конец XIII в.

375

Автор смешивает здесь царя Иоанна Асеня II (1217–1241) c его отцом, Асенем I, при котором в 1197 г. и были перенесены мощи Иоанна Рыльского.

376

Трапезица представляет один из трех холмов, на которых расположен Тырнов (совр. Велико Тырново) и, соответственно, один из городских районов.

377

В новейшем справочнике по кириллической печатной книге (Гусева А.А. Издания кирилловского шрифта… Кн. 1. С. 593; Кн. 2. С. 1326) сведения о зографских экземплярах Острожской Библии, в отличие от хиландарских (см. выше, примеч. 164), отсутствуют.

378

Речь идет о так называемой Зографской сводной грамоте, представляющей по содержанию не акт, а историко-литературное сочинение XVI–XVII вв., изобилующее анахронизмами (издание текста см.: Иванов Й. Български старини… С. 537–546).

379

Автор описывает довольно широко распространенную и в русском искусстве (гравюра, фрески) XVII–XVIII вв. (гравюра (лубок), фрески, реже икона – см., к примеру: Русская живопись XVII–XVIII вв. Из собраний ГРМ, ГТГ, МиАР: Каталог выставки. Л., 1977. С. 84) композицию «Корабль веры» («Образ гонения на церковь Божую»); парную к ней составляет «Корабль неверия»... Не исключено, что и в Зограф сюжет мог попасть через русское посредство.

380

О существовании в древности какого-либо герба Болгарии неизвестно. Его описание в «Истории» Раича восходит, вероятнее всего, к изображению в цельногравированном издании «Изображение оружий Иллирических: Стематография», выпущенном в 1742 г. в Вене Христофором Жефаровичем и Томасом Месмером (репринты – Нови Сад, 1961; 1972; София, 1987).

381

«Грабление» в данном случае у Раича означает не «грабеж», а захват когтями.

382

Как уже сказано выше, следующий далее текст представляет первую публикацию месяцеслова Драгановой минеи (Сергий, архиеп. (Спасский). Полный месяцеслов… Т. 1. С 131), издание подготовленное И.И. Срезневским по материалам архимандрита Леонида (Кавелина), вышло в свет лишь в 1876 г. (Срезневский И.И. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках. СПб., 1876, № LXVIII).

383

Имеется в виду Михаил Воин из Потуки (память 22 октября) – герой-змееборец, которому его проложное житие приписывает болгарское происхождение (см.: Иванов Й. Български старини... С. 422–424). Мощи были перенесены в Тырнов в начале XIII в., на Руси его культ получает известность с рубежа XIV–XV вв.

384

Надежды автора на возвращение утраченных листов не оправдались, их современное местонахождение неизвестно. Сохранившаяся часть служб опубликована (там же. С. 387–390).

385

Если справедливо такое словопроизводство, то камилавка должна бы значить нынешний креп наш, остающийся пока без имени и называемый у греков ἐπανωκάλύμαυχον.

386

Кажется, плащ был некогда общею, отличительною одеждою духовенства. Все чтецы и певцы носили его, как и все монахи. У тех и других он, может быть, различался только цветом. В чине иподиаконского поставления сказано, что поставляемый приводится к архиерею, если он мирской – в фелони (той малой фелони, которая теперь на минуту предшествует стихарю), если же монах – в мандии. Очевидно, что одно соответствует другому и знаменует собою клиричество.

387

Сведения, сообщаемые автором о истории Русского Пантелеймонова монастыря в XII в., не во всем соответствуют действительности. О экономическом положении обители в это время, в сущности, известно очень мало (см.: Мошин В.А. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI–XII вв. / Из истории русской культуры (Статьи по истории и типологии русской культуры). М., 2002. Т. 2. Кн. 1 (Киевская и Московская Русь). С. 309–357; ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 146), а Сербия в это время вовсе не была сильным государством. Св. Савва Сербский не был царевичем, царский титул был принят сербскими правителями только в 1345 г., русские источники называют его сыном князя (его отец Стефан Неманя (в монашестве Симеон) титуловался «великим жупаном»). Русская обитель была выбрана св. Саввой для пострижения скорее всего по причине языковой близости (см., к примеру: Ћоровић В. Света Гора и Хиландар до шеснаестог века. Београд, 1985. С. 51).

