Юзеф Игнаций Крашевский

Время Сигизмунда

© Бобров А. С. 2022

* * *

От автора

Роман «Время Сигизмунда» был написан в 1845 году, а следовательно, двадцать восемь лет назад — больше, чем четверть века. Было это историческое исследование из XVI века, вплетённое в роман, который, возможно, больше стоил поисков и сбора материалов, чем, заслуживает. Если бы тот, кто говорит, что написать исторический роман легко, взял на себя труд проследить происхождение тех крошек, из которых состоит «Время Сигизмунда», может, изменил бы немного своё суждение.

Помимо книг, автор использовал до ста изображений Подолья, Едисана и степей Буджака, преднестровских окрестностей и т. п., впечатления и заметки специально предпринятого с этой целью путешествия. Фантазия взялась вытянуть эти верёвки, которые тут связывают эпизоды в одно целое. Нам не подобает судить, удачно ли мы выполнили нашу задачу. Мы были бы более склонны отрицать это, чем настаивать на противоположном мнении. Факт в том, что кое-где история входит в роман; она представлена с уважением к истине и в мельчайших подробностях.

Множество сегодня забытых преданий и обычаев, подчерпнутых из книг и устных местных традиций вплелось в этот разноцветный клубок. Жизнь в XVI веке была гораздо более красочная, более великолепная, более выразительная, чем сегодня; автор не затемнял яркость, не имел права её подавлять, когда она была в оригинале. Может, именно то, что книга была основана на чисто польском и средневековом фоне, было причиной, что «Время Сигизмунда», насколько мы знаем, переведено не было, чуть более серьёзное его содержание сократило количество читателей, так что, кроме издания 1846 года, другого не было. Настоящее издание — второе, и вещь почти новая, хотя в форме, наверное, чувствуется то, что книга пролежала четверть века. Эта старая история и для нас сегодня — эта книга является воспоминанием собственных прошлых, молодых, счастливых времён.

Мы выпускаем её в свет без каких-либо изменений и переделок, находя неподходящим такую обработку созданной хорошо или плохо и уже однажды изданной книги; хотя сегодня, возможно, мы иначе бы использовали обширный материал, какой она содержит. Но это была бы уже некая сборная работа двух совершенно разных людей… между которыми эти двадцать восемь лет — большая разница. Мы не знаем, который из них стоит больше и за которым нужно признать право поправлять другого. Поэтому, какой книга родилась в 1845 году, такой пусть идёт уже в новое поколение.

Дрезден

1 мая 1874 г.

Ю. И. Крашевский

Том первый

I

Кусочек сыра и милостыня

Холодным осенним утром Краков был ещё в тумане, который навис над ним как большая серая вуаль, когда трактом, ведущем от Руси, к нему приближался молодой путник. Уже показались белые башни и чёрные крыши, щетинящиеся трубами, хоруговки и готические чердаки домов, уже долетал до ушей звук раскачивающихся колоколов, различными голосами призывающих на молитву; бледное и холодное сентябрьское солнце уже пробивалось из-за туч и тумана, когда из груди путника вырвался тяжёлый вздох, он бросил посох и дорожную сакву и сел, а скорее, от усталости или тревоги упал на землю.

Его глаза обратились на город, неподвижно застыли, увлажнились слезами, потом опустились к земле и печально закрылись веками. И кто знает, что в эти минуты происходило в душе, трепетало в сердце? Несомненно то, что не одна тяжёлая мысль пробежала по голове, не одно чувство сотрясало грудь. И ему ли плакать? Ему ли так глубоко задумываться? Это ещё ребёнок, ровесники которого бегают по лугам за бабочками, за букашками и весело смеются, валяясь на зелёной траве. Ребёнок, но его несчастье или чудо и милость Божья сделали юношей раньше времени. По этим заплаканным, затуманенным глазам видно, что уже думает, по нахмуренному лбу — что страдал, по бледному лицу — что в его маленькой жизни уже была горечь. А такой молодой ещё, такой молодой. Не знаю, достиг ли он четырнадцати лет, начал ли пятнадцатый. Тонкий, худой, тшедушный паренёк, с бледный лицом, с крошечными руками, с маленькими ногами, со своими большим глазами, светлыми волосами до плеч и грустно улыбающимися губками. В его чертах что-то напоминало женщину, было что-то не мужское, робкое, страдающее.

На нём гранатовый выцветший чекманик, рубашка из грубого серого полотна, завязанная под шеей красной лентой; на голове маленькая суконная шапочка. Пара ботинок висит на палке, которую несёт на плече, вместе с лёгким дорожным узелком. Как если бы боялся города, он упал на пригорке, закрыл руками лицо и горько плачет, а иногда поднимает глаза, посмотрит и снова прячет их в ладони.

А на дороге шум, движение, потому что, когда город с наступлением дня просыпается, из околицы спешат накормить гиганта — столицу, и каждый несёт вклад для удовлетворения его голода. Там фуры сена, овса, пшеницы, дальше телеги со связанным скотом; отары овец, гонимых на бойню, одинокие крестьяне, тот с молоком, тот с цыплёнком, тот с венком грибов, с небольшим количеством овощей, с горшочком масла, с заплесневелым сырком. На дороге шумно, клубами поднимается пыль, песни, приветствия, доносятся весёлые разговоры, а Краков всё громче звонит в двадцать, в сорок, в сто костёльных колоколов.

И, прислушавшись издалека к этим смешанным голосам бронзовых птиц, что так весело, так звучно сейчас поют, кажется, что слышишь некую беседу, полную таинственности, странности, наполовину набожную, наполовину насмешливую; тебе кажется, что улавливаешь слова того непонятного языка, который так далеко распространяется по свету и каждую минуту иначе и всё более разнообразней. Иногда грустные стоны, то плач, то снова весёлое пение, то что-то серьёзно говорит, то неторопливо рассказывает, то дразнит отрывистыми полусловами.

От звука колоколов разбился даже туман, висящий над городом, схватил его ветер и понёс куда-то далеко! Засияло бледное, чистое солнце и позолотило купола, кресты, крыши, хоруговки и зелёные верхушки деревьев, и красные башенки ворот и стен.

Мальчик поднял глаза, увидел этот новый вид перед собой и, сорвав с головы шапочку, опустился на колени, начал молиться; слёзы катились по его лицу как капли росы, даже грустно было смотреть.

И хотя он приклонил колени на пригорке чуть дальше от дороги, кое-кто из тех, кто направлялся в город, засматривался на него; увидев, что, он обратился лицом к Кракову, тоже смотрел на город, не увидит ли там какого-нибудь удивительного явления, потом снова на мальчика, потом пожимал плечами и шёл дальше. Не одна женщина задерживалась дольше, вздыхала, а уходя, поворачивала голову назад, посмотреть, молится ли он ещё. Он молился и плакал по-прежнему.

Две торговки выехали за город, чтобы найти дешёвый товар, коий был им нужен для лавки. На самом деле, тогдашние правила запрещали выскакивать так на дороги и выкупать продукты, но когда же слушают распоряжения? Люди всегда из них выкрутятся, объясняя то тем, то этим, а есть даже что-то приятное в нарушении приказа, в страхе, что выгонят в шею и в победе над трудностями и опасностями. Этого, вероятно, не ищут торговки за городом, но имеются такие, которых и это гонит.

Наши две торговки, пани Марцинова и пани Янова, шли, по дороге покупали у прохожим яйца и масло, уже даже у той и другой их было много в фартуках, когда увидели мальчика, который ещё стоял на коленях и молился со сложенными руками.

— Смотрите-ка.

— Несут яйца?

— Эй! Что мне там ваши яйца! А вот там на холме кто-то стоит на коленях и молится.

— Хо! А где?

— Вон, справа.

— А! Чёрт! Правда! А вот и старая баба несёт горшок, наверное, с маслом.

— Глянь-ка на этого премилого мальчика. Иисус, какой красивый, бедняга! Ей-Богу, ангелочек, только крыльев не хватает!

— А вот яйца, пани Марцинова.

— Чёрт бы их взял! Смотрите-ка, он чего-то так молится, а на его глазах блестят слёзы?

— Кто его знает! Пойдём лучше к маслу.

— Глядите-ка…

— Пойдёмте торговаться…

— Потому что вы, кума, не обращаете внимания…

— Молится, молится; пусть Бог даст ему всего хорошего, а мы к яйцам и маслу, а то подойдёт кто-нибудь… или…

— Ваша милость, кума, ангелочек…

— Не хотите?

— Торгуйтесь сами!

— Тогда помогите же мне.

— Ага, сейчас! Подойду и погляжу, ведь он плачет, нужно расспросить, посмотреть, может, его кто обидел.

— За своим бы следили и смотрели, из чего хлеб едите.

Обе кумы пожали плечами, и пани Марцинова подошла к мальчику, а пани Янова направилась к горшкам с маслом и коробкам с яйцами.

— Добрый день, хлопчик! День добрый! — воскликнула она, качая головой и поднимая её вверх.

Мальчик не думал, что это приветствие может относиться к нему и даже не оглянулся.

— Смотрите, так замолился, что не слышит!

И она повторила своё:

— День добрый, дорогой!

В эти минуты молитва окончилась, мальчик упал на пожелтевшую траву и, как бы колебался, как бы боялся идти дальше, опёршись на руки, неподвижно сидел. Он всё-таки услышал приветствие и медленно, из любопытства, повернул голову и заплаканные глаза. Встретился с любопытным взглядом достойной пани Марциновой, красное, светящееся здоровьем лицо которой было обращено наверх. Но ещё не убедился, что услышанный голос относился к нему.

Таким образом, любопытной торговке пришлось поздороваться с ним в третий раз…

— День добрый тебе, хлопчик!

— День добрый, мать, — ответил тихо путешественник и, стыдясь, снова закрыл ладонью лицо.

— Что же ты так молился, а, видимо, и поплакивал? Гм?

— Знает ли человек, откуда к нему плач и молитва приходят? Их Бог даёт, — сказал мальчик.

Марцинова покачала головой: какой умный, говорит как ксендз.

— Вы издалека? — спросила она громко.

— О! Издалека, матушка!

— И, наверно, в наш Краков?

— А куда же, мать?

— С вами, должно быть, кого-нибудь ещё?

— Господь Бог.

Марцинова по-прежнему кивала головой.

— Ой! И так ты один пришёл прямо сюда! Милый Пане Иисус! Один!

— Разное бывало, матушка, по большей части один.

— Наверняка у тебя есть рекомендация к кому-нибудь или письмо, или родственники?

— Ничего, ничего… никого… Божья опека и людское милосердие.

— Ой! Ой! Как же это, бедняжечка! — воскликнула Марцинова, хлопая в ладоши. — Господи Иисуси, издалека! Один, на человеческую милость, на Божью опеку! И не боялся так идти?

— А чего мне бояться?

— Разбойников, случайностей… Бог знает, — добавила она, крестясь, — злого духа.

— Что же с меня взяли бы разбойники? От злого духа есть крест, на злой случай — ангел-хранитель.

— Даже приятно слушать, такой разумный ребёнок… А что же думаешь делать в Кракове?

— Не знаю… и поэтому вы видели, что я плачу; потому что, когда этот Краков, о котором я мечтал, на который вся надежда, уже близко, то меня такой страх берёт, такой страх, мать…

И он снова заплакал.

— Не бойся, дитя моё! Кто с Богом — Бог с ним! Ангелы Господни с тобой, мой дорогой… не оставит тебя Матерь Божья, опекунша сирот и бедных; Краков большой, в нём милосердия довольно и хлеба достаточно!

— Дай Боже, чтобы слова ваши были для меня добрым знамением, мать… благослови вас за них Бог!

— Не за что, друг мой, не за что! Ты, быть может, не ел? — спросила она живо.

— У меня есть ещё кусочек хлеба…

— Добавьте к нему, дитя моё, кусочек сыра.

— Нет денег.

— А кто тебя о них просит? Это мне позже отдашь, когда приуспеешь в городе! Найдёшь Марцинову в ларьке на рынке, первая будка скраю, окрашена в зелёный цвет, на колёсах, на крыше красный петух. Узнаешь! А если тебе не хватит хлеба, то приходи завтра ко мне, приходи, дорогой, всегда ложку еды найдёшь.

Мальчик поцеловал руку, которая, дрожа, протянула ему белый кусочек сыра, и слёзы, но радости, заблестели в его глазах.

— Благослови вас Бог за это, добрая, милостивая женщина! — воскликнул он. — Я не родился нищим, а то бы руку к людям вытянул… Бог так хотел, да будет воля Его. О! Никогда не забуду вашей милостыни и буду за вас Бога молить! Теперь, после ваших слов, более смелый и весёлый я войду в Краков.

Но пани Марцинова, которой кума давно кричала, ушла уже, отдав сыр, и сильно возбуждалась, перекупая горшочек масла. Мальчик тем временем надел ботинки, застегнул одежду, потряс волосы, запутавшиеся на плечах, и, откусывая кусочек сыра, взял посох и двинулся к городу.

Но сердце его так билось, что голода он не чувствовал; он спрятал сыр и, устремив глаза на столицу, предместье которой было полно шуму и суеты воскресного торга, шёл дальше, не спеша, оглядываясь, уступая и следя за дорожками под домами.

Боже мой, каким тут всё казалось ему дивным, великим, почти страшным и чудесным! Он глядел на здания, на людей, останавливался, поглядывая в сторону голосов, что казались ему дракой. Воскресные колокола оглушали его, городской шум беспокоил. Он наткнулся на открытые двери костёла и, стягивая шапочку, вошёл.

Утренняя месса в костёле Девы Марии как раз начиналась и перед главный алтарь вышел ксендз в белой ризе, за ним два мальчика в свежих стихарях, немного было людей в костёле. Несколько дедов при входе, несколько мещан в праздничной одежде на лавках, которые открывали себе ключами и входили на собственные места, несколько коленопреклонённых женщин у решёток, разделяющих главную часть храма от нефа костёла.

Мальчик на одно мгновение опустился на колени у порога, ударил челом, сложил руки, и в эти минуты раскрылись шторки перед образом Божьей Матери и, словно свет от Её изображения упал на бедного сироту, зазвучал орган, зазвенели колокола, служба началась.

Он молился, молился, и не раз: горячие слёзы падали на каменный пол, не раз он обращал глаза на лицо Богородицы, увенчанное золотой короной.

Ксендз уже благословил крестом верующих и отошёл от алтаря, а мальчик не встал ещё. За ним был слышен ропот, двое мальчиков его возраста, поглядывали на него, тихо разговаривая:

— Смотри-ка, Павел, какой-то чужак!

— И бедняк, как мы, Янку!

— О! А молился бы так, если бы не был бедным?

— Наверное, нет; поговорим с ним, как будет выходить из костёла.

Когда ребята шептались, какой-то старик в сером капоте, с седыми усами и выстреженной чуприной, человек с мрачным и сморщенным лицом, который во время мессы внимательно следил за горячей молитвой мальчика-бродяги и всматривался в его лицо, задержался тоже рядом с ним, опёрся на сучковатую палку и, погладив лоб, кивнул ему.

Мальчик, который этого не ожидал, не принял сперва этого вызова на свой счёт и не сразу его услышал, пока седой, потянув его за руку, не вывел за собой на кладбище.

Он поставил его перед собой, долго смотрел ему в глаза, отвратительно морщился, кусал усы и наконец буркнул, словно ругал:

— Кто ты?

— Сирота, пане!

— Сирота, гм, сирота! — повторил несколько раз седой господин, крутя головой, и под нос себе добавил:

— За сиротою…. Бог с калитою. А откуда?

— Издалека, пане.

— Из Польши?

— Из Руси Литовской.

— О! Из Руси… Hora z horoju ne zojdetsia, смотрите же, русин! А с кем же приехал?

— Пришёл один.

— Один! — по-прежнему грозно бурча, говорил седой. — Гм! Зачем же? К кому?

— Ищу пристанища, жизни, хлеба.

— А там же у тебя никого? Гм?

— Никого! — и мальчик тяжко вздохнул, а слёзы тихо снова покатились на рукава рубашки.

Седой господин поднял заячий капот, что-то ворча под носом, достал из-под него кошелёк и, поискав белый грош, дал его мальчику.

— Вот тебе, ты хорошо молился, ты свято молился, Бог тебе даёт это через меня, не я! Не я! И не избалуйся в городе, и не отвыкай от молитвы!

Мальчик едва имел время начать благодарить, когда седой, ещё что-то ворча, быстро ушёл, размахивая палкой над головой, повторив:

— Nad syrotoju Boh z kalitoju.

Чуть он ушёл, подошли к нему те два мальчика, что вышли из костёла за юным путником, посмотрели ему в глаза и старший, с коротко остриженной головой, с мужской фигурой, с чёрными глазами, румяный, останавливая мальчика, поздоровался:

— День добрый.

— День добрый.

— Мы слышали, что ты говорил с русином, хотим и мы тебе помочь!

— А! Боже мой! — воскликнул тронутый сирота. — Откуда же столько Твоей милости для меня?

— Разве ты не ожидал от людей помощи?

— О! Немного!

— Это плохо, брат, плохо. Народ у нас добрый, а Бог ещё лучше, иногда и плохого к честному деянию склонит. Видишь нас, бедных, перед собой, а нас таких в Кракове…

Он повернулся к товарищу.

— Много?

— Как маку! А кто нас пересчитает?

— Видишь! И каждый из нас ходит клянчить хлеб насущный, и никому в нём ещё не отказали.

— Это чудесно! — воскликнул путник.

— Это просто только честные сердца честного народа, что с нами делится последним куском. Мы не ходим к богатым, не стоим в дверях дворцов, клянчим у бедных, как и мы, у работающих, у тех, кто знает недостаток и понимает голод. У ворот камениц, хаток, монастырей каждый день дают нам милостыню, а песня студента неоднократно из кошелька и белый грош выводит. Пойдём с нами, ты наш.

— Поцелуемся, — сказал другой.

— Хорошо, обнимемся и поцелуемся сперва.

И они весело обнялись, на сердце путешественника даже полегчало. Они взяли его под руки.

— А теперь ты наш товарищ… пойдём в наш постоялый двор, проводим тебя к своим, научим, что ты должен делать…

II

Жаки

В XVI веке, когда начинается наш роман, Краков был ещё настоящей столицей Польши, доживал свои дни и, будто предчувствуя, что вскоре утратит своё значение, которое наследует после него молодой город в Мазовии, весело, быстро заканчивал свою эпоху величия и блеска. Всё здесь в это время было жизнью: многочисленный двор, богатое мещанство, отличное духовенство, первая в стране школа; всё поддерживало в нём эту жизнь. Богатые дворы польских, литовских, русских панов менялись там, окружая более большой и великолепный, чем другие, королевский двор. В любой дневной, в любой ночной час кипели и шумели улицы; их заливал народ, заливали нарядные отряды панов; замечательные процессии религиозных праздников, либо грустная похоронная процессия; на рынках оживляла город торговля; на площадях расставленные лавки, будки, шалаши, столики привлекали и придворных, и мещанство, и службу великих панов. Куда не повернёшься, везде толпа, давка, шум веселья, смех и пение. Даже у границ столицы, из которых обычно жизнь утекает, чтобы сосредоточиться в очаге, евреи в постоянном движении и занятии находились днём и ночью.

Весь год был как бы одним весёлым праздничным днём, разрезанным только несколькими передышками. Но эти минуты отдыха становились теперь всё более частыми — увы! Не один краковский горожанин, опёршись на палку, грустно глядел на королевский замок, говоря про себя:

— И снова нет его величество короля! И снова Краков пуст! Напрасно ксендз Ожеховский ему справедливо сделал выговор, что он предпочитает жить в своём Вильне при своих тыкоцинских стадах, чем в старой столице Пястов! Сердце литвина тянет к дому.

И однако Сигизмунд Август жил достаточно долго в Кракове и эти преждевременные жалобы, что он оставил столицу, оправдаются в конце концов только при его преемниках.

Набравшись издавна жизни и сил, Краков жил ещё молодо, не предвидя близкого упадка.

Население его в те времена было чрезвычайно разнообразным, а подлинное местное тонуло в гораздо большем числе приезжих. К этим мы сперва должны отнести огромную толпу разнородных учеников главной школы и школ поменьше, обычно называемых одним общим наванием — жаки. Эта толпа, сильно отличающаяся от остальных обычаями, занятием и энергией молодости, состояла из состоятельной и бедной молодёжи всех провинций старой Польши. Среди них, однако, (хотя в меньшем количестве) находились также венгры, чехи, немцы и дети из соседних стран.

Несмотря на то, что уже в начале XVI века повсюду в Европе занялись устройством школ и установлением некоторых законов для молодёжи, в Кракове ещё, как и в других местах, старые традиции были сильнее новых постановлений.

Этот молодой народ, с трудом поддающийся переменам, держал традиции непослушания, как щиты.

Школьное управление поначалу не настаивало на слишком строгом выполнении правил, которые, должно быть, казались строгими. Поэтому жаки, несмотря на многочисленные постановления ректоров университета, епископа-канцлера и самого короля, были ещё тем же, чем раньше, — большой толпой, наполняющей мещан ужасом, а особенно еретиков и евреев.

Придворные больших панов и резвая толпа магнатов платили за это не одним притеснением, но жак эту минуту унижения и угнетения сторицей отдавал протестантам, мстил невыносимых евреям. Еврей был естественным врагом жака; оба ненавидели друг друга; оба при появлении друг друга должны были непреднамеренно дрожать, а было время, когда устрашённые евреи не раз кучами убегали в панике перед одним жаком.

Толпа жаков делилась на очень много классов и частей, потому что все, даже те, кто учились при костёльных приходских школах, числились в академическом теле и пользовались его свободами. Те же, что проживали в бурсах и учились в академических коллегиях, не только этой связи со школьными жаками не избегали, но, видя в ней увеличение силы, сами её вызывали.

В многочисленных бурсах, основанных благотворителями, сосредотачивалась академическая молодёжь; эти бурсы, остающиеся под началом старшего сениора, одного из коллег университета, то есть профессоров, включали в себя очень богатую или очень бедную молодёжь в соответствии изначального их установления. Во многих из них студенты имели только надзор и помощь в учёбе и должны были клянчить в определённые часы в городе хлеб насущный. И, как всюду, бедных больше, нежели богатых, так и тут, в числе жаков большинство было жаков нищих, паупров, которым, как птицам, Господь Бог руками милосердных людей посылал ежедневное пропитание.

И не думайте, что для этого жак принимал покорную мину, нищенскую осанку, что становился робким и плачущим. Напротив, нищенствующая молодёжь этого времени была более шальная, чем богатая и строже контролируемая семьёй могущественных панов. Несмотря на то, что предписания требовали от студентов, выходящих на улицу, одежду клирика, однообразнную, однако мало кто на неё соглашался, и не многие носили; несмотря на то, что сурово запрещали припоясывать оружие, у всех оно, однако, более или менее, конечно, было, особенно у старших, а безоружные носили в ножнах крепкие палки, страшные для евреев не меньше белой стали.

Большая часть академической молодёжи была с усами, так как поздно начатое обучение растягивалось даже до тридцати и за тридцать лет. Сениоры в бурсах, ректоры в школах не могли удержать учеников в подобаемой строгости, приходилось смотреть на их поступки сквозь пальцы. Неудержимые подростки постоянно в свою защиту обращались к старым традициям и шалили тоже по-молодому. О! Потому что этому возрасту много нужно, чтобы израсходовать силы, какие ему дал Бог, и обязательно использовать их на добро или зло. И горе тому, кто не почувствовал в себе молодости.

Традиции средних веков указывали жаку в еврее неприятеля, врага.

Сперва евреев обвиняли в великом преступлении их праотцов, потом в мучении детей на Пасху и употреблении хрисстиянской крови, в отравлении воды и т. п. Издевались над ними также без милосердия, а жак, где бы не встретил еврея, не мог по крайней мере словом или рукой не задеть его. Был также старый закон, который позволял жакам собирать плату с евреев, ввозивших что-либо в город, въезжающих и выезжающих, проходящих даже в ворота. Плата называлась закрученным названием: Kozubalec. Несмотря на то, что кампсоры, что её собирали, имели на это определённые нормативные предписания, совершались многочисленые беззакония, потому что жаки сами, кроме этого и часто силой, выкрадывали ещё при случае в разных местах незаконный козубалец.

При виде толпы жаков, которая собиралась по данному знаку, вырастая из-под земли, еврей робел и выбирался тёмными закоулками, проклиная потихоньку и бросая за собой косые взгляды.

В XVI веке появился другой враг этой молодёжи — еретики. Духовенство смотрело сквозь пальцы на преследование протестантов, а молодёжь неоднократно позволяла себе ужасное беззаконие на домах, если не на самих иноверцах; она представляла в то время возмущение, мнение людей. Были вынуждены особыми законами ужесточить безопасность собственности и лиц иных конфессий — и это не много помогло.

В определённое время года, в некоторые часы дня раздавалось пение юношей на улицах Кракова. Тогда горожане становились у своих дверей, евреи убегали, отворялись окошки, белели в них женские головки в красных с бахромой чёлках — это пели жаки, идущие за милостыней.

То они останавливались у дверей наиболее богатых мещан, панов, духовных лиц, то, когда впускали, они входили внутрь, то, иногда, выбрав место под фигурой, у костёльной стены, за кладбищем, взывали к милосердию прохожих.

Наиболее бедные носили с собой кружку, в которую складывали дарованную еду, носили саквы, где прятали ежедневный хлеб, а книга в руке, знак жака, была как бы особенностью, по которой его узнавали.

Они были склонны к всевозможным видам насилия, но между ними почти никогда не доходило до споров и конфликтов, которые надолго могли бы их разделить; напротив, сильные единством, они старались от них воздерживаться. Жак помогал жаку книгой, хлебом и рукой в нужде; на голос одного слетались все.

Хотя, согласно правилам, жаки должны были размещаться в бурсах, для этого устроенных, однако же множество вписанных в школьные матрикулы не имели постоянного места пребывания. Летом проводили ночи на улицах, у ворот костёлов, зимой просились в дома, а большая часть бедных, нанимаясь в услужение к более богатым студентам и мещанам, зарабатывала и повседневный хлеб, и приют у печки.

Единственным местом для обучения во всей тогдашней Польше был Краков, в Вильне иезуитскую академию под временным названием Гимназиум только начинали строить; так что сюда сбегались из далёких сторон все жаждущие хлеба, знаний и будущего.

Не один сирота-попрошайка шёл в столицу, как в порт, и находил в ней и ежедневное содержание, и обещание более радостного завтра.

Молодости нужно немного, потому что живёт надеждой, будущим и сама собой. Выпрашивая хлеб, бедно скитаясь, жаки были счастливее многих других, а набожная, весёлая песня, праздичный диалог, поздравления, речи, что выходили из их уст, выливались свободно, изображая души, исполненные стоического равнодушия к настоящему, полные надежды в завтрашний день. И не один, не один из этих весёлых детей улиц стал известным человеком, полезным стране и гордостью своей бедной семьи; не один ходил потом в пурпуре и золотой цепочке.

Но вернёмся к нашему путешественнику, которого на каждом шагу встречает помощь, милосердие и неожиданная опека; начиная с кусочка сыра Марциновой, который был радостным предзнаменованием, всё для него складывалось в тысячу раз лучше, чем он мечтал. В его руке уже были деньги, а рядом шли два молодых, как он, бедных, как он, и полных наилучших намерений товарищей. Они, таща его за собой в глубь города, объясняя ему названия улиц, зданий, нарядов людей, которых встречали, с интересом расспрашивали его сами. Но, отвечая им на вид открыто, на самом деле ребёнок не говорил ничего, вздыхал и как бы специально избегал дальнейших вопросов.

— И откуда ты? — спрашивали они его.

— Издалека, из Руси, не спрашивайте больше, не скажу, не могу поведать.

— Сирота?

— Сирота! О! Наибеднейший из сирот, так как никого у меня нет на всём широком Божьем свете, никого!

— И ничего? — добавил Павлик.

— Кроме этой сукманки и пары рубах, кроме моей печали и одиночества.

— А кто тебя сюда прислал?

— Кто? Бог. Что-то мне постоянно шептало на ухо: иди в Краков, иди, там учёбу и хлеб найдёшь. И пошёл, и пришёл, как видите.

А потом вздохнул снова.

— Что же ты думаешь предпринять?

— На что Бог вдохновит. Запишусь в школу; буду служить за хлеб насущный и учиться.

— Однако мы так все делаем! Но найдёшь ли службу? Заработаешь ли хлеб? Как запишешься в школу?

— А! Я сам этого не знаю!

— Слушай-ка, — сказал Павел, — что ты умеешь?

— Я? Почти ничего.

— Но всё-таки что-то умеешь?

— Немного, брат, очень немного.

— Ты, должно быть, где-нибудь ходил в школу, хотя бы к какому-нибудь сельскому учителю.

— В школу? Нет. Но учился.

— Где же ты учился?

— Сам, сам немного учился, немного люди помогали. Один старый ксендз.

— Умеешь читать?

— По-польски и по-латыни.

— О! И по-латыни.

— И немного переводить.

— Смотри на него! Этого достаточно, сможешь записаться с нами. Пойдём, пойдём.

— Куда вы думаете меня вести?

— К нашему сениору; это добрый, честный человек, он нам кое-что посоветует.

Они остановились на улице, потому что как раз наткнулись на толпу студентов, которые с криком бежали, размахивая палками, словно кого-то преследовали.

— Куда вы, братья? Куда?

— Очищаем улицу, ксендз с процессией туда пойдёт, очищаем улицы от евреев.

И начали кричать.

— Стоять! Стоять! В свинарник, негодяи, в свинарник, прочь с дороги!

Евреи быстро неслись толпой, оглядываясь, в противоположную сторону. Один только стоял неподвижно, руки в карманы, с шапкой, натянутой на уши, несмело, но довольно спокойно глядел на жаков и не отступал. Двое главарей отряда задержались около него и кивнули головами.

— Szulim lachem, Herr Hahngold, как поживаете? И бегите прочь, потому что процессия идёт.

— Ну, ну, уйду вовремя, не бойтесь, уйду!

— И желательно заранее, — добавил другой жак, — потому что, несмотря на то, что ты наш кампсор и мы обязаны тебе благодарностью и уважением, за твои деньги и вымогательство не обошлось бы без увещеваний по спине.

— А вай! А вай! Что за смельчаки! — отозвался Хахнгольд. — Воевать с евреем!

Говорил он это, принимая вполне спокойный вид, но в неуверенных, бегающих взглядах, в движении рук, которые дрожали в карманах, выдавала себя скрытая боязнь.

Кампсор — это казначей бурсы. Пан Хахнгольд, богатый израильтянин, который собирал богатый козубелец для жаков со своих единоверцев, был слишком важной фигурой, чтобы его здесь лучше читателям не представить.

Хахнгольду было, может, лет пятьдесят, может, больше, но выглядел ещё здорово и румяно: длинная рыжая борода, длинные пейсы, подобного, но более жёлтого цвета, свисали ему на грудь и плечи. Лицо, немного выглядывающее из-под волос, красное, веснушчатое, с отвисшим носом, светилось глазами, покрытыми ресницами и отвисшими жёлто-седыми бровями, из-под которых падающий взгляд его жёлто-серых зрачков поблёскивал ещё удивительней. Глазки эти неустанно летали, вращались, бегали во все стороны, а иногда движения их сопровождали судорожные дёрганья правой руки и ноги. Синие губы едва были видны из-под усов и заросшей бороды; они скрывались в красных волосах кампсора. Его одежда была подобна сегодняшней одежде евреев, сверху его покрывал чёрный плащ, залатанный и невзрачный, завязанный шёлковым шнурком под шеей. На голову была глубоко втиснута шапка из лисы, верх которой из выцветшего жёлтого бархата чуть походил на мех. На самом деле за ремнём одежды был у него спрятан, но ещё был заметен, длинный нож в чёрных ножнах, с рукоятью из чёрного дерева, изогнутой. Рядом с ним висела на ремешке роговая чернильница, коробочка для пера и свиток бумаг, обёрнутый шёлковым шнурком. Его внешность вовсе не говорила о достатке, а скорее о противоположном, и однако всеобщая новость, несмотря на старательно показанную бедность, делала его неизмеримо богатым.

Он стал кампосером бурсары, не из-за прибыли, так как прибыль от этого не могла быть большой, но скорее, чтобы должность охраняла от нападений. Его дом, расположенный в отдалённой части города, скрытый в окружённом частоколом дворе, редко для кого отворялся, он же появлялся везде, проскальзывал в городах, где его меньше всего ожидали.

Встречали его не раз снующим по коридорам монастырей, убогим жилищам академических коллегий, даже в королевском замке; и всегда с надвинутой на глаза шапкой, опущенной головой, как если бы таился и скрывался. Из разговора с ним можно было понять, что знал он больше, чем обычные еврейские учёные, а эти знания не ограничивались Библией и Талмудом. Знал сирийский, халдейский и арабский языки, говорил с лёгкостью почти на всех восточных диалектах; читал философско-религиозные трактаты, труды каббалистические и астрологические, даже говорили, что вдавался в алхимию. Некоторые утверждали, что открыл великую тайну, но этой тайны никому, естественно, поверить, даже признаться в её изучении никому не хотел. Оттого что показывался везде, где занимались алхимией, где дымилась труба от огня реторты, говорили, что он был в компании со всеми алхимиками своего времени. Что делал дома, куда никого не пускал, неизвестно, и, пожалуй, ночью там мог чем-то заниматься, потому что днём, вечерами, а часто даже и в более поздние часы его замечали в разных местах города.

Всегда оборванный, грязный, отвратительный, принимающий мину обычного еврея, но не без издевательства в глазах, не без некоторой тайны, скрытой усмешки под бородой — уступал дорогу всем, кланялся и пресмыкался, видимо, умысленно. С теми, которые ближе его не знали, он притворялся невеждой, а за каждый грош, за каждую, хотя бы наименее ощутимую прибыль, одинаково жадно вытягивал руку.

Таким был кампсор Хахнгольд, встретив которого в эти минуты, жаки пытались уговорить отойти. Он точно имел срочную необходимость остаться, беспокойно, тревожно оглядывался во все стороны, судорожно двигал рукой в кармане и стоял в воротах дома.

— Ну, ну, двигай Хахнгольд, потому что слышно процессию, уже звонят.

— Скоро, скоро, уже иду, уже иду.

И упорно стоял. Затем его взор, блуждающий во все стороны, упал на юношу, которого вели с собой два жака. Осмотрел его с ног до головы и снова с упрямым интересом уставил глаза в лицо путника.

Несколько раз он открывал рот, словно его что-то грызло и беспокоило, чего не смел сказать, потом слегка схватил за рукав Павлика Сороку, который шёл с незнакомым мальчиком, и, оттягивая его в ворота, тихо спросил:

— Кто это?

— Кто этот парень?

— А?

— Нищий, как мы, ищет хлеба.

Еврей покрутил головой.

— А откуда он?

— Говорит, что с Руси.

— Он говорит, что с Руси? Но откуда?

— Не хочет поведать.

— Давно он тут?

И еврей пристально всматривался в лицо пришельца.

— Мы его только что встретили.

— А куда его ведёте?

— К нашему сениору, к пану Пудловскому, пусть магистр подумает, что с ним делать; беднягу хочется вписать, а, возможно, и отруцин[1] будет не на что устроить и запись оплатить, потому что говорит, что на нищенском хлебе сюда пришёл.

— А чем ему поможет магистр Пудловский?

— Возможно, что-нибудь придумает.

Хахнгольд покрутил головой, подвигал глазами и кивнул мальчику, который робко к нему подошёл.

— Что это? Вы в школу пришли?

— Если меня примут.

— Как вас зовут?

— Мацек.

— Мацек! А! А ещё?

Мальчик смешался, покраснел и добавил:

— Больше не знаю.

— Ведь имеете фамилию?

— А! Фамилию!

— Да, фамилию, — добросил Павлик Сорока.

— Фамилия: Сковронок.

— Красивая птичка! — засмеялся Павел. — Ты Жаворонок, я Сорока, вот, нас двое птиц, но сорока больше и красивей. На ней чёрная сутана, а жилетка белая.

Мальчик ничего не отвечал, а еврей сделал мину, как бы фамилии не поверил, и повторил несколько раз под носом:

— Сковронок, Сковронок!! А есть у тебя какие-нибудь деньги с собой? — спросил Хахнгольд.

— Один белый грош, который дал мне один милостивый человек.

— В сером капоте, седой, — добросил еврей.

— Именно.

— Я знаю его, — пробормотал еврей. — Всегда один! Всегда тот же!

И он добавил себе потихоньку: «Это он! Это он!»

— Если вы его знаете, скажите же мне, кто он такой, хочу узнать, кому благодарен.

— Все в городе его знают. Это русин, пан Чурили. Ой! Ой, а кто его не знает. А дал тебе только один белый грош, говоришь?

— Один.

Еврей загнул ремень, но очень незначительно, отстегнул что-то под плащом, развязал и молча как бы чего-то искал; потом живо достал худую руку из-под полы, в которой блестело несколько серебряных грошей, вложил их в ладонь Сковронку и, не дожидаясь благодарностей, ушёл на двор.

— Ребёнок счастья! — воскликнул Павел Сорока. — Ведь тебя встречают одни чудеса! И этот евреишко, у которого гроша в залог не выпросить, даёт тебе милостыню или в долг. Счастливый ребёнок! Ну, пойдём.

Но Сковронок был так удивлён новым пожертвованием, что не мог двинуться с места, поглядывал то на деньги, то на своего товарища, не в силах открыть рта.

— Вот, понемногу наберётся на отруцины; пойдём, Мацко, к старосте, к пану Пудловскому, а то потом его не застанем.

Когда это говорили, на улице послышались колокола, пение, и все люди начали расступаться, становиться на колени, снимать с головы шапки. Преклонили колени и жаки, а Мацек снова молился. Процессия прошла, Сорока потянул его за собой.

— Это уже недалеко, — говорил он, — вон, видишь там красный дом на углу, маленькое крыльцо на тёмных столбиках, а над ним в углублении образ св. епископа Григория; это наша бурса; поспешим, чтобы застать пана Пудловского.

И они шли быстро; третий товарищ исчез, присоединившись к тем, которые очищали улицы от евреев. Они пришли к дому, ворота которого были открыты, и по лестнице справа направились на второй этаж.

В бурсе царило сейчас глухое молчание, по той причине, что жаки разбежались из неё в костёлы, на улицы, кое-кто там только шептался в комнате старших спереди, наверное, те, кто был болен, или слуги приводили в порядок комнату. В тыльной части со стороны двора были обширные комнаты для бедных, в которых открытые в эти минуты окна позволяли разглядеть чёрные доски, скамьи, порезанные ножами, разрисованные печными углями, и разбросанные линейки и книжки.

Лестница в комнату пана Пудловского была занесена осенней грязью, кривой, шаткой, а стены, усыпанные надписями, рисунками и именами, к которым были присоединены дополнительно глупости шалопаев, дописанные разным почерком и формой букв, тянулись вдоль внешних стен. Над некоторыми именами возвышались нарисованные ослиные уши и большими буквами добавленный BEANUS.

Но у обоих наших знакомцев не было времени задумываться над лапидарным стилем и символами, украшающими стену, они спешили к низкой дверке; рядом с ней висела на верёвке козья лапка, которая объявляла, что без предупреждения не всякому можно было входить.

— Видишь, Мацек Сковронок, как укрепился наш магистр, чтобы жаки на него не нападали. Велит звонить, прежде чем войдёшь, и поцеловать козью лапку, прежде чем поцелуешь его лапку. И не удивляйся, у него много работы, он не любит, когда ему её прерывают; пишет красивой латынью поэму «Гамфредова безделушка»! Никто не знает, о чём она, мы ловили только странички, на которых было полно латинских стихов, перечёркнутых и переписанных. Целые дни сидит, а иногда даже внизу слышно, как скандирует. Впрочем, кто его знает, что делает и почему закрывается, что и мальчик без позволения не войдёт. Даже отверстие от ключа заслонено. Это человек скрытный и непостижимый.

Они позвонили.

Изнутри раздался хриповатый голос по-латыни:

— Кто там?

— Studiosi ad Dominationem Vestram venientes!

— Studiosi! — пискнул голос изнутри. — Ite ad scholam occupatus sum.

— О! Это его потянуло на латынь. А слышишь, какая латынь! — воскликнул Павлик. — Domine magister, — прибавил он, — pauper ad te veniens studiosus.

— Ite ad diabolum! Ite et attendite.

— Понимаешь? Говорит, чтобы мы шли к дьяволу, а мы пришли к нему и обязательно попадём — это так всегда.

— Domine magister, beanus est, studiosus novus; ad Dominationem Vestram consilii gratia veniens.

— Ide ad diabolum, — повторил голос изнутри, — studiosus et beanus, asini ambo.

— Gratias amigus. Aperite.

После этих последних слов настойчиво добивающегося быть впущенным Павлика дверь открылась, высунулась голова. Её действительно ожидали жаки, но не в том месте, в котором она им показалась. Поскольку обычно facies смотрящего высовывается на полтрети или на два локтя от земли, тут же, к удивлению Мацка, вырвалась как бы из-под земли, потому что едва на полтора локтя от пола. И какая голова! Растрёпанная, с чёрными слипшимися волосами, искривлённым ртом и отвисшими губами, вся прыщавая, покрытая беретом и полная перьев.

— А, это ты, Сорока! — воскликнул магистр, отворяя. — Почему невовремя пришёл? Гм?

— Dominatio Vestra!

— Оставь меня в покое со своей паршивой латынью, на которой болтаешь как настоящая сорока, даже мои уши от неё вянут. Чего хочешь?

— Я привёл нового ученика, beana, который давно хочет записаться, бедняжечка, в св. Григория. Убогий, бедняк, пришёл он в Краков за знаниями и хлебом.

Только тогда сениор обратил налитые кровью глаза на Мацка и уставился на беднягу, который поклонился до земли, затем отпустил дверь и поскакал внутрь, а за ним наши жаки.

Только там мегистр предстал во всей своей физиономии и великолепии. Была это бедная, поломанная фигурка, чрезмерно низкого роста, горбатая, голова была посажена на кривые плечи, руки длинные, ноги тонкие, а на конце их огромные лапы, обутые в чёрные кожаные башмаки. Магистр имел на себе чёрную одежду, клерикальную, запятнанную, и берет на голове.

Комната, в которую они вошли, некогда побелённая, с двумя высокими и узкими окнами, предшествуемая тёмными сенями, была полна книг, бумаг и научных рукописей. Между окнами висел чёрный деревянный крест, ветки и свеча. Рядом со столом стояло два стула, обитых кожей, но с проглядывающим из-под оторванных её кусков мехом.

Оба эти стула были покрыты пылью, видно, давно на них никто не сидел; бумаги тоже, хотя как бы в свежем беспорядке; книги, хоть, казалось, только что открытые, были присыпаны пылью.

Мацек невольно заметил, что шнурок от козьей лапки шёл, минуя эту первую комнату, в другую. Видно, там должен был восседать магистр, но её тяжелая окованная дверь была заперта и огромный ключ в замке доказывал только, что её недавно посещали.

— Чего хотите? — спросил живо горбун.

— Хочет записаться beanus.

— Гм? В такую пору?

— Бедняга прямиком из Руси приплёлся пешком, за знаниями.

Горбун вытаращил глаза, подвинул берет, ударил руками по коленям, сел и сказал:

— Живо, живо, нет времени. Что умеешь? Как твоё имя?

— Имя Мацей, фамилия Сковронок, и ничего не умею.

— Тогда иди же в приходскую школу буквы учить.

— Читать умею.

— Это уже куда ни шло. А ещё?

— Писать умею.

— А! Видишь.

— Чуток латынь знаю.

— Попробуй.

И бросил ему на стол Корнелия.

Мальчик открыл книжку и начал отважно переводить. Магистр и Сорока одинаково большими глазами смотрели, одинаково навострёнными ушами слушали.

— Это случайно! — сказал нетерпеливо Пудловский. — Возьми басни Федра.

И Мацек начал с той же уверенностью очень хорошо переводить другое задание.

— Гм? Гм? А говорит, что ничего не знает. Ну! Ну! Запишешься завтра; можешь ходить в школу, хорошо веди себя и не будь любопытным.

— Слово в слово он говорит это каждому, — шепнул Сорока.

— По улицам не шатайся напрасно и не в пору, оружия не носи, одежду надень приличную, евреев не бей и иди себе к чёрту, потому что у меня нет времени. И не будь любопытным. Делай своё, а на чужое не зарься. Гм? Чего же ещё стоите! — воскликнул он. — Воскресенье, записывать нельзя! Идите к чёрту и не приходите больше, идите. И оставьте в покое Беануса!

И он погрозил пальцем по носу Сороке.

— Dominatio Vestra, позволите его немного отряхнуть?

— Не нужно, и идите к чёрту, потому что нет времени.

Говоря это, он проводил их прямо до двери, которую за ними захлопнул; но едва она закрылась, Сорока схватился за звонок и воскликнул:

— Domine magister!

— Ещё чего?

— Позволите отряхнуть?

— Ide ad diabolum cum beano.

— Вот есть и разрешение.

И, как бы наперекор, он ещё раз схватился за звонок.

— Идите прочь! Идите прочь! Кто там снова?

— Я, Сорока.

— Ты ещё здесь?

— Я шапку оставил в комнате.

Послышался скрежет замка, стук и проклятие, потом из двери высунулась рука, бросила шапку и исчезла.

Сорока позвонил ещё раз.

— A diabolus incarnatus! Хочешь, чтобы я тебя отхлестал?

— Я хотел поблагодарить за шапку.

Ответило только глубокое молчание.

Сорока смеялся потихоньку, но от всей души.

— Теперь иди в нашу гостиницу, — сказал он Сковронку, — ты должен от беана[2] отряхнуться.

III

Отряхивание

Гостиница жаков была расположена в дальней части города. Это старое одноэтажное здание, с потрескавшимися от пожара внешними стенами, с закопчёнными внутренними стенами, двумя неровными трубами, возвышающимися над заострённой крышей. Несколько каменных ступеней вели к узкой дубовой, обитой железом двери, которая представляла единственный вход в неё.

Над дверью неловко нарисованная птичка, а скорее птенец с жёлтым открытым клювом, сидящая в гнезде, была окружена венком сухих веток, под ним две метлы, лежащие крестом. Окна были заперты потрескавшимися ставнями, а за ними господствовала тишина.

— Ещё никого нет, — сказал Павлик, взглянув, — подождём и пройдёмся по улице.

Сказав это, он взял за руку Сковронка, который шёл за ним в послушном молчании, и потянул его дальше за собой.

В эти минуты бедный жак, босой, с чуть разбитым и пустым кувшинчиком в руке, переступил им дорогу.

— Ну что? — спросил Сорока. — Где наши?

— Собрались в конце улицы с двумя беанами и ждут третьего.

— Приведу им как раз его. Пойдём! Пойдём!

Говоря это, он потянул Сковронка; но тот задержался и тихо, мягко спросил товарища:

— Брат, куда и зачем мы идём?

— Куда? Зачем? — отвечал Павел. — Я не должен бы выдавать тебе этой великой тайны, но слушай, жаль мне тебя. Ты из нас самый младший. Ты знаешь, что значит beanus?

— Не знаю. Это название.

— Это именно название такого, как ты, каждого новичка в школе. Каждый прибывший должен пройти испытание, выдержать обряд отряхивания — beanorum depositio, избавиться от старого себя, прежде чем будешь принят в нашу среду братом. Благодари свою звезду, что попал на нас и что у тебя два товарища. Иначе мучили бы дольше и сильней.

— Как это? Мучили? — воскликнул Сковронок.

— Не бойся; пойдём, каждый жак через это должен пройти, вещь неминуемая, как смерть, ничего не будет, лучше сегодня, чем завтра; ждут, поспешим.

Грустный Сковронок робко направился за Сорокой. Приближаясь к месту, где улочка поворачивала направо, они заметили тёмную толпу, стоявшую в молчании. Эта толпа состояла из одних жаков, по большей части черно, довольно оборванно и бедно одетых, вооружённых мётлами, палками, мотыгами, граблями, деревянными сикирами, верёвками и разным оружием. Во главе толпы стоял, подбоченясь, огромный, плечистый, с большими чёрными усами, коротко одетый жак, в шапке набекрень, поглядывающий в сторону гостиницы.

Рядом с ним две жалкие фигуры мальчиков в бедной одежде, бледные и испуганные, казалось, чего-то ожидали. Увидев Сороку, ведущего Мацка, толпа радостно зароптала и старик задвигался. В окнах домов, окружающих улицу, многочисленные головы мужчин, женщин, детей начали разглядывать менее привычный вид. Сорока поставил Сковронка рядом с другими мальчиками, недалеко от огромного усача, который ожидал во главе толпы. Потихоньку что-то шепнули друг другу, Сорока сбежал и в ту же минуту неправильно стиснутая толпа начала разбиваться, разделяться, создавать длинную шеренгу пар, становиться по-порядку в молчании.

Спереди стоял старый, усатый жак, Магистр церемонии, которого называли Дипозитором, он вёл за собой на верёвке за шею трёх беанов, то есть новозачисленных жаков, а в руке нёс белую хоругвь с надписью: COHORTA BEANORUM.

Он имел до смешного серьёзную мину, хотя принудительную. За беанами во временном молчании следовали все присутствующие на этом обряде жаки, по двое формируя длинную чёрную шеренгу, волочащуюся в две и три улицы. Из пяти или шести тысяч академического населения там находилась очень большая часть. Они направлялись к гостинице, над дверью которой вывесили в эти минуты надпись на чёрной таблице: BALNEUM BEANORUM.

Когда заметили гостиницу, дверь которой была закрыта, вся толпа отозвалась сильным криком. Одни верещали бе-бе, другие нестройно возвышали голоса, тонкие, писклявые, необычные, подражая голосам птиц и зверей.

А идущие во главе пели полулатинскую, полупольскую песню, куплеты которой только иногда доходили до ушей трёх бедных жаков.

— Гостиница, ведём тебе гостей. Отвори свои двери, вот дети твои ведут тебе ягнят, ведут тебе птенчиков, несут тебе козлят на жертву.

— Гостиница, гостиница, отвори нам двери свои, ведём тебе путников, дай им помыться в бани, дай отряхнуться от грязи и пыли и немного отдохнуть.

А дверь была закрыта; начали в неё бить всё сильнее.

— Гостиница, отворись, или будем тебя просить, как просили трубы Иерихонские стены, как просил Самсон, чтобы отступили филистимляне, у нас в руках не ослиная челюсть, а целых три осла.

При этих словах дверь с шум отворилась, сильный крик приветствовал вход в гостиницу жаков. Старый жак depositor ступил на лестницу и потянул за собой беанов.

— О, вы, должно быть, великие ослы, раз вас испугалась обитая дубовая дверь. Идите за мной и ототритесь от вашей беании. Пойдёмте.

Но при виде чёрного, тёмного коридора, в котором ничего не было видно, один из новых жаков стал сильно упираться, кричать, отступать, плакать и, наконец, ругаться; подскочили два старших, идущие за ним, подсадили его и вся толпа посыпала в гостиницу.

С левой стороны отворилась большая дверь и показалась длинная, тёмная сводчатая зала с прикрытыми окнами, которые немного через трещины в ставнях пропускали свет. Как внешние стены, так и здесь своды были треснувшие и с щелями. Голые стены, только тяжёлая скамейка шла по кругу. Посередине, куда вели беанов, стояло возвышение, поднимающееся на локоть от земли, на котором были видны какие-то странные приготовления.

Тут в некотором порядке лежали: огромная пила, садовая пилка, топор, вилы, палки, точильный камень, расчёски необычного размера, какие используют для очищения конопли, дрель, долото, молоток, кувалда, несколько воловьих рогов, ножницы, клещи, кусачки, смотанные верёвки и круги и т. д. Все эти инструменты, виденные в сумраке, какой тут царил, казались каким-то ужасающим приготовлением палача. Но когда два молодых жака, плача, рвались назад, проходящий Павлик Сорока шепнул Мацку на ухо:

— Ничего не бойся, отвечай смело и держись стойко.

Мацек всё раглядывал, но, казалось, ничего не боится.

Ввели их на возвышение. Усатый жак возвысил голос среди общего молчания и спросил по очереди:

— Кто ты?

— Я Яцек из Величка.

— Я Ясик из Прошовиц.

И громкий смех разшёлся по зале, а тысяча голосов воскликнуло:

— Бедный Яцек, бедный Ясик!

— Кто ты? — спросил жак-депозитор Мацка.

А близко стоящий Павлик шепнул ему:

— Отвечай: Beanus sum.

И поднимая голубые глаза, Сковронок смело повторил:

— Beanus sum.

— Be — be — be beanus! — закричали все ученики. — Vivat beanus, vivat asinus!

— Quid est beanus? — спросил старший.

А Павлик подсказывал:

— Посмотри, что написано на противоположной стене.

И Мацек проговорил:

— Beanus Est Animal, Nesciens Vitam Studiosorum.

— Vivat Beanus! — повторила толпа на разные голоса.

— Quid est beania? — спросил снова старый depositor.

Но на это все молчали и он сам в сопровождении хора, имитирующего блеяние овец, изрёк:

— Beania est examen vel proba patientiae, потому что вы беаны, приступим тогда к очищению вас от вашей беании oportet enim beaniam in hirco deponere.

Сказав это, он поднял с возвышения три пары воловьих рогов, к которым были привязаны ремешки, и стал их прикреплять к головам беанов. Два помощника, крича и кружась, вскочили на возвышение и начали закреплять их на взъерошенных головах жаков. Мацек совсем не защищался и сам себе привязал огромные рога, а при виде этого странного наряда, снова притихшая на мгновение толпа начала визжать, петь и кричать.

— Притрите им рога, козлятам, пусть у них не растут высоко, притрите. Рогами бьют козы, жакам рога не пристали.

И их сильно толкнули, они даже упали на колени, а магистр depositor подошёл по очереди к каждому и тёр, пилил, потягивая за волосы, щипая за уши, до тех пор, пока привязанные рога не упали.

И на этом ещё не кончилось, ибо он громко спросил:

— Скажите мне, прошу, достаточно ли на этом?

— А! Магистр! Вот это грубияны! Нужно их опилить и обтесать, обрубить, перековать, переделать и умыть, а то на людей не похожи, а что говорить про жаков!

— Смотрите, — кричали они, подходя к возвышению и щипая, дёргая, толкая, нанося удары новичкам. — Кто это? Это маленькие птенцы? Это ли новорожденные барашки, или козлята? Это ослята? Или это неотёсанные колоды дерева? Беаны! Архибеаны!

— Ложитесь на пол, — воскликнул depositor, — вот так, и не двигайтесь!

— Как же вы легли? — закричали другие. — Лицом к нам, как в гробу, глазами наверх.

И мальчики повернулись снова и легли иначе, а depositor, выступив со своими, взял голос, беря в руки верёвку.

— Что будем делать с этими бездарными чурбанами? Это ничего! Возьмите их и обтешите, опилите, выгладите, выскоблите! Может быть, так будут на чего-нибудь похожи.

Тут началось настоящее мучение трёх жаков. Бросились к ним все, дёргая, нанося удары, толкая, разрывая. Одни стянули их верёвками как колоды дерева, другие будто бы обтёсывали, не без многочисленных существенных и болезненных ударов. Чем сильнее кричали и вырывались жаки, тем запальчивей, рыча со смеха, бросалась на них вся молодёжь. Мацек, который с покорностью и в молчании всё переносил, меньше страдал.

После обтёсывания, выскабливания и опиливания, о выполнении которых свидетельствовали многочисленные шишки, синяки и порванная одежда, взялись за бритьё. Посадили трёх беанов на три пенька, начали намыливать им головы и подбородки, вытирать грубым полотном, потом брить острым гребнем. Двоим более упрямым жакам отмыли вдобавок лицо смрадными помоями, за которыми ходили сами под стражей двух старших, а молодые ребята во время операции, щипая за бороду и подбородок, за шею и плечи, учили новичков причастиям.

Весь этот обряд продолжался довольно долго, бедным детям он показался веком, без конца. Мацек потихоньку спросил знакомого:

— Когда же это кончится?

— Имей терпение, недолго.

Но невзирая на эти обещания, после обтёсывания рогов, отпиливания, шлифовки, выскабливания, после бритья, умывания и партиципиях стали снова суетиться и готовиться к какой-то новой сцене.

Depositor растолкал толпу, сжавшуюся на подъёме, и подступил к жакам.

— Этого достаточно, — сказал он, притворяясь серьёзным, — прочь, прочь. Пусть всё-таки покажут, с чем пришли в школу, что умеют? Пускай что-нибудь напишут. Дайте чернильницу, перья, бумагу!

Затем один положил огромную чёрную чернильницу, заткнутую большой пробкой, другой — мощное незаточенное перо, третий — лист жёлтой и измятой бумаги. Кто-то из новичков начал как можно быстрее открывать чернильницу. Но, несмотря на то, что он использовал для этого всю оставшуюся от предыдущих пережитых испытаний силу, ничего не добился. Поскольку пробка, вытесанная вместе с чернильницей, была сделана специально для беанов. Смотря на усилия жака, толпа начала смеяться и кричать.

— Смотрите, ведь этот телёнок и чернильницу даже открыть не умеет! О, беанус!! О!

Другой жак, желая лучше порисоваться, схватил пробку зубами — новый смех, новая радость и шум.

Затем к Мацку подошёл депоситор.

— О! О! Этот, конечно, писать умеет, потому что у него даже какая-то бумага из кармана торчит, — и наклонился к мальчику, который беспокойно оглядывался, делая вид, что вытащил из его кармана бумагу, заранее приготовленную.

— Ведь это письмо от матери!

Жаки рассмеялись во всё горло.

— Послушаем-ка, что пишет.

Мацек, хотя хорошо видел, что это письмо не могли вынуть из его кармана, всё-таки невольно покраснел, побледнел, и две жемчужные слезы навернулись на его серых глазах.

Dеpositor серьёзно читал следующее:

«Милый сын! С твоего ухода из дома бедная твоя мама глаз ещё не сомкнула — так ей пусто и тоскливо без тебя. Что удивительного! Потерялся такой красивый и милый мальчик! Слёзы мои льются из глаз, словно из источника, даже на моём лице вырылись два глубоких рва и ещё более глубокий пруд на подбородке. А ты там, куда-то весело отправившись в свет, о бедной своей матери не вспомнишь? Ты не помнишь, сколько боли, сколько бессонницы, сколько болезни, сколько голода и тоски и всякого плохого я натерпелась из-за тебя — ты дорого мне стоил с того времени, как пришёл на свет! А я вот тебя укутывала, холила, кашей кормила, молочком поила, зелёной травкой забавляла, белым одеялом укрывала, красной шапочкой украшала, на руках по целым ночам носила, ногами качала, нянчила, кормила собственной грудью, пока сама преждевременно не истощилась и наполовину умерла. А ты, забыв это всё, пошёл в свет, не сказав: „Бог вознаградит“. У меня же ещё хуже сердце режет, душа сжимается, когда вспомню, что ты там на свете без меня будешь делать? А кто тебе там кашу приготовит, одеяло нагреет, молочко приготовит, грудь даст, приголубит, когда заплачешь? Ещё в такой недобрый идёшь мир, где тебя люди не пожалеют, не погладят, а скорее, будут тумаками и руганью кормить и поить! Потому что и на отруцинах хорошенько наешься всего, бедный мальчик, даже у меня от воспоминаний сердце сохнет и слёзы наварачиваются на глаза. Ой! Почему же ты не в тёплой избе за печью, не у пани матери под фартуком!»

Когда договорил эти слова, депозитор, который читал письмо с деланной и полной насмешки серьёзностью и необычными интонациями, бросил письмо в глаза Мацку. Смех и аплодисменты потрясли старую задымлённую сводчатую гостиницу жаков.

Все смеялись до упада, даже два новых беана, а Мацек, который в прошлых испытаниях показал себя столь бесчувственным и выносливым к битью и издевательству, посреди чтения письма, неизвестно почему, при слове мать заплакал. У него покатились по лицу слёзы, густые, чистые, серебряные, и лились беспрерывно, лились долго, потихоньку, а по глазам, по выражению лица можно было легко прочесть, что Мацек так горько плакал над чем-то невидимым толпе, перед каким-то воспоминанием. И ближе стоявшие к этим тайным, случайным слезам почувствовали жалость; а когда остальные жаки смеялись, они стояли в молчании.

— Чего плакал? — спросил тихо депозитор, заметив слёзы.

— По маме, — ответил мальчик тихо.

— Ты сирота?

— Сирота! Сирота! — воскликнул Мацек, закрывая лицо руками. — А вы! Вы! Немилосердные! Зачем святое имя матери смешивать с этими обрядами?

— Прости! — сказал взволнованный depositor, чёрные усы которого дрогнули каким-то конвульсивным искревлением губ. — Было и прошло! Таков обычай!

— А теперь, — добавил он громко, снова делая важную мину, — благодарите, беаны, за окончание отруцинов. Что же стоите? Не думаете благодарить?

— За что? — спросил Ясек.

— За что? — сказал depositor. — О, пустые головы! О, настоящие беаны! Разве ещё не знаете, что всё это значило! Какая великая наука и символ в этом всём скрывается? О, настоящие беаны! Будете жить и будет вас жизнь, будут вас люди очищать сто лет, а не очистят от беании. Так же, как мы вас сегодня мгновение, так долгие годы потом бездушный мир будет вас разрывать, издеваться, бить, переделывать по-своему, рога привязывать и рога отрезать, мылить и брить. И прикажут вам писать без чернил и читать, где не написано. И всё свету будет плохо, пока не поклонитесь ему и не отбросите свою волю, свою честность и гордость! На пороге жизни это маленькое испытание — вестник некоторых и более тяжёлых; это пустяки в сравнении с тем, что вас ждёт. Борьба с бедностью, борьба с наукой, борьба с людской гордостью, с человеческой завистью, с судьбой, со страстями, с примерами, борьба со всем, борьба везде, борьба всегда. А это только минутка испытаний. А кто из всей борьбы выйдет победителем, тому венец на голову, золотая цепь на шею и слава, и честь. Но из тысячи воюющих один победитель, а девятьсот девяносто девять павших; благодарите же за испытание и поймите его; идите в свет и помните, чтобы на всякую борьбу вставали смело, готовые, без слёз и страха и сто раз побитые сто раз поднимались более смелые.

По всей видимости, один Мацек слушал речь депозитора и понял её. Последние слёзы задержались на веках, дахание участилось, брови гордо сдвинулись.

После морали, после обязательной у беанов благодарности взяли с новоочищенных клятву, что мстить за причинённые им неприятности никогда и никому не будут, наконец приступили к сбору выкупа.

Два первых жака с неохотой должны были осмотреть карманы и узелки, и значительную часть принесённых денег оставили в руках услужливых сборщиков.

Мацек охотно достал три белых грошика — утреннюю милостыню Провидения.

— Я сирота, — сказал он, — бедный и покинутый сирота, шёл издалека в Краков на нищенском хлебе. Когда я слушал святую мессу сегодня утром, незнакомый человек дал мне один белый грош, два других ткнул мне в руку какой-то незнакомый милосердный еврей.

— Кампсор Хахнгольд! — отозвался голос из толпы.

— В долг? — спросил другой.

— Где там! По доброй воле, не прося, даром.

— Удивительно! — воскликнули стоящие ближе.

— Эти три гроша, всё моё имущество, отдаю вам, если хотите…

Депозитор оттолкнул руку Мацка.

— Спрячь их, — сказал он тихо, — тебе пригодятся, мы в них не нуждаемся. А теперь, паны братья, обнимем новоприбывших и примем их к себе.

Тут же подошли ближестоящие и живо начали обнимать, целовать и подавать руки.

— Ещё слово, — сказал старший с усами, — вы становитесь нашей братией, вселяетесь в наше тело не как противная язва, но как живая кровь, как здоровое тело. Дело одного пусть будет делом всех. Если бы тебя варили и жарили в смоле, не рассказывай, что делается в школе. За одного все, один за всех пусть будет готов терпеть, а хотя бы умереть. Поделиться последним куском хлеба, последнюю епанчу разорвать для брата. Любить друг друга, как братья, мы будем одним целым, одной массой, потому что мы бедные, и иначе умрём. И бороться с бедой, нуждой, наукой, завоёвывая себе будущее; вместе идти легче, чем каждому по отдельности. Предатель не задержится среди нас и удалим его от нас, как язву удаляют с тела, как плевелы из пшеницы. А теперь выпьем пива и за здоровье жаков споём песнь приветствия!

Тёмная зала огласилась разом громкой песнью приветствия, и толпа, весело складываясь в разные группы, начала расходиться по улице и распространяться по гостинице.

IV

Петухи св. Гавла

Над столицей Краковом летела осень с серыми крыльями, с седеющими волосами, с румяным, но нахмуренным лицом, в полубелом, полусером, полукоричневом халате. И были на ней серебристые полосы ранних заморозков, необычные рисунки кровавых и золотистых листьев деревьев, выцветшие полосы скошенных лугов и тёмные ветви ели. И был на ней с одной стороны достаток, с другой грустное предчувствие грустной зимы. Ибо кому же не грустна зима? Даже нам, что в её царствование проживаем большую часть жизни, всегда хочется повторять красивую песнь поэта, с тоской по весёлому краю, где цветут апельсины. А если бы мы там были?

О! Тогда под тенью цветущих апельсинов мы бы скучали по холодной нашей зиме. Тоска по стране вечной весны — это вздох души по потерянному раю; любовь к родным околицам — это привязанность к местам, облитым кровью и слезами. Тело желает света — рая; душа требует только родного уголка.

В Кракове, несмотря на позднюю осень, не было грустно, как в деревни; потому что в городе нет, собственно говоря, лета и весны. Прилетит ласточка, разогреется воздух — вот и весна для жителя города; нужно топить печь и надеть кожух — вот зима. А красивые и чудесные виды, а райские ароматы, а неописуемые звуки весны и лета — всё это для него потеряно.

Осенние заморозки посеребрили крыши, побелили камни и медленно уступали солнечным лучам, которые, ярко всходя, разгоняли туман, обвивая мягким объятием пробуждающуюся землю.

Звонили колокола, двигались люди, рынок заполнялся, просыпались дымоходы, извергая клубы дыма, отворялись обитые железом ставни и створкой запертые двери магазинов.

А на рынке, на рынке лежали все сокровища осени, наваленные вместе. Там синие сливы, привезённые из Венгрии, румяные яблоки Тироля, сочные груши в неприметной шкурке и буковый плод, деликатес бездельников, и лакомые орехи для девочек, и овощи на восхищение и желание хозяек, разложенные так красиво, так необычно, что их природная привлекательность удваивалась.

Чего только там не было, на благословенной том рынке! Фрукты, овощи, булки, куски сыра, а золотистые рогалики, а сладкие пряники, а маковые оладьи, а сырки с тмином!

За зелёными, за жёлтыми и красными киосками, в будках, лавках, при расставленных корзинах, при рассыпанных на ковриках фруктах, при разбросанных под стенами илзицких горшках сидели весёлые, резвые, подбоченясь, натянув на уши шапки, настроив сильную мину пани горожанки и мелкие торговки. А иногда с прилавка до прилавка долетало то вежливое приветствие, то колкий намёк, затем оплаченный ещё более колким, затем унизительное оскорбление и неоднократно в итоге запечатанное ударом. И как тут не воевать, когда сидят локоть в локоть, нос в нос, когда друг другу опротивели, когда совещаются долгие часы дня, а иногда отбирают, зазывают покупателя или спускают цены на товар, чтобы его похитить у неприятельниц.

Ангел бы на месте торговки немного разгневался, что же говорить о торговке, которая ничего ангельского в себе не имеет, не имела и иметь не желает!

И однако в этих грудях, прикрытых грубыми платками, бьются честные сердца; эти уста, привыкшие к проклятиям и ругани, громко молятся и не раз одаряют добрым словом бедняка; и однако эти пани мещанки и торговки такие честные женщины, хоть каждую минуту садятся дьяволами.

Видите этот ларёк с красным петушком на крыше? Окрашенный в зелёный цвет? Чистый, красиво вытесанный и стоящий в хорошем месте? Занимает его наша знакомая, пани Марцинова. Рядом жёлтый ларёк, сосновый, сбитый из сосновых дощечек, — это магазин соседки, пани Яновой. Обе торгуют одним, и в согласии друг с другом. Некоторые считали это чудом и невольно стали уважать обеих за то, что жили в согласии и никогда ни одним словом не пререкались.

Но не странно ли! Пани Марцинова раньше сидела на площади, когда пани Янову призвала на рынок смерть мужа, некогда богатого купца, зарабатывать в поте лица на кусочек хлеба. Пани Янова вышла замуж за вдовца, у которого были дети от первой жены, и она была бедной, потому что он взял её бедной сиротой, даже без приданого, в одном кабатике и белой рубашке. Пока был жив муж, кое-как жилось, а когда умер, пасынки, показав, что собственность была материнской, без шелунга выгнали мачеху за дверь, даже денег не дали. Забрав в узелок всё, что дала ей тёплая рука мужа, не без споров и о том с пасынками, вышла пани Янова во второй раз сиротой на улицу и, посмотрев наверх в лазурное небо, спросила ангела-хранителя, что предпринять? Что-то ей тогда шепнуло продать драгоценности, ненужные платья и сесть торговать и работать. Горько было Яновой спуститься так с рысьей шубки и цепочки, с почётного места в церкви, с рыдваника на брусчатку, на пеший образ жизни и работу. Но что было делать?

И так в одно белое утро новый жёлтый сосновый ларёк закатился на свободное место подле пани Марциновой. Марцинова выбежала поглядеть, кой чёрт ей соседку дал. А нужно знать, что пани Янова в лучшие времена покупала булки и рогалики, яйца и масло у Марциновой.

— Ха! Так это вы, сударыня!

— Это вы, Марцинова! — и начала плакать.

— Ну, ну, бросьте плакать, ваша милость. Это такой добрый и весёлый хлеб, что я бы его ни на какой другой не променяла! Увидите. А я вам даю слово, ей-Богу, что вредить вам не буду, покупателя не отзову, помогу, скорее.

Пани Янова также из одной благодарности к соседке никогда ей вредить не думала. Вскоре завязалась дружба и вместе уже проводили дни часто скучные, вместе выходили за город, вместе при кудели и камине проводили вечера.

Поначалу пани Яновой не думала торговать тем же, что Марцинова, напротив, хотела себе выбрать иной вид товара, но Марцинова не позволила.

— С чем-нибудь другим не справитесь, цен не знаете на виды, а так я вам помогу…

— Но я вам помешаю…

— Что там! Будет для нас двоих достаточно покупателей; ртов, слава Богу, хватает; где есть для одного, там будет достаточно двоим, а Господь Бог поможет.

С тех пор пани Марцинова взяла её милость в опеку, как её называла, и так занялась её образованием, что вскоре ученик превзошёл учителя. Не было более экономной, не было более бойкой, более ловкой перекупщицы, чем пани Янова, если дело шло о покупке или продаже. Всегда покупала грошём дешевле, перепродавала грошём дороже. А каждый накопленный шелунг деловито прятала, глаза её искрились и губы дрожали при виде денег.

Была ли это жадность?

Марцинова, которая, сама свою Ягусю наряжая, сама хорошо жила, о завтрашнем дне забывала, пиво с гренками любила, жирным гусём и уткой на свекле не пренебрегала, понять не могла, что делалось с Яновой, которая ходила в потёртом кабацике и даже в праздник не наряжалась, не позволяла рту есть, даже недогоревшие головешки из печи на завтра вынимала.

— Что это с вами, ваша милость? — спрашивала Марцинова, грызя орехи. — Что так экономите, как будто у вас одиннадцать детей, как у непримиримой Пракседы, у которой что ни год то — приплод, а поэтому шёлковый турецкий платочек на голове и кафтан, куньим мехом подшитый. Для кого собираете? Уж не для пасынков ли?

Янова улыбнулась.

— Вы ничего не знаете, Марцинова, ничего! У меня горькая мысль в душе сидит, я питаю её тем, что собираю; поэтому я экономлю и сохну в бедности.

— Господи Боже, это что-то дьявольское, — воскликнула торговка, — сидит в душе и её деньгах, что же это?

— Что это? О, вы меня, может быть, не поймёте?

— А ну, попробуем.

— Вы знаете, что я у меня была доля лучше, что меня объедали дети мужа при его жизни, пасынки, упрекали меня в глаза, что я сирота в одной рубашке в дом их вошла, чтобы на их хлебе жить! О! Догрызли меня, догрызли. А в итоге, ещё мой покойник лежал на тапчане, когда меня безжалостно за ворота, насмехаясь, выгнали. И теперь каждое утро проезжает один из них, или оба через рынок подле киосков и каждый раз бросают мне в сердце издевательский взгляд, как нож. Я работаю, чтобы им отдать нож за нож, боль за боль! Я хочу денег, богатства, золота, имущества, хочу купить каменицу, хочу хоть на неделю перед смертью одеться по-старому, поехать в их магазин и бросить им в глаза золотом, в душу презрением.

— Гм! Гм! Красивая злость, — ответила Марцинова, — экономить для себя, чтобы им в глаза золотом бросить! Они посмеются и всё. А потом, сударыня, вы знаете, нужно много лет работать, чтобы из киоска на рыдване въехать в собственную каменицу. Может, сто, а может, больше! Я моей Ягне собираю приданое, а вы знаете, что я насобирала? Э! Об этом и говорить не стоит!

— Я собираю месть моей души, а вы знаете, что я собрала? — добавила Янова с улыбкой.

— Кто кого знает?

Янова пошла в уголок, отворила сундук, из сундука вынула шкатулку, в шкатулке выдвинула тайник и показала удивлённой Марциновой кучку золота.

— Смотрите! Больше меня и быстрее! Ну! Вы родились продавцом.

— О, нет, моя Марцинова! — воскликнула вторая, заламывая руки. — О! Нет… но Бог мне дал такую судьбу… и делаю, что должна.

Пани Марцинова, далёкая от зависти, желала только по-прежнему соседке счастья, однако, пару раз невольно вздохнула, думая, что скорее, может, месть, уродливое, нехристианское чувство, месть и тщеславие, чем материнская привязанность и любовь.

Но давайте оставим историю жизни двух торговок и вернёмся к прекрасному осеннему утру, которое развернуло над Краковом плащ бледного солнечного света.

На рынке (а было ещё рано) между ларьками было сильное оживление. Каждая хозяйка покупала, что ей было необходимо в этот день. Слышались и ругань, и торг, и приветствия мещан, и песни дедов под костёлом, и стук рыдванов по неровной брусчатке.

Пани Марцинова, вытянув голову из ларька, опёршись о выступ обеими руками, о чём-то болтала с паной Яновой.

Потом из улицы, примыкающей к ларькам, послышались какие-то крикливые голоса, которые, перебив шум рынка, влетели в уши обеим дамам.

— Что это слышно? — спросила Марцинова. — Или пожар где? Или виновника какого ведут?

Пани Янова повернула голову, немного прислушалась и добавила:

— Если я не ошибаюсь, это жаковские голоса.

— Жаковские? Что у них?

— Должно быть, у них какой-нибудь праздник. — Ну! А какой бы это?

— Кто их там знает… А может, так шумно за милостыней идут.

— Ну нет… потому что не по-своему сегодня поют.

Когда это говорили, с улицы высыпала толпа радостно кричащих жаков. Старшие шли впереди, детвора гналась за ними. Почти все были одеты согласно университетскому уставу, в тёмные сутанки, но с различными недостатками и добавлениями.

У некоторых свисали с пояса деревянные чернильницы, у других из-под полы светилась концом обитых ножен сабелька; те несли можжевеловые и терновые палки, другие отличались более ясной епанчой либо цветным незаконным плащиком.

На многих их платьях пёстро светились заплатки разного цвета; но должны простить бедноте это необходимое украшение. На бледных, румяных, полных, худых, обветренных и белых лицах мальчикой светилась исполненная энергии юношеская радость. Губы смеялись, глаза искрились. Они бежали, толкаясь, цепляясь друг за друга, гоняясь, вызывая и частыми драками пытаясь сделать шествие приятным.

Ещё на улице шли как по улице, но когда высыпали на рынок и столько искушения разом бросилось им в глаза, порядок совсем смешался. Большая часть направилась к ларькам, кто с деньгами, а кто с тщетной просьбой о милостыне. Продавцы задрожали при виде грозной волны, которая в одну минуту подмыла подножия ларьков, вбежала на лавки и столики, зачернела везде. Нужно было сто глаз, чтобы разглядеть столько движений рук, вытянутых со всех сторон и подкрадывающихся к фруктам, к булкам, оладьям. Глаза же мещанок непреднамеренно обратились на само тело студенческого шествия, в главной группе важным шагом идущее с песней через рынок.

Это был день, праздничный для жаков, традиционный, день Святого Гавла, день петушиного боя и весёлой забавы.

Впереди несли огромного петуха, не облезлого, как в Англии, для боя, но во всех замечательных перьях, с блестящим хвостом, с заострённым клювом и глазами сверху, ноги его были связаны разноцветными лентами. За этим королём петухов следовали петухи разной масти и возраста, тучные и худые, большие и маленькие, которых несли жаки. Жаки дразнили их по дороге, взаимно поворачивали друг к другу и бросали вызов.

Специально накормленные травой, называемой Волосиками Божьей Матерью, эти птицы были как в каком-то опьянении, в раздражении; кудахтали друг на друга и рвались одна на другую.

Жаки сдерживали этот несвоевременный порыв к битве, восклицая:

— Подождите, паны рыцари, подожите немного, сейчас будем на месте и кровь потечёт!

А тем временем песнь петушиной войны весело звучала…

На рынке находилась гостиница «Под петухом», хозяин которой издавна имел привилегию предоставления на этот день поля битвы и бесплатную снедь жакам. За это толпа любопытных, собирающаяся всегда поглядеть на отряды поединщиков в своём роде, вознаграждала ему и хлопоты, и расходы. Вспомнив об этом дне, уже сейчас собрались мещане, праздная толпа, даже придворные больших панов и более бедная шляхта, чтобы поглядеть особенную битву. Улица перед домом была полна народа, двор гостиницы и избы набиты, окна пестрили вытянутыми на сцену головами.

Жаки с громкой песней повернули к гостинице, на пороге которой стоял уже ожидающий их хозяин, уже вошли, теснясь, во двор. За ними с гамом двинулась толпа, набиваясь, толкаясь и ругаясь.

Поле битвы — двор, окружён был с четырёх сторон стенами, галереями, занятыми любопытными разного пола и возраста, а в обоих открытых настежь воротах теснились кучки населения, которого были видны только головы над головами. На посыпанном песком дворе расположились жаки, оставляя между собой небольшое свободное пространство для петушиного боя. Старший, которого мы видели депозитором беанов, сначала развязал ленты своего петуха и, поддерживая руками, поставил его на землю.

— К бою! К бою! — воскликнули жаки. — Белый против жёлтого.

Какой-то жачек вышел с белым петухом напротив.

— Кто-нибудь что-нибудь ставит на моего? — отозвался старший.

Ибо были в обычаи заклады, а победитель обычно отдавал владельцу петуха или всю, или значительную часть выигранной ставки.

Между зрителями поднялся гам, несколько рук протиснулись вверх, несколько голосов выкрикнули:

— Ближе, паны которые ставят.

Но в давке трудно было приблизиться. Наконец, когда деньги были сложены с обеих сторон на приготовленную шапку старшего жачей гвардии, двух петухов поставили напротив друг друга.

Оба уже были раздражены, накормлены острым кормом, опьянены и непримеримы.

Большой златопёрый петух, почуяв себя свободным, стал суровым, взмахнул крыльями и сразу пустился, опустив голову, как баран, когда хочет боднуть другого барана. Белый, напротив, поднял шею и запел.

Все посмеялись над белым, особенно, что на голос его пения, все петухи, что там были, начали петь разными голосами. Белый тем временем, заранее уже пропевший победу и увидев перед собой борца, готового к бою, подскочил, вытянул шею, вытаращил глаза, перья его взъерошились, он взмахнув крыльями и клюнул неприятеля в голову.

Золотистый соперник не ожидал такой дерзкой зацепки, и вместе с тем опьянённый, поднял голову вверх, когда, между тем, белый, снова замахнувшись, подскочил, тот клюнул его около шеи. Дольше уже золотистому терпения не хватило, налетел со всей силой на слабого противника, словно хотел его задушить и уничтожить. Белый, взъерошившись, начал отступать с открытым клювом, на каждый удар отвечая ударом. Золотистый неотступно его преследовал и, приперев к ногам хозяина, наскочил на него. Белый в эти минуты поднялся вверх, полетел, яростно сел на спину золотистому врагу и начал безжалостно стучать ему по голове острым клювом, колотя по бокам крыльями. Напрасно золотистый трепыхался, желая освободиться от неприятного объятия, крутил шеей, выварачивался, бегал по кругу — ничего не помогло. Гребень покрылся кровью, один глаз повис, выбитый. Белый, уставший, соскочил на землю и встал, готовый к поединку с золотым. Но золотой уже как пьяный; в результате ран в лоб и выклеванного глаза, он зашатался. Не много стоила победа маленькому вояке, который его добил, перевернув гиганта, топча ногами брюхо и угрожая голове и глазам.

Битва была окончена, петухов разняли, закладывающие без ссоры вынули половину ставки из шапки, другую оставляя хозяину белого вояки.

После первого поединка наступил второй и третий, и четвёртый, с всё возрастающим шумом, увеличивающимися ставками и более шумным весёльем жаков.

Среди других стоял в отдалении знакомый нам сирота Мацек, Мацек Сковронок, опёршись на руку, глазами правдиво следя за битвой, но мыслью, видимо, был где-то в другом месте. Среди общего веселья товарищей одно его лицо было грустным.

Посередине толпы зрителей раз и другой вылезала голова шляхтича в шарачковом капоте, которого мы видели перед костёлом, дающего Мацку милостыню. Казалось, он кого-то ищет в толпе неспокойными глазами, с волнением покачивая головой. Наконец он разглядел Мацка и стал медленно через собравшихся приближаться к нему.

С другой стороны кампсор Хахнгольд также поглядывал на Мацка, и если бы не то, что боялся пробиваться через стиснутых мещан, было видно, как хотел тоже к нему приблизиться, так как сверлил его глазами и беспокойно крутился.

Шляхтич в шарачковом капоте с немалым трудом добрался, наконец, до Мацка, и, медленно кладя ему на плечо руку, приветствовал его по-русски:

— Szczos tobi skazu (Мне нужно кое-что сказать тебе).

Мацек живо обернулся и, увидев памятное лицо добродетельного человека, поклонился и улыбнулся.

— Пойдём-ка в сторону, — сказал Чурило.