388

Сербский князь Лазарь (1371–1389) именуется царем только в народных песнях и поздних исторических сочинениях.

389

Имеется в виду Стефан Урош IV Душан, сербский король («краль») в 1331–1345 гг., царь в 1345–1355.

390

О покровительстве сербских правителей Русскому монастырю в XIV–XV вв. см.: Кораћ Д. Света Гора… С. 76–81, 131, 139–140; ПЭ. М., 2002. Т. 4. С. 147, 168–169).

391

Покровительство над Пантелеймоновым монастырем принял в 1497 г. дед Ивана Грозного великий князь Иван III после приезда в Москву посольства из обители (там же. С. 150).

392

Palaeographia Graeca В. de Montfaucon. Pag. 437.

393

Согласно храмозданной надписи на плите со стены собора Старого Руссика, хранящейся в настоящее время в музее Пантелеймонова монастыря, кафоликон был сооружен в 1619 г., поэтому не может быть и речи ни о каких стенописях Панселина, работавшего в XIV в. К сожалению, это свидетельство храмозданной надписи осталось неизвестным современному сербскому исследователю памятников зодчества и изобразительного искусства, упомянутых в житиях св. Саввы Сербского, и он датирует постройку третьей четвертью XIV в. (см.: Миљковић Б. Житиjа светог Саве као извори за историjу средњовековне уметности. Београд, 2008. С. 37–38).

394

Здесь вновь явное недоразумение. Соборная церковь в Карее, единственная на Афоне, представляет собой базилику. В то же время, насколько можно судить по рисунку Григоровича-Барского (см.: Второе посещение… С. 306–307), собор Старого Руссика был типичной для Афона одноглавой крестовокупольной постройкой с дополнительными абсидами («певницами») с севера и с юга.

395

Новый собор был заложен в Старом Руссике, обращенном в скит, сравнительно скоро после путешествия архим. Антонина, в 1870 г., однако по разным причинам строительство было завершено лишь в 1928 г.

396

Имеется в виду эпизод из жития св. Саввы, когда его, еще не успевшего принять постриг, настигли в Пантелеймоновом монастыре сербские воины, посланные вдогонку отцом. Усыпив бдительность преследователей притворным согласием вернуться, юноша ночью тайно принял постриг от игумена на верху крепостной башни – «пирга» и в знак полного отречения от мира сбросил воинам срезанные волосы, чтобы те предъявили их родителям. Сам пирг-донжон до настоящего времени не сохранился, сейчас паломникам и туристам выдают за него уцелевшую значительно меньшую угловую башню, на рисунке Григоровича-Барского изображенную слева. Удивительным образом эта туристскопаломническая версия просочилась в последнее время и на страницы научной литературы (см: Миљковић Б. Житиjа светог Саве као извори..., илл. 1 между с. 48 и 49).