Оба с немалым трудом пробились сквозь толпу и отошли в углубление под галерею, туда, откуда ничего увидеть было невозможно, никого также там не было.

— Ну, как тебе повезло в Кракове? — спросил Чурило.

— Благодарение Богу, до сих пор всё удачно, я записался в бурсу, где имею приютик; жаки-братья приняли меня за своего, а хлеб насущный Бог посылает.

— Ты не нашёл какой-нибудь службы, чтобы на хлеб заработать? — спросил Чурило. — Всё-таки безопасней было бы иметь, по крайней мере, уверенную ежедневную еду.

— А кто же из нас в ней уверен? — сказал Мацей. — Вы знаете, нас много тут; больше слуг, чем службы, больше ртов, чем хлеба, и хотя один другому помогает, не каждый идёт спать сытым. Иногда молитва заменяет еду. Одного дня мы садимся петь под фигурой, под стеной кладбища, на второй — ходим от двери до двери, в иной — делимся с братьями, или они деляться. Иногда удаётся воды принести, двор почистить, с ребёнком посидеть для горожанина, это за ложку еды.

— Nad syrotoju Boh z kalitoju, — бормотал под носом русин, — помните только: если даже вам и голодно, и холодно, и тяжело на свете, всегда нужно быть таким достойным. Чужое всегда вам будет чужим, хотя бы голод замучил. На Руси говорят: holod krade a dolh mutyt (голод крадёт, а долг мутит), но это некрасивая пословица.

— Dobromu wsiudy dobre (доброму везде хорошо). Не бойтесь, czem rabiejesz, to chuze (чем больше боишься, чем хуже). В Господа Бога надежда. А ты из Руси? — добавил он через минуту, сильно всматриваясь в мальчика.

— Из Руси, — сказал Мацек, опуская глаза.

— И сирота?

— Сирота.

— А твои родители?

— Нет родителей.

— Но кто они были?

— Я не знаю, — сказал сирота потихоньку.

Чурило так смотрел ему в глаза, что Мацек был вынужден опустить взор.

— И где же скрывался?

— На Руси.

— А именно?

— Простите меня, — сказал Мацек, задавленный вопросами, — для вас это безразлично, а мне прошлые времена как-то грустно вспоминать.

Чурило крутился, смотрел, покивал головой.

— Ты знал мать? — спросил он.

В глазах ребёнка были слёзы и, вытирая их рукавом, он ничего отвечать не мог.

— Не называли тебя иногда раньше другим именем? — добросил упрямый русин.

— Не помню.

— Гм! Гм! Хорошо, что лишь бы кому не доверяешь и не болтаешь без нужды, но, мой дорогой, я не просто интересуюсь, я что-то, может, о тебе знаю, о твоих и…

Мацек уставил глаза ещё полные слёз на старика и живо сказал:

— А! Пане, этого не может быть, это не может быть..

А ещё больше испуг, чем радость, был виден на лице ребёнка. Чурило, между тем, уже молча развязывал кошелёк; достав из неё немного денег, тайно, оглядевшись вокруг, он отдал их Мацку.

— Сохрани на голодное время, а если тебе будет очень плохо, очень тесно, и нужна тебе будет помощь, спроси о русине Чуриле, здесь все его знают. Тебе покажут дом, в котором я живу.

Слушай-ка ещё, — добавил он снова, оборачиваясь, — не разговаривал с тобой тут, в Кракове, кто-нибудь, не спрашивал и не одаривал, кроме меня?

Мацек начал вспоминать.

— Кажется, никто. При въезде в город какая-то торговка, потом — какой-то еврей, кампсор.

— Хахнгольд?

— Возможно.

— Остерегайся его и ничего ему не говори!

Сказав это, он приложил к губам палец.

— А что же я мог бы ему поведать?

— Czort ne spyt! — сказал Чурило. — Дудка играет, ничего не знает, дударь мучит, а всё знает.

Сказав это, он быстро ушёл, потому что в эти минуты увидел глаза Хахнгольда, уставленные в него и ищущие, с кем бы поговорить. Мацек двинулся из города, не зная ещё, что делать, когда услышал за собой призыв:

— Мацек, Мацек!

Он обернулся: рукой и головой звал его к себе жак, настоящий разбойник, как видно было по первому взгляду.

Знали его в городе под именем Урвис (сорванец), забыв даже, как звался по отцу и матери. Урвис был родом из Кракова, сирота, родители его были богатыми, их уничтожил пожар; мать, бросившись в пламя за ребёнком, заслонив его собой от огня, спасла единственного сына, а сама, ужасно обгоревшая, спустя несколько часов умерла. Отец обезумел и окончил жизнь жалко, волочась по улицам, каждую минуту крича: «Горит! Горит!» На какое-то время перед смертью к нему вернулось сознание, когда он увидел настоящий пожар, а воспоминание о потерях, какие понёс, ускорило его конец. Пока жил, носил сына на руках, бегая от улицы к улице и крича по-своему: «Горит! Горит!» После его смерти остался сирота на милость, без родственников и опеки. Достойная бедная мещанка взяла его к себе, делилась с ним бедным кусочком хлеба, пока не умерла. После её смерти уже подросший Урвис, естественно, стал жаком, легко вписался в бурсы, потому что все, помня несчастного отца и смерть матери, помогали сироте.

Но в памяти ребёнка ничего не осталось от страшного прошлого. Предоставленный сам себе, избалованный некогда матерью, потом опекуншей, он стал очень своенравным ребёнком, заводилой во всех жаковских проделках, всех битвах, уличных зацепках и переполохах. Живой, хладнокровный, ловкий, лживый, жадный, побуждал других к плохому, а сам, кажется, думал только всю жизнь что бы натворить. Он бросался в самые опасные проделки и выходил из них целым; не было ни более остроумного изобретателя, ни более ловкого исполнителя среди жаков, чем он.

Евреи боялись его как огня, торговки ругали и грозили, сколько бы раз он не попался им на глаза, мещане, увидев его волочащего домой колесо, удваивали бдительность у дверей и окон.

Урвису было уже около двадцати лет и усы начали пробиваться. Будучи одним из самых старших жаков, по праву старшинства он представлял над младшими неограниченную власть, управлял детьми, приучал к плохому; а если кто не хотел его слушать, того один или с товарищами он бил и преследовал. Все боялись Урвиса, Урвис — никого. Оборванный, грязный, в рваной одежёнке, подпоясанной ремнём, в шапке, надетой на уши, плечистый, сильно сложенный, загорелый, с чёрными глазами, с тёмными волосами, с палкой, неотступным товарищем, в руке, он пробегал улицы, свистя и бросая быстрый взгляд направо и налево, на ларьки, на шинки, на красных девушек.

Его сердце дико билось при виде каждой женщины; щёчки краснели, кровь кипела. За улыбку, за словечко в огонь бы прыгнул, за поцелуй дал бы себя четвертовать. Мечтал о женщинах, думал только о них и гонялся только за ними.

Но, хотя красивый и молодой, потёртого жака везде отталкивали. Старые пословицы говорили: «Больше, нежели рака, опасайся жака». «Бумагу к воде, перья к огню, а жака к жене не приближай».

Этих пословиц придерживались все, и не было дома, к которому бы взрослый жак имел доступ. Навечно приговорённый издалека смотреть женщинам в глаза, без возможности приблизиться к ним, Урвис горел вдвойне, гневом и страстью. И сбросил бы жаковскую одежду, но что делать потом, куда направиться, как на хлеб зарабатывать? А потом, не очень ему также хотелось работать, предпочитал жаковать, своеволием и песенкой прерывая редкие часы обучения.

Такой это был товарищ, который в эти минуты позвал сзади Мацка.

Мацек обернулся к нему.

— Чего хочешь?

— Слушай-ка, ты не глупый, из твоих глаз смотрит благоразумие. Вытаращи глаза наверх, видишь, что там на полке?

— Что же? Сыры! — сказал Мацек.

— Лезь за ними и достань мне их.

— Разве они твои?

— Глупый! Если бы были мои, я бы сам за ними пошёл.

— А если чужие, зачем хочешь их достать?

— Это для жака счастливый случай.

— Лезь сам за ними.

Урвис, который не привык к непослушанию, поглядел прямо остро в глаза Мацку, потом прыснул смехом.

— Ты ещё беанус?

— Ведь вы же меня очистили.

— Видать, нехорошо, потому что осёл, как и был. Лезь за сырами, они нужны мне.

— Иди сам за ними.

— Будешь меня слушать, или нет? — воскликнул Урвис, подходя с кулаком к Мацку.

— Нет, — сказал мальчик, бледнея, — послушаю, кого следует, и в чём-нибудь приличном, но не там, где речь идёт о краже.

— Что? Ты будешь меня жуликом делать?

— Я? Ты сам им стал!

На эти слова Урвис должен был броситься на сироту, когда сильный шум во дворе, объявляющий окончание битвы двух свирепых петухов, привлёк его внимание. Он встал на цыпочки, поглядел и, погрозив кулаком товарищу, побежал, проталкиваясь через толпу, в середину.

— Отплачу тебе в добрый час! — бормотал он на бегу. — И научу послушанию!

Битвы петухов уже приближались к концу. Покалеченные крылатые бойцы лежали на земле, некоторые, мёртвые, кверху брюхом, с подвёрнутыми ногами и окровавленной шеей, упокоились навсегда. Шапка, в которую складывали ставки, была полна мелкой монеты разного вида. Последняя пара танцевала на окровавленном песке, нанося удары клювом тем сильнее, чем дольше этого ожидала. Разгорячённые зрители удваивали заклады, спорили и кричали. Белый петух, первый победитель, погиб. Оставшийся последний триумфатор, убранный лентами, поднятый вверх, с криками, песнями был показан толпе, которая приветствовал его аплодисментами.

— А теперь в гостиницу! — воскликнули жаки, собирая выигранные деньги.

— В гостиницу!

V

Братство милосердия

В толпе, которая в эти минуты через все отверстия живо начала отплывать из дома и разливаться по улице, Мацек, окружённый студентами, товарищами, несомый этой волной, подошёл к воротам. Но тут почувствовал, что его схватили за руку, и голос, от которого он вздрогнул, шепнул ему на ухо:

— Подожди.

Живей, чем когда-либо, Мацек обернулся, заметил жещину, которая, взяв его за епанчу, потянула назад, внимательно оглядываясь, смотрит ли кто-нибудь.

Эта женщина была немолодая, высокого роста, с загорелым лицом, с чёрными глазами, худая, но крепко сложенная. Её одежда показывала бедность и доказывала, что опустилась до нищенского хлеба. Тёмный потёртый платок, наброшенный на голову, подвязанный небрежно под шеей, спадал ей на плечи, серая сермяга, подпоясанная ремнём с латунной пряжкой, покрывала плечи. У пояса висели чётки с крестом и медальоном. В руке имела палку, отпалированную руками, сучковатую; через плечо — торбу, которую обременял кусочек хлеба, на верёвке с другой стороны ремня была кружка.

На некогда красивом лице, и теперь полном выражения, можно было прочесть презрительную гордость, болезненное уныние, грусть и беспокойство. Чёрные брови нахмурились и покрыли морщинами лоб, глаза покраснели, верхняя губа конвульсивно дрожала, а в её голосе было сдерживаемое рыдание. Когда, потихоньку хватая Мацка за руку, она проговорила: «Подожди!» — казалось, что рыданием докончила слово. Сирота также остановился, как ошарашенный, и, уставив на неё удивлённые глаза, воскликнул: «Ты тут! Ты тут!»

Она, ничего на это не отвечая, взволнованная, беспокойная, поглядывала на отплывающую толпу, словно дожидаясь, чтобы разошлась и оставила их одних.

Затем кампсор Хахнгольд, сошедший с галереи, на которой смотрел битву петухов, казалось, собирался направиться к Мацку, и, заметив женщину, пристально уставил на неё глаза. Увидев это, она немного отошла, а еврей подошёл к Мацку, что-то бормоча под носом.

— Ну, как же вы тут справляетесь? — спросил он не спеша Мацка.

— Как все, ни с чем особенным я не столкнулся, записался в школу, учусь и прошу милостыню.

При этом последнем слове кампсор пренебрежительно сам себе усмехнулся и бросил на жака взгляд непостижимого выражения.

— А почему не заглянете ко мне?

— Зачем мне к вам? — спросил Мацек.

— Хотя бы за милостыней, — сказал еврей, гладя бороду. — Ведь, хоть я не вашей веры, у меня убогий убогим, сирота сиротой! Сирота, — проговорил он с особым акцентом и уставил глаза в мальчика.

— Благодарю вас за добрые желания, но пусть это будет на последнюю помощь в беде.

— Ведь эти жаки часто ко мне приходят.

— Я ещё города и горожан не знаю.

— В этом вам Урвис покажет, он знает, где я живу. Я бы хотел с вами поговорить, я вам желаю добра.

Жак что-то невразумительно буркнул, а еврей, заметив, что пан Чурило всматривается в него издалека и следит за разговором, неохотно ушёл.

На протяжение всего этого разговора женщина, стоявшая в стороне, нетерпеливо дёргала висящие на поясе чётки, а, увидев, что кампсор уходит, подошла к Мацку снова.

Он также уже искал её глазами.

Договорившись немым взглядом, они вышли на улицу и нищенка, схватив сироту за руку, потянула за собой в один из тех тёмных, тесных проходов, которыми изобиловали старые города, построенные не по плану.

Эта улочка никуда не вела, была закрыта, как двор, заострённым готическим фасадом дома, окружена несколькоэтажными каменицами и в эти минуы совсем пустая. Протянутые от окна к окну верёвки удерживали сохнущее бельё, перепёлки и щеглы щебетали в клетках на окнах и иногда только прерывал глухую тишину стук тяжёлой двери или шум, доходящий с прилегающего рынка.

Женщина, обернувшись во все стороны, начала обнимать и целовать жака с материнской нежностью, со слезами, со стоном радости.

Он стоял молча, но был взволнован и беспокоен.

— Каким образом вы здесь, Агата? Каким образом вы в Кракове?

— О, мой милый, не спрашивай меня об этом! — воскликнула нищенка, заломив руки. — Бог меня привёл за тобой прямо сюда, спасибо Ему, что мне хватило сил на долгое, тяжёлое путешествие, что могла тебя увидеть и буду охранять тебя. О! Ты не знаешь, как я боялась за тебя! Сирота! Один! Такое долгое путешествие, никакой опеки! Просить милостыню! Тебе было нужно просить милостыню!

— Ангел-хранитель меня вёл; видите, я дошёл счастливо и живётся мне лучше, чем я мог надеяться. Но вы, Агата, в этом возрасте, покинули дом, кровных, спокойную крышу…

— Я должна была, дитя моё! Должна! Благодарение Богу, что вдохновил меня на эту мысль и отвагу дал! И как я боялась за тебя!

— Зачем было обо мне бояться?

— Дай Боже, чтобы ты никогда не знал о том.

Женщина вздохнула и села, уставшая, на каменную лестницу ближайшего дома, опёршись на руки. Через минуту она отняла руки от лица, залитого слезами, и, притянув к себе мальчика, снова начала его целовать и обнимать, бормоча:

— Я тебя кормила собственной грудью, я привязалась к тебе как мать, а ты спрашиваешь, почему я бежала за тобой следом сюда. Бедное дитя, ты ещё ни себя, ни своей доли не понимаешь. И так тебе лучше.

— Моя Агата, — сказал жак, — скажи же ту великую тайну, которую мне так давно обещаешь. Дай же я узнаю, кто я, что мне угрожает; мне уже немало лет, я не ребёнок, я тебя пойму, а сумею сохранить тайну.

— Не спеши спрашивать! Лучше тебе о том не знать, — тихо отвечала нищенка, — чем позже узнаешь, тем лучше для тебя. Это тайна слёз, не спрашивай меня о ней, однако, ты её узнаешь. Но скажи мне, скажи, — прибавила она живо, — тут, в Кракове, никто тебя не расспрашивал, не зацеплял, не старался приблизиться к тебе?

— Конечно, Агата, конечно… Я молился ещё и плакал, увидев издалека Краков, когда мне уже незнакомые люди милосердием и милостыней начали приветствовать. Я принял это за доброе предзнаменование. Какая-то женщина, горожанка, дала мне сыр и кусочек хлеба, сразу потом получил милостыню от незнакомого шляхтича, которого сегодня встретил, и снова он меня одарил, а что больше, давал какие-то предостережния.

— Кто же он? Кто такой? — живо спросила женщина. — Молодой? Старый?

— Старый, седеющий. Русин, кажется, его называют Чурило.

Женщина сказала себе:

— Теперь я знаю.

— А ещё? — спросила она. — Больше никто тебя не спрашивал?

— Еврей, которого вы видели и которого мне шляхтич велел остерегаться.

— Остерегайся его, дитя моё, остерегайся, прошу. Что он тебе говорил теперь?

— Велел мне прийти к нему.

— Не ходи к нему, не ходи к нему! — добавила она живо. — Избегай его.

И, говоря себе, она встала:

— Они ему уже заплатили, они поджидают сироту! Бедный ребёнок!

— Кто они, Агата?

— О! Не спрашивай меня, не спрашивай! Но слушай. Ты знаешь, что сюда я пришла к тебе, чтобы присматривать за моим ребёнком, которому поклялась быть матерью. И останусь в Кракове, чтобы тебя оберегать.

— От кого, Агата?

— О! Не спрашивай, не спрашивай… Если с тобой приключится что-нибудь плохое, если тебе будут нужны совет или помощь, приходи ко мне, приходи. Я буду сидеть у костёла Девы Марии.

— Просить милостыню?

— Да, просить милостыню, дитя моё, для тебя и за себя. Найдёшь у меня помощь, найдёшь хлеб, найдёшь грош всегда. Мне так немного нужно, а ты так молод. Ты не пачкайся, прося на хлеб, будешь его иметь от меня, будь спокоен! Будет он у тебя, хотя бы мне пришлось красть!

Последние слова она выговорила с экзальтацией, схватила палку и хотела уходить.

Мацек её задержал.

— Разве я мог бы жить твоей работой! Но я в этом не нуждаюсь; верь мне, Агата, люди тут честные и песнь жака скорее молитвы выпросит хлеб и еду.

— Но я не хочу, чтобы ты попрошайничал!

— Мы так все живём.

— Все пусть так живут, но не ты.

— Чем я их лучше?

Женщина хотела, кажется, что-то поведать, потом задумалась, смешалась и отошла на несколько шагов.

— Подождите, ещё слово, слово… Агата!

— Завтра, завтра! Найдёшь меня у ворот Девы Марии, а теперь должна спешить.

— Может, вам нужны деньги, — сказал, подбегая к удаляющейся, жак, — вот, что мне дал Чурило, возьмите, возьмите.

— Я! От тебя? Да что ты! Благодарю! Я не имела бы совести!

И она вырвалась от него, желая уйти.

Затем в тихой улочке послышался глухой шум, шелест шагов несколько спешивших особ. Никого, однако, видно не было, когда вдруг из тесного переулка между двумя высокими каменицами вырвалось несколько нищих, направляясь к уходившей Агате.

Впереди шёл огромный, плечистый мужлан, с голой, обросшей чёрными волосами грудью, с растрёпанной головой, обёрнутой грязной тряпкой, с палкой в одной руке, длинным бичом в другой. Кусок гранатового сукна, завязанного под шеей, спадал ему на спину. Рваные ботинки, привязанные лыком и верёвками к израненным ногам, покрывали стопу неполностью. На жилистой шее, которую частично заслоняли волосы головы и бороды, висел оловянный медальон с Богородицей. Суровое морщинистое лицо, чёрное от солнца и ветра, покрасневшее на щеках и у глаз, светило белками, которые чёрным глазам прибавляли блеска и разбойничьего выражения. Торбы, свесающие с плеч, крест с чётками у пояса говорили о деде из-под костёла. Если бы не это, по лицу, по огромной фигуре и блеску чёрных глаз можно его было принять за разбойника.

За ним шёл, как бы наперекор, низкий, горбатый, с искревлённой к плечу головой, чересчур большой и совсем лысой, другой нищий с палкой. Поставленные один к другому, они казались один выше, а другой ещё чудовищно меньше, чем были в действительности.

Горбун также держал в руке бич, и хотя он опирался на палку, живо подскакивал за идущим большими шагами гигантом. Сгорбленная баба в гранатовой епанче, с горшочком у пояса, шла за ними, а дальше ещё несколько дедов.

Женщина беспокойно указывала пальцем на Агату и кричала своим:

— Это она! Это она!

— Стой! Стой! — зарычал гигант, махая бичом.

— Подожди, бродяга! — тонко повторил горбун.

И оба, подскочив к Агате, которая, поначалу бросившись наутёк, потом остановилась, подумав, сама подошла к преследователям. Мацек задержался и шёл за ней.

— Иди себе, иди! — отпихивая его, воскликнула Агата. — Иди!

— Но они…

— Не бойся за меня, возвращайся, иди…

Жак, которого отпихнули, остановился в стороне.

Тем временем два нищих схватили женщину и лысый горбун безжалостно хлестал её бичом.

— Кто ты? — спросил, всматриваясь в неё, сморщившийся огомный дед.

— Кто ты? — повторил горбатый.

— Кто ты? — воскликнули все, обступая её вокруг, так, чтобы не дать ей убежать.

— Вы всё-таки видите, кто я, — смело отвечала Агата, — если бы не была тем, чем есть, не клянчила бы на улицах.

— А кто тебе позволил клянчить на нашем месте?

— А у кого бедный должен брать разрешение клянчить?

— Посмотрите! Притворяется невинной, — проговорил лысый. — Чёрт её не взял, о языке во рту не забыла!

— Разве не знаете, приблуда этакая, что в столице и всё-таки в каждом честном городе, более того, и в деревне, руки вытягивать нельзя, пока не скажешь управлению. Разве вы на ярмарке, или что, где каждый проходимец — пан? Если бы вы притащились в деревню, и там на паперти не сесть, не познакомившись со своими и не поклонившись приходскому священнику, а вы тут думаете свободно из-под носа хлеб наш забирать, не кивнув никому головой.

— Поглядите на неё! — закричали все.

— В гостиницу, к братству, — добавили другие, живо двигаясь. — Осудить, обобрать и, отшлёпав, вон из города.

— Хорошо тому, кто всю жизнь попрошайничал, — смело ответила Агата, — потому что знает, какие у вас там законы, а для меня это вещь новая.

— О! Ты готова поклясться, что ходила по сию пору в золоте? — сказал лысый.

— В золоте, не в золоте, но, наверное, не в лохмотьях.

— На тебе! А теперь, верно, какое-то несчастье, — добросил он, смеясь и поднимая плётку. — Муженёк её помер, которого никогда не имела, или имущество потеряла, невидимое. Ха! Ха!

Мацек бросился защищать женщину, но она его отпихнула.

— Иди себе, иди, я справлюсь с ними, — шепнула она, — будь за меня спокоен, иди, заклинаю, и будь спокоен; найдёшь меня, где я тебе обещала.

Жак отступил, но не ушёл.

— Ну, ну, моя королева! В гостиницу, — воскликнули нищие, — в гостиницу. Пусть Братство осудит. Достаточно нас тут и без тебя, что собираем милостыню, а каждый день их ещё наплывает со всего света. Но, славая Богу, есть на то закон и плётка.

— Почему не явилась в гостиницу, прибыв в Краков?

— А кто знает вашу гостиницу и обычаи?

— Тем хуже тебе, что не знаешь о них.

— Ну, дальше! Двигай!

Огромный дед, которого свои звали Лагусом, замахнулся бичом на Агату, а иные, окружив её, повели, крича, за собой.

Дёргая и толкая, вытянули Агату на рынок, миновали костёл Св. Марии, повернули в тыльную часть и узкой грязной улочкой поспешили к низким воротам одноэтажной каменицы, стоящей недалеко от построек прихода. Несколько старых деревьев свешивали ветви, убранные высохшими листьями, над крышей, покрытой зелёным мхом и травами, посередине которой высовывалась закопчённая потрескавшаяся труба, местами показывающая живые кирпичи и остатки штукатурки. В толстой стене этого дома неправильно чернели несколько неодинаковой величины продымлённых окон, укреплённых деревянной и железной решёткой.

Одна дверь, сводчатая, низкая, испачканная руками, облепленная грязью, с выступающим порогом, отворялась посередине. Рядом с ней, между дверью и окном, висела, натянутая на две палки, смытая дождями, бледная картина, некогда представляющая Лазаря с перевязанной головой, лежащего на гнойном ложе, которому собаки лизали ноги. Немного выше вытягивало руки деревянное чёрное распятие. Над окованной копилкой, вставленной в стену, раньше была надпись, теперь полностью стёртая.

Все внутренние комнаты были из толстых неоштукатуренных стен, низких и сводчатых. Красные кирпичи, покрытые копотью, приняли цвета грустные и мрачные. Местами испачканная белая штукатурка светила только остатками прошлой краски. Тёмные сени делили гостиницу на две части.

Справа и слева отворялись две малоосвещённые комнаты, из которых левая, значительно больше и приличней, служила местом сходки так называемого Братства Милосердия, то есть сборища нищих, вписанных в официальный реестр.

Справа была комната баб и дедов из-под костёла Девы Марии, имеющих преимущество среди сброда.

Комната с левой стороны, освещённая двумя низкими окнами, из-за толстой стены мало впускающими света, имела по кругу дубовые лавки, а посередине стол, у двери — чёрную печь, окружённую вылепленным из глины сидением. У стены в глубине был шкаф, закрытый на несколько замков, на котором три креста и буквы C. B. M. виднелись издалека.

Тут Лагус, хлестая бичом Агату, окружённый всё увеличивающейся толпой нищих, гнал её, ругаясь и толкая, чтобы поспешила.

Женщина, покрасневшая от гнева, шла живо, кутаясь в своё одеяние и потихоньку бросая проклятия.

Они вошли, наконец, в дверь и ввалились без порядка в тёмную комнату сходок.

— Чего хотите от меня? — воскликнула Агата, останавливаясь посередине. — Если вам можно попрошайничать в Кракове, можно и мне.

— Вот в том-то и дело, что нет! — закричал, вылезая из угла седой старец, седящий там над книжкой, убранный в серый гермак, кожаный ремень и чётки у ремня, с крестом на шее, висящими на чёрной верёвке.

— Вот в том то и дело, что нет! — повторили за ним все, с уважением расступаясь.

— Пусть пан писарь судит и скажет, что нам делать с этой негодницей. С каждым днём этих бродяг тут всё больше, так что настоящим нищим кусочка хлеба вскоре не хватит.

И Лагус вместе с лысым горбуном, которого звали Хелпа, ударили её бичами. Агата крикнула и бросилась к тому, которого называли писарем, как бы взывая к его помощи.

— Прочь, бичовники! Прочь! — сказал писарь. — Я её расспрошу.

И, повернувшись к столу, он важно сел, собираясь scrutinium, а деды расступились и сели на лавки, под печью, окружая издалека Агату. Лагус и Хелпа встали с обеих сторон обвиняемой с бичами, словно готовые к порке.

— Почему, — сказал писарь, — прибыв в Краков, ты не представилась правительству?

— Какому правительству? — спросила женщина.

— Нашему. Ты должна знать, что не только в Кракове, но и во Львове, и Вильне, и во всех больших городах есть Братства Нищенствующих, в книги которых нужно вписываться, чтобы иметь право руку под костёлом вытянуть.

— Я не знала об этом, — отвечала женщина.

— Как ты могла об этом не знать, — закричал Лагус, — когда и на деревне не только нищий, но даже пилигримы и кающиеся, идущие в святые города, должны объявлять о себе пробощам и иметь свидетельства с печатью от своего начальства, чтобы спокойно просить милостыню в государстве?

— Я не знала об этом, — повторила женщина, — а это потому, что первый раз в жизни попрошайничаю и что пришла прямо с Руси, где не спрашивают бедных, откуда и что делать, чтобы иметь милостыню, ибо Господь наш Иисус Христос не приказал следить за убогими и спрашивать, а помогать.

— Ну! Ну! Довольно этого, — сказал писарь. — Ты знаешь теперь, что нельзя тебе просить милостыню без позволения Братства. Покажи бумаги.

— Нет никаких.

— Отхлестать и выгнать, — воскликнули все.

— Тихо! — крикнул писарь, стуча по столу. — Откуда ты?

И, сказав это, он стал всматриваться ей в глаза, поднялся, лицо его выражало удивление, провёл рукой по глазам, потёр лоб, сел, задумался.

— Из Руси, я говорила вам, и тем более вы должны поверить, что брат Гроньский мог бы вспомнить ту, которая стоит перед ним.

Писарь остолбенел, все смотрели на женщину и шептали.

— Этого быть не может! И откуда вы? — воскликнул писарь Гроньский. — Этого быть не может! Вы! В этом одеянии, у нищих?

— А у вас, брат Гроньский, была ли судьба лучше? Не помните весёлых лет?

Старый писарь вздохнул и, как бы отталкивая навязчивые воспоминания, обратился к женщине:

— Что было, то было; но как же вы дошли?

— Беда лучше гонит, чем ваши бичёвники и хуже них хлестает, — произнесла женщина, — хоть и у них мало милосердия к своей братии!

— Таков закон, — сказал тихо писарь, — что хотите! Каждый должен сначала вписаться, прежде чем мы позволим ему сесть под костёлом. Это делается для нашего спокойствия и безопасности, чтобы бродяги, ведьмы, разбойники и поджигатели не спрятались среди нас и не вредили бы всему Братству. Также каждый из нас, сколько нас тут видите, имеет на назначенный костёл и улицу, за границу которой, кроме некоторых дней, выйти не может. И даже в домах просить милостыню нельзя, кроме Дня Всех святых, Дня поминовения усопших и Пасхи. Такой это закон!

— Впишите меня в своё Братство, — сказала Агата, — и позвольте сидеть у Девы Марии.

— У Девы Марии! — воскликнул лысый горбун. — Хо! Хо! А как вы пронюхали, где лучше! Это место нас, старших, какой-нибудь бродяга не может сесть перед заслуженными. Мы там сидим. Поблагодарите, если вам на Клепаре или Казимире назначат костёльчик, и не думайте тут нам закон писать.

— Брат Гроньский, — сказала женщина, — вы это сделаете для меня.

— Пан писарь тут не король, а закон старше него, — произнёс Лагус, — которого переступать не годиться.

— А какой же это закон?

— Кто самым последним приходит, занимает оставшиеся места, поблагодарите, когда вас из города палками и бичами не выгоним.

Агата пожала плечами. Писарь спустя минуту раздумья пошёл к шкафу, отцепил ключи, отворил его и достал книгу, начал быстро переворачивать страницы, потом громко воскликнул:

— Принимаете её в Братство?

— Нет! Нет! — воскликнули все. — Выгнать из города, отхлестать. Неизвестно, кто такая!

— Я её знаю, — сказал Гроньский, — перед моим паломничеством в Рим и Кампостели я видел её на Руси. Я ручаюсь за неё.

— Да воздаст вам Бог, брат Гроньский!

— Пусть идёт, куда хочет! Нас тут и так достаточно, — воскликнули Лагус и Хелпа, — и, небось, за то, чтобы вписаться, ей нечем заплатить.

— За вписывание заплатить? — воскликнула удивлённая Агата. — А много?

Деды и бабы покрутили головами.

— Десять грошей в копилку Братства за умершие души и которым не откуда ждать спасения, и для Братства, и калекам и больным, на…

Агата начала искать под платьем узелок и развязывать его.

— И позвольте мне сесть подле Девы Марии.

— Но это быть ни в коей мере не может, потому что это место старших, — сказал сам писарь тихо.

— Я больше за вписывание заплачу, а позже…

— Болтушка! — кричали другие. — Этого быть не может.

Агата неведомо откуда, потому что не из узла, достала, блестящую золотую бляшку и, поднимая её пальцами вверх, воскликнула:

— Столько дам за вписывание.

Писарь нетерпеливо стянул губы, а деды стояли в недоумении.

— Если ей золото ничего не стоит, — сказал Лагус, — видно, имеет возможность приобретать его! Ведьма! Ведьма! Врачиха какая-то! Не хотим ни денег, ни её! Отхлестать!

— Я ручаюсь за эту женщину, — сказал писарь.

Лагус покрутил головой.

— Как хотите, ручайтесь, не ручайтесь, а помните, чтобы из этого худа не было.

— У Девы Марии? — спросила Агата.

— Садись, где хоччешь, — воскликнул Лагус, — только не подле меня, чтобы дьявол, который тебя задушит, ко мне не прицепился.

Агата бросила золотую бляху на стол и стояла, ожидая. Писарь перевернул страницу, поднял голову и спросил:

— Агата?

— Пишите: Агата Русинка.

— И добавьте, — сказал горбун, — Ювелирша, это будет её крестное имя в Братстве.

Агата грустно улыбнулась.

— А раз вы счастливо вписались, — сказал грубовато Лагус, — пусть же пан писарь прочтёт вам права, чтобы вы их придерживались, потому что для этого выбраны мы, старшие, и названы бичёвниками, чтобы закон наш бичом охранять.

Только кончился этот обряд и писарь отступил немного в сторону, шепча что-то Агате, когда с башни костёла Девы Марии зазвонили колокола и деды спешно начали рассеиваться.

Остались только писарь Гроньский и Агата.

VI

Князья

— Скажите мне, — сказал Гроньский, когда все разошлись и он остался только с Агатой, — что вас сюда привело, что вас довело до этого состояния? Каким образом вы взяли нищенские торбы и палку и забрели аж сюда, в Краков?

— Это долгая и грустная история, — отвечала Агата, — и не каждому я даже хотела бы поведать.

— Всё-таки поведайте мне, что был вам полезным.

— Пусть вас за это Бог наградит. Может, когда-нибудь и я вам пригожусь. Но откуда это любопытство, пане Гроньский? Это совершенно вам чуждо.

— Это не совсем только любопытство, — ответил, усмехаясь, старик. — Если бы и так, не удивляйтесь. Из всех страстей эта дольше всех остаётся в человеке. Он сам часто не скажет, почему хочет знать, а хочет. В конце концов, когда расскажете мне о себе, смогу вам лучше при случае послужить.

— Это для вас незнакомая вещь, грустная, да и я полностью всего не знаю.

— Как это? Сами о себе, пани Агата?..

— О себе-то знаю, но не… — она покачала головой. — Не выдадите тайны?

— Я их больше слышал в жизни, чем вы можете думать, — сказал старик, — и никто на меня не жаловался, что его предал.

— Поклянётесь распятым Богом?

— Поклянусь вам распятым Богом, когда хотите, что буду молчать, как священник после исповеди.

— Слушайте же.

И женщина тяжело вздохнула, начиная этими словами:

— Помните, когда вы были на Руси, в вашей одежде пилирима выбираясь в Рим, и как забрели в нашу усадьбу? Это было давно и вы немало в то время прошли усадеб, у вас в памяти, может, не осталось.

— Напротив, пани Агата, потому что я болел там у вас и несколько месяцев пролежал; двор княгини хорошо помню.

— Значит, и госпожу нашу помните?

— Кто бы о ней забыл? То был сущий ангел из тела и души! Для нищих, для подданных, для ксендзев, для всего люда.

— О! Не обливайте кровью моё сердце воспоминанием, ангел, правда, в людском теле ангел. А такая несчастная.

— Она?

— Не поменялась бы с ней судьбой, хоть и моя теперь не позолоченная. Не знаю много о её молодости, но как её помню, слёзы и слёзы только на глазах её видела. Единственная наследница большого состояния, отданная умирающим от ран отцом в опеку дядьям, она попала в тяжкую неволю. Их земли были ослаблены, а красивейшие русские земли нашей пани были для них лакомым куском. Бог знает, что там за проекты строили на земли, чтобы из семьи не вышли. Оба дяди имели сыновей и каждый хотел женить на ней своего. Она была ещё в монастыре, когда дядья сыновей по очереди ей к решётки возили уговорить к браку, которого она по боязни Божьей, из-за близости и, видя, что это всё из жадности делалось, не очень хотела. Но, будучи в их власти, что ей было делать. К счастью, дядья начали ссориться между собой из-за богатой наследницы. Поначалу покрывали это причинами мировой политики, но в конце концов к возмущению всех она вышла на свет. Не встречались уже иначе, только с острыми упрёками и наполовину обнажёнными саблями.

Об опеке над малолетней они начали в судах тяжбу вести, к людскому возмущения и Божьему оскорблению, потому что сначала Бог, а потом и люди узнали, о чём тут была речь: не о сироте, но о её наследстве и землях, которые хотели сохранить в семье.

Завещание, которым покойный отец назначил обоих дядюшек опекунами княгини, не знаю, для чего, суды уничтожили и, избегая дальнейших последствий, сначала старый его величество король, потом нынешний взялись опекать княгиню. Затем королева Бона приказала отвезти её на свой двор, но дядюшки уже этому сопротивлялись и, вырвав её из монастыря, посадили в Брацлавский замок, куда, правда, тяжело было его величеству королю за ней приехать, но зато легко было татарам. Дядьям, может, только это и нужно было, чтобы земли достались им и их детям.

Тем временем Господь Бог стал сурово карать опекунов.

Отец и три сына вместе, подвергшиеся нападению татар, храбро защищались, но потерпели поражение. Отец был убит на месте, а сыновей забрали в неволю, так что вестей о них даже от беглецов и шпионов, посылаемых на Буджак, получить было нельзя. Поэтому один дядя остался опекуном и хранил надежду на обширные земли княгини. Тем временем его величество король писал о княгине и приказал наместнику воеводе отослать её на свой двор, чтобы там, достигнув совершенолетия, согласно его воле, была выдана замуж. Но дяде-князю это было не по вкусу. Один из его сыновей был в армии за границей, другой был подле него. Того, как старшего, отец назначил мужем сироты, будучи уверен, что, когда брак будет заключён, король, как это уже не раз бывало, простит и забудет обиды.

Едва княгине в том Брацлавском замке исполнилось пятнадцать лет, когда, приехав ночью, он поставил на ковёр со своим сыном, принудил к браку и таким образом выдал её замуж, согласно своей воле. Так как этот брак, заключённый без разрешения, из-за родства мог быть недействительным, тайно выслав в Рим документы, дядя его скрывал.

Пришла, как то часто бывало, тревога со стороны татар; я в то время уже служила княгине и вместе с нею жила в этом замке неподалёку от Брацлава и Винницы. Наш молодой пан, к которому наша пани, отдав руку, привязаться не смогла, недолго побыв в замке, где и свадьбу эту и взаимное отвращение как можно тщательней скрывали от людей, пустился за возвращающимися ордами к Днестру. Отец, достигнув своего, на время выехал в Краков.

Итак, мы снова остались одни, с немалым страхом, к которому хотя мы немного были привыкшими, потому что не проходило нескольких месяцев, чтобы мы не видели татарских пожаров или татар, проезжающих подле замка. Однако же по причине маленького гарнизона наше сердце билось, а уста постоянной читали молитвы.

Княгиня обливалась слезами, было невозможно её утешить, так как считала, что Бог не благословил этот её брак, и предвидела грусть, несчастья, наказания. Мы не имели новостей о муже нашей пани, который с небольшой горстью пошёл на Днестр за татарами, пробуя отбить добычу и невольника, когда по новому королевского настоянию дядя, уже спокойный, приказал выезжать на королевский двор.

Мы выехали, а всю дорогу княгиня пани плакала и сыпала милостыню. Мы прибыли в Краков к самому коронованию королевы Барбары, а так как в то время был большой двор, величие, великолепие, как-то и у нашей пани слёзы унялись. Начала её королева Бона к себе прижимать и очень милостиво склонять её сердце на свою сторону. Его величество король также смотрел на нас удивлёнными глазами, потому что княгиня так была похожа на Барбару Радзивилл, кроме того, что была значительно её моложе, что люди принимали их за двух сестёр, особенно, что обе были княжеского рода. Она там считалась девицей, хотя была замужней, но никто о том супружестве на дворе не знал, и некоторые ради старой королевы и короля начали стараться о её руке. Пока на нас неожиданно упало несчастье. Здоровье княгине изменило, мы не знали, что это значит, когда старые женщины наперёд открыли, что княгиня должна была приумножить свой род.

Велико было отчаяние княгини, наше беспокойство, потому что брак был тайным, а в таком разе стыд великий и неизбежный; королева Бона с угрозой и суровым гневом напала на нас и княгиня с плачем во всём призналась. Срочными письмами вызвали старого князя; но когда это происходило, с Днестрового похода привезли сына, он так был поражён в глаз татарской стрелой, что испутил дух. Старец, который не имел вестей от второго сына из-за границы, похоронив почти последнего представителя своего рода, впал в отчаяние, разболелся, пошёл больной ещё татарам мстить и в степи от немощи умер.

Княгиня осталась одна! Доказательств её брака было невозможно найти, потому что он был тайным и старый князь один этим занимался.

Тем временем ребёнок, сын, появился на свет и, как бы особенной иронией судьбы, последний уже мужчина этого рода; брат мужа княгини, узнав о смерти своих и случившемся с нами, вернулся.

Наделав за границей больших долгов, на уплату которых ушли отцовское состояние и небольшое наследство дорогого дяди, он остался почти без средств, и если бы король его не выручил староством, даже хлеба, может быть, не имел бы. Естественно, он обратил взгляд на княгиню и сначала хотел на ней жениться, но, несмотря на заступничество королевы, короля и прелатов, она слушать о том не могла, говоря, что её и так Бог достаточно за первую связь покарал.

Отсюда сильная неприязнь к нашей госпоже, отсюда желание мести. А оттого, что доказательств первого брака, кроме нескольких свидетелей, которым закрыли глаза угрозой и деньгами, никаких не было, принятый манифест отказал рождённому ребёнку в законности и в получении материнского состояния.

В усадьбе, как обычно бывает на больших дворах, о нас ходили разные слухи: одни этого ребёнка считали законным потомком, другие, особенно оттого, что быстро поумирали старый князь и сын его, считали незаконным плодом. А двор королевы Боны был выставлен на людские языки больше, чем другие места, потому что королеву не выносили и упрекали её в развязности обычаев; людей легко было уговорить, что виновата княгиня, что никогда замужем не была, а всё, что её касалось, только сказки.

Были и такие, что подозревали его величество короля из-за великой красоты княгини и сходства её с Барбарой. Но мы знаем, какая это ложь. Королева Бона, может, опасаясь, как бы после смерти Барбары (которую, прости Боже, заранее предвидела) Сигизмунд, наш пан, не обратил бы внимание на княгиню, приказала ей уехать.

Мы собрались тогда с ребёнком выехать на Русь, к Волыни, где были её владения. Но не спал наш неприятель. Несколько раз у нас пытались выкрасть ребёнка, несколько раз нападали на нас в дороге; судьбе, отваге наших людей и счастью мы обязаны тем, что остались целы. С великим огорчением мы наконец прибыли тогда в город. Но и там за нами шли посланцы, предатели, цыгане, отравители, так что оставить ребёнка на мгновение без присмотра было нельзя, не имели спокойной минуты.

Несмотря на свою привязанность к сыну, княгиня не могла дольше удержать его при себе. Поэтому в самой большой тайне поручили ребёнка мне, которая, уже вскормив его сначала, потому что моя дочка умерла, отдалилась от двора в другое имение. Стась, такое было имя у сына пани, имел, к несчастью, на своём лице несмываемое пятно происхождения, семьи, и по нему посланцы Кжиштофа его узнавали. Начали ходить возле меня, пробуя и деньгами, и силой, и угрозой получить ребёнка; наконец дошло до того, что я не давала ему еды, не попробовав сначала сама, что каждый кусок хлеба, предназначенный для него, я прятала.

Ребёнок рос и вместе с ним росло постоянное преследование. Как можно более тайно я снова сама отдала его учиться, стирая за собой следы. Мы скрыли мальчика в глубоком Полесье, в чудесных владениях, наняв домик, привели магистра.

Так ребёнок рос в постоянном страхе матери, которая не смела спрашивать о нём, видеть его и оставила на моих руках. Тем временем однажды ночью на усадьбу напали, когда Стась был с магистром; старца убили, а ребёнок, от страха спрятавшись в саду, избежал похищения, а может быть, смерти. К счастью, я прибыла на следующий день, точно предвидя несчастье, и забрала ребёнка. Я подумывала сначала в Краков его выслать, потому что нигде так, как в большом городе, не скрыться; но на это нужно было позволение матери, а потом нужны были деньги и доверенные люди. Бросив Стася у родственника, я сама отправилась в замок пани княгини, но, не доехав, в дороге узнаю, что её нет, что исчезла неизвестно куда, а князь Кжиштоф завладел уже правом наследства имущества.

Что стало с княгиней, я не знала и узнать не могла. Одни говорили, что убита, другие — что в подземелье заключена, иные — что где-то в монастыре, а все согласились на то, что, когда выехала из дома с одной служанкой, её, наверное, похитили специально посаженные для этого люди.

Таким образом, у ребёнка княжеской крови не осталось никого, кроме меня. На меня были обращены глаза; нужно было удалить его оттуда, я была вынуждена отправить мальчика одного в Краков под опеку Божью и ангелов-хранителей. Сама только позже сюда пришла за ним.

Поэтому видите меня в нищенском одеянии, другого надеть не могла, потому что и тут на меня смотрят. И даже кажется, что и на ребёнка уже поглядывают и догадываются о чём-то.

Писарь, который внимательно слушал всё это повествование, только иногда покачивая головой, встал наконец с лавки.

— Вы мне рассказали непонятные вещи, — сказал он. — Удивительные вещи! Но что же стало с княгиней?

— Никто не знает.

— Не пытались узнать?

— Думаете, что нет? Ходила, расспрашивала, следила, но всё напрасно.

— Ребёнок здесь?

— Тут, в Кракове, среди бедных жаков, но под лохмотьями его убогой одежды видно происхождение, по лицу виден княжеский род.

— Тем хуже. Но скажи мне, чего же ещё боится дядя, что его преследует, ведь доказательств рождения никаких нет?

— Есть, — отвечала Агата. — Есть метрика ребёнка, есть метрики свадебные, доверенным духовным лицом высланные в Рим, свидетели; наконец одни черты лица уже также немалое доказательство. Но что поделаешь с силой?

— Как давно исчезла княгиня?

— Едва несколько месяцев назад.

— Как же мог князь захватить её собственность, не имея доказательств смерти?

— Выдумали доказательства, потому что там они делают что хотят, а вы знаете, что могуществу старого княжеского имени, богатству и связям мало что может у нас противостоять.

— Это правда, — сказал писарь, присаживаясь снова. — Бедный ребёнок. И чем думаете ему помочь?

— По крайней мере он не будет выпрашивать хлеб, я за него, — сказала Агата. — А хотите знать, почему я упёрлась сидеть под костёлом Девы Марии? Почему я так дорого оплатила это право? Потому что мне оттуда легче присматривать за ребёнком и ему меня там найти.

— Вы оплатили, правда, — сказал Гронский, — дорого оплатили право сидеть под костёлом, но не думайте, чтобы на том был конец. И клянчить вам там, и сидеть спокойно не дадут, будут преследовать, мучить, пока не удалят, потому что старые завистливы, а милостыня у Богородицы стоит больше, чем ларёк на рынке.

— Я на всё готова для ребёнка, — сказала Агата.

И, встав с лавки, попрощавшись с писарем, она вышла.

В самих дверях она встретилась с кампсором Хахнгольдом, который, неохотно вступая на порог комнаты, спросил приглушённым голосом:

— Здесь Лагус? Лагус?

— Нет его, — отвечал писарь, — знаете, небось, где искать его, а не ходи туда, еврей, потому что это освящённое место! Прочь! Прочь!

Еврей ускользнул по улочке.

Агата медленно вышла за ним, он не обратил на неё внимания.

VII

Крылья

Неизвестно почему, Агату затронул вопрос еврея о Лагусе, она узнала в нём кампсора, которого видела разговаривающим с Мацком, и невзначай поплелась вдалеке за евреем, бормоча молитву, оглядывась, останавливаясь и внешне как бы вовсе не думая за ним следить. Еврей также не заметил за собой шпиона; придерживая обеими руками и плащик свой, и шапку, он спешил в город. Прошли несколько улиц, а Лагуса нигде не увидели; еврей явно терял терпение; немного подумав, он повернул к шинке, над дверью которой висела зелёная сосновая вьеха. Этот дом был раньше выкрашен в красный цвет, с которого местами штукатурка отвалилась вместе с краской; на трёхугольном чердаке, в овальном поле, стоял аист на одной ноге, каменицу и трактир также называли Под аистом. Ставни нижнего помещения, красные, были неумело изукрашены жбанами, рюмками, бутылками и бубликами.

Из-за мелких стёклышек выглядывало подтверждение картины: такие же жбаны, бутылки и бублики. Войдя в открытую дверь, поднявшись по трём каменным грязным ступенькам, перед вами была длинная, узкая, сводчатая комната, где сидела славная своим пивом, мёдом и липцем Крачкова.

Крачкова, вдова мещанина Крачки, уже лет двадцать господствовала в продымлённой шынке с красной решёткой, обрамляющей и стол, заставленный жбанами, и вход в погреб, всегда наполовину открытый.

Лавки, печь, дубовый стол, полки, заставленные тарелками, мисками, ложками — составляли хозяйство избы, в которую забегала городская толпа, бродяги, на пиво, на славный марзец пани Крачковой.

Вокруг у красных жбанов разговаривали священники из Подгорья, из околиц Кракова, старшие жаки, костёльные звонари, бедные мещане и поденщики.

Там пилигрим в чёрном платье, шляпе с широкими полями, украшенной ракушками, с жёлтой тыквой у пояса, посохом в руке рассказывал истории своего путешествия собравшемуся обществу; дальше старый костёльный певчий красноречиво описывал экспедицию в Румынию, где добился славы и инвалидности; ещё дальше звонарь угощал старую бабку из-под костёла, поверяя ей тайны паперти и историю последних похорон, во время которых происходили чудеса.

За столом сидела важная, неизмеримой тучности, красная и лоснящаяся пани Крачкова. На её голове небрежно скрученный яркий платок не вмещал, однако, всех седых волос, которые выбивались из-под него космами. Некогда голубые, а теперь серые, бледные глаза, безумные и дикие, ходили неустанно из угла в угол избы. Уже наполовину глухая, она догадывалась, однако, помогая себе взглядом, чего кому и сколько было нужно. Наливала и высылала по комнате через маленького оборванного мальчика, который вместе с чёрным котом сидел у её ног, дожидаясь приказов.

В то время, когда еврей, открывая дверь, внимательно заглянул в шинку, пилигрим в шляпе с широкими полями во весь голос рассказывал о своём путешествии, недавно совершённом в Рим; все слушали его с напряжённым вниманием, даже пани Крачкова, котора при глухоте была понятлива и догадлива. Костюм рассказчика говорил ей то же, что уста, потому что не первого пилигрима слушала.

— Прежде чем достигнешь Рима, дорога ужасная и далёкая, братья, — говорил пилигрим. — Сначала скалы и горы, такие, что не только тучи об их верхушки задевают и разрываются, но месяц иногда рогом зацепится и сядет, пока ветер его не вырвет. Что наши горы и скалы по сранению с теми! Зёрна песка при тех. Год идёшь вверх и год нужно спускаться. Потом долина, но пройти долину трудно, потому что щетинится камнями, так, что с одного на другой нужно скакать, потому что иначе пройти нельзя. О поглядеть, как в пещере, вокруг горы. На верхушках их снег, в середине осень, ниже — лето, ниже — весна, а ещё ниже только такая пора года, как везде. Проскокав долину, снова горы. Часто между горой и горой протекает река и над ней в полтора мили висит мост.

Что за мост! Трухлявая палка над пропастью, а подскользнёшься, то лети к Господу Богу, amen тебе! То снова на вершинах гор будут замёрзшие пруды. И если бы хоть по-людски, как у нас, гладко, но где там! Господствуют там великие ветры, сугробы возвышаются на несколько десятков локтей, а мороз бывает такой, что весь сугроб от ветра костенеет, затвердевает, и так всё время озеро замерзает. Поэтому взбираешься с глыбы на глыбу, а кое-где скачешь через воду, что ещё протекает. Затем дальше снова горы. Но тут уже другое, из середины их, потому что там есть адские ворота, извергается постоянный дым и пламень, летит пепел и камни, валит серный пар. У этих адских ворот нет никакой стражи; иди, куда хочешь, паспорт у тебя наверняка не спросят. Ночами слышен и грохот, и крики осуждённых, и ужасные стоны, так, что те, что живут там поблизости, никогда не спят от страха, пожалуй, только одним глазом и то стоя.

— А как же там люди живут?

— Так же, как и тут, в силу привычки, и даже край, если бы не то, что там дорога в ад, весьма плодородный, добрый и удобный. Виноград растёт, как у нас капуста, а на деревьях висят золотые и серебряные яблоки.

Как раз на эти слова вошёл еврей и позвал:

— Лагус!

Дед, который, сидя на полу, оперевшись на лавку, с заинтересованностью слушал рассказ, поднялся, дабы посмотреть, кто его зовёт, а, увидев кампсора, дал ему знак рукой и вышел к нему.

Оба потом спешно удалились от шиночки пани Крачковой и между ними зывязалась следующая беседа:

— Слушай, Лагус, ты не забыл дороги в Венгрию?

— Я? А как вы хотели, чтобы я её забыл, не так это давно.

— Недавно, правда, как провожали цыган и краденных коней туда, и были пойманы.

— Зачем это вспоминать, мой ребе (учитель)?

— А нужно вспомнить, — добросил еврей, — потому что должен.

— Ну, ну, я помню.

— Ну вот, я тебя сам хочу выслать в Венгрию.

— С чем, с кем, зачем? Вы? Уж не с краденным конём?

— Лучше, потому что, может, с краденным ребёнком.

— Гм? Христианским?

— Хотя у него ни жизни, ни веры отобрать не думаю, и я его не высылаю, а только помогаю.

Он пожал плечами.

— За деньги, — сказал Лагус.

— Разумеется, за деньги, и вы также не бесплатно пойдёте.

— Само собой.

— Я вам укажу место, куда его под расписку отдадите, а, вернувшись, получите что вам причитается.

— Что это за ребёнок? — спросил Лагус.

— Тебе на что знать? Ребёнок… достаточно… Не нужно. Потерять его не хотят, только вышлют. Вот, это всё.

— Скажите мне, однако, что это за ребёнок, потому что, кто вас знает, не повесят ли за это, а мне уж не хотелось бы на старости лет.

— Ну, это и молодому ещё горше не хочется.

— Старый предпочитает спокойствие, — сказал Лагус, — человеку уже не в Венгрию ходить, а лучше под костёлом лежать с протянутой рукой. Не сегодня-завтра затянутся мои раны, которые оставили на моих ногах лютик и волчье лыко, только и сыплется милостыня и без Венгрии. Что же это за ребёнок, пане ребе?

— Что тебе об этом знать? Я тебе на руки отдам, а ты, как бывало, коня поведёшь.

— Много ему лет? — спросил Лагус, глядя в глаза еврею.

— Ну, ребёнок… четырнадцати-пятнадцати лет.

— И болтает мне о ребёнке! Это юноша.

— Юноша и ребёнок — всё одно.

— Ребёнка на руках понесёшь, а такого хлопца как вести?

— О! Ва! За руку, а хоть бы связав.

— Тогда люди увидят.

— Какой ты глупый, Лагус, — сказал еврей, отворачиваясь, — он должен пойти с тобой по доброй воле.

— Ну, тогда зачем же его вести?

— Один он не сможет, — сказал Хахнгольд насмешливо.

— А захочет ли он пойти добровольно?

— Я научу тебя, что ты должен говорить.

— И какая же за это плата?

— Плата? Ну, ну… как отведёшь, тогда поторгуемся.

Лагус покивал головой.

— Конечно! Ты во всём такой мудрый, а я не во всём глупый.

— Во-первых, примишься ли ты за это?

— Почему нет? Но это смотря какая оплата. Потому что, видите, я такой, что и, сидя на месте, клянчу, во-вторых, что я теперь себе ноги покалечил, это должно до дороги зажить, а потом, вернувшись, калечить снова, наконец и работа, и хитрость что-то стоят. Нужно хорошо поторговаться и деньги на руку.

— А кто мне за тебя поручится? — спросил еврей.

— А мне за тебя кто? — отвечал Лагус.

— Ты что, не знаешь, кто я такой, и где бываю, и с кем имею дела. Разве ты не знаешь меня?

— А кто тебя знает, кто ты такой?

Еврей нетерпеливо сплюнул.

Наступила минута молчания.

— Ну, хочешь ты или не хочешь? — спросил еврей.

— Хочу, я тебе говорю, что хочу, но так, как я сказал, соглашение и деньги вперёд.

— Посмотрим, — сказал Хахнгольд и быстро ушёл.

Дед постоял минуту на месте, подумал, посмотрел на еврея, потом вернулся назад в шинку, кивая головой.

Агата, которая из-за угла подслушала весь разговор кампсора с Лагусом, ни на минуту не сомневалась, что речь была о сироте Мацке. Побледнев от страха, она хотела сразу бежать к нему, но, не зная, где его искать, должна была с отчаянием в сердце остаться. Села на улице и плакала.

Еврей тем временем бежал к бурсе, сениорем которой был пан Пудловский, тот таинственный человек, которого мы видели в начале этого романа. Он проскользнул под домами как тень и в сером сумраке добежал до его двери, как всегда закрытой на замок. Прежде чем потянуть за козью лапку, кампсор обернулся, желая спросить о сениоре озорных жаков, и первый, кто ему попался на глаза, был Мацек, сидевший с книжкой в руке на лестнице.

Еврей жадно скользнул к нему.

— А я всегда с вами должен встречаться.

— Правда, это вещь особенная, — ответил жак, поворачивая глаза к книжке, — кто-нибудь бы сказал, что вы меня преследуете.

— Я? Почему? — смеясь, воскликнул враждебный Хахнгольд.

— Почему? Разве я знаю.

— А я знаю, — сказал другой подошедший жак. — Евреям нужна христианская кровь на Пасху и выбрали тебя, наверное.

Мацек побледнел, Хахнгольд стиснул уста и обратил искрящийся взгляд на говорящего жака, который во всё горло смеялся.

— Пан Пудловский у себя? — спросил живо и неожиданно еврей.

— Спросите у козьей лапки, она вам скажет.

— Я предпочитаю спросить вас.

— А мы почём знаем? Как учёба закончится, магистр летит и закрывается, а где находится и что делает, никто уже потом не знает. Спросите у козьей лапки.

Еврей, видимо, хотел ещё что-то сказать Мацку, но препятствием ему стоял другой жачек, поэтому он был вынужден, бормоча, ретироваться. Спустя мгновение мальчики, сидящие на лестнице, услышали далёкий голос колокольчика, потом звук отпираемой двери, потом снова её закрытие, потом уже ничего больше.

— Вот так всегда, — сказал жачек Мацку, — как этот дряной еврейчик придёт к магистру, всегда с ним закрываются на целый час. Люди очень поговаривают о волшебстве, о какой-то там дьявольщине. Кто знает, это не без причины! За теми дверями, ведущими в другую комнату, никто ещё из нас не был, никто даже через отверстие не заглядывал.

Мацек равнодушно слушал, улыбаясь, слова студента; мы тем временем с Хахнгольдом взглянем на пана Пудловского.

Услышав колокольчик, магистр выбежал из другой комнаты, в которой сидел, и, согласно привычке, спросил:

— Кто там?

— Кампсор.

Дверь быстро открылась. Еврей вошёл и её заново тщательно закрыли.

Но пан Пудловский не принимал его, как всех, в первой комнате, в молчании взял за руку и вернулся во вторую.

Та другая была обширней первой, как та, сводчатая и пустая, два окна выходили из неё на две улицы. Поскольку бурса была угловым домом. Два стула, один стол и разнообразная рухлядь занимали всю комнату.

По вещам трудно было догадаться, какого вида дело привело сюда Пудловского. Ни одной книжки не было на столе, на двух стульях, на окне. Тут же огромный тигель с какой-то застывшей массой, множество палочек, костей, перьев, порванных пергаментов валялись на полу. На стенах висели чучела птицы, начиная с орла до воробья, все с распластанными крыльями. На столе чернели два отрезанных крыла аиста.

Это жилище не имело ни печи алхимиков, ни реторт и банок, ни бутылок, ни других приборов великого дела. Было видно, что хозяин занимался каким-то таинственным делом, но верно то, что не деланием золота, ни поиском философского камня. Птичьи крылья, птицы и остальной инвентарь, казалось, не имеют связи ни с одной ветвью магии, а астрологических и каббалистических знаков нигде нельзя было заметить.

Когда они вошли, еврей тайно под бородой и усами усмехнулся, а потом, поворячиваясь к Пудловскому, который, казалось, ждёт вопроса, спросил:

— Ну, как идут дела?

— Как идут? Идут, но тяжело! Один Господь Бог занет, сколько мне это будет стоить работы, бессонных ночей, раздумий и жизни.

— Но как успехи?

— Как успехи, ребе Хахнгольд! — воскликнул Пудловский, хватая и сильно сжимая его руку, уставляя в него горящие, огненные глаза. — Как успехи? Думаю. Я славный над славными, магистр над магистрами, я как Тубал-Каин, что нашёл…

Еврей пожал плечами и прервал Пудловского, оглядываясь:

— Когда вы ожидаете закончить?

— Закончить! — сказал печально Пудловский, поникнув головой. — Разве я знаю! Разве могу предвидеть? Может, завтра, а, быть может, моей жизни не хватит. Жизнь в эту работу впитывается, как вода в песок. Кажется, что работаешь, а, окончив, не останется и следа работы…

— И надеетесь?

— Если бы не надеялся, давно бы всё бросил, и снова занялся латинскими стихами.

— На чём же остановились?

— Одно разбираю, другое строю, сам не знаю… Я использовал уже строение всех птичьих крыльев, какие только мог достать, и мне кажется, что крылья для человека сделать бесспорно можно. Страус действительно летает тяжело, но летает, а птица Скала…

Еврей усмехнулся.

— Вы не верите в Скалу? Есть о ней всё-таки предания, несомненные.

— Но птичьи кости?

— Что мне там кости! Всё глупость! Достаточно того, что птица, состоящая из мяса и костей, летает; поэтому человек летать должен и будет. Нужны ему только крылья в больших пропорциях, чем у птицы.

— А где же сила, чтобы ими двигать? — спросил еврей.

— Сила? Силу можно искусственно удвоить, утроить!

— Ну! Почему же не делаете крыльев?

— Давно их делаю…

— Но их не пробовали?

— Не готовы! Всё сам должен делать. Всё! Перья ощипывать, перья подбирать, кости тесать, складывать, пружины вставлять, жизни моей не хватит и на одно крыло.

Еврей по-прежнему улыбался, но так незначительно, что Пудловский, весь занятый своей мыслью, не мог заметить его улыбки. Скорее, веря в то, что еврей разделяет его убеждения, он всё запальчивей объяснял прогресс своей странной работы.

— Если бы я мог получить перья Скалы! А! Отдал бы полжизни. Их строение лучше бы объяснило мне о крыльях для человека.

— Почему не отправитесь в дорогу за ней? — спросил Хахнгольд.

— Шутишь, рабби? Я шуток не люблю, идите отсюда, вы меня не понимаете.

И хотел открыть дверь, когда еврей взял его за руку.

— Послушай меня, мастер, я тебя о чём-то хотел спросить.

— Ну, о чём?

— Об одном из твоих жаков.

Пудловский презрительно сплюнул.

— О котором же из этих шутов?

— Кто последним вписался.

— Пойдём в первую комнату, там список учеников.

Они вошли и магистр, заперев дверь, вытащил книжку, в которой вычитал имя Мацка Сковронка.

— Марцин Сковронок! Бледный, блондин, молодой.

— Хороший латинист… утлично учится.

— Не знаете что-нибудь о его роде и родителях?

— Сирота.

— Он не говорил что-нибудь о себе…

— Разве я бы его спрашивал.

— Позовите и спросите, я буду в другой комнате.

— Тебе это для чего, Хахнгольд?

— Что вам до этого? Мне это нужно. Я вам достану страусиные крылья.

— Точно?

— Несомненно достану.

— Только там в моей комнате ничего не трогай! Ради Бога, не прикасайся даже, ты мог бы уничтожить работу стольких лет, если бы сдул одно пёрышко.

Еврей, смесь скрылся.

Пудловский высунул голову за дверь и позвал:

— Heu! heu! Studiosi! Есть там кто?

Несколько пищащих голосков отозвались.

— Позвать мне Мацка Сковронка.

— Он тут.

— Иди один ко мне.

Пудловский нетерпеливо подзывал пальцем, стучал ногой и, впустив мальчика, сел на стул, уставил в него глаза, покашлял и так начал:

— Твоё имя… Мацек Сковронок?

— Так точно.

— Откуда родом?

— Из Руси.

— Дальше…

— Что далше?

— Родители, какого сословия, живы или умерли, кто опекун и близкий?

— Сирота, родителей не имею и не помню…

— Кто они были?

— Бедные люди… шляхта… с Руси.

— Как зовут?

Мальчик замялся.

— Не знаю.

— Где же ты воспитывался?

— На милости у людей.

— Но где?

— В русском Полесье.

Пудловский так мучился этим допросом, за который принялся из-за страусиных крыльев, что обеими ногами топал, содрогался и волновался.

— Имеешь кого из родни?

— Никого.

— Кто тебя сюда прислал?

— После смерти ксендза, который меня учил, сам пошёл.

— Один?

— С ангелом-хранителем.

Магистр серьёзно кивнул головой.

— Расскажешь мне ещё что-нибудь о себе?

— Что? Пожалуй, что очень бедный.

— Имеешь сестёр, братьев?

— Никого.

— Иди, и учись, буду о тебе помнить. И не будь любопытным.

Мацек, невольно бросив взгляд на комнату, заметил еврейскую шапку на стуле, всё понял, ему стало холодно, вышел дрожа.

Едва дверь за ним закрылась, молча втиснулся задумчивый Хахнгольд.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Узнал, чего хотел?

— Всё.

— А страусиные крылья?

— Будут.

— Почему тебя интересует этот сирота?

— Почему? Ничего! Так… любопытство!

— О! О! Думаешь шутить со мной, в этом что-то есть.

— А что должно быть?

— Тайна…

Хахнгольд пожал плечами и молча потащил Пудловского, который тут же пошёл закрыться в своей мастерской.

VIII

Торг о человеке

Теперь перенесёмся в жилище знакомого нам уже из предыдущих глав романа кампсора Хахнгольда, который жил в своём собственный домике в Казимеже, в части города, предназначенной для израильтян. У его усадебки, окружённой вместе с садом и примыкающими строениями высоким палисадом и даже частью стен, был один только вход, через ворота, выходящие на нижнюю улочку.

Сами ворота так редко отворялись, что их петли заржавели, деформировались створки. Только обитая дверка с гирей и огромным замком, оснащённая внутренней задвижкой, представляла обычно вход. За двориком был одноэтажный домик, низкий и длинный, с фасада жалкий, немного более презентабельный с тыла. Крыльцо, опирающееся на два столбика, закрывало вход в сени и хозяйские комнаты. Там, однако, ничего не объявляло ни о богатейшем еврее, ни об учёном человеке. Всё было просто, и даже бедно по-еврейски. Латунные еврейские светильники свисали с потолков, простые сосновые лавки служили для сидения, а по углам поднимались высоко выстланные тапчаны за разноцветными занавесками, с кучами подушек и перин. Пройдя несколько одинаково убранных комнаток, тесных и грязных, только теперь вы натыкались на обитую дверь, ведущую в мастерскую Хахнголдьда. За эту дверь никто уже из домашних не входил: ни жена, ни дети кампсора, а из навещающих те только, которых он сам вызывал. Две обширные сводчатые комнаты, из которых одна была полутёмной, составляли это тайное убежище.

И тут было бедно, но за видимым запустением и пренебрежением проглядывала скупость, чувствовался скрытый где-то достаток. Стол, прикрытый старой потрёпанной скатертью, покрытый книгами, бумагами, был завален астрологическими картами, каббалистическими знаками на пергаментах, инструментами, которые выдавали алхимика.

Нигде, однако, даже в другой комнате, не было печи, реторт и приличного оборудования, работающих в великом деле, потому что Хахнгольд, страстно предаваясь алхимии, никогда, однако, на свой счёт и в своём доме испытаний не проводил. Прочитав что-нибудь новое в книжках, он шёл к знакомым адептам герметичных тайн и там пользовался чужими материалами и оборудованием. Поэтому тут, в доме, только фрагментарно, единично реципенсы, реторты и бутылки с осадками выдавали алхимика.

Там было больше следов еврейской каббалы, баламутных астрологических вычислений, гороскопов и каких-то непонятных вычислений. На стенах не было тех любопытных вещей, любимых мудрецами прошлых времён: ни змеиных шкур, ни высушенного крокодила, ни мумий, ни костей скелета, которых, впрочем, еврей без того чтобы заслужить у своих единоверцев имени скептика, хранить бы не мог.

Вместо этого висели шубы, одежда, богатое оружие, ремни и т. п., в залог, наверное, взятые фанты. Другая комната, полутёмная, была полна кувшинов, сундуков, одежды, ящиков и ящичков.

Так весьма прозаично выглядел этот тайник Хахнгольда… Ничего в нём для похвалы, ничего для собственного удобства. Твёрдая и узкая кровать, стул, из которого вылезали волосы, на котором распадалась кожа, латунный подсвечник, оловянный жбан и другой, фарфоровый с медным покрытием. Зарешечённые окна едва пропускали свет, изнутри их закрывали ещё ставни, обитые и толстые, вида из них никакого, воздуха мало, свет грустный.

И однако нигде лучше, нигде милей и удобней не просиживал Хахнгольд, как у себя; погружённый в размышления над тайнами Талмуда и халдейской Каббалы, он не обращал внимания на то, что его окружало.

А не был это один из тех израильских мудрецов, кои ради науки забывают о мире и теряют всякую силу практического применения её. Хахнгольд и работал по-своему в книгах, и двигался по свету. Везде его было полно. Знал почти всех профессоров академии, заходил в королевский замок, таскался в дворцы, писал гороскопы, предсказывал по руке, пророчил по буквам случайно открытой книги, готовил в тигле мнимое золото, а кроме того давал деньги под залог, занимался ростовщичеством, принимался за шпионаж и самые разнообразные дела, лишь бы они ему вознаграждали потерянное время. Ничем не гнушался, что только могло принести прибыль. Магазины, находящиеся рядом с его домом, содержали много дорогих товаров, которые он брал у купцов в залог. Всё там было, начиная от злаков, даже до золота и жемчуга.

День уже клонился к вечеру, когда знакомая нам Агата, уставшая и побледневшая от утомления, доковыляла до дверки кампсора. Две огромные собаки на цепях залаяли, а еврейка подбежала открыть окно и посмотреть на прибывшего.

— Чего вы хотите? — спросила она. — Тут милостыню не дают. Идите себе.

— Я не за милостыней пришла, — отозвалась женщина, — но по важному делу; скажите Хахнгольду, что тут речь идёт о том ребёнке, о котором он говорил Лагусу.

Женщина пожала плечами и ушла.

Долго ждала Агата, прежде чем ей отворили дверку, наконец дверь заскрипела и её впустили на двор.

Хахнгольд в чёрном жупане гладил на крыльце бороду. Поглядел, нахмурил брови и покивал головой, нетерпеливым движением сдвинул ермолку и сплюнул.

— Тебя Лагус прислал?

— Нет… но нужно с вами лично поговорть.

— Кто же тебя прислал?

— Сама пришла.

— Зачем?

— Поговорим с глазу на глаз.

— Говорите, говорите, что хотите, у меня нет времени.

— Я слышала ваш вчерашний разговор с Лагусом.

— И что же? — спросил еврей равнодушно, презрительно искривляя губы.

— Знаю, о ком у вас идёт речь и кто вас уговорил на это.

— И что? — также повторил еврей.

— Я могла бы вас выдать и обвинить…

Хахнгольд громко рассмеялся, плюнул несколько раз и крикнул служанке.

— Подождите, подождите, это не конец, — прибавила Агата.

— И что же? — снова по-своему добавил еврей.

— Много вам обещали за убийство ребёнка?

— Что вам до этого?

— Очень важно! Я вам обещаю заплатить вдвойне, если этого не сделаете, а поможете нам.

— Кому?

— Этому ребёнку.

Хахнгольд пожал плечами.

— Нищенка, баба из-под костёла! — добавил он.

— Да, да! Но не я вам обещаю, а мать. Ты знаешь, он имеет мать.

— Она погибла.

— Она не погибла, жива… тут, и вскоре…

Еврей внимательно начал прислушиваться, сам не знал, верить или не верить, смеяться или обсудить. С одной стороны его толкало желание получить прибыль, с другой — боялся обмана, особа, выбранная для посольства, его удивляла. Но вскоре начал понимать, что мнимая нищенка специально надела такую одежду, чтобы её не узнали. Эта мысль начала его беспокоить.

— Но деньги не в ваших руках, — сказал он потихоньку, — что вы можете?

— Знаете вы или нет, что мать хорошо знает короля, потому что скрывалась на дворе старой королевы. Король заставит отдать ей награбленное у неё состояние, она направилась прямо к королю… Он вскоре сюда прибудет. У нас в руках доказательства против князя…

Еврей начал беспокоиться.

— Что тут болтать, — сказал он — я так быстро ничего не могу сделать, придёте завтра, принесёте деньги, как можно больше денег, иначе не поверю.

Он указал на дверку, кивнул головой и собирался входить в дом, когда как раз в дверку снова стали стучать; выбежала служанка, Хахнгольд задержался на крыльце.

Агата, не показывая замешательства, в молчании отошла.

Она сделала, что собиралалсь, остальное поручая Богу.

Новый прибывший был мужчина маленького роста, блондин, одетый не изысканно, но по-иностранному. Белый воротник окружал его лицо, затенённое завивающимися локонами волос, на нём зелёное бархатное короткое платье с украшениями такого же атласа, чёрный плащик на плечах, шляпка с чёрным пером, шпага, торчащая сбоку на вышитом шарфе, на ногах башмаки с зелёными шнурками и выпуклыми пряжками такого же цвета. Он остановился у двери, а, увидев еврея, в шутку с ним поздоровался:

— Szulim lachem.

Дойдя до крыльца, он подал руку кампсору, с улыбкой поправил волосы и, садясь на лавку, спросил:

— Ну что?

— Ещё ничего, — сказал еврей равнодушно, — и кажется даже, что кончится ничем.

— Как это?

— Это трудней, чем вам кажется.

— Трудно, трудно! Хочешь, пожалуй, больше выторговать, ребе. Но это нужно сразу говорить, а не искать трудностей, которых нет.

Еврей по-своему презрительно пожал плечами и указал на выходящую со двора нищенку.

— Какая связь?

— Она также насчёт этого дела приходила…

— Кто?

— Эта женщина!

— Эта женщина! — и незнакомец живо встал с лавки. — От кого?

— От матери.

— Матери нет в живых.

— Жива, — отвечал еврей холодно.

Беспокойство господина, одетого в зелёную одежду, возрастало, хотя он пытался его скрыть, и, принимая шутливую физиономию, добавил:

— Вы надо мной шутите. Где же она?

— Направилась к королю.

Незнакомец побледнел.

— Кто вам это сказал?

— Кто? Что вам до этого, когда не верите.

— Но это быть не может.

— Ну… то и хорошо.

— А наш уговор?

— Что за уговор?

— Думаете его разорвать? — живо спросил одетый в зелёное.

— Он сам разорвался, — отвечал еврей.

— Значит, хорошо, — он встал с лавки, а лицо его зарумянилось. — Я найду кого-нибудь другого на ваше место.

— Охотно.

Незнакомец пугал еврея своим уходом, но видно было, что и сам не хотел уходить. Еврей стоял холодный и невозмутимый.

— Что же будет?

— Что хотите, что бы было?

— Был уговор, слово, и конец.

— Я не хочу в это вмешиваться. Дело уже у короля.

— Кто вам забил голову этими баснями? Вы хотите больше денег? Так добавлю.

— Добавьте вдвойне и будет ещё слишком мало, — сказал еврей.

— Вдвойне? — воскликнул незнакомец нетерпеливо.

— Я с другой стороны буду иметь больше.

— С какой другой стороны, если её нет? Мать не жива…

— Она жива. Она приехала в Тыкоцин.

— Этого быть не может.

— Увидите.

— Какая-то афера.

— Ведь король её хорошо знает, он осудит.

Прибывший с нетерпением дёрнул за шляпу, возмущался, ругался потихоньку и, грызя ногти, стоял, задумавшись, несмотря на то, что хотел показать равнодушие.

— Но со всем можно справиться, — добросил Хахнгольд.

— Конечно, — пробурчал незнакомец, — всегда есть какое-нибудь средство.

— Ребёнка можно ещё заранее убрать, прежде чем король приедет в Краков.

— Всё-таки мы об этом условились.

— Условились, правда, но я думал, что это легко сделать, а это очень трудно. Его стерегут.

— Кто его стережёт?

— Кто? Невидимые, незнакомые люди. Какие-то женщины, какая-то шляхта, что над ним бдит неустанно.

— Это непонятно, — скрежеща зубами, прервал прибывший, румяное лицо которого стало ярко-красным, а дерзкое выражение лица уступило гневному.

— Деньги! — шепнул еврей. — И сегодня всё кончится…

— Много?

— В два раза больше, чем мы условились.

— В два раза… ошалел! Даже у меня нет столько и, пожалуй…

— Тогда на что нам напрасно болтать? Будьте здоровы…

— Подожди, подожди… последнее слово… дам в три раза больше, и сегодня, сегодня ребёнка в Кракове не будет?

— Не будет, — сказал еврей.

— Слово?

— Слово и рука, а деньги?

— Дам в залог драгоценности.

— Где они?

Незнакомец, казалось, раздумывал, колебался, беспокоился, и наконец добавил:

— Как увижу, что вы своё выполнили, я их отдам.

— Гм! — презрительно сказал еврей. — А кто за вас поручится?

— Благородное слово!

— Тот, кто на такие дела, как вы, уговаривает, не может дать благородного слова.

Незнакомец вспыхнул, вздрогнул.

— Тысяча чертей, — закричал он, — а кто мне поручится за вас, Хахнгольд?

— Что вы? Не кричите так! Оставьте меня в покое. Я и вас, и вашей веры не хочу… Будьте здоровы.

— Если бы я даже отдал вам деньги или драгоценности, вы готовы мне завтра снова поведать о новых трудностей и больше требовать.

— Это может быть, — сказал еврей спокойней.

— Значит, что же?

— Доброй ночи, и всё, потому что уже поздно.

— Подожди, я отсюда так не уйду… ты меня подвёл, я…

— Ну… что?

— Я мстить буду! — закричал, дёргая за рукав еврея, незнакомец.

Хахнгольд рассмеялся.

— А это как? — спросил он насмешливо.

Сказав это, он нахмурил брови, сплюнул, повернулся задом и оставил незнакомца на крыльце. Служанка пошла отворить ему калитку. Уже совсем смеркалось, когда одетый в зелёное посланец выскочил на улицу с признаками наивысшего нетерпения.

Хахнгольд выглянул за ним и усмехнулся, говоря себе:

— Завтра придёт!

IX

Лагус

В бурсе, в которую был вписан Мацек, на следующий день царил беспорядок, который обычно объявляет, что жаки выходят из школы. Было это пополудни. Пудловский крутил ключом в замке, устремляясь в свою комнату, детвора тем временем сбегала, голося, с лестницы, пела, кричала и, разбрасывая по углам книжки, линейки, бумаги, выбиралась за милостыней.

У двери под образом святого Георгия жаки делились на кучки, взяв в руки свои горшочки, книжки под мышку, ранцы на спину.

Каждая кучка отправлялась в свою сторону, начинала петь тонкими голосами песни, знакомые краковским мещанам, выпрашивающие милостыню.

Одни сели недалеко от бурсы, другие — под стеной кладбища и костёла, запели песню в ожидая милосердия прохожих, другие в одиночку пустились в дома, в которых за выполненную работу им давали куск хлеба, иные, проходя кучками в порядке от ворот до ворот, у каждых останавливались и пели до тех пор, пока им не отворяли и не бросали обычную дань в горшочек и ранец. Потом эту дань равно делилась между попрошайками. Песни были по большей части набожными, а обычно и самая подходящая: «О Провидении». Потому что и эти дети как же были похожи на птенцов из песни, которым Отец Небесный посылает зерно для корма.

Но сколько неприятностей нужно было вынести в этом тяжёлом и ежедневно повторяющемся паломничестве! Сколько мучения для детей! Сколько нещадно закрытых дверей! Сколько издевательства иногда!

Там боязнь жаков, где-то скупость закрывали ворота. Дома могущественных и шляхты жаки обходили, нанося им визиты с диалогом и песней только в праздники, ежедневный сбор пожертвований происхожил больше всего и почти исключительно по мещанам.

Весёлые, хоть голодные группки, часто в этом скитании сбивались с дороги. Показывался еврей, этот главный неприятель жака, все сыпались на него и до тех пор колотили, пока незаконного козубальцу не побеждали. Старшие заглядывали под чёлки и вуали проходящих мещанок, согласно предпочтению, вежливым словом или острым упрёком их привествуя. Младшие сворачивали с дороги ради птиц, для того, чтобы посмотреть на розовых и золотистых лавках фрукты и булки.

Чем дальше шли так жаки, тем больше кучки уменьшались и делились. Некоторые имели свои излюбленные ворота и, отказываясь от коллективной милостыни, направлялись за своей.

В одной из этих кучек, выбегающих, как чёрные муравьи из бурсы, был Мацек Сковронек, Павлик Сорока, а во главе Урвис.

Тот, побив уже Мацка за то, что называл непослушанием, совершённым в день св. Гавла, шёл во главе колонны на расстоянии двадцати шагов, громче других напевая. Потом, точно что-то вспомнив, замолчал, приблизился прямо к Мацку, схватив которого за руку, отвёл в сторону.

— Слушай-ка, — сказал он, — ты помнишь, каких я тебе шишек набил?

— Уж должен помнить, потому что ещё их имею.

— Это хорошо… пусть это будет тебе наукой, чтобы старших слушал. А теперь за шишки награда. Пойдём только со мной.

— Куда?

— А что тебе до этого? Не будешь, наверно, жалеть. Зачем же нам от братьев отделяться? Увидишь, на что.

— Оставь меня, возьми Павлика Сороку, я пойду со своими.

— Но если я тебе приказываю идти со мной!

— Смилуйся, оставь меня в покое.

Урвис выставил огромный кулак и поднёс его под нос Мацку.

— Видишь? — спросил он с флегмой.

— Вижу! — сказал дрожащий мальчик и удрал, пустившись как стрела вперёд по улице.

Урвис засучил рукава, надел сильней шапку и за ним.