397

Сокращенное житие св. Симеона и Саввы, изданное епископом Кириллом Живковичем в Вене в 1794 г., уверяет, что Стефан сей процветал около 1150 г. и был женат на дочери императора константинопольского Романа (IV Диогена?) Анне, от которой прежде св. Саввы «име сынов и дщерей». Но наиболее близкий ко времени Немани Роман-император умер в 1071 году, след[овательно], почти целым веком прежде св. Саввы. Должно думать, что в имени тестя Неманина есть у жизнеописателя ошибка. Вместо Романа следует читать или Иоанна, или Мануила Комниных, хотя между детьми их и не встречается Анны. В том же жизнеописании имп. Алексий II Комнин называется «сватом» св. Симеона (Немани), чем, видимо, свидетельствуется родство последнего с домом Комниных. К сожалению, не определяется, что это за сватовство. Издатель «жития» в пояснение его сказал только, что это «сродство женидьбы». Из того же жития видно становится, что дом Неманин был в родстве и с другою императорскою династиею греческою, а именно таким образом: внук Немани Радослав, сын Стефанов, женат был на дочери никейского императора Феодора Ласкаря, о чем у византийских писателей нет и помина. Взамен того Дюканж говорит, что сын Немани Стефан (отец Радослава) был женат с 1185 г. на дочери императора Алексия Ангела Евдокии, с которою потом развелся. – И не только родство Неманина дома с византийскими императорами, но и самое преемство владетельных лиц его представляется в «Житии» в чертах особенных. Так, напр., у Дюканжа после Немани (он же и Стефан) владеет Сербиею около года сын его Thiomilus (Тихомил); за Тиомилом следует брат его Симеон или Стефан. После Стефана сын его также Стефан. После его брат его Вулк и т. д. А по «Житию» Неманя сдал престол Сербии сыну своему Стефану Первовенчанному, который, подобно отцу, постригшись в монахи и назвавшись также Симеоном, передал престол свой сыну Радославу. Сей вскоре, также «некия ради вины иноческий образ восприяв», предоставил его брату Владиславу. Другие имена и другой по рядок самодержцев! Где правда и где ложь? [Источники сведений по сербской истории у архим. Антонина, как и в предыдущих случаях, – поздние и недостоверные, отражающие состояние славяноведения в середине XIX в. Согласно современным изысканиям (см., напр.: Le śny J. Studia nad początkami serbskiej monarchii Nemaniczów...), великий жупан Стефан Неманя (родился ок. 1132 г.) был четвертым сыном недолго сидевшего на престоле Стефана Завиды и младшим братом Тихомира. На византийской принцессе из дома Ангелов Евдоксии (племяннице императора Исака II) был женат первым браком второй сын Немани Стефан, которому отец передал в 1196 г. престол, постригшись в монахи. На короткое время (между 1202 и 1206 гг.) Стефан был свергнут с престола старшим братом, князем Зеты Вуканом (Волканом, Волком), но затем вернул себе власть. В 1217 г. он получил из Рима корону и принял королевский титул (отсюда прозвище «Первовенчанный»). Ему наследовали сыновья, последовательно свергавшие друг друга с престола: Радослав (ок. 1223 – ок. 1234), Владислав (ок. 1234–1243) и Урош (1243–1276). Радослав был женат на дочери не никейского императора Феодора Ласкарсиса, а соименного эпирского деспота (принявшего в 1224 г. императорский титул) Феодора Ангела Дуки Комнина. Приводимый здесь пышный титул Немани является плодорм историографических измышлений XVIII в. – А. Т.]

398

Здесь стоит напомнить, что термин «арсенал» у Григоровича-Барского вовсе не имеет современного военного значения, а соответствует позднейшему «арсана» – пристань.

399

Разумеется, говорить о «византийском стиле» применительно к постройкам, возведенным во второй половине XVI в. (см. ниже), можно лишь с долей условности.

400

Монастырский собор сооружен на основе предшествующего храма XI в. в 1568 (не 1578) г. и расписан в том же году критским мастером Джорджи на средства молдавского господаря Александра Лэпушняну, чей ктиторский портрет с семьей помещен в росписи притвора (ПЭ. М., 2007. Т. 16. С. 109, 113).

401

Cм. предыдущее примечание.

402

А что сказать о св. муч. Юрике? Едва ли это не есть тот самый св. Кирик, которого показывается особенная часть? Ошибку мог сделать резчик, выбивавший имена святых на серебряной доске ковчежца.

403

О монастырской легенде, повествующей о пастухе, нашедшем клад, утопленном корыстолюбивыми монахами и спасенном из моря архангелами Гавриилом и Михаилом, см.: там же. С. 107, а также текст далее. Предание, представленное несколькими греческими и славянскими редакциями, известно на Руси (скорее всего по устным паломническим рассказам) с середины XV в., во второй четверти XVI в. включено (в составе чудес архангела Михаила) в Великие Минеи Четьи митрополита Макария (см.: Быкова В.М. Древнерусские сказания о чуде архангела Михаила во Святой Горе Афонской XV–XVII вв. / Studia Slavica: Сб. научных трудов молодых филологов. Таллин, 2007. Vol. 7. С. 11–20; Буланин Д.М. Чудеса Михаила и Гавриила архангелов в Дохиарском монастыре / СККДР. СПб., 2011. Вып. 2. Ч. 3. Прилож. С. 716–726), а в первой половине XVII в. послужило источником живописного цикла росписей Благовещенского придела церкви Николы Надеина в Ярославле 1641 г. (см.: Брюсова В.Г. Фрески Ярославля XVII – начала XVIII в. М., 1969. С. 39, 40–41).