Напрасно старался Мацек, потому что с каждой минутой был ближе к нему Урвис, который угрозами и проклятиями преследовал убегающего мальчика.

На повороте к большому рынку Урвис схватил жачка за руку и, ударив его сильно в голову, вынудил остановиться. Мацек, плача, упал на камни.

— Тихо, клоун, тихо! Оставлю тебя в покое, только молчи и иди за мной. Слышишь, иди за мной!

— Иду, — грустно рыдая, простонал, вставая, сирота. — Иду, но куда меня ведёшь?

— Под костёл Девы Марии, там есть кто-то, кто с тобой хочет увидиться.

Мацек, которому в голову пришла Агата, остановился, блеснул глазами и веселей уже ответил Урвису:

— Почему же ты мне этого раньше не говорил? Я знаю, кто там меня ждёт, и один пойду.

— Нет, нет, я тебя провожу, — ответил Урвис, немного удивлённый, — так безопасней будет.

— Пойдём.

И они проворно пустились к костёлу, в котором как раз совершалась субботняя служба; а сидящие на кладбище, крыльце и на улице деды вытягивали руки, напевая молитвы чёток. Издалека Урвис дал какой-то знак, из той толпы встал дед огромного роста, с палкой в руке, и довольно быстро поспешил к жакам.

Был это Лагус, более страшный, чем когда-либо, потому что с обнажёнными ногами, которые уже покрывали нарывающие и гноящиеся раны от волчьего лыка. Несмотря на эти раны, он шёл, однако, живо. Вспомнив при его появлении, где его видел, испуганный Мацек хотел бежать, но Лагус уже был тут, а Урвис его задерживал.

— Это он?

— Это он, — ответил Урвис, — берите его и делайте что знаете.

— За мной, парень, — сказал дед, беря его за руку.

— Куда? Зачем? — вырываясь, закричал сирота. — Какое имеете право меня задерживать? О, Боже! Помогите, помогите!

— Тихо! Тихо, саранча! — прикрикнул Лагус. — Напрасно упираешься и кричишь, ты мой ребёнок и должен идти за отцом.

— За отцом! — ещё громче заплакал жак, вырываясь. — Ради Бога! Спасите! Спасите меня!

— Тихо, а то тебе руки сломаю, — отчеканил понуро Лагус, — руки и ноги поломаю, негодник. Иди, не упирайся и не кричи, а то голову о стену разобью. Иди, говорю, и ничего с тобой плохого не сделается.

— Но куда вы меня ведёте?

— Молчи, малыш, молчи…

Несмотря на угрозы, Мацек не переставал взывать о помощи, и когда проходили мимо костёла, надеясь, что там будет Агатка, он снова ещё громче начал кричать. Но никто даже головы на призыв не повернул; прохожие думали, что дед ведёт собственного непослушного ребёнка. Лагус тем временем, тащя за собой Мацка, спешил.

Уже прошли несколько сотен шагов, а дед, сжимая руку жака в своей железной ладони, постоянно бурчал на плачущего, когда на повороте в улочку, встретились глаза в глаза с паном Чурилой.

В своём шарачковом капоте, опираясь на палку, медленно шёл старый шляхтич, когда сначала голос ребёнка, потом вид его поразили задумчивого.

Чурило узнал сироту и, поднимая палку, весь покраснев, переступил деду дорогу.

— Стой, негодяй, — воскликнул он, — куда тащишь ребёнка?

Лагус смешался, а Мацек начал кричать:

— Спасите меня, пане! Спасите меня!

— Это мой ребёнок, что вам за дело, куда я его виду!

— Лжёшь, злодей! — восклинул Чурило. — Не твой, я его знаю; это Мацек, сирота; куда его ведёшь? Отпусти его сейчас же, а не то тебе голову разобью.

Лагус, казалось, минуту раздумывал, потом вдруг схватил жака обеими руками и, как перо, забросив на спину, пусился бежать. Но Чурили, заступая ему дорогу, ударил тростью по голове.

Одной рукой удерживая жака, другой рукой нищий ударил его своей крепкой палкой, которой только шапку с головы шляхтича сбросил. От крика ребёнка и Чурили на улице открылись окна, но, прежде чем успели прибежать любопытные, нищий, толкнув старика, пустился дальше. Шляхтич, оторопевший от падения, из последних сил ещё бросился в погоню за Лагусом.

Напрасно; нищий вскоре исчез на повороте. Выбежавшие мещане стали останавливать пана Чурили и расспрашивать его.

Рассказ, хоть короткий, занял какое-то время; сразу несколько человек пустились в погоню в разные стороны, но слишком поздно. Лагус скрылся где-то между зданий и, завязав мальчику рот тряпкой, прижав ладонью, ждал, пока он успокоится.

Между тем, как из пустяка в городе часто возникает переполох, крик пана Чурили, бег нескольких человек разволновали всех, отворились окна, выбежали женщины, начали формироваться кучки людей и из улицы в улицу стали пробегать самые дикие вести. Одни говорили о пожаре, другие — о разбое, иные — о похищении ребёнка, иные — о похищении женщины, иные — об изнасиловании женщины, другие — о самоубийстве.

Чурили, бросив собравшихся на месте, где встретился с нищим, поспешил к бурсе. По дороге встретил кучку идущих за милостыней жаков и в нескольких словах рассказал им о схваченном жаке.

Тут же улица разразилась криками, все жаки из-под костёлов, из-под фигур, из домов, те, кто шёл за хлебом и едой, собрались и бросились в разные стороны, отовсюду созывая братьев к общей обороне. Вскоре этот случай превратили в нападение евреев, в убийство жака израильтянами. Проходя, они нападали на евреев, грабили ближайшие еврейские дома.

Уже была ночь, а сметение ещё разрасталось. Напрасно вышли сениоры и профессора коллегий, чтобы усмирить беспорядок, который обещал превратиться в общее замешательство и привлечь всю учащуюся молодёжь.

Как обычно, жакам только страху нужно было, для шума. История Мацка-сироты, рассказанная всё более необычно, разжигала ненависть к евреям. Расставили по улицам стражу, укрепили дороги в предместьях, а группы, вооружённые палками, кочергами, саблями, пробегали по рынкам и даже по тёмным закуткам города. Все заперлись дома, из мещан никто уже не смел выглянуть в город и только головы очень любопытных взирали сквозь полуотворённые окна.

Из тёмной улочки медленным шагом вышел Лагус, один, опираясь на палку и вздыхая. Он встретился с кучкой жаков, которая его остановила.

— Откуда идёшь, грязный дед? — кричали дети.

— Откуда? Как обычно, с прогулки, детки, за милостыней. Но что такого серьёзного, что по ночам шум поднимаете?

— Евреи схватили жака! — воскликнули все. — Евреи! Евреи! Бей евреев!

— Высматривайте неверных, добавил дед, — всегда свои, всегда свои, так это правда, что им для мацы нужна христианская кровь? И как же это было?

— Шляхтич своими глазами видел, как оборванный жид…

— Своими глазами, даже еврей побил его.

— Но не еврей, — воскликнул кто-то сбоку, — только дед, глядите, это, может, тот самый.

Лагус задрожал.

— Дед! Ох уж людская злость, детки. В чём деды провинились? Дед! А зачем деду ребёнок?

И, начав бормотать молитву, отошёл на несколько шагов. Затем Чурили, постоянно стерегущий улицы, увидел Лагуса.

— Держите деда! — воскликнул он. — Это он! Это он!

— Хватай! Лови!

Но Лагус пустился что было сил по улице, расталкивал жаков, размахивая вправо и влево палкой. Он, наверное, улизнул бы, если бы не Агата, которая, расставив руки, встала у него на дороге. Лагус, не в состоянии остановиться, навернулся и упал. Жаки прибежали и схватили его, а он кричал, вырывался.

Подбежал Чурили.

— Куда дел ребёнка? — воскликнул он. — Говори, куда ты его подевал?

— Я? Ребёнка? Какого ребёнка?

И Лагус начал стонать.

— Что хотите от бедного нищего?

— Почему же ты убегал? — прервал, нанося ему удар, шляхтич.

— Я испугался, пане. Ради Бога, отпустите меня! Чего хотите от бедного оборванца? В чём я виноват?

— Это он его схватил, это он, — повторял Чурили, — взять его и в ратушу заключить.

— В тюрьму! — кричала Агата, приходя в себя. — Говори, говори, что ты сделал с ребёнком?

— С каким ребёнком? Ах! Смилуйтесь! Смилуйтесь! Это евреи, это евреи, это не я! Этот шляхтич сам не знает, что говорит. Отпустите меня.

Когда так кричат и кучка простолюдинов всё больше сбегается вокруг, а жаки думают связать Лагуса, костёльный колокол, один и другой, отозвался мрачно на пожар.

— Горит! Горит! — крикнуло несколько голосов.

— Горит! — ещё громче рявкнул дед.

— Держите его! — вскричал Чурили. — Держите его!

Агата и шляхтич уцепились за Лагуса, потому что в эти минуты жаки, забыв обо всём, начали возвышать голоса, ища зарево на небе. Урвис, тем временем, стоя посередине, призывал своих к огню. Дед огляделся только, замахнулся палкой и, видя, что на него меньше обращают внимания, убежал среди тёмных домов.

Колокола всё громче, один за другим, со всех краёв города восклицали: Горит! Горит! Испуганный люд в поисках огня и жаки пустились для спасения к пожару.

конец первого тома

Том второй

I

Крыльцо дома приходского священника

Ясное утро поздней осени сияло над прошовицкой околицей. Солнце, пробив синие и белёсые тучи, мчащиеся с северо-запада на восток, бледно светилось на голубоватом фоне чистого небосвода. Ветер уносил жёлтые и коричневые листья деревьев и кружил клубами песка, жалобно свистя между деревьями и постройками. Длинные нити паутины оплели стебли засохших цветов, ветви деревьев и трепетали в воздухе. Вдалеке синели горы, желтели луга, темнела потоптанная стерня, а деревья, лишённые зелени, остатком жёлтых и красных одежд выделялись на серых пространствах.

И щебетание птиц прекратилось.

Только воробьи развлекались, чирикая под крышами домов, галки и вороны, каркая, устремились с рощ на луга, с лугов на засеянные поля, покрытые зелёной, весёлой невысокой растительностью.

Этот прекрасный осенний день был как весёлый денёк старости, резвой, здоровой, но не менее, однако, старой. Несмотря на пригревающее солнце, в порывах ветра был холод, умершие травы дико шелестели под ногами, затоптанные листья кричали: «Завтра зима». И вороны каркали: «Зима» и воробьи чирикали о морозах.

А людям нравилась продолжительная осень и тепло, потому что крестьяне переворачивали землю, вытрясали навоз, а приятно им также было сесть на пороге хаты, отдохнуть и оглядеться. Свадьбы и скрипки звучали вокруг, свадьба встречалась со свадьбой и молодожёны взаимно благословляли друг друга.

В долине лежала деревенька, окружённая садами, теперь уже только чернеющими, рядом одна за другой белели трубы, поднимались крыши; усадьба была где-то дальше, потому что её не видно, только в верхнем конце деревни кучка густых деревьев окружала белеющий костёльчик с пристроенной башенкой и чёрным крестиком.

Этот старый костёльчик с боку опирался на подпорки, которые его, как палка старца, поддерживают; чело треугольное, зубчатое, с овальным, глубоко вдавленным окном, светится красными и отливающими кирпичиками. В двух углублениях стоят два Господних святых, епископы с митрами на головах, с посохами в руках, открытыми книгами на коленях. Вы узнаёте старую постройку, потому что земля её вокруг поглотила, и входящий внутрь должен был преодолеть три ступеньки; а стены толстые, какие только раньше ставили, а с фасада в нём, как чёрные глаза, чёрные стрельницы были видны издалека. Над заострённой крышей возвышается вытянутый чёрный купол с колоколом и крестиком, с него вывешивают во время сорокочасового богослужения красные хоруговки.

Рядом с костёлом звонница, такая же старая, как он, не оштукатуренная, с покатой крышей, с железным крестом, с шестью колоколами разной величины. Вокруг Божьего дома проходит толстая стена с дверными проёмами, с укреплёнными воротами, а на углах стоят две костницы. В одной — старый катафалк и куча костей, а в другой — склад камней и мусора, жилище сов и воробьёв, приют ласточек. В ряд у стены старые липы вытянули головы на мир из кладбища и смотрят в околицу, о чём-то шумя друг другу, таинственно разговаривая над могилами. А когда завывает ветер, — речь их страстная и гневная, когда небо ясно, — молчат и дремлют. Кладбище при костёле поросло зелёным дёрном.

Две жёлтые тропинки ведут через тёмный дёрн: одна к воротам костёла, другая от костёла до звонницы; вытоптанная трава, однако, зеленеет на тропинке к костнице. А по кладбищу выпукло поднимаются старые заросшие могилы и ещё выпуклей жёлтые новые насыпи. На одних деревянный крестик, на других хилая берёзка, чёрная ель, кое-где глубоко погрузившийся камень, разбитый молнией и заросший мхом, над ним согнулась крапива, отовсюду закрыла его от людских глаз, буквы надписи заросли мхом. В нишах кладбищенской стены выцвели рисунки и надписи, полопались каменные надгробья и только в пламени видны души умерших, вытягивающие руки кверху и выпрашивающие сострадания, видны только серые крошки валунов, изрезанные неразборчивыми уже буквами.

Позади кладбища небольшие ворота открываются на обсаженную молодыми липами улочку, ведущую к дому священника, окружённому деревьями, опоясанному стенами и заборами. На дворике, заросшем дикой розой, сиренью и черёмухой, стоит маленький домик с несколькими узкими окнами, с крыльцом на столбиками с лавками, с соломянной крышей, трубами, украшенными перьями. Перед ним водоём, полный уток и гусей, ходят по двору индюки, кудахтают куры, лежит огромная толстая свинья мордой кверху. За домом выглядывают вишнёвые и сливовые деревья фруктового сада. Справа — большое здание, которое выглядело немного заброшенным, с одной трубой, одной дверью и тремя окнами. Но окна залеплены, штукатурка отвалилась и дверь висит на одной только петле. Ещё дальше — конюшенка, хлевик, сарайчик и броги приходского священника.

На крыльце, на дубовых лавках сидит впереди старый дед в серой епанче, помеченной синим крестом, стянутой кожаным поясом, на седой голове шапочка с ушами, из-под неё выглядывает морщинистое лицо, бледный костистый нос, свисающий на губы, и серая борода; это костёльный звонарь, старый Грегор.

Рядом с ним была странная физиономия клехи-органиста, длинного, худого, с конусообразной, как костёльная крыша, головой, коротко остриженной, и стоящими вверх волосами. Его лицо было серо-красным, нос — красно-синим, губы — синими, лоб — красным, щёки — померанцевыми. Давно не бритая борода выходила грубыми чёрно-серыми космами на верх, ниже шея, подобная индюшачьей, со сморщенной коричневой кожей, выступает из застёгнутой одежды; это лицо, богатое красками, украшает несколько маленьких бородавок, а стерегут его две башни, два косматых уха, разные, отвисшие. Это клеха-органист.

Дальше расселся на лавке и опёрся о стену ректор школы alias магистр, в тёмном гермаке, немного тучный, совсем лысый, бледный, с тройным подбородком, маленькими глазами, отвисшими щеками, нахмуренными бровями. Эта фигура, даже когда улыбается, грозная и так привыкшая к суровости, что её лысый лоб с каждым словом покрывается складками, губы надуваются, словно для того, чтобы отругать, ноздри раскрываются, сопя.

За магистром сидел клеха Альбертус. О! И это действительно достойная фигура, потому что наполовину священник, наполовину солдат. Гермак на нём залатанный, но короткий, но застёгнутый, шапка перевёрнута на ухо, ногу на ног заложил и посвистывает. Усы возле носа короткие, а под шеей будто бы борода. Лицо худое, кости из него повыскакивали, аж кожу сморщили на щеках, на висках, около глаз. А морщинки Альбертова лица не грозные, не грустные, все смеются, хохочат, все создала улыбка, каждую вырыла радость и обозначила своим пятном. Серые глазки имеют охоту щуриться, широкие уста сами расходятся, нос весь дрожит и, кажется, скачет от радости. И кто поймёт, глядя на потрёпанную, залатанную, запятнанную одежду, какого чёрта он так радуется? Хоть голо, но весело! Это правило жизни Альберта, ведь вы его, наверно, знаете!

Наконец ещё одна, ещё одна особа, которую вы видите на пороге, принадлежит собранию и принимает деятельное участие в разговоре. Это Магда, хозяйка ксендза, или обычная кухарка, родом краковянка, злючка. Достаточно поглядеть на неё, чтобы понять.

Не тучная и не худая, скорее костистая и жилистая, чем мясистая, пани Магде уже, может, исполнилось пятидесять лет, но крепко держалась. Сморщенное лицо было ещё румяным и сияющим, серые глаза живут и летают в глазницах, только чересчур отросшие брови немного начали их заслонять избыточной растительностью самого странного колора. Потому что в этих волосах, несомненно, под разным влиянием и в разные эпохи выросших, есть и темноватые, есть и тонкие, есть и гигантской толщины. На самом деле, и глаза уже окаймляла розовая обводка, но это им только добавляло выражения. Мы говорили о румяных и блестящих щёчках, которые облепил жёлтый пушёк, особенно на подбородке и около носа. Нос, раньше приятно задранный, сегодня открылся до избытка и предательски расширился. Уста вогнулись и ушли вглубь после потери зубов, из которых только один удержавшийся спереди, затянутый лимонным цветом, и один чёрный, немного отколотый, остались как свидетельство о прошлом. Подбородок, правда, излишне выскочил на свет, но всему своё время, и подбородок тоже хочет вкусить света. Теперь на него первую капает с ложки еда. И справедливо. Волосы пани Магды были того неопределённого цвета, который получается из смеси седых и светлых, но не без изящества, особенно, когда их украшают перья и пыль.

Вот и изображение хозяйки, но мёртвое и без жизни, потому что ему не хватает выражения отваги, веры в себя, энергии, какие украшают Магду. Подпоясанная фартуком, с головой, обвязанной платком, с хреном в руке, ключом за поясом, кожаным мешочком с одной стороны и чётками с другой, Магда весело шутила над звонарём, Войташкой, органистом и магистром.

Над кем же Магда не смеётся! Сам старичок ксендз заметно смущается, когда Магда пустит ему информацию мимо ушей и начнёт доказывать чего-нибудь, а чужаки, жаки и деды цепенеют, попав в её когти.

Такова пани Магда, но не всегда такой была. Её прошлая жизнь полна неразгаданных тайн; она вздыхает, вспоминая ушедшие лета, а когда пива выпьет, и хорошего, порой даже вырвется очень значительное слово, не раз подслушанное звонарём и повторенное таинственно органистом.

— Эй! Не знаете, кем я была?

Кто она была? Никто на свете не знает! Уже старой она притащилась к приходскому священнику и поначалу покорная, услужливая, принялась подметать мусор перед домом, улыбаясь звонарю даже, кланяясь вежливо ректору. Увы! Это был только медовый месяц её службы, пока через доверие всех и вся не получила всех ключей; постепенно потом уже начала сетовать сначала на звонаря, потом жаловаться на Альбертуса, потом выдумывать про зловредность органиста, равнодушно поглядывать на ректора и наконец verba veritatis деликатно говорить священнику. В конце концов вскоре оказалось, что его нужно ругать, так была уверена, что без неё обойтись не могут и что к ней привыкли навсегда. Магда встала вскорости во главе управления домом священника. Были и попытки выбить её, и усилия избавиться от её зависимости, но Магда, держа в руке ключи кладовой, сломила ими внутренних врагов; первым Альбертус, заметив своё бессилие, из врага стал льстецом и пригласил на пиво, и открыл Магде таинственные покушения на неё и интриги гмина клехи. Магда пожала плечами и рассмеялась, подбоченившись.

Альбертус, окончательно разбитый, велел дать вторую кварту пива и оклеветал сердечного приятеля, ректора. На звонаря все плели дивные вещи; звонарь сдался последним и до конца ворчал, и, наверное, уважая в нём эту благородную независимость, Магда ценила его больше, возможно, чем Альбертуса, который ей иногда за кусочек солонины руку целовал.

Правление Магды в минуты, когда мы сюда попадаем, было уже абсолютным и не находило нигде сопротивления. Боялись даже роптать по углам, потому что на следующий день кто-нибудь доносил на недовольных. Все потом клялись, что ничего не говорили, а Магда знала, однако, что говорили.

Звонарь никогда в слухи не вдавался, но очень открыто, даже в глаза королевы дома священника, говорил, что завоевала ксендза и дом ксендза.

Познакомимся теперь с другими особами, собравшимися в доме священника на крыльце, начиная со звонаря.

Звонарь, старец седой и сгорбленный, всегда бормочащий, когда его никто не слушал, молчаливый, когда кто-нибудь хотел вытянуть из него слово, был родом из этой деревни, служил дворовым, потерял здоровье и прицепился на старость к колокольной верёвке. Любил достойного ксендза, отдавал справедливость Магде-кухарке, а Альбертуса звал бездельником и недотёпой.

По-настоящему набожный, очень суеверный, разделял время молитвой, бормотанием и сном. Очень редко доходил до того, что обнажал сердечные тайны. Ведь их каждый имеет, даже старый звонарь.

Органист, неоценимый органист с красным лицом и сморщенной шеей, длинный и худой, имел много скрытых качеств и два очевидные недостатки. Кто же сосчитает скрытые качества? Недостатком было обжорство, которое доводило Магду до отчаяния, и пьянство, невыносимое для ксендза.

Тонкий и худой, как спица, наверное, от беспокойства об этом недостатке тела, он чересчур объедался, но всегда напрасно; уже, уже казалось, что желудок немного вздымается, набухает, поднимается, но назавтра опадал, худел и плющился снова. Ноги и руки были тонкие и заострённые, никакой надежды потолстеть! Он точно слышал, что пиво делает полным, и привязался к этому опасному напитку, который его вскоре познакомил с водкой и приблизил тоскливым желанием к мёду и вишнёвке. Что же делать, когда, возбуждая голод, наполняя тот вечно пустой желудок, алкогольные напитки органиста не полнили?

Краснел, это правда, цвёл как пион, вырастали у него всё новые бородавки, но ничего больше. Отчаяние часто плохой советчик и оно, наверно, шепнуло органисту, чтобы не бросал алкогольные напитки.

Рискуя потерять красивый голос (хотя немного охрипший), он не переставал утешаться чаркой, которую он остроумно и по-латыни называл Консолатором (Утешителем).

Напрасно священник просил одуматься, напрасно грозила Марта, органист ни на что не обращал внимания. Утром ещё responsoria кое-как проходили, но вечерня часто отдавала чаркой, часто прерывалась икотой и смешивалась тонкими фальшивыми тонами. Забывал ноты, терялся в вигилиях, от градуала каждый день увиливал, и всё это по причине той несчастной худобы, с которой ничего справиться не могло, что приводило его в отчаяние.

Люди говорили ему, что иногда женитьба полнит; и, долго размышляя, женился наконец органист на дочке своего коллеги и соседа из другого прихода. Но и это ничуть не помогло, даже, возможно, ещё больше похудел, нос у него опустился ниже, и когда жена умерла после года совместной жизни, безутешный супруг сказал на похоронах:

— Если бы ещё год, я бы высох на ветчину.

Это о достойном органисте, а теперь слово о ректоре.

Ректор или сениор, или магистр школы, которая была в доме священника, был раньше и долго странствующим клехой, рибальтом-пелегримом, который ходил от костёла до костёла, от школы к школе за хлебом, едой и грошом. Через несколько месяцев ему предложили соглашение, но молодость имеет свои права. Нашему рибальту хотелось посмотреть мир, попробовать хлеба из разных печей (как сам говорил), чтобы на старость было о чём вспомнить. Таким образом, странствовал он по Краковскому, по Подгорью, по Силезии, по Великой Польше, даже по Литве, пока, ничего не добившись, сел наконец при здешней школе детей учить. Этот был человек удивительного характера, склонный к драке, любитель поспорить, скорый доказывать кулаком, любитель хвататься за палочные аргументы, но в принципе был самый лучший и достойный.

Набив шишек, он первый прикладывал к нему холодное железо и платок, смоченный в воде с уксусом; разбив голову, сам её перевязывал, извинялся и stante pede наступал мир, который после этого испытания был уже вечным. Ибо мы не можем считать временных пинков, порой бросаемых в возбуждении, будто бы для проверки дружбы.

Вот, возможно, черты этих всех, которых минуту назад мы видели на крыльце. Принадлежали они к тому большому гмину, живущему в Польше при костёлах, который называли клехами, рибальтами или, наконец, жаками. Эти названия служили всем, без исключения, костёльным слугам; жаками же больше называли учащихся и школьную молодёжь. Хотя некоторые выводят клехов из klechdy, мы бы скорее видели в этом искажённое слово clericus (Clerc).

Что касается rybałta, — и это слово не нашего происхождения, оно пришло к нам из итальянского, вероятно, в XVII веке, с таким значением, какое придавали к нему в Италии, Англии и Франции, то есть распутника, проходимца, сорванца. Поначалу в средние века словом ribaldi обозначали слуг, идущих за войском, servientes exercitus, qui publica lingua dicuntur Ribaldi, только позже, в XIII веке, ribaldus начало обозначать клириков и гмин священников. Каким образом rybałt мог у нас обозначать клеху и стали его использовать как синоним? Обычаи этого класса объясняют.

Клехи делились на два класса: женатых и неженатых (uxorati et adolescentes). Эти последние — на рукоположенных и светских (ordinati et saeculares). К клехам причисляли звонарей (campanatores) и органистов (organarii). При больших костёлах старший клеха, называемый обычно senior, rektor или mistrz (magister), держал школу, а в ней учил жаков песням с партесов (из нот с партитуры), градулам (часть мессы), хоралу, мессе, ламентации, погребальному psalterium, вигиллиям и т. д. чаще всего бесплатно.

В такие школы чаще всего ходили сироты и холопские дети (сомнительно, чтобы дети бедной шляхты). Клеха от себя и на свои деньги держал для костёла и школы кантора. Кантор (всегда клеха) стоял ниже в иерархии клехов; за ним был уже immediate, звонарь. Было очень маленьким мыто (оплата) клехов: двенадцать-пятнадцать грошей и так называемая petycja (выпрошенные) от мальчиков, снопковые, из которых приходы имели право отбирать четвёртую часть. Клехам принадлежал также четвёртых грош собранной дедами милостыни, четвёртая часть пожертвованного хлеба и т. д.

Приходы в праздники, в торжественные дни были обязаны давать им обеды. Кроме упомянутых членов клешего гмина, причислялись сюда также ризничие и калафактор (школьный слуга) школы, имеющий под своим управлением печи, лавки, дисциплины (ремни) и т. д., называющийся также суфлета.

Клехи ходили за милостыней по деревням, с оплатками, которые разносили крестьянам (давали их скоту как контрацепцию от болезней), освящали дома, читали Евангелие и т. п. Одевались в тёмные гермаки или длинные бекеши; в костёле надевали на себя стихарь. Иногда сам клеха заменял звонаря. Кантору по профессии надлежало петь psalterium и вигилии над усопшими, в чём иногда заменяли их бабы из-под костёлов. За песни над усопшими кое-где назначали особое мыто, а кроме того, должны были приглашать на поминки.

Знаний у них было немного, капелька латыни, механически подхваченной, которой охотно рисовались, зато много суеверий и колдовства. Клеха для гмина был мудрецом и в облике его принимал докторальный тон; святая вода из его рук, трава из веночков, воск от свечей, ржавчина колоколов, пепел от пальмы были великими лекарствами от всех болезней.

Но заглянем в дом и на священника.

Справа было королевство Магды: кухня, кладовая, её комната и альковчик с окошком в сад, засеянный лекарственными растениями, шалфеем, майораном, Божьим деревцем, рутой, мятой и т. д. За щепотку этих трав, за коровяк, мальву, чебрец, липовый цвет, старательно собранные и засушенные на крыше, Магда получала в деревне и яйца, и кур, и кусочки масла, и ломти сыра, и белые булки, всё самое лучшее, бутылку мёда и бочёнок пива. Поскольку Магда была великой целительницей и считалась очень эффективной советчицей.

Слева в двух комнатах с альковом, служащих складом книг и одежды, жил священник. Осевший в землю, с узкими окнами, тёмный, сырой, с потолком, на котором пересекались тёмные дубовые балки, с высоким камином, зелёной кафельной печью и подобным предпечьем, старый дом вовсе не был удобным.

Вошёдший в первую комнату чувствовал, что это был временный приют человека, который не заботился, как ему живётся на свете, потому что на нём не жил, потому что от него убегал. Серый мрак царил тут даже в полдень, а закрадывающееся утром и вечером солнце длинными поясами прорезало на мновение только однообразные сумерки, увеличенными ещё сплетёнными у окон ветвями вишни, сирени и лещины.

Стены были почти голые. На одной из них висел тёмный образ распятого Иисуса, на другой — скорбящей Матери Божьей. На столике под окном стояло белое распятие, засиженное мухами, окружённое несколькими книгами. Дальше — шкаф со стеклом, содержащий несколько книжек и сосудов. На камине в двух голубых чашах стояли ещё остатки высохших весенних цветов, которые в них увяли, не выброшенные, склонились и почернели.

На дверях, над окнами белым мелом были нарисованы кресты.

В другой комнате стояла узкая по-настоящему монашеская кроватка, покрытая суконным одеялом, с подушкой из сена. Над ней — крест, пальмовая ветвь и громница, ченстоховская медаль, венки Божьего Тела, у изголовья — столик с книгами. Немного одежды на вешалках, немного бумаги на полках и на столиках, недогаревшая свеча в подсвечнике и начатый текст проповеди.

Ничего больше; ничего, что служило бы для удобства, для удовольствия. Полное самоотречение было видно повсюду. Человек, который занимал это жилище, никогда также не помнил о себе, добрый с людьми, слабый ради них и потакающий, суровый к себе, был одним из тех редких феноменов, которые доказывают, что себялюбие не является обязательной осью, на которой вращается человеская жизнь.

Вернувшись из костёла, он сел в первой комнате у окна, положил бревиарий на колени и быстро читал молитвы; весь ими занятый, он заботливо переворачивал страницы; иногда становился на колени, крестился и бил себя в грудь.

Это был старый уже был человек, старше лицом, чем возрастом, потому что лицо имел бледной, худое, преждевременно лишённое свежести, глаза — почти погасшие, голову — лысую. И однако на лице блуждало выражение мягкости и доброты, и глаза, кажется, не умели глядеть строго. Наполовину сломленный, со скрюченными ногами, он гнулся к земле. Всё в нём объявляло доброту и излишнюю мягкость характера.

Ещё ребёнком, сын богатых родителей, он надел духовное облачение, ради увеличения братской части собственности он отказался без шума от света, имущества, семьи и всей душой отдался Богу. Бог ему заплатил за все жертвы.

Забыв, что родился и воспитывался в достатке, он стал бедным и смиренным, не хвалясь этим чувством долга. Слабость здоровья не освобождала его от самого тяжёлого служения бедным, от самых мелких обрядовых обязанностей священника. Не раз больной в горячке он машинально проговаривал свои капелланские молитвы. Не имея коней, он шёл пешим исповедовать, утешать и делиться последним куском хлеба. Самому также часто было нечего есть и Магда сурово его за это упрекала, когда он, мягко улыбаясь, отвечал ей только:

— Мне достаточно хлеба и воды, вполне довольно, мне даже есть не хочется.

Он никогда не хвалился тем, что делал; напротив, ещё оправдывался, как в грехе, в своих добродетелях, а обвинённый, никогда не защищался. «Терпеть ложь научил нас Христос, — говорил он иногда, — а терпеть её молча — ещё больше заслуга».

Люди его не понимали, он не обращал на них внимание; исполнив обязанности, свободные минуты он посвящал молитве, а в конце иногда уделял минуту доверительной беседе, в которую умел влить поучение. Но чаще всего учил примером, который, может, из невозможности подражания был непонятен, и менее эффективен.

Дома им распоряжались, как им нравилось, потому что домашними делами не занимался. Магда делала что хотела, отказывала в еде, когда хотела. Он никогда не жаловался. Совсем по-другому было в костёле; там приходской священник восстанавливал энергию, там царил, стоя у алтаря, украшая образы, один почти подметая. А когда наступал один из тех великих весёлых праздников нашей церкви, в которые принято украшать Божий дом, он всё делал своими руками.

Однажды упав с лестницы накануне праздника Божьего Тела, он сломал руку. Но, сам её перевязав, взяв в дощечки, не издав ни стона, он лёг спать, только постоянно повторяя:

— Не смогу завтра быть на святой мессе! Серьёзная для меня неприятность!

Не удивительно, что такой человек, как наш приходской священник, жил незаметно в деревне и не вырос в костёльных должностях. Однажды перед любившим его епископом, который желал его вытянуть и приблизить к себе, он встал на колени, и, плача, сказал:

— Буду послушен вашему пастырскому преподобию, но свой отъезд отсюда оболью слезами, кто же меня тут у моих бедных заменит? На высших ступенях есть много более способных, я не создан для них. Избавьте меня, пастырь, оставьте здесь и всю жизнь буду вам благодарен.

Епископ не настаивал больше и так священник остался на месте.

II

Рибалты

Теперь, когда мы узнали ближе особ, находящихся на крыльце дома священника, послушаем их разговоры. Легко догадаться, что кучка клехов говорила о себе и жаловалась на свою судьбу, по привычке, хотя тут меньше всего имела на это права. Священник не только им оплачивал из собственного кошелька, кормил, но ещё костёльные доходы, милостыню, пожертвования набожных по большей части отдавал им. И однако, слыша вокруг нарекания братьев клехов, и те жаловались на свою судьбу. Этот праздношатающийся гмин, как обычно люди, которые чего-то слизнули, и думают, что достойны лучшей участи, всегда считал себя самым несчастным, униженным, притесняемым.

Одна Магда принимала сторону ксендза, всё-таки невольно из чувства справедливости, и оттого, что в её понимании ксендз держал её сторону.

Просто опираясь на дверную раму, подняв голову вверх, она долго разговаривала с органистом, который вздыхал громче всех.

— Вам всё плохо и плохо, — говорила она, — хоть бы вам ангела с небес привести и тот бы не угодил таким бездельникам, которые бы брюхом вверх лежали весь Божий день, и ещё бы им еду в рот положить, а потом рожу вытереть… гм!

— Как хотите, — ответил сухой органист, крутя высохшими от жажды губами, — я свой.

— Поп свой, чёрт свой.

— Как хотите, я свой. Бездельники, говорите, бездельники! А ничего, что я каждый день для святой мессы играю и пою, а нешпоры и иные тяжкие работы. У нашего брата ни минуты отдыха нет.

— В самом деле? — воскликнула Магда. — Уж у вас и с ним плохо. А посмотрите-ка на соседей, где и оплату на несколько лет задолжали, а органист молотит или навоз на поле вывозит для пробоща.

— Аха! — отпарировал красный клеха. — А так они там меньше работают, чем мы тут. Только у нас по-настоящему тяжело. Минуты отдохнуть нельзя, мессы поёт и поёт, богослужения, Господи Боже, прости, сам сочиняет, таких даже ни в календаре, ни в рубрицели не найдёшь. Праздники придумывает, нешпоры инвентует, чтобы ему людей достойных мучить. Потому что даже и Господу Богу такая навязчивость не должна быть приятна, покоя ему не даёт. И оттого, что сам железный, думает, что и мы каменные! А здесь не выдержать в такой работе, у меня в горле пересыхает, голоса не хватает.

— Потому что пьёшь, — воскликнула Магда резко.

Органист с чувством обиженной гордости встал, как был, тонкий и длинный.

— Потому что пьёшь! — закричал он, поднимая руку. — И меня упрекают в том, что когда человек падает от усталости и подкрепится какой-нибудь рюмкой, чтобы жил? Дальше, дальше пусть себе пробощ ищет где-нибудь другого органиста, я не выдержу.

— Так нужно было и говорить, — сказала Магда, — поблагодарите св. Мартина и идите с Богом, а я вот знаю уже заместителя на ваше место.

Органист с неприязнью поглядел на кухарку и упал на лавку в отчаянии.

— Этого бы вы и хотели! Этого… Но нет! Ничего не будет из проекта. Когда я тут свой голос утомлял и калечил, неустанно блея, теперь хотите кожуру прочь выбросить? О! Нет!

Магда рассмеялась.

— И ты бросил бы, старик, бредить, — прибавила она. — Где уж лучше, спокойней, чем у нас? Бога бы благодарил, что сюда попал. Если бы ты у другого священника пьяный респонсорию с нешпорами смешивал, он давно бы тебя выгнал.

— А тут мне всегда пьянством в глаза колют! — пожимая плечами, сказал клеха.

— Погляди на других, погляди, — говорила далее Магда. — Вот, ближайшего к тебе органиста добросердечно бьют палкой, и хорошо делают, а вас хоть пальцем пригрозил когда-нибудь наш достойный пробощ? Сказал плохое слово? Часто вы жалуетесь на беднягу, когда вам Бога прославлять не хочется, а рады бы свет в каше съесть, чтобы только не петь. Бросьте! Бросьте!

— Уж позвольте сказать вам то, — прервал магистр школы, хмурясь по своей привычке, — что у нашего благодетеля тяжело.

— И вы это говорите?

— И я! Вот! Потому что там, по крайней мере человек, хоть голый, ничего не делает за это, а тут как стерегут.

— Чтобы напрасно хлеба не ели.

— Милый хлеб!

— Э! Не грешите.

— Разве мы не стоим лучшего, гм?

— Верёвки, — добавила тихо кухарка.

Звонарь во время всего разговора молчал, органист, сам себе, по привычке пьяниц, что-то говоря, размахивал в воздухе рукой. Альбертус усмехнулся.

— Бога хвалить, — сказал он наконец, — Бога хвалить. Вот что, я испытал настоящую бедность и теперь уже не пищу. В военной службе, господа…

— Ну! Там по крайней мере человек не голоден, — сказал органист, поднимая обе руки.

— А когда вы тут голодны? — спросила кухарка.

— Милая еда! Милая еда! — живо воскликнул клеха. — Крупник, борщ, никогда нет яичницы, никогда ничего нежного. А пива! Кварт, два, до гарнца никогда не доходит, человек пополнеть не может, потому что больше теряет на пении, чем потом возмещает едой, и так его постоянно понемногу убывает.

Сказав это, он отчаянно махнул рукой.

— Когда я служил военным, — сказал Альбертус, — мы шли в Валахию, господа… подошли к Днестру… вот…

— Но у вас было пиво?

— Часто и воды не было.

Органист, не веря, с презрением отвернулся, не желая слушать.

— Там, братья, такие степи, — говорил Альбертус, — что, как оком глянешь, ни травы, ни воды, ни деревца.

— Ни пива! — пробормотал органист.

— Бывало так, что три дня мы живём сухарями, и то по капле раздаваемыми, пьём воздух.

— Глупый напиток, — серьёзно сплёвывая, прервал красный клеха, — глупый напиток, хотя бы даже во времени слякоти.

— Затем появляются татары.

— В Валахии? — сказал, смеясь, магистр. — Вы расходитесь, брат Альберт, с правдой.

— Совсем нет! — отвечал Альберт. — Потому что Валахия и татары это одна земля, не сравнивая, как Литва и Польша, только татары там ближе к морю, и Валахия…

— А Валахия что пьёт? — спросил органист. — Пиво?

— Кто их там знает, наверное, вино, потому что там виноградники.

— Дьявол их не брал, — сказал, крутя головой, клеха.

— А татары, — прибавил Альбертус, — пьют кобылье молоко, из которого делают крепкий напиток.

— Может быть, и неплохой, когда крепкий, — шепнул себе, жестикулируя, органист.

— Всё-таки часто, — говорил Альбертус снова, — бывало, голодные, мы бросаемся на татар или на валахов…

— Тем сильнее дерётесь, — добавил магистр, — голодный человек злой как собака.

— Жаждущий ещё хуже, — синтенционально сказал органист.

— Что делать, когда и голодный, и жаждущий!

— Разъярённые! — воскликнул клеха. — Я скажу вам: разъярённые.

— Бывало, как окружим татар, — продолжал Альбертус, — то всмятку давим, давим, и навалим трупы, так что потом от гнилого смрада на четыре мили воздух портится. Однажды, брат, двадцать пять татар, высланных за информацией, нападают на меня, когда я пошёл за водой к источнику, источник был на обрыве яра, каких там в степи много. Ничего не опасаясь, не догадываясь ни о чём, иду себе… пока из долины не выскакивает двадцать пять человек и семьдесят пять коней татар, потому что нужно знать, что каждый ведёт с собой пару свободных.

— А вы что? — спросила Магда. — Наутёк?

— Где там, другой бы убежал, но я только огляделся вокруг, взял саблю и на них… первого, что встретился, я ранил в голову, другого также.

— А третий тебя.

— Ну нет! Я убил пятнадцать, а десять убежало; я обобрал трупы.

Звонарь только кивал головой во время рассказа.

— Помните, Альберт, — сказал он тихо, — как в прошлом году был тут ваш товарищ?

— А! А! Помню, Заруба!

— И что он о вашем мужестве поведал? Что вы мужественно сидели в кустах и кур во дворах гоняли.

Магда широко рассмеялась.

Альбертус, ни на что не обращая внимания, говорил дальше:

— Вот это была жизнь, теперь мне уже после той всё хорошо.

— Военная жизнь, правда, тяжела, — сказал магистр, — но имеет своё величие и утешения, имеет дни свободы и гулянки, а наша?