404

О чудотворной монастырской иконе Богоматери «Скоропослушница» «Горгоэпикос»), представляющей фресковое изображение 1563 г. на внешней стене трапезной, см.: Татић-Ђурић М. Чудотворне иконе… С. 63–64; ПЭ., М., 2007. Т. 16. С. 112.

405

Речь идет, по всей видимости, о малоформатном русском рукописном Евангелии первой четверти XVI в. (Дохиар, № 488 / Слав. 3), примечательном, впрочем, как весьма ранний образец библейской книги, написанной скорописью (см.: Славянские рукописи афонских обителей… С. 89, № 187; Pavlikjanov C. The Slavic Lingual Presence in the Do-cheiariou Monastery / Palaeobulgarica, 1999, № 4. P. 48–52). Другое славянское евангелие собрания (Дохиар, № 434 / Слав. 1) – пергаменное сербское третьей четверти XIV в., украшенное заставками тератологического и неовизантийского стиля (см.: Славянские рукописи афонских обителей… С. 70, № 136; Pavlikjanov C. The Slavic Lingual Presence… P. 42–48; Jовановић-Стипчевић Б. Непознато српско четверо jеванђеље из Дохиjара броj 424 / Словенско средњовековно наслеђе (Зборник посвећен проф. Ђ. Трифуновићу). Београд, 2002. С. 239–253), трудно назвать «не замечательным ничем».

406

Пессимистические предчувствия автора не оправдались. И изображение ктитора, и сам собор (хотя и требующий ремонта и реставрации) существуют и по сей день.

407

Мозаические иконы великомучеников Георгия и Димитрия в монастыре Ксеноф датируются XII в.

408

Этого и доказывать не нужно. Оно так ясно было и есть до сих пор! Напр., что значит св. Предтеча (нашего старомосковского пошиба), держащий в руке чашу и в ней младенца? Это перевод греческого Предтечи (святогорского измышления), держащего на блюде свою усекнутую голову. Св. целебники в древности изображались с ящичком, наполненным лекарствами, в одной руке и со стручцем для помазания немощных в другой. А теперь на Св. Гору присылают икону св. Пантелеймона, изображенного с чашею и лжицею! На замечание подобного рода мне здесь некоторые патриоты ответили раз: «Всё равно»! Конечно, такой принцип недалек уже и от первой категории. – Один писатель наш с умилением говорил о изображении первоверховных апостолов, «лобызающихся после временной размолвки»... Еще один ученый наш, увидев на одном стенном изображении крещения Иисуса Христа на берегу Иордана две раздевающиеся фигуры, заметил, что тут представлена «драка» за одежду, украденную одним у другого... Что это, как не живые, современные факты в доказательство того, что мы склонны и искать и находить, и желать и выполнять в священном иконописании нечто ему чуждое, – последствие нашего неведения вольного или невольного?

409

Сведения о славянских рукописях в библиотеке монастыря Ксенофа в настоящее время отсутствуют. Часть их была увезена с Афона во второй половине XVIII в. прп. Паисием (Величковским) и его учениками и оказалась со временем в библиотеках Нямецкого Вознесенского монастыря в румынской Молдове (ныне собрание находится в Бухаресте, в БАН Румынии) и Ново-Нямецкого монастыря в Бессарабии (ныне в Гос. архиве Респ. Молдова в Кишиневе).

410

В известном житии св. Иоанна Златоустого, приписываемом Григорию Александрийскому, читанном мною в славянском переводе, сказано, что между епископами африканскими, прибывшими в столицу с Феофилом судить Златоуста, был и фраческий.