— А наша это пекло пекельное! — воскликнул органист. — С утра пой, в полдень пой, пой над умершим, пой, когда женятся, а в горле сухо.

— Или как я, учи сморчков с утра до вечера, и вдобавок костёльную службу исполняй и смрад нюхай!

— Мог бы и я пожаловаться, — сказал молчаливый звонарь, — но оставлю в покое.

— И лучше сделаете, — отвечала Магда, — побойся Бога вздыхать, когда не на что. Пусть иные клехи жалуются, не вы. У иных-то пробощей бедность, где и в полях работай, и перья вырывай, и для кухни служи, и мыта не дадут, и с петиции четвертину отберут.

— И клехи убегают, — победно добросил органист, — а мы сидим.

— И вздыхаете, сами не зная о чём.

— Работа в мыле, человек дня не отдохнёт.

— А вам хочется есть такой дармовой хлеб.

Последовала минута молчания, во время которой Магда, бросив взгляд вокруг, указала пальцем на дорогу. На тракте что-то чернело. Все повернулись и каждый идущего к дому человека иначе себе истолковал.

— Старая жена кузнеца несёт, наверное, яйца, — сказала Магда, — это хорошо, потому что мне их не хватает на пятницу.

— Кто-нибудь из моих жаков, — шепнул магистр.

— Не пиво ли несёт Грегор? — спросил сам себя органист. — Хорошо бы сделал.

— Может, какой солдатик, — пробормотал Альбертус.

— Ни то, ни другое, — через минуту внимательного рассматривания сказала кухарка, — какой-то парень босой, с перевязанной головой, в жалкой одежонке, к нам направляется.

— Новый рот, что обед у нас съест, — болтал органист, — потому что как только какой-нибудь оборванец, пробощ его непременно на обед пригласит.

Когда так все разговаривают, спрашивают и поглядывают, мальчик тем временем приближается к воротам, отворяет калитку и боязливо входит на двор. Две собаки принялись на него лаять, но звонарь их позвал. Бедный мальчик, оглядевшись, медленно подошёл, глядя на собак, к крыльцу.

Все с любопытством вылупили на него глаза. Магистр, чувствуя, что это жака, грозно хмурился, как подобало учителю. Альбертус глупо болтал, органист рассчитывал, много ли у него еды съест ребёнок, звонарь сострадательно на него поглядывал. Магда также женским чутьём шла ему навстречу от порога.

— А откуда ты, дорогой? — спросила она.

— Уже его любит, — пробормотал органист, — а то сейчас и к миски попросит и есть нам будет нечего.

Мальчик поднял голубые глаза, задвигал губами, смутился и ничего не сказал. Магда, увидев его окровавленную голову, перевязанную тряпкой, живо повторила:

— А что у тебя с головой, дитя моё?

И на это, однако, мальчик не мог ответить.

— Он, пожалуй, немой, — сказал органист, — а каждый немой ест за двоих говорящих.

— Позвольте мне отдохнуть, — наконец жалобным голосом заговорил мальчик, — я убегаю из Кракова, где со мной чуть не случилось страшное несчастье. Я жак из Бурсы С. Грегория.

— А что с тобой стряслось? — спросили все. — Что с тобой случилось?

В эти минуты послышался и более громкий разговор на крыльце, и какой-то менее обычный; пробощ, закончив молитвы, выглянул и, увидев мальчика, живо вышел на крыльцо.

При виде его все вставали, поднимали шапки, а органист начал усмехаться, делая вид очень трезвого, одна Магда не потеряла фантазии.

— Что это за мальчик? — спросил пробощ.

— Неизвестно, благодетель, — поспешила ответить женщина, — какой-то бедолага, только что пришёл по тракту, просит отдохнуть, говорит, что с ним в Кракове стряслась какая-то неприятность, и, должно быть, правда, потому что голова окровавлена.

Священник, мягко проговорив, взял ребёнка за руку и привёл за собой в избу.

— А что, не говорил я, — забормотал органист, — лишь бы какой оборванный бродяга появится, он примет его как самого большого гостя и к тарелке допустит, чтобы нас объедал. Уже его и в дом отвёл.

Все с любопытством приблизились к двери подслушивать и подглядывать, но пробощ, не думывая рассчывать мальчика, сначала взялся за осмотр его головы.

— Что у тебя с головой? — спросил он заботливо.

— Разбита, — сказал мальчик.

— Ударился?

— Злой человек ударил.

— Садись, дитя моё. Воды и бинтов! — крикнул священник. — Магда, тёплой воды, чистый платок, и скорее. Не годится, чтобы больной ждал.

Магда быстро вскочила и побежала к кухне, органист пожимал плечами.

Ксендз тем временем внимательно развязывал окровавленную тряпку, которая от запёкшейся крови прилипла к светлым волосам мальчика, отвязали её, сняли и на черепе показался глубокий порез.

Ксендз, увидев рану, от которой ребёнок даже не стонал, содрогнулся, но, превозмогая чувство отвращения, начал сразу осматривать, обмывать и завязывать.

— Может, тебе что-нибудь дать поесть? — спросил он.

— Кусочек хлеба, — сказал Мацек, — потому что я второй день не ел.

— Второй день! — и пробощ живо пошёл за дверь, но Магда уже его опередила на кухне.

— Он говорит, что второй день не ел! — пробормотал органист. — Чтобы имел право лучше нас вокруг миски крутиться. Это подло!

— Расскажешь мне, что тебя сюда пригнало, — сказал пробощ, — но сперва нужно, чтобы ты поел и отдохнул. Сядь и не двигайся, а я тебе постелю.

Сказав это, он сам пошёл в углу первой комнаты постелить.

— Сам стелет, — говорил органист за дверью, а не знает даже, для кого. Так он всегда, а органиста ему не жаль и приказывает петь и петь.

Когда клехи за дверью подглядывают, когда Магда готовит еду для Мацка, а священник сам стелет ему на полу, мальчик с любопытством, боязливо оглядывается, складывая руки, точно про себя молился.

— Смилуйтесь, — сказал он, — не беспокойтесь обо мне; я отдохну и пойду дальше, отдохну где-нибудь в доме.

— Тут тебе будет лучше. А сначала съешь, что Бог дал, потом выпей, и наконец расскажешь мне, кто ты и что с тобой случилось.

Священик часть своей постели отдал ребёнку и сам пошёл ускорить готовку еды на кухне; наконец Магда её вынесла, закрывая дверь перед клехами, стоявшими в сенях.

Любопытство приковало их к порогу; но, видя, что священник не думает расспрашивать прибывшего даже после еды и отдыха, они остались на крыльце, ожидая рассказа.

Тем временем приближался полдень, солнце всё больше припекало, а звонарь должен был уйти прозвонить двенадцать.

Остальные клехи, пообедав на кухне, сели снова на крыльце. Ксендз ухаживал за ребёнком и по бревиарию века молился, поглядывая иногда на спящего, черты лица которого приобрели от усталости, лихорадки после осмотра раны и подкрпеляющей еду красноватый цвет.

Несколько раз священник отрывался от молитвы, невольно смотря на мальчика, который поразил его физиономией, несвойственной обычным детям гмина. Даже кожа, несмотря на загар, несмотря на желтизну и худобу, имела в себе что-то нежное, её украшал живой румянец, но то была краснота нездоровая — раздражения, горячки.

Долго, долго думал о чём-то ксендз над постелью мальчика. Клехи постоянно спрашивали на крыльце; кроме звонаря, который пошёл спать в школу. Магда иногда заглядывала, приоткрывая дверь, — не проснулся ли незнакомец.

Наконец Мацек открыл удивлённые глаза, горящие живым блеском, повёл ими вокруг и, казалось, вспоминает, где он находится, что с ним стало.

— Не хочешь ли пить? — спросил его мягко пробощ.

Магда уже побежала за водой и принесла её, дабы был повод послушать, что будет говорить ребёнок.

— Благодарю! Благодарю! — чуть не плача ответил мальчик и взял руку пробоща, которую силой поцеловал, несмотря на то, что старик её вырывал, а в глазах стояли слёзы.

— Ну, теперь, дитя моё, если тебя это не мучает, расскажи мне что-нибудь о себе.

Мацек поднялся на кровати.

— Я боюсь, как бы вы не приняли мне за лжеца, за обманщика, — сказал он, — столько дивных вещей со мной случилось.

— Говори правду, дитя моё, рассказывай мне всё, может, пригожусь на что. Ты ещё даже не должен уметь лгать, такой молодой!

— И на что бы мне лгать? — сказал прибывший. — Я чужой пришёл. Пойду, а вашей милости выпрашивать нет необходимости, потому что её вы и так уже столько мне оказывали.

И он повёл рукой по лбу.

— Кто ты? Кто твои родители? — спросил пробощ.

В эту минуту Магда с любопытством прижалась к стене, точно боялась, как бы её не удалили, а клехи, услышав детский голос, подскочили к двери, которая немного приоткрылась. Мацек так говорил:

— Достойный отец, я ничего не знаю о себе, ни кто были мои родители, ни где я родился. Как сквозь сон, я припоминаю молодую красивую женщину, которая меня очень любила, которую я называл матерью, она меня — Стасем. Но это давно, и не могу припомнить явь это, или сон. Мы жили в красивом дворце. Кажется, я узнал бы место, если бы на него попал. Дворец стоял на высоком холме, а у подножия холма разложился белый городок, в нём костёльчик и церкви.

«Это на Руси», — сказал себе пробощ.

— И церкви с куполами из блях. Посреди рынка стояла кирпичная ратуша с башней. Дальше протекала река со скалистым ложем, дальше чернели леса, рассыпанные на холмах.

Около замка были старые, очень старые деревья, такие же липы, как здесь, именно поглядев на ваше кладбище, я вспомнил своё детство. На пригорке за дворцом был сад, куда меня моя нянька Агата носила. Как большая лестница, покрытая травой, тянулись от замка к реке участки сада этажами. Посередине были посажены красивые цветы, потом я никогда уже таких цветов в жизни не видел. Мне было разрешено срывать их все, забавляться ими. Агата меня баловала и мать очень любила. Не знаю только, почему мы были всегда одни, и часто та, которую я называл своей матерью, горько, долго плакала.

Так продолжалось достаточно долго, не знаю, что потом случилось, почему Агата ночью вынесла меня из замка, отдала каким-то проезжающим людям, а те отвезли далеко. Помню, я всю дорогу плакал, и не скоро я оказался на месте. Там уже не было матери, был маленький домик, жалкий, покрытый соломой, в нём — несколько белых комнат, лес вокруг, грустный плодовый сад, какая-то старая женщина. Мне запретили вспоминать о матери, начали меня называть Мацком и старуха говорила, что я её сын.

Агата и моя прежняя мать часто ночью меня навещали. Это снова продолжалось, не знаю, как долго, я тяжело привыкал к моей новой жизни, не мог полюбить старую женщину. Она заботливо за мной присматривала, однако я тосковал по матери, которая хоть иногда на минуту тайно показывалась, тогда мне запрещали называть её мамой и запрещали говорить о ней. Приезжая, она всегда плакала, сажала меня на колени и прижимала к себе, а когда приходилось расстаться, Агата почти силой должна была её уводить.

Однажды ночью в доме произошёл шум, старуха схватила меня с кровати, выскочила со мной в окно и укрылась в саду. Я слышал вокруг крики, поиски, хождение, и только утром мы вернулись домой. Через несколько дней Агата вывезла меня оттуда. Дорога была длинная и неудобная; мы ехали на простой телеге, я в сукманке, она в сермяге. Мы ночевали в лесах, в жалких постройках, а Агата постоянно чего-то опасалась. С обширных и холмистых полей мы попали в бесконечный лес, грустный, чёрный, густой лес, посередине которого вилась узкая дорога, заваленная стволами деревьев, пересечённая ручьями и грязными бродами. Иногда лес редел, видно было поле или обширные заросшие болота, но за ними снова лес, которому, казалось, не было конца.

Наконец мы остановились в какой-то деревне, окружённой также чёрным бором, в маленьком домике, в котором жил уже старый ксендз. У него оставила меня Агаты, и там снова, немного обучаясь, свободней бегая, я пробыл какое-то время. Лет я не считал, подрос, грустно мне как-то было. Агата не приезжала.

Я привык, наконец, и к учёбе, и к одинокой жизни, когда ксендз сказал, что я должен с ним расстаться.

Он сказал мне, что меня зовут Мацек Сковронек, что я ребёнок бедных родителей, сирота, и велел мне идти в Краков учиться. Дали мне чуть денег на дорогу, проводника до большого тракта и, несколько раз повторив, как я должен идти, что делать, что отвечать, ежели спросят, отпустили уже одного.

— Одного! — воскликнула Магда.

— Страшно, это пахнет ложью, — добавил за дверью органист, — а дали ему есть, не проверив сперва. И пропало.

— Итак, я шёл, живя милостыней, ночуя в монастырях и шляхетских усадьбах, терпя бедность, очень долго, иногда один, иногда в обществе разных людей, прямо до Кракова. Там мне стало немного лучше, люди давали обильную и часто непрошенную милостыню, я записался в школу, благодарил Бога, что меня туда привёл. Но не знаю почему, много людей с любопытством меня расспрашивали, кто я такой. Шляхтич по имени Чурили, какой-то еврей-кампсор из бурсы, сам сениор пан Пудловский хотели подействовать на меня, чтобы я рассказал им больше, чем то, что я им обычно говорил. Тем временем Агата в нищенском одеянии прибыла в Краков.

— Смотрите-ка, — воскликнула Магда, — достойная женщина.

— Она поведала, что шлятич, который раз за разом давал мне милостыню, велел остерегаться еврея, который меня также часто подкупал то подарком, то добрым словом.

— Посмотрите-ка на неверного! — пробормотал магистр за дверью. — Избить бы негодника на горькое яблоко, потому что это не без цели.

— Один из братьев бурсары, которого звали обычно Урвисом, огромный плечистый парень, на Св. Гавла избил меня под каким-то предлогом. Спустя пару дней, когда мы вышли за милостыней, он схватил меня за руку и повёл в костёл Девы Марии. Я думал, что отдаст меня Агате, которая там сидела, но он отдал меня в руки огромному деду, которого я прежде один раз видел, потому что он нападал на Агату за то, что попрошайничала; тот, схватив меня силой, потянул за собой, не знаю куда. К счастью, в дороге мы встретились с паном Чурили, который стал меня защищать, и велел деду отпустить меня. Но Лагус, схватив меня на плечи, убежал. На улице началась паника, братья-жаки разбежались искать меня. Дед, не в состоянии идти со мной дольше, спрятался во дворе сгоревшего дома и вбежал в заваленный погреб. Там, завязав мне рот платком и прижав рукой, чтобы я не кричал, прислушиваясь со страхом, он долго сидел надо мной; наконец, схватив меня за голову, он начал бить ею о камни.

— О, проклятый убийца! — воскликнула Магда. — Я его знаю, этого Лагуса.

Тут только она заметила, что излишне выдала своё знакомство, потому что пробощ строго поглядел на неё. Она добавила, вытирая губы фартуком:

— То есть, как если бы уже знала этого негодяя.

— Что же дальше, дитя моё? — спросил пробощ.

— Разбив мне голову, когда я обливаясь кровью упал на камни, дед высунулся из погреба, послушал и, вылезши целиком, исчез с моих глаз.

Долго я лежал бессознательный и будто оглушённый, наконец, боясь, как бы он за мной не вернулся снова, я медленно выполз из подземелья и тряпкой, которой был стянут мой рот, перевязав голову, отошёл на несколько шагов на кучу соломы и золы. Дальше я уже идти не мог и всё время боялся, как бы меня не нашёл дед; я залез в солому и золу так, что только сноп, наброшенный на голову, позволял мне чуть свободней дышать и смотреть. Наступил вечер, сумерки, потом ночь. Я слышал крики жаков на соседних улицах, но не смел выйти, чтобы меня дед не схватил, а потом, я чувствовал слабость.

Я дремал, когда меня разбудили голоса, я испугался, услышав Лагуса, который спускался в подвал. С ним был кто-то другой, возможно, еврей, но я его хорошо видеть не мог, потому что и темно было, и я всё глубже зарывался от страха. Я слышал только прерывистый разговор.

— Он тут, — сказал дед, — в подвале.

— Должно быть, успел сбежать.

— Нет, не мог убежать, потому что я ему голову хорошо разбил и, возможно, даже до крови, а так прибил, что не скоро двинется. И рот завязан.

— Лучше бы ноги и руки.

— Было нечем.

Лагус спустился в заваленное подземелье, но искал, щупал и ходил напрасно, начал ругаться. Разожгли в подвале огонь и запалили фонарь, обошли все углы, нашли немного крови на штукатурки, где я свои пальцы вытирал.

— Он сбежал, но не может быть далеко, — говорил Лагус, — он тут где-то спрятался, я его найду.

Услышав это, я перепугался.

— Какая жестокость! — воскликнула Магда. — Лишь бы только не нашёл его.

Клехи слушали и, не веря, переглядывались.

— Я вижу, он байку плетёт, а они верят, — качая головой, сказал органист, — я пошёл бы уже на пиво, напрасно бредни слушаю.

— Тихо, тихо, иди, если хочешь, — ответил магистр, прижимаясь к закрытой двери.

Мацек говорил дальше:

— Лагус вышел из подвала и, найдя отпечатки моих ног на золе, пошёл с тем другим по следу к моему укрытию. В моих глазах потемнело, я задержал дыхание, я был уверен, что меня заметят, я скрючился и закрыл глаза. Но, видно, следы закончились у кучи соломы и сгоревших снопов, сброшенных с крыши, потому что Лагус крутился, бормотал, топтался, ругался, стал ходить вправо и влево, даже несколько раз наступил на мою разбитую голову, но оттого, что я не стонал, а солома везде под ногами одинаково проминалась, он спустился наконец в постройку, долго с фонарём её осматривал, а, не найдя ничего, наконец снова вернулся к ожидающему еврею.

— Ну что?

— Нет, чёрт знает, что с ним стало. Но должен быть где-нибудь неподалёку, потому что я хорошо его ударил. Далеко не ушёл. Я тут лягу и буду ждать дня; днём, как рассветёт, здесь его найду.

Минуту ещё разговаривали, потом еврей ушёл, а Лагус остался, лёг на соломе около меня, ёрзал, вздыхал и наконец уснул. Как только я услышал его храп и удостоверился, что он спал, я выбрался, несмотря на боль и страх, из укрытия, проскользнул мимо, вырвался из двора и побежал что есть духу, упал на траву и до утра лежал. Чуть день, боясь, как бы меня снова не схватил Лагус, я стал убегать из Кракова, сам не зная куда, и попал прямо сюда.

Мальчик замолчал, пробощ, который в течение всего рассказа внимательно в него всматривался, казалось, искал в его глазах и лице доказательства всей правды повести.

— И что же ты думаешь делать? — спросил ксендз.

— Не знаю, — сказал Мацек, — пойду, пойду в свет; если бы Агата знала, что со мной стало! — шепнул он.

— Где Агата? Где её найти? — спросил ксендз.

— Она говорила мне, что будет сидеть под костёлом Девы Марии.

— А тем временем останься у меня, — прибавил задумчивый пробощ, — отдохнёшь.

— Уже взял его в опеку, — сказал органист. — Одним ртом больше, а обед обедом, такой же, как вчера. Нет на свете справедливости!

III

Дед

Назавтра, очень рано, ещё день не занимался, ксендз-пробощ уже встал и читал молитвы, пошёл будить челядь напротив и послал за органистом и звонарём.

В школе все клехи спали, ещё очень хорошо спали, когда Магда начала барабанить в дверь, крича:

— Вставайте, петухи уже пели, ксендз пробощ проснулся, приказывает на молитвы звонить, будет утренняя месса, потому что он хочет ехать в Краков.

Но она напрасно стучала; объятые глубоким сном после вчерашнего пиршества, они не просыпались, и как бы предчувствуя это нападение, подпёрли дверь колышком изнутри.

От двери Магда подошла к окну и снова начала колотить. Глухой звонарь перевернулся на другой бок, а органист, которого мучили беспокойные сны, первый спохватился.

— Вставайте! — кричала Магда.

— Что! Горим! Разбойники! — крикнул он. — Что будите нас среди ночи?

— Уже день, пробощ встал.

— Где день! Где день! Он встал! Велика важность! Я не знаю, спит ли он когда-нибудь. Как он живёт! Ничего не ест, не пьет пива. Только водой, молитвой подкрепляется, странный человек. Но это ночь!

— Сделав из ночи день в корчме, теперь из дня хотите сделать ночь, вставайте-ка. Пусть звонят на молитву, уже шесть на часах.

Органист кулаком ударил в бок звонаря.

— Тебе стучат, брат, иди звони.

Тут он вытянулся, сплюнул, зевнул и снова лёг.

— Вставайте, — всё ещё кричала Магда у окна, — в костёл!

— В костёл! Ночью! Ещё не утренняя месса, — бормотал органист. — Достаточно, что человек должен худеть, потому что не наестся, не выспится, не напьётся.

— А вчера, я слышала, вы хорошо гуляли в корчме.

— Вот уж! Гуляли! Скажите это ещё пробощу! — сказал органист, приближаясь к окну. — Я вам скажу чистую правду, как это было.

— А сперва разбуди своих.

— Они сами проснуться, потому что вот уже и звонарь ругается, а когда начинает ругаться, то встаёт.

— Как же это было? — спросила Магда, всегда любопытная, прижимаясь к окну, несмотря на утренний холод и лёгкую одежду.

— Вот как, совсем искренняя правда, я честный.

— Тогда я слушаю.

— К вечеру, после вашего ужина, где (ударьте себя в грудь) клёцок было мало почти так же, как всегда, и один рот прибавился, мы пошли с магистром так себе, по деревне, Боже упаси, без всякой мысли, воздуха подхватить.

— И что же тогда? Что вы подхватили?

— Вот что, послушайте. Мы встречаем Бартоша. Челом, челом, дай Боже доброе время. А как там на поле? Идём, болтаем. Мне отчего-то делается во рту сухо, но сухо, как в печи, жарит, дерёт. Э! Плохо, думаю, болезнь. Говорю это Бартошу, а он на это: «Нет ничего лучше, чем пополоскать пивком. Как раз в корчме хорошее». Я отказываюсь.

— Ты? Ты?

— Действительно, честное слово, что отказывался, даже от искушения я хотел улизнуть, но Бартош воскликнул: «Я ставлю». Это уже что-то иное. Я дал себя уговорить. Гарнец на нас троих, больше ни капли, правда. Идём, пьём. Пока не подходят Стжепа, Брожицкий, Янко Завалидрога, Скуба, Свидрицкий, другие. Начинают останавливаться, каждый просит и так мы весело и честно провели время до полуночи.

— Без шишек? — спросила Магда.

— Я только об раму себе голову ушиб, но был Ректор, а когда он присутствует, не пройдёт сухо. Он себе там немного кулаки потёр, но обошлось без больших событий. У Янко Завалидроги подбит глаз, наверное, придёт сегодня к вам за лекарствами, вот, будут у вас яйца на пятницу, потому что я ему даже сказал, что вам яйца нужны.

Пока органист исповедуется любопытной Магде, другие медленно потягиваются и встают, органист бормочит, магистр щупает, куда вчера получил удар.

— Вот и денёк, вставайте, и в костёл.

— Ох уж, наша жизнь! Чуть свет — в костёл, а выспаться некогда, если бы человек не сжалился над ксендзем, то давно бы его бросил.

Сказав это, органист зевнул и начал надевать чёрный залатанный кубрак, который ночью служил ему одеялом, а днём одеждой.

В доме священника уже горел огонь в кухонном камине, горела свечка в подсвечнике в комнате ксендза, пробощ читал бревиарий, согнувшись от холода на кровати, Мацек спал ещё.

Затем разлетелся голос большого колокола, вызывая на молитву. В деревне всё гуще загорался свет и наступал день, белело восточное небо, бежали на запад сдавленные облака.

Как только рассвело, ксендз с недовольным органистом, который держался за рот, стоня от сильной зубной боли, пошёл в костёл.

— Что с тобой такое? — спросил пробощ.

— Не знаю, что со мной такое. Inflamacja.

— Избыточное потребление алкоголя.

— Это клевета. Reverendissime, клевета долгоязычной Магды. Но страдаю безвинно и радуюсь преследованию; придёт время, что всё выйдет, как масло, на поверхность.

Пробощ ничего не отвечал, они приблизились к ризнице и вошли в костёл.

Приятно было смотреть на него. Это старое и покинутое раньше здание теперь светилось свежестью и было красиво не богатыми украшениями, но старательным уходом и несравненной чистотой. Серый свет наступающего дня попадал в него через длинные окна, сложенные из маленьких стёкол, всталенных в свинец. Пол, выложенный из серых камней, выметенный и вымытый, блестел.

Посередине, напротив алтаря, большой с четырьмя железными кольцами надгробный камень указывал вход в склеп. Несколько других надгробий, стёртых ногами, виднелись тут и там более выпуклым гербом либо окружающими украшениями. Также вставленные в стены камни с фигурами рыцарей в полных доспехах, нагрудниках и надписями, украшали прихожую и неф. Острый и смелый свод с карнизными углами живописно поднимался над костёлом и боковыми часовнями.

Из двух его отверстий спускались на декорированной верёвке лампа, горящая у алтаря, и большой бронзовый со стеклом подсвечник.

Большой алтарь исусной работы украшали деревянные, окрашенные в белый цвет статуэтки двух святых евангелистов; вырезанные цветы стояли вокруг образа и цимбориум в голубых позолоченных сосудах. Везде чистота и порядок, везде виден был неустанный надзор ксендза.

Стены, полы, алтари, даже надгробия, хор, амвоны блестели и дерево лавок светилось, протёртое не ранее, как вчера. На хоругвиях вы не заметили бы ни пыли, ни паутины за образами, ни кучек мусора по углам. Запалив свечу, органист ждал в ризнице Альберта, который обычно служил для мессы, сам потом собирался пойти на хор, где уже звонарь, проверяя, не пыхтят ли меха, начинал продувать, когда отворилась дверь и вошёл Мацек с перевязанной головой.

Пробощ повернулся и спросил его:

— Чего, мальчик, ты встал так рано?

— Зазвонили на мессу, — отвечал Мацек.

— У ксендза лучше живётся чужим, — пробормотал органист, — вот этому ребёнку, что вчера гораздо раньше лёг, он ещё делает замечание, что встал рано; а меня послал будить.

Мацек набросил комжу, взял служебник и встал в дверях ризницы, держась за верёвку от колокольчика. Ксендз ничего уже не сказал, только шепнул мальчику тихо:

— Святая месса по твоему случаю.

Вошли, заиграл орган, богослужение началось. Кроме Магды, звонаря и Альбертуса, который притащился на Sanctus, никого в костёле не было.

Два кубка молока уже ожидали пробоща и Мацка, когда они вернулись; органист, который видел их на кухне, вздрагивал, видя, что должен будет ждать общий завтрак.

— Чужому всегда лучше. Нет справедливости на свете.

— Скажите звонарю, пусть мне коня в возок запряжёт, — сказал ксендз, — и подаст к крыльцу.

— Слава Богу, едет! — шепнул органист. — И то хорошо, человек отдохнёт.

Затем пробощ к нему обратился:

— Вы же сегодня и завтра, если я не вернусь, помните о костёле. Пусть слава Божья в моё отсутствие не страдает. Прошу сыграть и спеть вечерню, а завтра утром заутреню.

Органист почесал себе голову.

— Если меня самого здесь не будет, попрошу по дороге викария из Ольшова, чтобы с мессой приехал.

— Так и дня не даст отдохнуть! — пожимая плечами, сказал клеха. — Что с ним делать? Упрямый и непреклонный. В какой-нибудь день я пошёл бы к Леще, а тут нет возможности.

Через минуту у крыльца стояла запряжённая коляска.

— Вы же, Магда, — сказал пробощ, надевая плащ, — ухаживайте за мальчиком, чтобы до моего возвращения ему было комфортно.

Сказав это, он сел в коляску и, перекрестившись, как обычно делал это перед каждой дорогой, начав потихоньку молитву, он пришпорил слегка коня и из ворот дома отправился дорогой к Кракову.

В доме священника наступило безвластие, которому клехи были очень рады, и если бы Магда их не удерживала, многое бы себе позволили. Магистр оставил жаков в покое и вместе с Альбертом, органистом и звонарём сел на крыльце, вздыхая о своём.

День уже приближался к полудню, когда им стало не хватать предметов для разговора, давно исчерпанного постоянным ворчанием, и начали все озираться, зевать, ожидая только обеда, чтобы лечь спать, или пойти по деревне за обычной милостыней. Затем скрипнула калитка, залаяли собаки и бросились к ней; вошёл оборванный дед.

Магда на голос собак вырвалась из кухни, поглядела, побледнела, но быстро дала знак всем собраться в круг, чтобы молчали; узнали Лагуса. Сама побежала в избу и спрятала Мацка в алькове, а, вернувшись, встала на крыльце. Гигантского роста, плечистый, заросший, вполовину согнувшийся, чтобы придать себе физиономию старого, шёл Лагус, бормоча молитву и бросая взгляд во все стороны, белки глаз дивно мигали.

Клехи не очень догадались по знаку Магды, что узнала Лагуса, или, наконец, предчувствовала его, поглядели друг на друга, покрутили головами, ждали.

— Слава Ему! — произнёс дед, стоя у столба, отгоняя собак и будто ища глазами то тут, то там то, что надеялся увидеть.

— А куда это Господь Бог ведёт? — спросила Магда дрожащим голосом.

Лагус поднял голову, долго глядел на неё, казалось, удивляется, хочет что-то сказать, потом шепнул:

— Из Кракова.

— А куда?

— Куда глаза приведут. Обычной дедовской дорогой.

Магистр сжал кулак, вспомнив рассказанную вчера юношей историю и уже чувствуя в себе желание воевать.

— Что там в Кракове слышно?

— Ничего, всё по-старому.

Молчали снова, дед постоянно оглядывался и вздыхал.

Магда вынесла ему хлеба в торбу и сказала:

— Идите с Богом, ксендза-пробоща нет дома.

— Позвольте мне, по крайней мере, отдохнуть.

— Почему нет? Отдохните, мой дорогой, сядьте, подкрепитесь. Большего вам дать мы не можем, потому что и нечего.

— Я уж знаю, — сказал дед, — что дом священника это не двор, особенно, когда клехов много.

Магистр сжал кулак и одновременно зубы, хотел уже кулаком в бок угостить пришельца, но, посмотрев на его плечи, оставил в покое.

«Может вернуть, — подумал он, — ну его к черту, он кажется сильнее Янка Завалидроги».

Спустя минуту молчания Лагус, начиная вздохом, спросил:

— Вы не видели тут часом какого-нибудь мальчика?

Все переглянулись.

Лагус, который в эти минуты доставал из торбы хлеб и у него была опущена голову, не видел этого.

— Кого? Кого?

— Вот такого мальчика, сироту!

— Как же он выглядел?

— А был тут какой-нибудь?

— Вчера, — равнодушно воскликнула Магда, — но сегодня утром, переночевав тут, ушёл дальше. Кто это? Бедняга, у него была покалечена голова, говорил, что ударился.

Лагус быстро поднял глаза, посмотрел и добавил:

— В самом деле? Покалечился, бедняжечка! И очень?

— Достаточно сильно голову.

— Мы осмотрели его тут, — добавил Альбертус.

— А куда он пошёл?

— Вот прямо по деревне, неизвестно куда. Но почему вы о нём спрашиваете?

— Потому что это мой ребёнок.

— Твой? — сказал магистр, сдерживаясь, чтобы не ударить Лагуса, и взяв себя в руки под взглядом Магды.

— Ну вот! Негодяй! Сбежал от меня из Кракова, вот за ним тащусь.

— О, вы скоро его догоните, — сказала Магда, — потому что он медленно плетётся, слабый бедолага.

Лагус, который минутой назад хотел отдохнуть, встал, спрятал то, что вынул из торбы, и, забросив её на плечи, сказал:

— Вот, нужно мне спешить за ним, будьте здоровы, Бог воздаст. И все жаки по дороге мне говорили, что видели его, идущего сюда. Слава Ему!

Уходя, он бросил взор на Магду, которая с беспокойством ждала, пока он уйдёт, постоянно давая клехам знаки, чтобы чем-нибудь не выдавали себя.

Только он был за дверкой и собаки провожали его лаем, а уже на крыльце после минутного молчания кипел оживлённый разговор. Лагус посмотрел сквозь забор, остановился, притаился, прошёл несколько шагов, чтобы его видели, и, повернув к кладбищу, прошёл под стеной, калиткой прошёл к дому священнику, пока не оказался напротив крыльца, откуда мог слышать громкие голоса разговаривающих.

Магистр выкрикивал громче всех.

— Смотрите, вот наглец, преследует его.

— Но кто знает, — сказал органист, у которого в голове застряло, что сирота будет его объедать, — может, всё, что он болтал, сказки, а на самом деле это негодяй и его собственный ребёнок?

— Стыдись, стыдись, — прервала Магда, — такие вещи допускать. Из его глаз правда смотрит и панское имеет личико. Я не знаю.

— А я знаю, — прервал клеха, — что лишь бы где из трубы дымилось, то дармоеды найдутся. Вы рады, что нового поймали?! Ксендзу это нравится!

— И мне поначалу казалось, — отозвался магистр, — что всё это просто сказки, но теперь я начинаю понемногу верить, потому что у этого деда лицо разбойника и взгляд такой, что при виде его кулаки сами сжимаются.

— С вами это и при виде других случается.

— Человек не камень, — сказал магистр.

Долго они так разговаривали, а Магда побежала дать знать испуганному мальчику, что дед уже ушёл, успокаивая его и не разрешая подходить к окнам.

Тем временем Лагус, опасаясь, как бы его не увидели, через минуту вышел назад на кладбище, с кладбища на дорогу к деревне и пошёл к корчме. Хорошо осмотрев положение дома священника, проходы, башенки, он сел задумчивый в корчёмной комнатушке. Там, достав хлеба и солонины, а потом какого-то порошка из тряпки, он начал скручивать шарики, завернул их в тряпку, спрятал в торбу и, поглядев на солнце, лёг спать на охапку сена в сенях.

Как только клехи пообедали, разошлись каждый в свою сторону: те за неподходящим снопковым или петицией, другие к знакомым, наш органист в корчму, как обычно, будто бы из цели, с заложенными назад руками, но в действительности, ища только повод, чтобы заглянуть в кружку пива.

В этой прогулке он так невзначай приблизился к самой корчме, как-то нашёл открытую дверь, еврей с ним поздоровался; потом холодно было на дворе, поэтому он должен был войти и сесть на лавку. На столе стояла приготовленная кварта пива. Он только губы смочил для пробы, а, смочив их, пил, чтобы распробовать.

IV Приходской священник в Кракове

Мы не будем рассказывать, как ксендз-пробощ наш отъехал в Краков, как остановился у Бернардинцев, где его сердечно приняли, как сначала направился в костёл на молитву, потом в город.

Бедный ксендз, который давно уже не видел столицы, чувствовал себя в ней чужим, его потёртая сутана всякого другого остановила бы, но он не стыдился своего убожества, не боялся ничего, не был доступен для людского смеха.

После богослужения неспешным шагом он двинулся к костёлу Божьей Матери, но, приближаясь, он сообразил, что не знает, как спросить об Агате, потому что, может быть, ни одна нищенка была с этим именем под костёлом. Поэтому он заранее горевал и, помахивая несколькими грошиками, извлечёнными из кармана, искал глазами лицо, которое пробудило бы в нём больше доверия.

Все нищие, сидящие на кладбище (то есть на площади, окружающей костёл), вытянули разом руки, видя приближающегося с грошами в руке ксендза.

— Ради Бога, грошик милостыни!

— Отец мой, имейте сострадание к бедному калеке!

— Грошик слепому!

— Мне шелунг, отец!

— Во имя Пресвятой Богородицы.

— Ради костей св. Станислава.

— Будем молиться за вас.

— Да утешит вас Бог.

— У меня есть ребёнок и т. п.

Все своим криком заглушали бедного пробоща, который стоял, колебался, не знал, что делать, делил милостыню и, видя, что ему не хватает приготовленного, достал остальное, сколько имел.

— Не мог бы мне кто-нибудь из вас поведать, — сказал он наконец, — где тут некая Агата, недавно прибывшая?

Все поглядели друг на друга, удивлённые, что спрашивали об их подруге.

— Должно быть, в этом что-то есть, — бормотали они с завистью. — Смотрите! Агата! Её уже знают!

— Агата! — сказала сидящая на углу бабка. — Она была, но её нет. Сегодня, возможно, не приходила. Не приходила ведь?

— Нет, нет, и вчера её не было, — сказал кто-то сбоку.

— Но на что она вам нужна? Может, это и кто-нибудь другой сумеет, отец?

— Нет, нет, я хотел информации. Значит, вы говорите, что её не было?

— Сегодня и даже вчера.

— Но не знаете, где живёт?

— А где она должна жить? На брусчатке, как мы. Впрочем, кто её знает, это какая-то большая пани, потому что дорого заплатила за вступление в братство.

— Может, пан писарь знает, — воскликнула другая, — потому что они давно знакомы.

— Какой пан писарь?

— А нашего братства. Пелгрин Гроньский.

— Где его можно найти?

— Он всегда сидит на постоялом дворе.

— На каком?

— Вот тут, в нашем, — и несколько рук указали на дом братства.

Ксендз, минуту подумав, направился туда. Он нашёл Гроньского над книжкой, молящегося и перебирающего четки.

При виде духовного лица старик встал, поцеловал ему руку и, вытерев лавку, просил сесть.

— Благодарю вас, — сказал ксендз, — но я тут к вам по делам. Я не знаю, что стало с Агатой, нищенкой у костёла Девы Марии.

— А что с ней должно стать?

— Где она?

— Должна быть под костёлом.

— Её два дня не было. Мне необходимо с ней увидиться.

— Как это? Нет! — воскликнул Гроньский. — Странная вещь, вот в эти дни один из Братства бичевников и она исчезли неизвестно куда.

Ксендз молчал. Гроньский заговорил через минуту:

— А вы, отец, не о ребёнке, которого опекает Агата, хотели спросить?

— Откуда вы о нём знаете?

— Я, — сказал писарь, — давно знаю Агату и знаю всю историю ребёнка.

— Вы?

— Ещё перед моим паломничеством в Рим, я лежал больной в доме княгини, матери ребёнка.

— Княгини, говорите?

— Да, это русские князья, Соломерецкие. Но если хотите, я вам всё расскажу.

— Очень вас прошу, — сказал ксендз, усаживаясь, — слушаю.

Брат Гроньский сел на лавку ниже и начал рассказывать ксендзу то, что слышал от Агаты. Его повесть была так созвучна с рассказом ребёнка, что пробощ, всё больше заинтересованный и взволнованный, едва дослушав рассказ, попрощался с писарем и отправился расспрашивать сениора школы, Пудловского.

Они с Пудловским были давно знакомы, поэтому он без колебаний забежал к нему узнать, по возможности, что-нибудь ещё.

Школа была пуста и пробощ был вынужден два раза потянуть за козью лапку, прежде чем ему с явным нетерпением человека, оторванного от работы, отворил сениор. Какое-то время уставшими глазами он глядел на пробоща, прежде чем его вспомнил; наконец он отпустил дверь и, улыбаясь с принуждением, попросил в дом.

— Давно не виделись, давно, — сказал он, заикаясь и неспокойно озираясь на дверь в соседнюю комнату. — Какой счастливый случай нас свёл?

— Я рад, что нахожу вас в добром здравии.

— Хотя, достаточно.

И он указал на стул, с которого сбросил на пол еврейскую шапку. Эта шапка доказывала, что Хахнгольд был закрыт у сениора в другой комнате.

Пробощ, не имея свободного времени, начал расспрашивать.

— Вы недавно потеряли одного из своих жачков, — сказал он.

— А! Да! Не помню. Да, возможно. Как же зовут? Мацек Сковронек; знаете о нём?

— Немного, — сказал пробощ, — но сперва скажите мне, что вам о нём известно.

— На самом деле, что-то непонятное, — неохотно отрезал Пудловский, — меня уже несколько лиц о ребёнке спрашивало. Однако это plebejus.

Ксендз усмехнулся.

— Не такой, как вы думаете.

— Как это? Сирота с Руси?

— Сирота, не совсем, а что касается плебейства, princeps non plebejus, ex sangvine procerum Regni.

Пудловский сконфузился и вскочил с кресла, но ксендз, обратив в эти минуты глаза на еврейскую шапку с жёлтым бархатным верхом, положил палец на губы.

— Как? Что? Кто? — начал спрашивать сениор.

— Кто тут у вас?

— Это, это наш кампсор, для дел бурсы это лучший человек.

Ксендз недоверчиво покачал головой.

— Достаточно вам, — сказал он, — на этот раз знать, что у ребёнка есть враги, что желают его погубить, что тут, в Кракове, есть кто-то, кто на него охотится, что выдан был в руки деда неким confratra, жаком, прозванным Урвисом. Допросите, прикажите позвать.

Пан Пудловский был заинтересован новостью, выбежал за Урвисом, однако с маленькой надеждой поймать его, потому что этот жак чаще был под окнами мещанок, чем в бурсе. Дивным случаем сениор нашёл его на лестнице.

— Поди-ка сюда, — закричал он, — поди сюда, мне надобно тебе кое-что сказать.

Урвис хотел было удрать, потому что у него были какие-то срочные дела, но не имел возможности. Опустив уши, он медленно пошёл на верх, размышляя только, за какие из многочисленных преступлений последует наказание. Пудловский в молчании привёл его в комнату и, словно хотел его ещё больше испугать, запер за ним дверь.

— А теперь, — сказал он, — если хочешь выйти целым, говори правду.

Урвис побледнел.

— Ты выдал в руки нищего Мацка Сковронка?

Жак замялся, но вскоре, собираясь с мужеством, сказал:

— Я.

— За что? И для чего? Пожалуй, ты не знаешь, что выдал его на пытки, на смерть? — прибавил ксендз.

— На смерть? — воскликнул студент, заламывая руки. — Я! Я!

В это время за дверью второй комнаты послышался шелест.

Сениор и пробощ обратили туда взгляды, но быстро их снова направили на жака, у которого были слёзы в глазах. Урвис был самым большим негодяем, но мысль, что выдал на погибель брата, что совершил очень страшное, в его убеждении, преступление, выдав того, кого был обязан защищать, проняла его так, что он упал на колени.

— Это может быть! — воскликнул он. — Я! Я! Я скажу вам всё, всю правду.

— Говори, — сказал сениор.

— Вечером встретил меня дед Лагус и начал спрашивать о Мацке. Говорит: «Есть тут его родственник, что ему добра желает, приходите с ним ко мне, я его им приведу. А если будет отпираться, не обращай внимания, хоть бы плакал; эти слёзы ему наградятся, потому что он совсем не знает, какое его счастье ждёт».

— На самом деле его ждало, — добавил священник, — разбойничье похищение и чуть ли не смерть, он разбил ему голову.

Жак заткнул себе уши, живо встал и крикнул:

— Я убью этого пса деда!

— Оставь его в покое, настигнет его наказание и без тебя.

— Но где Сковронок? Кто его спас?

— Будь за него спокоен, и благодари Бога, что избавляет тебя от угрызений совести.

Пудловский по кивку ксендза открыл в молчании дверь, и полубезумный жак вышел, скорее вылетел под костёл искать Лагуса, которого, однако, нигде найти не мог.

Пробощ тем временем, поговорив с сениором, которому всё, что знал, не видел нужды говорить, дав, однако, понять, что мальчик находиться у него, попрощался и ушёл.

Едва дверь за ним закрылась, когда из другой вышел из своего укрытия бледный и смущённый Хахнгольд.

— Откуда этот ксендз? — спросил он Пудловского.

— Отсюда неподалёку, из окрестностей, возможно, откуда-нибудь из Прошовиц, правда, я не помню места.

Хахнгольд взял шапку.

— Я должен спешить, — сказал он, — простите, пора отправиться в дорогу.

— А мои страусиные крылья?

— Будут, будут!

Говоря это, кампсор схватился за дверную ручку и живо спустился по лестнице, так что уходящего медленно пробоща нашёл на улице. Там, оглядевшись вокруг, натянув на уши шапку, подтянув под бороду плащ, он медленно пошёл за ксендзем.

Пробощ возвращался уже в монастырь, не в состоянии нигде найти сведений об Агате, решил вернуться домой, чтобы ухаживать за ребёнком. В этот день ему уже было поздно возвращаться, поэтому хотел переночевать у Бернардинцев, а на следующее утро уехать.

Еврей шёл за ним прямо до дверей и, видя, что ксендз вошёл в монастырь, будто задумался и вернулся в город. На повороте улицы он встретился с незнакомцем, одетым в зелёное.

— Я вас ищу, — воскликнул еврей, хватая его.

— Меня? А что?

— Мальчик.

— Где?

— Я знаю, где, но нет на это помощи, дело очень уж размазалось. Сюда приехал ксендз узнать о нём. Он в деревне у ксендза.

— Далеко?

— Около Прошовиц, но Лагус его найдёт, потому что уже пошёл искать в ту сторону.

Незнакомец задумался.

— Нужно послать ещё кого-нибудь, вы мне обещали, делайте!

Кампсор хватался за бороду и кивал головой.

— Сначала знать бы место. Ай! Ай! Какого труда мне это стоит!

— По крайней мере не говорите, что вам не заплатили!

Еврей с презрением пожал плечами.

— Такая работа!

И он ушёл. Оттуда он направился прямо в шинку Крачковой, которую мы описали выше. Там, как всегда, пьяниц хватало, собрание под вечер увеличилось и шумно гуляло над кружками.

Еврей только втиснул через дверь голову, дал какой-то знак и вывел сильного молодого парня с кривой рукой. Был это знакомый ему нищий, за свой изъян прозванный Криво-ручкой, сидел он под костёлом Бернардинцев, ел в монастыре и спал там, прислуживая, насколько ему позволял его изъян. Кампсор его знал, как знал практически всех бродяг.

Он достал белый грош и показал ему.

— Кто вчера заехал к Бернардницам с ксендзем?

— Пробощ из-под Прошовиц.

— Как зовут?

Нищий, всю руку вытягивая за пожертвованием, сказал имя, еврей быстро ушёл, а Криворучка вернулся в шинку, улыбаясь.

Оттуда Аарон побежал к себе домой, уже не давая себя задержать по дороге.

На следующее утро после мессы экипаж ксендза выкатился со двора отцов Бернардинцев и спешил в сторону дома. День был хмурый, влажный и грустный, задумчивый пробощ проговаривал молитвы, лошадь, фыркая, скакала иноходью. Проехав полдороги, кляча начала хромать и, едва доехав до первого дома приходского священника, к сильному своему беспокойству он должен был задержаться. Напрасно осматривали копыто бедной клячи, она совсем не показывала болезни и однако ковыляла. Назавтра вели её к воде, то же самое; всё ещё надеясь вылечить коня, пробощ задержался, потом, потеряв её, взял палку в руку и пошёл пешим.

Не мучила его дорога, потому что был привыкшим к подобным паломничествам, но беспокойный о ребёнке, о костёле и о доме, в котором обычно после одного дня отсутствия находил удивительный беспорядок, бедняга спешил, как мог.

Сильно смеркалось, когда он наконец увидел старые липы, окружающие кладбище, и белые стены костёла.

— Слава Богу! — сказал он в духе.

Колокол как раз звал на молитву, пробощ перекрестился и начал молиться. Так, всё больше приближаясь к дому, его глаза невольно обращались на этот домик, в котором он прожил столько счастливых и спокойных лет.

С сердцебиением людей, привыкших к собственному углу, он отворил калитку, заглянул во двор, собаки начали к нему ластиться. На крыльце он увидел своих клехов и Магду. Узнав пробоща, она выбежала к нему навстречу.

— Это благодетель! Но что это? Пешком.

— Кляча захромала. Как вы? А где малый?

— Малый? — повторила, крутя в пальцах фартук, Магда.

И обеспокоенная, она не знала, что говорить.

— Говори! Говори, что с ним стало?

— Пошёл, — сказала Магда, глотая слюну и заикаясь, — пошёл дальше.

— Куда? Куда пошёл? Вы, пожалуй, его выгнали?

— Мы? Нет. Он сам пошёл, добровольно.

— Но этого быть не может! — воскликнул пробощ, быстро шагая к дому. — Этого быть не может!

Все клехи и Магда явно смутились.

V Вдова

Перенесёмся теперь из столицы в глубь страны, в Подлясье, в Книшин, где последний из Ягеллонов грустно заканчивает жизнь, окружённый женщинами, льстецами, толпой жадных и подлых людей, без сердца в груди и стыда на лице.

Поздним осенним вечером едет по грязи в местечко обитый шкурой рыдван, отовсюду прикрытый кожаными шторками, запряжённый четырьмя жалкими конями. Спереди сидит еврей-возница и старый, седой мужчина, одетый в тёмное. В молчании еврей погоняет коня, поглядывая на цель путешествия: местечко и замок.

Старый мужчина, сидящий рядом, опёрся на руку и грустно задумался. Иногда он оглядывается на рыдван, точно хочет разглядеть кого-то, сидящего за шторками, то снова опирается, задумывается и вздыхает.

— А есть тут хороший постоялый двор? — спросил старик еврея.

— У! Ва! Вы обязательно хотите остановиться в самом лучшем?

— Почему бы нет, Мортель?

— Вы никогда не бывали в Книшине?

— Нет, мой дорогой.

— Тогда вы не знаете, как это дорого. Когда его величество король здесь живёт, постоянно к нему ездят большие паны и часто все дома заняты конями, людьми и дружиной, потому что в замке нет места. За уголок для коня и для человека прикажут платить! Если бы мы остановились в самой лучшей гостинице, если бы даже нашли место, нам бы не надолго хватило кошелька.

— И трудно, Мортель, нашей пани стоять неизвестно где.

— Я это знаю, — отвечал еврей, кивая головой, — ей нужен комфорт, — но за комфорт прикажут платить, и хорошо платить.

— Что же делать? Пока у нас есть какие-то деньги…

— Я бы и своих не пожалел, — ответил тихо еврей. — Вы знаете, что я нашу госпожу люблю так же, как вы, как все её люди, но не хочу заезжать в большую гостиницу на рынке.

— А куда же?

— Это вам всё равно, но послушайте только. Я тут знаю родственника, который женился на моей племяннице Саре, заедем к нему. Для нашей пани он прикажет вычистить отдельную комнату, а коней и карету в сарай поставим; хотя это дом невзрачный, но будет удобно — и дорого не будет. Тут и так деньги пригодятся, нужно, чтобы их было как можно больше.

И Мортель, хлестнув коней в луже, пытался разными голосами понукать их, чтобы не остановились, уставшие, среди грязи.

— Делай, Мортель, как лучше, чтобы только пани было удобно. Остальное увидим.

В эти минуты, несмотря на дождь, льющий на занавески рыдвана, белая рука их сдвинула и появилась голова женщины смертельной бледности, дивно красивых черт лица, с глазами, затуманенными недавними слезами, но ещё огненными. Выглядывающей женщине могло быть лет тридцать с небольшим, а черты доказывали о недавней и совсем ещё не исчезнувшей красоте; какое-то страдание или болезнь оставили на ней морщинки, отняли не только румянец, но даже всякие следы крови. Я бы сказал, что она встала из гроба и открыла глаза под саваном. Руки её были так же белы, как лицо. Тёмное платье прикрывало широкими фалдами её худую и тонкую талию, плечи мраморной белизны, стоячий воротник окружал шею, на голове вдовы был чёрный чепец и закрывал исхудалое лицо.

Незнакомка поглядела, перекрестилась, задрожала и начала молиться. Тихим голосом приятного звучания она спросила старого слугу, который в эту минуту повернулся:

— Это Книшин?

— Да, пани, да.

И шторка опустилась снова, а еврей со старым слугой начали о чём-то шептаться. В карете были слышны плач и приглушённое рыдание, прерывистое, как бы прерываемое разговором.

Не молодая уже и очень скромно одетая женщина с грубыми, выразительными чертами лица, но одухотворёнными добротой, сидела в карете рядом с первой. Это она старалась утешить и приголубить плачущую горькими слезами.

— Пани, пани, разве слёзы помогут? Мы приближаемся к цели, может, даст Бог, его величество король окажет нам правосудие. Ещё нет причин отчаиваться.

— А, Янова, разве потеря ребёнка, или всё, что выстрадала, не выжимают невольно слёзы? Они сами льются. Мой Стась! Бог знает где! Может, его уже схватили, может…

— Бог охраняет сирот. Агата пошла за ним, пан Чурило.

— Я это всё себе говорю, и однако невольно плачу. Кто знает, захочет ли король узнать меня, захочет ли заступиться за обиженную?

— Я не сомневаюсь.

— Ты счастлива, моя дорогая.

И незнакомка снова начала горько плакать.

— Приближаясь к городу, в котором моя последняя надежда, страх сжимает сердце. Одна! Как попасть к нему? Как упросить? Как ему объяснить?

— Вы, пожалуй, не верите в Божью защиту ребёнка и вас? — отозвалась Янова.

— О, если бы я в неё не верила, давно бы умерла!

— Вы, моя пани, столько имели доказательств её.

— И столько невзгод.

— Бог посылает крест тем, которых любит, — отвечала Янова, пытаясь хоть как-то рыдающую спутницу утешить.

Но не помогало, она плакала и плакала.

Они въехали в местечко, широкие улицы которого, застроенные жалкими домиками, кое-где новыми более приличными зданиями, были полны грязи. Большой кирпичный постоялый двор возвышался среди рынка, окружённого еврейскими домами, деревянными прилавками, их отворяющиеся наружу створки опирались на вбитый в землю кол. В этих жалких магазинчиках выглядывали белые вуали евреек, сидящих на горшках с золой и углями, чёрные плащи евреев, сгорбленных над книжкой с молитвами, висевшие в окнах разнообразные товары, лежащие для рекламы посуда, плоды и т. п. Дождь лил как из ведра, раздуваемый сильным ветром, деревья гнулись, теряя остаток листвы, оторванной бурей, несколько человек с прикрытой мешком головой, подобранными платьями, вывернутым кожухом, несколько баб с фартуком, наброшенным на волосы, бродило по залитым грязью дорожкам.

Справа виден был замок. Незнакомка поглядела на него через шторки и снова начала молиться. Миновали костёл, миновали рынок, возница Мортель несколько раз спросил встреченных евреев и завернул направо в тесную улочку. Но там рыдвану трудно было проехать. Эта часть города имела ещё более грустный и бедный вид.

Стиснутые еврейские и мещанские домики, изредка огороженные забором, чаще всего почти прижатые друг к другу, соприкасались крышами, стенами, выходили на улицу крылечками; высокие жерди, на которых висела верёвка, соединяющая родственные еврейские дома, поднимались тут и там. Колодцы, грязные глубокие лужи, кучи грязи, навоза, деревьев, строительного материала лежали поперёк этого чёрного закоулка.

Карета иногда попадала по оси в воду, увязала в жидкой грязи. То снова резала мягкую и зыбкую от дождя землю, то поднималась на насыпи соломы и навоза, с которых вдруг спускалась в канавы, ведущие городские сточные воды к замковым рвам.

Нужно было и смирение еврейских коней и совместное внимание еврея и старого слуги, чтобы проехать этот адский кусок дороги, не перевернувшись и не увязнув.

Еврей остановился возле ворот чуть более обширного дома, который отличался развешенными по кругу шкурами и сответствующим запахом кожевенника. Он стоял у воды, с одной стороны на земле, с другой опёртый на густо набитые столбы; у него имелись въездные ворота, крыльцо с неказистой галерейкой; несколько окошек, затянутых частью пузырями, частью стеклом. Разукрашенные в красный цвет ставни с вырезанными сердцами висели, дрожа от ветра, на деревянных грубо сделанных петлях.

Видя останавившуюся у своих дверей карету, кожевенник с засученными по локоть рукавами, с перемазанными краской руками, только в кафтане и ермолке на голове вышел на крыльцо. Увидев его, Мортель слез, подал руку, вошёл в избу, целуя пальцы, прикоснувшиеся к еврейской надписи на дверной раме, и начал о чём-то говорить с хозяином.

Старый слуга тем временем, грустно подперевшись, остался на козлах, с беспримерным терпением перенося бьющий в самые глаза дождь.

— Ну что, Палей?

— А что, пани? Стоим, ждём, еврей пошёл искать постоялый двор для нас.

Старик отвечал на вопрос, который выходил из кареты.

Можно было увидеть, как хозяин какое-то время разговаривает с возницей, словно в чём-то убеждает, потом выходил на крыльцо и возвращающался снова, в конце концов начали подметать и приводить в порядок первую комнату, вносить еврейские перины в альков, а Мортель, поднимая занавеску и снимая шапку, подошёл к рыдвану.

— Ясна пани может вылезти, я нанял гостиницу, будет не очень удобно…

Еврей не докончил и почесался.

— Мне везде будет хорошо, — отвечала незнакомка.

— Держи коней, а я пани высажу, — прервал старик, — потому что по этой грязи она не пройдёт.

И Палей живо, несмотря на возраст, соскочив со своего сидения, подбежал к женщине, взял её, как ребёнка, на руки и, осторожно наклоняясь, внёс в избу, за ними неспешно поплелась женщина постарше.

Изба, в которую они вошли, имела право казаться путникам грязной, грустной и пустой, и однако, все, уже немного привыкшие к бедности и дороге, нашли её удобной, хотя куры каждую минуту выбегали из алькова проведать, хотя пол был чёрный от грязи, низкий и продымлённый потолок, стены, облепленные глиной, горбатая и закопчённая печь, низкие и шатающиеся лавки, хотя ветер гулял от окна к окну, раскачивая паутину, сплетённую по углам.

Незнакомка села на голый тапчан и осталась неподвижной, задумчивой, в то время как слуги суетились, принося узелки, делая постель, затыкая дыры и стараясь кое-как привести комнату в порядок.

— Спросите о короле, — сказала наконец незнакомка.

Старый слуга, которого звали Палеем, некогда казак, как это можно было признать отчасти по длинным усам, отчасти из фантазии, забеспокоился, почесал голову и тихо отвечал:

— Я уже спрашивал.

— Король здесь?

— Ещё в Люблине, — промурчал Палей.

Молодая женщина поглядела на него и опустила руки.

— Но скоро приедет, — прибавил он, — ожидаю каждую минуту. Уже, слышал, конюший получил извстие и кареты идут.

— А тем временем отдохнём, — прервала женщина, — вы нуждатесь в покое, пани.

— В спокойствии, не отдыхе, Янова, — воскликнула госпожа, — а покуда не буду уверена, пока король не выскажется между мной и неприятелем, до тех пор всякая мысль об отдыхе напрасна.

В эти минуты хозяин дома, одетый в чёрный жупан, подпоясанный шёлковым поясом, немного поднимая ермолку, вошёл в комнату.

— Правда, что ожидают его величество короля? — спросила живо прибывшая.

— Со дня на день, — сказал, гладя бороду, еврей. — К пану конюшему уже приезжал посланец. Пан Биславский, наш староста, ждёт наияснейшего пана, кареты едут; уже Княжник приехал. Он, наверное, будет сегодня или завтра.

— Кто этот Княжник?

— Ясно пани не знает? — с удивлением спросил еврей. — Ну, это большая фигура, хоть маленький человечек, через него можно всё сделать. Он, пан подкоморий, крайчий и Эгид, что хотят, то и делают. Княжник — это королевский камердинер, а теперь ему и сенаторы кланяются, а он у них ни один раз дверь перед носом закрывал.

И еврей с некоторым презрением и негодованием пожал плечами.

VI

Книшин

Невзирая на дождь и грязь, все жители местечка летели к окнам, чернели на крылечках, выливались в улочки. Длинный поезд покрытых шкурами телег, верховых коней, рыдванов направлялся к замку, на дворе которого, разводном мосту, дворах, в комнатах царило необычное оживление. В каминах наскоро разжигали огонь, выметали полы, окуривали комнаты смолой и очень оригинальными кадилами. Замковая и прибывшая челядь была занята уборкой, бегала, кричала, задевала друг о друга, снося тюки, развязывая узелки, провожая путников.

С королём Сигизмундом Августом ехали в Книшин из панов сенаторов: Францишек Красинский, епископ Краковский, Николай Кжистоф Радзивилл, великий Литовский маршалек, Станислав Судзивой Чарнковский, коронный референдарий. Каждый из них вёл приличиствующий своему сану и должности двор, а объединённые отряды епископа, маршалка, референдарский, панов Николая и Ежи Мнишков, подкомория и крайчего, наконец королевский двор так наполняли замковый двор, что в нём обернуться и протиснутья через него было трудно.

Личные придворные короля Микорский и Вилковский, взяв его из кареты на руки, внесли в комнаты и посадили в большое кресло, обитое позолоченной кожей, стоящее перед огнём.

Комната, в которой отдыхал Август, была обита красной материей с вырезанными золотистыми цветами, в деревянных коричневых рамках. Её потолок, сложенный из тёмных балок, между ними был украшенный квадратами с помещёнными в них золотистыми звёздами. Каменный пол был покрыт зелёным сукном. Одна дверь вела в большую залу, другая в спальню, в средней стене находился высокий камин из серого камня, с часами и зеркальцем, в нём горел огонь; несколько стульев без подлокотников, сидение, покрытое персидским ковром, лакированный столик, на котором лежала шапка с мехом, и окованный посох с золотым набалдашником, составляли всё убранство этой комнаты. Окна её, наполовину прикрытые шторками из материи, похожей на обивку, выходили на сторону городка.

Последний из Ягеллонов отдыхал, вытянушись в кресле перед камином. Утомлённый дорогой, он, казалось, наполовину спит, глаза были прикрыты, руки свисали, ноги вытянуты, тело от слабости изогнуто, грудь впала. На Августе было длинное чёрное одеяние, сверху на него была накинута лёгкая соболевая шуба, на голове была фиолетовая ермолка, закрывающая уши, на руках — жёлтые перчатки. Его исхудалое тело, спадающая складками одежда, висящая на костях, покрывали длинные руки, торчали шишковаты колени и выпирали из шубы, плечи были видны через воротник шубы, который он спустил на них. Грубо перевязанные ноги, начиная от стоп до колен, покрытые шёлковой чёрной материей, покоились на подушке с золотистой потёртой кисточкой. Сквозь жёлтые перчатки были видны кости худых пальцев и несколько колец.

Бледное лицо отдыхающего, с зеленоватой кожей, на щеках немного оживлённой ярким румянцем, с синими губами, было длинным, костистым, мёртвым. Продолговатый нос спускался к отвисшей нижний губе, глубоко запавшие глаза… Редкие тёмные волосы выскальзывали на лоб из-под ермолки, такая же редкая раздвоенная чёрная бородка сливалась на грудь, длинные и густые усы конрастом своего цвета делали лицо издали ещё более бледным.

Король оставался в этом странном полусонном состоянии, в котором сновидения приходят, как туман, после реальности, и непостижимо с ней сливаются, окрашивая её своими цветами, одно оттеняя от неё. Чёрные, но давно погасшие глаза иногда наполовину открывались и медленно закрывались снова, губы иногда вздрагивали и открывались, руки двигались и сжимались; грудь часто тяжело двигалась, как бы стеснённая, а иногда из неё выходил глубокий вздох.

Во всей фигуре короля видна была усталость, изнурение, нехватка сил, какой-то моральный упадок и чуть ли не немое отчаяние. Временно отворяющиеся глаза были почти неподвижны.

Неподалёку от короля, в углу, на низком стульчике, со склонённой на стену головой, сложенными руками, подкрученными ногами дремал юноша около двадцати лет, с бледным лицом, светлыми волосами, опущенными на вески, с синими отметинами под глазами и пересохшими губами. Его серые глаза, открываясь, метали взгляды на короля, нос имел слегка задранный, губы широкие и толстые.

Смелый, бестыжий, преждевременно испорченный, видно было, что этот человек не боялся пана, который бессильный и уставший лежал в нескольких шагах от него.

Княжник (таково было имя камердинера) принял самое удобное положение для сна, не заботясь много о короле, иногда широко зевал, потягивался, двигался и, бросив мимолётный взгляд, снова дремал. На нём была короткая тёмная одежда, кожаный поясок с серебряной пряжкой, тонкая серебряная цепь на шее, чёрные чулки, такие же башмаки с лентами зелёного цвета.

Август отдыхал, грезил, а его грёзы и отдых прерывала дрожь, выдающая боль тела или души.

Грустно было в этой комнате, и только доходящий со двора шум прерывал тишину, которую шипение огня в камине и ход часов едва немного оживляли.

В зале, примыкающей к комнате, у наполовину занавешенного окна стояли две особы, мужчина и женщина.

Мужчина высокого роста, с чёрными усами, одетый по-чужеземному и с чужой наружностью, в бархатном плащике, со шпагой сбоку, с цепью с портретом короля на шее; в руке он держал шляпу с чёрными перьями, а другой поправлял локоны тёмных волос и элегантные усы. Чёрные глаза, высокий выпуклый лоб, тёмные, согнутые луком брови, желтоватого цвета кожа молодого человека дивно отличались от бело-румяного личика, полного свежести, жизни и веселья женщины.

По её одежде было видно, что также прибыла недавно, потому что на ней было платье, покрытое волосами от только что снятой шубы, смятый белый жабо, перчатки на малюсеньких руках, полуботинки на ногах, над гладким, светлым лбом была чёлко с наброшенной ещё белой вуалью. Удивительно правильные женские черты, оживлённые путешествием, краснеют от приливающей крови, которая окрашивает щёки, немного открытые ноздри и коралловые губы.

Её фигура и лицо исполнены очарования, глаз художника любовался бы этими живописными, округлыми формами, только, может, слишком покрытыми плотью. Овал лица, окаймление глаз, форма носа, изгиб губ восхитили бы ваятеля; но в этой физиономии удивительной красоты, как только с неё сходит улыбка, когда брови соединяются, когда более сильные чувства двигают всеми мускулами, читаешь что-то фальшивое, что-то отталкивающее.

В одну минуту она притягивает тебя улыбкой и взглядом, и пронимает страхом и неуверенностью, когда на неё смотришь сбоку, а она не видит.

Этот мужчина — коронный подкоморий, женщина — Барбара Гижанка, королевская любовница, мать ребёнка Августа и некогда возлюбленная Николая Мнишка, потом приведённая к ложу последнего из Ягеллонов жадными до добычи придворными.

Но это уже не та девица ангельской красоты, которую Мнишек навещал в монастыре, спрятанную от глаз молодёжи, под женской одеждой и именем сестры Опацкой, которую соблазнил и соблазнённой торговал, платя королевской милостью за свой проступок; это уже не та Гижанка, при появлении которой люди, казалось, удивляются красивому личику, невинной улыбке; которая похожа на ангела — только крыльев не хватает. Сегодня она и старше, и очень изменилась, стройная талия пополнела, овал лица немного округлился, снизу его покрывает незначительный пушок, румянец более живой, но белизна более тёмная. Сейчас она затмевает других женщин, но её бы затмила пятнадцатилетняя Бася Гижанка, ждущая у решётчатого окна монастыря прибытия Мнишка.

Уверенная в себе, смелая, живая Барбара, не опускающая уже глаз, как раньше, когда, начиная нестерпимую жизнь, краснела от каждого взгляда, заливалась краской от тайных шептаний придворных; теперь она не боится ни взглядов, ни наговоров, сердце её не бьётся, холодная рука вытягивается за ключом от королевской казны, за драгоценностями, за записями в завещании; она хочет денег, золота и золота, дабы озолотить свой позор, а вот недалеко в тени ждёт её увядшую голову княжеский венец и покроет всё прошлое. И монастырские романы, и послушание Августу и, может, что-то ещё.

Они разговаривали.

— Ради Бога, пане подкоморий, — восклицает, сжимая его руку, Гижанка, — минуты дороги, нечего ждать.

— Несомненно, Бася, несмоненно, — наполовину равнодушно ответил подкоморий, — но не вижу, чего бы вы ещё могли желать.

— Как это? — живо и всё более загораясь, ответила женщина. — Вы уже считаете меня награждённой? О! Спасибо вам за щедрость! Но если вам это так кажется, его величеству королю может показаться иначе.

И она немного разгневанная отступила на шаг.

— Тихо, тихо! Вы всегда быстрая. Мало вам? Берите что дают, пусть дают, я у вас на дороге не стою, не вырываюсь по собственному почину, но помните потом, чтобы другие…

— Кто у меня может отобрать то, что я имею по милости его велечества короля?

— Кто? Кто знает?

И он опустил глаза в пол.

— Но кто всё-таки?

— Сенаторы поговаривают!

— Пусть поговаривают, с Богом, заплачу им, когда будет нужно. У меня есть приятели, у вас тоже, вы должны меня защитить, потому что моё дело — ваше, пан Николай. Но до этого далеко, а теперь время награды, за которую хорошо и долго я отслужила.

Мнишек невзначай усмехнулся.

— Моя Бася, — сказал он, — я лучше всех знаю, что его величество король тебе уже достаточно заплатил!

Женщина вся покраснела, запылала и со стиснутыми губами скользнула к подкоморию.

— В самом деле, достаточно! За то, что молодая, что достойная стыд и молодость похоронила у ложа больного, отвратительного старика, за дни смертельной скуки, за грязь, за позор.

— Но скажи мне, чего ты ещё можешь желать? Король дал тебе дворянство.

— Что мне там дворянство! — сказала женщина, гордо взмахивая рукой. — Я сама себя сделаю шляхтинкой, мне нужно золото, золото!

— Ты взяла его достаточно; если бы я сочитал, Бася, тридцать, сорок тысяч червонных злотых, может, больше.

— Если бы два раза по столько, разве это стоит моих жертв, пане подкоморий? Я предпочла бы честную бедность, о! Ещё сегодня бы предпочла, но когда вами опозорена…

— Тихо, Бася, ради всего святого, тихо! — воскликнул неспокойно мужчина. — Ты губишь меня.

— Раз я опозорена, — сказала женщина, — я должна в пурпур и золото убрать свой позор, покрыть его отовсюду золотом.

— А кто тебя защищает? — беспокойно оглядываясь, прервал Мнишек.

— О, я знаю, что вам это не руку, — смеясь говорила, понижая голос, Гижанка, — вы бы хотели только сами воспользоваться королём, сами обоготиться.

— Я?! Тихо, женщина!

И губы его задрожали и глаза загорелись гневом.

— Да, вы! Вы думаете, что я ничего не знаю? А королевские письма к львовским купцам, вам данные? А сундуки, увезёные из Люблинского замка? А поверенные вам драгоценности?

Мнишек так сильно схватил за руку Барбару Гижанку, что она чуть не крикнула.

— Слушай, — сказал он мрачно, — молчи, молчи как могила, или тебе будет плохо! Что я делал, это доделать сумею.

— У меня есть ребёнок, — воскликнула гордо женщина, — королевский ребёнок!

— Королевский! — насмешливо сказал Мнишек. — Почему не княжеский?

В свою очередь побледнела Гижанка.

— Могу это доказать, — говорил коронный подкоморий, — как ни крути, ты в моих руках, а хочешь мира и согласия, не начинай войны.

— Почему вы хотите отстранить меня от короля и милостей его? Он умирает, лекари и бабы не обещают ему года жизни. Почему не позволяете воспользоваться остатком?

— Пользуйся, как хочешь, — сказал Мнишек, — я тебе не мешаю, но помогать не думаю.

— Ты будешь мне помогать!

— Нет.

— Значит, ты хочешь, чтобы я всё рассказала перед светом? Слышишь, пане подкоморий, всё!

Мнишек молчал, бледный, гневный, но явно сдерживался.

— Говори, чего хочешь?

— Приблизиться к королю, я за этим приехала, а вы отпихиваете меня от него.

— Пусть тебя Княжник к нему проводит, — сказал с презрением Мнишек, — он присматривает за королевским сералем.

Гижанка краснела и рвала платок в руках.

— Пане Николай, вспомните прошлое, не доводите меня до отчаяния!

— Не понимаю тебя.

— Значит, поймёшь меня позже.

Говоря это, Гижанка быстро отвернулась и, бросив взгляд, в котором рисовались гнев и желание мести, ушла внутрь замка.

Едва за ней закрылась дверь, когда вошёл мужчина, чертами лица похожий на подкомория, но явно младше. Почти с теми же чертами лица, практически того же характера, он отличался холодом, которым весь дышал. Не было и следа чувства в этой размеренной физиономии, взгляде, выражении лица, холодном и презрительном взгляде сверху на то, что его окружало.

— Что ты сделал этому дьяволу Гижанке? — спросил пан Ежи, коронный крайчий, брата. — Я встретил её, она точно из ада вырвалась, вся в пламене и гневе, даже не соизволила мне ответить, только бросила взгляд и пошла.

— Я? Ничего, — отвечал Николай. — Всё дело в том, что мне кажется, что она уже имеет достаточно, а ей сдаётся, что всё ещё мало заплачено за её услуги, — это слово он выговорил с особенным акцентом. — Ей хочется заново начать высасывать королевские сундуки.

— Оставь в покое, брат, ворон ворону глаз не выклюет.

— Пане Ежи! — воскликнул Николай гневно.

— Чего ты кипятишься? — сказал холодно крайчий. — Кто делает зло, должен с ним так освоиться, чтобы упрёки его не задевали. Высасывала Гижанка, высасывал и ты, пане брат, наполовину с ней. Оставьте взаимно друг друга в покое, потому что discordia res magnae dilabuntur.

И он презрительно усмехнулся.

— Впрочем, — сказал он, садясь, — я не должен делать выговор старшему, делай что хочешь.

И он провёл рукой по лбу. Нахмурившись, пан Николай прохаживался по зале. Выглянул из окна.

— А! И Шавловский здесь! — сказал он с гневом.

— Кто этот Шавловский?

— Гм, шурин Гижанки, — воскликнул подкоморий, — наверное, думает что-нибудь вывозить из замка, раз его сюда с собой привела, но посмотрим.

— Поделитесь по старому знакомству и будет тихо, — шепнул Ежи.

Когда он произносил эти слова, вошёл доверенный слуга Мнишков, Яшевский, и остановился в дверях, давая знаки пану подкоморию, что хочет что-то ему поведать. Был это худой, седеющй, хитрой физиономии шляхтич, на щербатом лице которого пересекались шрамы разного происхождения. На нём был старый капот, короткая сабелька, кожаный пояс.

— Ну что? — спросил тихо подкоморий.

— Шавловский здесь.

— Я видел его. Выслеживай каждый шаг Гижанки, каждый кивок, куда пойдёт, с кем будет говорить, что делать. Не позволяй, насколько возможно, выходить из дома.

— Хорошо, пане. Ничего больше?

— Пока всё, иди.

Яшевский шаркнул ногой и быстро выскочил.

На другом конце замка разыгрывалась совсем другая сцена, и там с печалью на лицах сидели в холодной комнате: ксендз епископ Краковский, Судзивой Чарнковский и недавно прибывший молодой Торновский.

Какое-то время царило глубокое молчание, прерываемое только вздохами или нетерпеливым движением коронного референдария.

— Зачем мы притащились сюда за двором? — наконец воскликнул, очевидно, разгневанный епископ. — Чтобы быть свидетелями этого несчастья, этого оподления нашего пана, этого краха казны, этого господства фаворитов и блудниц!

— Я понимаю, — сказал Чарнковский, — и разделяю ваше возмущение, но мы как солдаты на посту, сделают ли что, или ничего не достигнут, должны стоять.

— Должны! — сказал епископ, нетерпеливо поправляя пилеолус и перебирая пальцами золотую цепочку, висящую на шее. — Но это мерзость!

— Это несчастье, — ответил грустно референдарий. — Несчастье приготовилось издалека, королева-мать, дай Боже ей…

— Правосудие, — прервал живо епископ.

— Да, ничего больше, — говорил дальше Чарнковский, — воспитала его женоподобным, двух жён сама у него вырвала, сама направила к распутству, толкнула в него, потому что думала, что будет править, когда Август уснёт в объятиях наложниц.

— Она правила какое-то время.

— Черепок смолоду опьянел, может ли быть иначе? За остальное, может, кардинал Богу ответит.

— О, если бы не Коммендони, и у Августа жизнь была бы другой, и судьбы нашей земли были бы другими, — прибавил епископ со вздохом.

— Этот несчастный третий брак отравил ему жизнь, — кончил референдарий, — он со слезами умолял, чтобы его расторгли. Никогда не забуду его слов, когда, исполнившись безудержным отвращением к покойнице по причине болезни, которою она страдала, складывая с плачем руки, он говорил Коммендони:

«Я предпочёл бы умереть, чем жить с этой женщиной; кто из обычных людей так же несчастен в браке, как я? Нет у меня жены, всё-таки чувствую себя связанным узами брака. Кроме меня не останется ни одного отпрыска королевского рода; в самом рассвете лет и здоровья, я вижу, несчастный, пресечённой всякую надежду на потомство. Что было единственным утешением дома и жизни, единственной опорой Речи Посполитой, этот род Ягейллонов навсегда прервётся и угаснет со мной, и в этой такой тяжком несчастье ни помощи, ни конца не вижу. С женой неженатый, муж без жены, чудаком брака на веки вечные в глазах света останусь».

Коммендони не тронули ни слезами, ни доказательства, он стоял за то, чтобы брак не расторгать, настаивал на святости уз.

— Как духовное лицо он был прав, — сказал епископ, — но не всегда один закон может служить для всех.

— Да, потому что король, потеряв надежду на новый брак и потомство, от отчаяния, равно как по привычке, бросился в объятия этих чудовищ, которые теперь из него высасывают жизнь и покой. Он потерял здоровье, растратил казну, запустил общественные дела.

— И один камердинер! Один! — тут голос епископа подавило возмущение. — Он закрывает нам дверь, не допуская сенаторов, издеваясь над ними.

— Король не знает, что с ним делается, — сказал референдарий, — жизнь его убегает, он боиться за неё, окружился бабами, в волшебные лекарства которых больше верит, чем в науку Фогельфедера, остаток сил тратит на женщин, умирает уставший, без ума, без размышления.

— Он убивает себя, — добавил епископ.

— Добровольно. Это ничто иное, как отчаяние. Мы признаём, пане, в личной жизни не было более несчастного человека! Красивая и мягкая Елизавета, которую он так любил, вырванная у него после нескольких месяцев совместной жизни. Что он выстрадал за Барбару, и как коротко с ней радовался! Ему приказали жить с третьей, когда сблизиться с ней не мог. Пожалейте его.

— Но где мужская выдержка? Где?

Тут вошёл королевский медик Фогельфедер, бледный, расстерянный, и, низко поклонившись епископу, сказал тихо:

— Мы тут, а ведьмы за нами!

— Что? — воскликнул епископ, бледнея.

— Они уже тут, — кивая головой, воскликнул с возмущением немец, бледное лицо и голубые огромные глаза которого теперь ещё больше побледнели и странно изменились.

Когда он это говорил, в его руке был кусочек бумаги, а другой невзначай дёргал на себе чёрную одежду. В его продолговатом лице были видны беспокойство и подавленный гнев.

— Кто их привёл? — спросил епископ.

— Одна приведена из Вильно по отчётливому приказу его королевского величества, другая не знаю откуда, третья уже, по-видимому, давно тут ждала нас.

— Кто с ними приехал?

— Из Вильна королевский придворный привёз Будзикову.

— Что же с ней думают делать?

— Ведь ни на что иное, только для лекарств её привезли, — сказал с отчаянием Фогельфедер, — я отвечаю за королевскую жизнь, так как называюсь лекарем а эти бабы, они ему готовы какое-нибудь зелье дать, они готовы нечистой силой отогнать болезнь.

— Это ведьмы, — сказал референдарий, — я слышал о них, но нельзя допустить, чтобы они что-то делали с его величеством королём.

— А! Смилуйтесь, не допустите! — заламывая руки, прервал Фогельфедер.

— Пойдём, — сказал епископ.

— Пойдём, — прибавил референдарий.

— Послать к пану маршалку Литовскому, поедем все вместе, упадём ему в ноги, будем умолять его.

И они живо направились к двери, когда та с грохотом отворилась и вошёл Николай Радзивилл.

— Куда? — спросил он, видя, что они собираются уйти.

— К королю.

— Я пять раз был и меня к нему не пускали, — сказал с гневом маршалек. — Эти фавориты стоят, как собаки, у дверей и лают, думают, что кто-нибудь из их пасти кости возьмёт, которые грызут.

— Но быть не может, чтобы нас не пустили, — воскликнул епископ, — здесь речь о королевской жизни! В замке ведьмы, которые собираются его лечить, мы это позволить не можем. Этот сброд приводят с конца света, обманщиков и недостойных женщин, чтобы ими вытянуть деньги из королевской шкатулки и разделить их между собой. Это ужас!

— Пойдём, — сказал Радзивилл, — но я заранее вам говорю, что нас не пустят. Для нас король либо спит всегда, либо болен.

Они прошли двор и направились к королевским комнатам. Фогельфедер, который сначала шёл за ними, отстал потом и погрустневший ушёл в свою комнату. Сенаторы без препятствий дошли до залы, но как только там показались, Николай Мнишек переступил им дорогу.

Несмотря на вежливый поклон и улыбку, какими он приветствовал прибывших, в его глазах виден был какой-то насмешливый блеск.

— Мы пришли к его величеству королю, — сказал епископ.

— Пошлю спросить, — отвечал Мнишек. — Наияснейший пан устал от дороги и объявил, чтобы сегодня к нему никого не пускали.

— Срочное дело, — добавил мрачно Радзивилл.

— Пошлю спросить, — повторил подкоморий.

Сказав это, он легко постучал в дверь комнаты и насторожил уши.

Вышел Княжник, дерзко взглянул на прибывших и грубовато сказал:

— Нельзя.

— Спит? — спросил, подмигивая глазом Мнишек.

— Не спит, но нельзя, — отрезал служитель.

— Почему? — отозвался референдарий.

— Почему? Потому что нельзя.

Все покраснели, Княжник не задумался, не испугался, повёл по ним только глазами и зевнул.

— Но мы должны сейчас же увидиться с его величеством королём!

— Этого быть не может, — отвечал Мнишек.

— Но что же с королём делается? Разве только вам в любой час к нему можно? — с возмущением сказал епископ.

Наполовину улыбающийся подкоморий пожал плечами, подошёл к двери, осторожно отворил её, казалось, будто что-то потихоньку говорил, и сразу вернулся.

— Его величество король принять не может.

— Но ради Бога, почему? Вы говорили, что срочное дело?

— Я говорил; король отвечал: «Подождёт до завтра».

Епископ живо отвернулся, говоря спутникам:

— Пойдём, это напрасно.

И они вышли, Мнишек издевательски смеялся, садясь в кресло.