411

Кстати здесь упомянуть, что в Греции есть обычай на большие праздники приносить из дома в церковь кошницы с хлебами (обыкновенно пятью) в честь празднуемого события или святого, и, по прочтении священником обыкновенной молитвы, раздавать их всем руками приносителей. Таких кошниц может быть неопределенное число. Не веет ли в этом трогательном обычае дух времен апостольских? Нет ли в нем намека на происхождение обычая благословлять хлеб, вино и елей по окончании литии? Не приносили ль некогда из домов утомленным молитвенникам ко времени полуночи пищу для подкрепления сил? Внимательное наблюдение церковных обычаев Востока, сличенных с уставом и историею Церкви, без сомнения, многое уже потемневшее от мрака преданий осветит и объяснит, и многому дошедшему до нас уже в сухих и как бы мертвых очертаниях возвратит жизнь.

412

Барский видел кроме того: і) дары волхвов, 2) так называемые страсти Христовы и 3) жезл Моисеев.

413

Газет.

414

Я не мог доискаться, какой из византийских историков говорит о заключении Льва в солунскую тюрьму.

415

Здесь ошибки в датах. Под властью латинских королей из династии маркизов Монферратских Салоники находились с 1204 г., после взятия Константинополя крестоносцами, к эпирским же Ангелам город перешел в 1224 г.

416

Речь идет о городе Кукуш (тур. Хеврет-Хисар, ныне Килкис) на севере совр. греческой Македонии, крупном центре болгарского националь- ного возрождения в середине XIX – начале XX в. (см., напр.: Доку- менти за българското възраждане от архива на Стефан И. Веркович (1860–1893). София, 1969, по указателю). 12 июля 1859 г. жители города обратились к папе Пию IX с прошением принять их под свое покро- вительство при условии сохранения православных церковных обрядов и славянского языка в богослужении и поставления архиереев-болгар (см.: ИвановЙ. Български старини из Македония. 2-е изд. София, 1930 (репринт – 1970). С. 201–203). Город был покинут славянским населением и после этого сожжен греческими войсками в июне 1913 г. во вре- мя 2-й Балканской войны (там же. С. 203).

417

Характеристика относится, вероятно, к тогдашнему внутреннему убранству храма, так как в архитектурном отношении это достойный памятник позднеклассического стиля, достаточно редкий для Греции за пределами первоначальной территории королевства.

418

Последствия не оправдали предположений владыки. Оказалось, что вынесть было гораздо легче, чем внести. – Зам. 186о г.

419

В настоящее время в монастыре Влатадон («Чауш») располагается Патриарший институт патристических исследований, обладающий богатейшим собранием микрофильмов греческих рукописей (и более чем на две трети отмикрофильмированным фондом славянских рукописей Афона).

420

Имеется в виду Деметрий Полиоркет («осаждающий города»), сын Антигона, греческий правитель и полководец IV–III вв. до н.э., один из «диадохов» Александра Македонского.

421

Т. е. эвбейский.

422

Точнее, «дарики».

423

С подобными услугами он обратился раз к двум нашим святогорцам, ехавшим в Иерусалим. «Ведь они меня просто выбранили», – рассказывал усердный хлопотун. Отцам поставили на вид их неприветливость; на что один из них сказал: а кто же их знает, кто они такие? И чего было приставать к нам? Ведь надоел. Отбою не было».

424

От греч. «трапеза» – банк.

425

«Франкский» (т. е. латинский, католический) священник – греч.

Content

Капустин Андрей Иванович Заметки поклонника святой горы

Забытая книга прославленного путешественника и исследователя (А. А. Турилов)

Заметки поклонника святой горы

Статья I. Афины. Дафни. Фессалоника

Статья II. Русский монастырь Св. муч. Пантелеймона

Статья III. Иверский и Кутлумушский монастыри

Статья IV. Скит Св. пророка Илии. Пандократор. Ватопед

Статья V. Протат. Ставроникита. Скит Св. ап. Андрея

Статья VI. Филофей. Каракал. Морфину

Статья VII. Лавра

Статья VIII. Скит Молдавский. Афон. Керасия

Статья IX. Монастырь Св. Павла Дионисиат. Григориат. Симопетра

Статья X. Кастамонит. Эсфигмен. Хиландар. Зограф

Статья XI. Старый Русик. Дохиар. Ксеноф. Ксиропотам

Статья XII. Св. Гора. Фесса лоника. Воло. Смирна. Хио. Сиро. Афины

№1. Афон

№2. Олимп

1