Во дворе они встретили Фогельфедера.

— И что же? — спросил немец заботливо. — И что?

— То же, что и всегда, — ответил референдарий, — отправили нас с пустыми руками.

— Ради Бога! Но до завтра времени не будет. Эти женщины, эти женщины! Они короля заколдуют, они его отравить могут!

И он в отчаянии ломал руки.

Мнишек, который всё видел из окна залы, всё веселей смеялся и над гневом сенаторов, и над отчаянием лекаря, который догадался о причине.

Смеркалось. В королевской комнате две восковые свечи стояли на камине, Август давно проснулся, но сидел в том же положении, с вытянутыми ногами, на боль которых постоянно жаловался. Иногда из его груди вырывался вздох, то он дремал, то снова как бы специально пробуждался и звал Княжника.

— Княжник!

— Я здесь, наисветлейший пане!

— Позови подчашего Якоба.

Княжник развернулся, как бы хотел идти искать, и на минуту задержался.

— Зачем? — спросил он.

И, приблизившись к уху короля, он шепнул ему:

— Здесь Анна из Витова.

— Здесь? Это хорошо! — отвечал король. — Но позови мне Якоба.

— На что вашему королевскому величеству Якоб?

— Позови мне Якоба! — повторил король, поднимая глаза.

Княжник с очевидным промедлением вышел наконец к подчашему. Король снова начал дремать.

Так прошло какое-то время, когда поблизости послышались шаги, поднялась портьера спальни, вошёл потихоньку Княжник, а за ним человечек маленького роста, рыжий, коротко остриженный, крепкий, плечистый, с почти жёлтыми глазами и засросший бородой.

Король, услышав, что кто-то идёт, повернулся и с трудом поднялся.

— Здесь Корыцкая? — спросил он.

— Сегодня приехала.

— Пусть всё будет готово, после ужина буду у неё. Проводите её к себе и расспросите сначала, что может мне посоветовать для моих ног. О, они у меня страшно болят!

И бедный король стонал, хватаясь за колено.

— А вы помните о ней, лучше дьвола не гневить, как в прошлый раз; угрожала, что нашлёт на меня слабость, когда ей сукна не дали.

Сказав это, обессиленный король упал на стул и прикрыл глаза, Княжник дал знак Якобу, чтобы ушёл.

Теперь мы пройдём вместе с ним в одну из дальних замковых комнат, в которой челядь и дворня королевская, панов сенаторов и слуг Августа сели за столы, разделились на группы, потихоньку разговаривая между собой.

Эта длинная, сводчатая комната, освещённая огнём большого камина и несколькими свечами, расставленными в подсвечниках на столах, представляла картину странного разнообразия. Местные и заграничные костюмы слуг, разных цветов, лица польские и чужеземные смешивались там друг с другом. Поляки, литовцы, венгры, татары, казаки, русские, французы, немцы вели общую беседу. Одни играли в кости, другие тихо разговаривали, другие ели в углу, иные дремали на лавках. Старый дед лирник пищал у порога на ненастроенном инструменте, сопровождая себя не менее фальшивым голосом. Неизвестно откуда прибывший цыган, оборванный, загорелый, продымлённый, скакал, играя на домре, еврей собирался бренчать на цимабалах. Добавив к этому говор, смех и крики, можно себе представить шум, какой царил в челядной.

В стороне двое уже старых мужчин разговаривали друг с другом. Один был казак Палей, прибывший в этот день с незнакомой женщиной в Книшин, другой был слуга пана Михаила Радзивилла, Илло, литвин. Оба старца были грустны, поглядывали на этот шум и окружающее оживление с выражением некого сострадания.

— Может ли это быть, — говорил Палей, — король так плохо себя чувствует?

— Хуже некуда, потому что лекарей не слушает, а в чары верит, всё разных баб ему приводят, а что одна подлечит, то другая навредит; впрочем, хоть бы и выздоровел, тогда высосут из него здоровье иные бабы, что за деньги старца любят.

— Кто же? Эта та Гижанка, наверное? — спросил Палей. — Потому что о ней много говорят, что король её якобы одарил и сделал шляхтинкой.

— Разве одна Гижанка? — воскликнул Илло. — Одну держит под стражей Якоб, другую — Княжник, третью — подкоморий, четвёртую — Зелинский, пятую — Конарский старший, и только ссоряться, который из них свою подставит слабому королю.

— Это ужас! — сказал Палей.

— Мало того, — говорил Илло дальше, — каждую минуту женщины меняются и ужасно смотреть на бедного пана, который теряет сознание, выпускает из рук ключи, раздаёт всё, что имеет, умирает, почти с каждым днём более бессознательный. Не раз больному, когда боятся за его жизнь, приказывают подписывать себе описи и привилегии. Бог знает.

— А паны сенаторы?

— У них перед носом дверь закрывают, как было сегодня.

— Скажите мне, к кому тут моей пани направиться с этим делом?

— К кому? — горько улыбаясь, сказал литвин. — Всё же не к Радзивиллу, моему пану, не к референдарию, не к епископу, но к Мнишкам, к Гижанке, к Княжнику или подчашему Якобу, это будет более эффективно.

— Но она не захочет!

— Иначе ничего не сделает, — грустно добавил Илло. — Хочет что-нибудь выпросить, не иначе, как деньгами и у них.

— Но у нас нет денег.

— Это трудно.

— Нельзя ли, однако, чтобы княгиня посоветовалась с князем маршалком и увиделась с ним завтра?

— Почему нет? Я ещё сегодня ему об этом скажу, но заранее предостерегаю, что через нас ничего не сделаете, лучше бы вам, как русину и знакомому, направиться к Княжнику.

— Но Княжник только камердинер.

— Он больше тут значит, держа в руках двери, чем князь маршалек.

Палей почесал голову и задумался.

— Чёрта с два я бы ему поклонился, но мне стыдно приобретать для моей пани таких помощников.

Илло усмехнулся.

— Я должен идти к князю, — сказал он, — будьте здоровы.

Он пожал старику руку и ушёл.

В другом конце избы подчаший Якоб шептался с Яшевским, слугой Мнишков, которого мы видели высланного стеречь Гижанку.

— Ты говоришь, они разгневались? — спросил Якоб, гладя рыжую бороду.

— И приказал мне шпионить за ней.

— Значит, сегодня уже не пойдёт к его величеству?

— Её не пустят.

— И это хорошо, — сказал Якоб, — потому что у меня есть другая. Все тут три собрались в Книшине, точно вызвали.

— Как это, три? — шептал Яшевский.

— Э, не перечисляя других, это три старшие королевские любовницы: Барбара Гижанка, Анна из Витова, которую король держит большой ценой, и даже та ревнивица Сузанна приехала с Корыцкой.

— Да ну! Уже не гневается?

— Она сообразила, что это ничего не стоит, Корыцкая сама её привезла и, наверное, думает поставить на место Гижанки, правление которой миновало. Э, достаточно набрала!

— Нам бы хватило половины.

Так они говорили, когда в комнату вбежал еврей Эгид, поглядел вокруг, заметил подчашего Якоба и подошёл к нему, расталкивая лирника, цимбалиста и цыгана.

Еврей Эгид, известный домочадец и доверенный пана подкомория, был старый уже человек с длинной, седой бородой, бледным лицом, сморщенным лбом и чёрными глаза, заслонёнными отвисшими бровями.

Он считался чернокнижником, посредником в тяжёлых делах, в необходимости шпионом и преданным Мнишкам слугой. Он живо схватил Якоба за руку и отвёл к камину.

— Слышишь, здесь Корыцкая? — спросил он.

— Да.

— А с ней Сюзанна?

— Возможно.

— Пан подкоморий хочет увидиться с Корыцкой, прежде чем она пойдёт к королю.

— Зачем?

— Разве я знаю! — еврей пожал плечами.

— О, ты не знаешь. Что бы это было, раз ты не знаешь!

— Я ничего не знаю, я делаю, что прикажут.

— Ну, тогда я тебе скажу, если хочешь.

— Скажи.

Рыжий Якоб показал, смеясь, ряд чёрных отвратительных зубов.

— Они поссорились с Гижанкой, хотят Сюзанну, племянницу Корыцкой, поставить на место той. Правда?

— Откуда я знаю! А если бы так?

— Ну, я не против, и я предпочитаю Орловскую Гижанке. Гижанка, как её одарили шляхетством, как родила дочку, задрала нос вверх, ей кажется, что она королева, и на людей не смотрит.

— Позови Корыцкую, только тихо! Пусть никто не знает и не видит. Понимаешь?

— Ты также попал на новичка.

Они разошлись, Эгид начал греться у камина, а Якоб, невзначай отступая к дверям, по дороге зацеплял то того, то другого, слонялся, крутился, потом, дойдя до конца комнаты, исчез.

Перенесёмся теперь в комнату, в которой подкоморий ходит большими шагами, ожидая возвращения Эгида. Нераспокованные узелки завалили пол, железную кровать, ещё не покрытую балдахином, в углу у окна стоит стол с каменной плитой сверху, на нём свеча в тяжёлом серебряном подсвечнике.

Пан Николай ходит большими шагами и останавливается каждую минуту, прислушиваясь к раздающимся в сводчатом коридоре отголоскам шагов. Наконец у двери зашелестело, вошла женщина, подкоморий поспешил к ней, кивнул Якобу, идущему за ней, чтобы остался на страже за дверью, а сам проводил Корыцкую, ибо это была она, прямо к окну.

На его лице было видно беспокойство, смущение.

Корыцкая, старая уже, согбенная, но ещё резвая женщина, когда-то, может, была красивой, но семь десятков лет уничтожают и самые красивые лица.

От прошлой красоты остался только нос красивой формы, малюсенький, простой, и глаза, не совсем угасшие; но зубы выпали, губы скривились, спина согнулась, волосы поседели, руки стали дрожать, грудь высохла. На ней чёрное одеяние, чёрная вуаль на голове, кораллы на шее, на худых пальцах рук оловянные, латунные, роговые кольца, а среди них золотые с драгоценными камнями. Корыцкая смело глядит в глаза и под её взглядом ни один смущается, потому что, казалось, что запускает взгляд в душу, потому что им добирается до тайн, которых никто открыть бы не хотел. Отважная почти до дерзости, уверенная в себе, она знает, как где начать, знает, что редко кто не даст себя устрашить.

— Только два слова.

Корыцкая уставила глаза на него и кивнула головой.

— С тобой Сюзанна?

Она снова только покачала головой.

— Я её на место Гижанки хочу взять.

Старуха сплюнула.

— Она и без вас его займёт, если я захочу.

— Нет, без меня нет, — ответил Николай. — Скажи королю, когда будет тебя спрашивать о своём здоровье, чтобы бывшую любовницу бросил, если хочет быть здоровым, а новую взял. Король боиться за себя, послушает. Я желаю вам добра.

— И хотите отомстить Гижанке? — добавила старуха.

— Может быть. Помни, как я приказал.

— Ты приказал? — спросила старуха. — Я не слушаю ничьих приказов, даже королевских.

Мнишек достал кошелёк и всунул его в руки Корыцкой, она взвесила на ладони, поглядела и, не сказав ни слова, взглядом попрощалась с подкоморием, который отвёл её к двери, взял со стола шляпу и поспешил в залу, где мы его видели раньше.

Там было пусто, только брат его Ежи сидел в кресле задумчивый. Николай на цыпочках дошёл до двери комнаты Августа, минуту послушал и сел рядом с братом. Поглядели друг на друга. Ежи — с холодным презрением, Николай — только с холодным беспокойством, и ничего не говорили. Понимали друг друга без слов. Потом со сложенными руками, отвернувшись, один — глядя в одну сторону, другой — в противоположную, сидели молча. Из тайных мыслей пробудило Николая лёгкое прикосновение к его руке.

Был это Станислав Фогельфедер, который, весь дрожа, на цыпочках подошёл к нему и умоляющим взором, казалось, о чём-то просит.

— Что с вами? Чего хотите? — спросил грубовато Мнишек, не вставая.

— Пане, смилуйтесь.

— Что это?

— Король, король, вы знаете, как я его люблю.

— Я надеюсь, что не больше, чем я.

Доктор замолчал, поправил воротник, опустил голову.

— Смилуйтесь, пане, не позволяйте этим женщинам.

— Каким, пане Фогельфедер?

— Этим ведьмам.

— Оставьте меня в покое, я ничего не знаю.

— Они хотят давать королю какие-то лекарства, они убивают короля! Ради Бога, вы будете иметь на совести, — прибавил доктор, доведённый до отчаяния.

Мнишек покраснел.

— Идите спать! — воскликнул он. — А как проспитесь, выйдет у вас это из головы. Оставьте меня в покое.

Фогельфедер повернулся к Ежи, но кравчий, словно ни во что не хотел вмешиваться, встал и ушёл.

Немец подошёл к королевским дверям, но, сильно схваченный за руку подкоморием, должен был отойти.

— Вас позовут, когда будет нужно, — воскликнул подкоморий, указывая на вторую дверь.

Фогельфедер вытер текущие по бледному лицу слёзы, и медленно, точно надеялся, что его позовут назад, ушёл.

В комнате короля часы пробили десять. В замке постепенно стих шум голосов, челядная комната внизу и прочие комнаты опустели, одни шли спать, другие расходились по своим квартирам в городе. Только в королевской комнате ещё горели огни за задвинутыми шторами, но и те скоро начали гаснуть.

Глубокая тишина заменила шум.

Войдём теперь в спальню Августа. На высоко постеленной кровате лежит снятая одежда. Август в длинной, чёрной епанче без пояса, в шапке из соболя, стоит, опираясь на трость с позолоченным набалдашником, придерживается за Княжника, беспокойно поглядывает на дверь, иногда ударяет тростью о пол.

Подчаший Якоб со свечой в руке стоит у порога.

— Где Мнишек? — спросил выразительно недовольный король. — Его звали?

Когда вторично произнесли эти слова, дверь отворилась и Николай со свечой в руке, предшествуемый придворным, Станиславом Чарнотульским, вошёл в спальню. Август, опираясь на Княжника, в ту же минуту двинулся с места, кивнув, чтобы шли вперёд.

Боковые двери открылись и сперва Чарнотульский, за ним Мнишек, потом король, опираясь на Княжника, наконец подчаший Якоб вышли в коридор, в конце которого была комната Якоба, где ждала Корыцкая. В коридоре никого не встретили, вдалеке светилась открытая комната, в которой находилась ворожея-лекарша.

Одетая так же, как мы её недавно видели, с поднятой головой, она стояла над сосудом с водой, в которую был погружён черпак. Когда вошёл король, она так смерила его глазами, что Август должен был опустить взгляд, и, затрясшись, приветствовал её кивком головы. Корыцкая нагнулсь к полу и, ничего не говоря, зачерпнула воды, над которой пробормотала какие-то таинственные слова, и, отпив её сначала сама, подала королю, говоря:

— Выпейте, наияснейший пане.

Август взглянул на Мнишека, поначалу колебался, потом выпил напиток, давясь от отвращения.

— Этого не достаточно, — шепнула баба, — в этой воде нужно омыться всему. Оставьте нас одних.

И указала на дверь.

Подкоморий вышел первый, за ним другие. Август, беспокойно оглянувшись, начал раздеваться. Но у него не было сил и он должен был прибегнуть к помощи Корыцкой, которая, снимая с него одежду, сорвала с пояса верёвку и быстро её спрятала, как сама признавалась потом, в убеждении, что обладание этим шнурком обеспечит её властью над королём.

Потом она облила его всего водой, бормоча какие-то таинственные слова, сама вытерла и, посадив дрожащего от холода короля, дала знак придворным, чтобы вошли. Сама взяла в руку свечу и, ведя всех за собой в молчании, стала спускаться с лестницы. Король из-за холода остался, ведьма не требовала, чтобы он спустился; оставшийся Мнишек отвёл его в комнату Якоба, где он остался. Корыцкая тем временем отнесла воду и в присутствии всех вылила её в реку, проговаривая какие-то непонятные слова.

Спустя мгновение она вернулась, Август кашлял и дрожал, женщина снова дала знак, чтобы все вышли.

— Вы будете здоровы, наияснейший пане! — сказала она ему. — Болезнь от вас ушла и потекла с водой.

Август с сомнением покачал головой.

— Будете здоровые, — добавила она, — а вашим здоровьем вы обязаны не мне, а этой женщине.

— Этой женщине! — грустно повторил Август, поглядывая на палец.

— Вы её помните, наияснейший пане? — говорила Корыцкая. — Это она вам давно, ещё в молодости, дала простое кольцо; пока вы его носили, у вас было здоровье и счастье.

— Счастье! — тихо шепнул Август, качая головой.

— Бросьте Гижанку, — прибавила Корыцкая, — бросьте её, она у вас отобрала здоровье своими чарами, своими лекарствами; ведь у вас есть Сюзанна!

— Сюзанна здесь? — спросил больной, поднимясь.

— Здесь — и останется, если вы прикажете.

— Пусть останется.

— А Гижанке прикажите удалиться.

— И она здесь? — живей спросил Август.

— И она. Анна…

— И Анна? — повторил, приподнимаясь, Сигизмунд.

Старуха уставила глаза в короля.

— Благодарю тебя, я чувствую себя лучше, — сказал он, — останьтесь в замке.

Сказав это, он поспешил к двери, по движениям было видно, что немного силы он восстановил, двери открыли, придворные пошли вперёд. Они уже были у входа в спальню, когда шелест женского платья обратил королевское внимание. Справа из двери показалась Барбара Гижанка, почти одновременно с левой стороны подошла Сюзанна Орловская, а у дверей комнаты стояла Анна из Витова. Они поглядывали друг на друга, молча меряя фанатичными глазами. Мнишек живо поспешил вперёд.

Но Август задержался, его на мгновение прояснившийся взор блуждал по трём женщинам, стоявшим и ожидающим, за которой будет победа…

Подошла Гижанка, самая смелая, и, подбегая к нему, поцеловала руку.

— О, ты тут снова, мой сокол (король звал их обычно соколами), ты здесь?

— Здесь и всегда при вас, наияснейший пане.

Сюзанна заскрежетала зубами и тоже приблизилась, но слишком поздно, Август холодно на неё взглянул и ничего не сказал. Анна, видя Гижанку с сияющим лицом и миной победительницы, бросив проклятье, исчезла.

Дверь спальни закрылась за королём и Барбарой Гижанкой. В другом конце коридора Корыцкая проклинала победившую любовницу. Мнишек молчал, Княжник насмешливо улыбался.

Назавтра подкоморий присоединился к бывшей любовнице. Сюзанна выезжала разгневанная, наделённую подарками Анну отсылали в Витов, а два нагруженных сундука выезжали в Остров, куда их вёз шурин Барбары, Шавловский.

VII

Тень Барбары

На следующий день большая неожиданная перемена произошла в королевском здоровье; Август проснулся бодрый, распухшие ноги отошли, силы немного вернулись. Фогельфедер попросту приписывал это путешествию, Корыцкая — себе, Гижанка — себе, а господа сенаторы благодарили Бога, что бабские лекарства (о которых знали назавтра) королю не навредили, по крайней мере.

Но временное выздоровление не изменило уже режима жизни в Книшинском змаке, опека слабого короля его слугами на этом не закончилась. Только воспользовались минутой здоровья и умственного оживления, чтобы подсунуть Августу привилегии и описи для подписания, а пан подкоморий выхлопотал письмо к Константину, армянину во Львове с переводом суммы, у него находящейся. Гижанка получила новые милости, величины которых никто оценить не мог, через Мнишка; Корыцкая и Сюзанна Орловская вывезли несколько сот золотых червонцев, рыдван, коней и драгоценности.

Август, выглянув во двор из окна замка, разглядывал свои любимые книшинские табуны. Выводили из конюшен коней, гнали тех, которые свободно паслись в течение лета и ещё не стояли на корме. Однако Сигизмунд теперь глядел на них почти равнодушно, рассеянно.

Это не был уже тот ревностный за рост всего в стране король, который такой ценой и с таким вкусом внедрял хозяйство в своих владениях, измерял грунт, разводил стада и лил пушки в Виленской литейной, чтобы вооружить ими литовские и русские замки; это был уже не тот Август, что выслал за границу за покупкой книг, что с интересом читал их и собирал, что помогал художникам и умел их ценить. Теперь ему всё стало безразлично. Для него нет будущего, может, несколько лет жизни, несколько последних лет, которые он утопит в насыщении жажды больного тела, ища забвения прошлого.

Как бы пробуждённый от сна после вчерашнего утомления, он приказал позвать Радзивилла; но когда объявленный князь-маршалек вбежал в залу, где задумчивый король уже сидел в кресле, как вчера, тот не сказал ему ни слова, только вытянул дрожащую руку, поглядел и задумался снова. На мгновение пробуждённая жизнь уже его покидала.

— Как здоровье вашего королевского величества?

Август кивнул головой и покачал рукой.

— Лучше? — спросил Радзивилл.

— Не хуже, — ответил король.

— Слава Богу! — сказал князь-маршалек. — Потому что от плохого здоровья вашего величества много дел накопилось, а польские паны сенаторы ворчат. Можно бы заняться ими.

— Потом, потом, — сказал Август, — дайте мне отдохнуть. — Общественные дела! Из-за этих соколов ни за чего взяться не могу. Нет даже сил.

— У нас есть письма из Турции, написанные от пана старосты Оршанского о Москве, есть папские.

— На потом, на потом, — сказал король с усилием. — Делайте что думаете, — добавил он, — что будет хорошо для страны; я заторможен и нет охоты говорить правду. Жизнь меня победила.

— Если бы вы, ваше королевское величество, только захотели…

— Будете говорить против этих женщин? — сказал Август.

— Я бы сказал, если бы знал, что вы меня захотите услышать.

— Э! Оставьте в покое! Не много уже осталось жизни, пусть кончится как-то так. Для сего буду её щадить? Потомства вам не оставлю. Ягеллонский род со мной угаснет. Я последний.

И он вздохнул.

— Выберете себе кого-нибудь. Напрасно скисла моя жизнь. Ответит за неё Бог и Польша, наша мать, а за ней кардинал Коммендони. Теперь всё мне безразлично, лишь бы дожить до конца.

Радзивилл, который неоднократно слышал подобные жалобы, часто выходящие из королевских уст, опустил голову и сказал:

— Всё ещё перед вашим королевским величеством, не пожилой возраст.

— Здоровье уничтожено.

— Оно может поправиться, с Божьей помощью.

Август покачал головой.

— И не хочу, — сказал он, — жизни. Лишь бы без мучений её окончить. Мучаюсь воспоминаниями. Вы не знаете моих бессонных ночей, ночей кошмарных снов, когда вся моя потерянная жизнь, когда всё, вырванное у меня, что я любил, встаёт у изголовья и мучает. Это ужасно, ужасно!

Он провёл рукой по лбу и затрясся.

— Елизавета, Барбара вырваны, королева-мать и эта третья, и эти нечистые создания, что окружают меня, умирающего, сегодня, вороны над добычей!

— Почему не прогоните их, ваше величество?

— Минута опьянения, забвения, которой я им обязан, также что-то стоит.

И он замолчал.

— Ваше величество, позволите сенаторам поговорить об общественных делах.

— Нет, нет, оставьте меня в покое, мне нужен отдых.

— Также есть много частных.

— Думайте, думайте, у меня нет головы.

Радзивилл заметил две слезы, которые покатились по бледному и исхудавшему лицу короля и стекли на бороду. Наступила минута молчания, печальная и торжественная.

— Всё кончено! — сказал, говоря как бы себе, Август, потом с уже более весёлым и изменившимся лицом он повернулся к Радзивиллу.

— Нужно насыщать тело, когда душу уже нельзя! — добавил он.

И он крикнул Княжнику. В дверях спальни показался покоёвец; князь-маршалек, попрощавшись кивком головы, ушёл.

Погрустневший, он пошёл через залу, спустился по лестнице, когда тут же встретил Илью, своего придворного, ожидающего его.

— Ваша светлость, вас ожидают.

— Кто?

— Княгиня Соломерецкая.

Радзивилл задумался.

— Какая княгиня? — спросил он.

— Только одна.

— Ведь она умерла, как нам доносят с Руси.

— Живёт и хочет поговорить с вашей светлостью, она пришла просить королевской милости и правосудия против брата, который завладел её имуществом.

Князь-маршалек стоял в недоумении.

— Где она?

— В доме вашей светлости.

Радзивилл пошёл быстрее, задумчивый.

Заметив на пороге комнаты женщину полностью в чёрной одежде, покрытую вдовьей вуалью, он остолбенел и отступил.

Княгиня так была похожа на покойную королеву Барбару, что маршалек, невольно поражённый этим дивным сходством, остановился и смешался. Смотрел и ждал голоса, долго колебался, потому что даже с ней не поздоровался.

— Я приехала к вашей светлости, — сказала княгиня, приближаясь, — за королевским правосудием.

Голос её тоже был похож на звонкую речь никогда не забытой молодой королевы, князь маршалек не выходил из ступора.

— Прошу прощения, — сказал он наконец, — дивное сходство, воспоминание отняли у меня присутствие духа. Сядьте, я слушаю, и во имя той, на которую вы похожи и голосом и лицом, сделаю всё, всё, что смогу.

— Благодарю хоть за утешение, которого давно не вкушала, — плача, ответила княгиня. — О, в самом деле, я очень бедная, и тот будет иметь заслугу у Бога, кто меня поднимет из несчастья.

— Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь обо мне.

— Конечно, я помню, — прервал князь, — опеку ваших дядьёв, навязчивое желание последнего выдать вас замуж.

— Он добился желаемого, — говорила далее княгиня, — едва я подросла, меня выдали за его сына, но без папского позволения, с которым высланный в Рим доверенный старый клирик не вернулся. Заключившая брак и вернувшаяся на двор королевы-матери, когда этот брак был ещё тайным, я пала жертвой не моих вин. Мой муж был убит в стычке, мой отец умер от отчаяния: я осталась вдовой с ребёнком. Брат моего мужа в то время как раз вернулся из-за границы, но ни несчастного брака, ни ребёнка законными признать не хотел. Более того, этого посмертного ребёнка старался и старается схватить, чтобы самому стать собственником. Юность моего бедного ребёнка есть постоянной борьбой с преследованием; я, мать, должна была разделиться с ним, бросить его, оставить, чтобы не притягивать на него опасность. На него несколько раз нападали подосланные люди, только Божье Провидение его спасло.

А кто знает, что делается с ним теперь! — добавила она, плача. — Без опеки сирота, должно быть, хлеб клянчит. Я предпочла для него бедность смерти и отказалась от него на время. Я сама уже считалась умершей, и моё имущество захватили.

— Вы? — спросил живо князь.

— Да, после моей тайной поездки к королю, пан брат, не в состоянии узнать, что со мной стало, объявив о смерти, захватил собственность.

— Её вам вернут, — сказал маршалек, — но ребёнок? Суд признаёт этот несчастный брак?

— Он в руках ксендза, который для получения расторжения повёз доказательства в Рим.

— А тот ксендз, скажите, вернулся?

— Я никак не могла узнать.

— Его имя?

— Хаусер.

Радзивилл минуту подумал.

— Давно отправлен?

— Лет пятнадцать назад.

— И никакой вести?

— Никакой.

— Это ужасно! — воскликнул Радзивилл. — Но должны жить свидетели?

— Не знаю, но найти их я не могла, только одна женщина.

— Его величество король знает вас? — добавил Радзивилл, тревожно всматриваясь в княгиню.

При этих словах на лице княгини Соломерецкой стало отчётливо заметно замешательство.

— Не знаю, помнит ли его величество, я была какое-то время на дворе королевы-матери.

— Сигизмунд, наш пан, видел вас?

— Видел, — ещё тише промолвила княгиня.

— Я надеюсь, что всё пойдёт хорошо, — сказал Радзивилл, — постараюсь проводить вас к нему вечером. Тем временем никому не показывайтесь. Вам могли бы навредить. Я объявлю.

Сказав это, он встал и, прощаясь с Соломерецкой у двери, беспокойный, вернулся к королю. Но дверь была закрыта, вход запрещён и референдарий с ксендзем-епископом Краковским стояли в зале, слушая, как Гижанка что-то громко рассказывала Августу, прерывая себя частым смехом.

Сенаторы поглядели друг на друга, как вчера.

— Чего мы будем здесь ждать, — стремительно воскликнул епископ, — чтобы встретиться, пожалуй, лицом к лицу с несчастным созданием, которое бедный король выбрал для забавы старых дней? Пойдём.

И снова, не повидав короля, они должны были уйти.

Таким образом проходил день, Радзивилл, желая объявить королю о прибытии княгини, не мог к нему попасть, несмотря на то, что несколько раз выходил и ожидал, нсмотря на то, что он, один из сенаторов, имел более лёгкий доступ к Августу и послушное ухо.

Уже смеркалось, когда княгиня снова вернулась в замок, в той же одежде, что утром, в траурном вдовьем платье и вуали. Вдову украшали только оставшиеся от прежней роскоши жемчуг большой цены и жемчужная грушка, оправленная в бриллианты, прикреплённая на волосах. Под вуалью её бледное лицо казалось ещё бледнее и поражало всех удивительным сходством с Барбарой.

Князь-маршалек, попросив, чтобы прикрыла вуаль, подал ей руку и в молчании повёл на лестницу. Царило глубокое молчание; к счастью, может, в зале никого не застали: ни подкомория, ни кравчего, никого из наглых слуг, что обычно затрудняли вход к королю.

Радзивилл постучал знакомым способом и изнутри раздался слабый голос:

— Войдите!

Смеркалось; в камине уже догорал огонь, отбросывая по комнате красные отблески, из окна попадало немного света.

На вызов Августа князь отворил дверь, и, приподнимая вуаль, в дверях показалась Соломерецкая.

Август поднял глаза, затрясся, крикнул, вскочил с сидения и, закрывая глаза руками, испуганный, упал.

— Бася! — воскликнул он. — Бася! Ты мне объявляешь скорую смерть! Ты упрекаешь мне мою жизнь. Это она!

В эти минуты показался Радзивилл и поспешил помочь невменяемому.

Смешавшаяся княгиня сама не знала, что делать, король дрожал от страха и плакал, на его крики сбежались Мнишек и слуги.

— Призрак, кошмар! — кричал Август. — Что это? Это Барбара!

— Это княгиня Соломерецкая, — прервал маршалек, — которая пришла к ногам вашего королевского величества с просьбой о правосудии.

— Кто? — спросил Август. — Какая княгиня?

Радзивилл был вынужден повторить. Успокоившийся король, по-прежнему плача, уставил, однако, глаза в стоящую на пороге женщину.

— Да, да, я припоминаю, — шепнул он, — на дворе королевы-матери была молодая женщина, похожая на Басю. Это вы?!

— Да, это я. Наияснейший пане, — со слезами отвечала княгиня, — сейчас вдова, лишённая всего, сегодня мать, лишённая ребёнка, преследуемая, угнетаемая, ждущая от вас правосудия, милостивый король. Правосудия для моего ребёнка!

— Припоминаю, припоминаю, — сказал король с явным волнением. — Где ваш сын?

— Меня преследуют — я должна была спрятать его, разлучиться с ним. На Руси объявили о моей смерти, моим состоянием завладел брат, всего от вас жду, милостивый король. Спасите меня.

Август велел подняться упавшей на колени вдове, посадил её подле себя и, всматриваясь в её бледное лицо, держа её за руку, плакал.

Какие-то старые воспоминания массой падали ему на грудь, он вспомнил любимую Барбару, своё короткое счастье, её ужасную смерть; и никогда не угасавшее горе, постоянно подавляемое и погребённое в сердце, ожило с новой силой.

Эта картина была исполнена грусти — больной и изнурённый король, бледная и печальная женщина, позади Радзивилл, понуро глядящий на службу, которая поглядывала на прибывшую с разнобразными мыслями, чувствами. Через приоткрытую дверь спальни Гижанка с горящими, огненными глазами, дрожащими губами пожирала прибывшую, пытаясь узнать, кто она. Её сердце яростно билось, угнетало беспокойство, никто не мог ей сказать.

— Кто она?

Мнишек, который всех мерил по себе, язвительно смотрел на маршалка, как бы делал ему выговор, что привёл к королю эту женщину.

— Волнение, — говорил потихоньку Радзивилл, — может привести короля к новой болезне. Зачем же привели сюда эту женщину?

— Подкоморий, — гордо ответил литовский маршалек, — я не обязан никому давать отсчёт в моих поступках, кроме Бога и его величества короля.

Мнишек закусил губы и ушёл мрачный.

Тем временем король медленно расспрашивал Соломерецкую и, позвав писаря, повелел написать письмо с приказом вернуть ей владения вместе с сыном. Но это письмо отчасти оттого, что писаря поблизости не было, отчасти оттого, что не было под рукой подходящей печати, сразу готово быть не могло.

— Я его получу, — сказал Радзивилл, — если вы позволите, ваше королевское величество.

— Вы его получите, да. И помните, — прибавил он, — чтобы заботились о ней. Она так похожа на королеву, нашу милейшую супругу и не оплаканную.

Беата, вместо того, чтобы радоваться счастливому случаю и эффктивной опеке, казалась ещё очень смущённой этими последними словами. Она в молчании опустила глаза, король по-прежнему держал её за руку, а когда маршалек дал знак уйти, когда она хотела броситься к ногам короля, благодаря, Август её ещё задержал.

— Дайте я на вас посмотрю, — сказал он, — это приводит на память лучшие времена моей жизни, это смягчает моё сердце. А! И я был счастлив, но мало, мало. Как ветер пошумело и прошло моё счастье.

Присутствующих слуг эта сцена явно выводила из себя; Мнишек несколько раз подходил и шептал что-то на ухо королю; Гижанка с гневом хлопнула дверью и удалилась в свою комнату, приказав объявить, что больше не придёт, потому что хотела, чтобы её позвали. Это продолжалось ещё какое-то время, и Август впал в такую глубокую, в такую чёрную задумчивость, что не заметил, как князь-маршалек и княгиня, попрощавшись с ним, вышли.

Оставшись наедине с Княжником, он не двигался и неподвижно уставленные в стену глаза только иногда оживляли текущие слёзы. Напрасно прислужник разными голосами старался пана вывести из этого состояния оцепенения; ничего не помогало.

— Ваше королевское величество, прикажете прийти Барбаре? — спросил он наконец.

Король с отвращением и омерзением повернулся, взглянул и сказал:

— Нет.

— Анны нет, — прибавил Княжник, — Сюзанну?

— Никому.

И он снова смотрел, снова думал. Слуга потихоньку, на цыпочках вышел в спальню. Там уже сидела беспокойная Гижанка. Убежав в свою комнату, она там долго пробыть не могла, ревность ею мучила, гнал страх потерять власть над слабым Августом.

— Кто это был? — спросила она живо. — Что за женщина? Зачем? Кто её привёл? Король меня не звал?

На эти нагромождённые вопросы Княжник отвечал повторением своего разговора с королём. Гижанка встала, смешалась и подошла к двери.

— Король не велел вас приводить.

— Войду сама, — сказала гордо женщина, с грохотом растворяя дверь; она влетела с горящими глазами в комнату, где Август ещё плакал.

При виде Гижанки он сначала смутился, дал знак рукой, чтобы вышла.

— Что это? — живо начала говорить Барбара, приближаясь. — Почему вы приказываете мне удалиться? Мне? Матери вашего ребёнка?

Глаза короля засверкали, в них отразился чуть ли не гнев. Уже издалека он хотел приказать, чтобы её выкинули прочь. Княжник ждал только слова. В эту минуту Гижанку мучило беспокойство, она так приблизилась, что почти коснулась его одежды.

— Не трогай меня! Не прикасайся! — воскликнул Август. — Иди прочь!

— Что с вами, пане? Почему?

— Сегодня не хочу тебя, иди отсюда! Не прикасайся!

И, сказав это, он выставил руки, как бы хотел оттолкнуть.

Разгневанная, в отчаянии Гижанка, думая, что, когда будет убегать, король её позовёт, резко бросилась к двери, но Август даже не кивнул.

Из спальни она выскочила в коридор, и, воспламенённая гневом, начала плакать от злости.

— Что с вами? — спросил, подходя, удивлённый пан Николай.

— Король меня отталкивает, король велел мне идти прочь, не разрешил мне к нему приблизиться. Я не знаю, что это. Помоги мне.

— Я знаю, что это, — ответил подкоморий. — Это пройдёт. Это только воспоминание о Барбаре, в которое погрузил его маршалек.

— Маршалек! — воскликнула Гижанка. — Он её сюда, должно быть, специально привёл, чтобы оттолкнуть меня, погубить!

И она начала плакать, топая ногами, потом вскочила.

— Но я её отравлю, я её убью!

— На что это всё? — сказал Мнишек. — Я её ещё сегодня из Книшина отправлю.

— Маршалек будет защищать её, он не без умысла привёл эту женщину.

— Всё может быть, напоминание о дочери Радзивилла — это всегда водоворот для Радзивиллов, и земля Шавельская…

— Если она здесь останется, король меня выгонит, пане подкоморий, сделаю, что хочешь, отправь отсюда эту женщину. Она погубит и тебя, и меня, ты потеряешь королевское сердце.

— Она уедет.

— Дайте ей то письмо, которое она хочет, и пусть возвращается. Она княгиня, она пани, на что ей королевская милость и дары? А мне, мне, — прибавила она, — нужно золото, сколько есть, сколько его только можно забрать. Я потеряла часть жизни, всё, пусть мне заплатят за них, пустьмне заплатят. О, моя измученная молодость! Есть ли то, что бы её могло оплатить, наградить? Она не вернётся, не вернутся спокойные и светлые дни монастыря.

И Гижанка замолчала в тихом плаче, но вскоре снова поднялась, распалённая снова.

— Сегодня же, сейчас же отправь эту женщину, пусть её здесь не будет, пусть король забудет об этом явлении. Он выпроводил меня как зачумлённую.

Мнишек хлопнул в ладоши и шепнул несколько слов пришедшему Яшевскому. Тот побежал к старосте Белявскому, выслали Эгида в местечко.

Когда в замке присходили эти события, в доме кожевенника сидит одна-одинёшенька задумчивая княгиня. Янова молится у камина, Палей разговаривает с возницей Мортелем. Все радуются надежде, повторяя друг другу с бесконечными вариациями, как король принял их госпожу.

Затем скрипнула дверь постоялого двора и в комнату хозяина, где евреи сидели за ужином, вошёл Эгид. Он отвёл в сторону кожевенника, сказал ему несколько слов, набросил на уши шапку и исчез. Кожевенник смешался, повторил вознице, что слышал от Эгида. Затем Мортель стремглав побежал в конюшню, к Палею. Палей уже сидел, грелся на кухне.

— Что с тобой? — спросил еврей, заметив его смущение.

— Всё кончено! — воскликнул возница, ломая руки и бросая взгляд во все стороны. — Нашей пани угрожает опасность. Нужно ехать, нужно сразу выезжать.

— Что? Ты с ума сошёл? — сказал Палей. — А какая же опасность может ей здесь угрожать? Под королевским боком? Когда уже ей дали лучшие обещания?

— Надо ехать, — говорил жид упрямо. — Только что к хозяину приходил старый поверенный пана подкомория, он предостерёг, чтобы как можно скорее ещё этой ночью выезжали, иначе может быть несчастье.

— Ты напился или обезумел?

Еврей с отчаянием схватился за пейси и пошёл к дверям самой княгини. Палей перегородил ему дорогу.

— Не ходи!

— Не верите? — спросил он хозяина. — Он нас дольше тут держать не хочет.

Палей побежал к кожевеннику, который повторил ему совет уезжать.

— Но что же может случиться, — кричал старик, — когда король обещал помочь, когда сегодня он очень хорошо принял?

Не ведая, что предпринять, Палей пошёл наконец к пани Яновой и после долгого совещания решил всё рассказать княгине. Эта новость, хоть неожиданная, не произвела на неё того впечатления, какого оба опасались. Княгиня написала несколько слов маршалу и выслала с ними Палея. Но как попасть в замок ночью? Как письмо так поздно отдать маршалку?

Старый слуга, выходя из ворот, почесал голову и, поглядев на тёмное пасмурное небо, пошёл в замок. Там все уже спали, свет погасили и только молчаливая стража ходила по валам, иногда разговаривая вполголоса, их крики и трещётки обегали замок вокруг, а после этого снова наступало молчание, только иногда прерываемое шумом ветра.

Палей легко прошёл ворота и попал во двор, но там труднее ему было найти людей маршалка среди рассеянных и спящих слуг. Кроме Ильи, он никого из них не знал. Наткнувшись в челядной избе, где ещё горел огонь и двое придворных Мнишка играли в кости, на спящего слугу Радзивилла, старик попросил, чтобы его, несмотря на позднюю пору, проводил к Илье. Тот уже спал, но, разбуженный, услышав, о чём речь, оделся и поспешил в комнату, в которой князь-маршалек ещё со своим писарем заканчивал письма в Литву, кое должны были уйти завтра.

Князь был удивлён и тронут, прочитав письмо, но с хладнокровием сказал Илье:

— Возьмите десять моих самых опытных человек, садитесь на коней и езжайте на постоялый двор к княгине за тем, который принёс карточку; не отходите от её двери ни на минуту, пока не будет моего приказа.

Илья, выслушав распоряжение, быстро вскочил и пошёл будить своих людей. Привыкшие к слепому послушанию, через мгновение почтальоны оказались на конях и выехали из замка, предшествуемые Палеем. В молчании они окружили дом кожевенника, внимательно высматривая, не подойдёт ли к нему кто-нибудь.

Палей с Ильёй потихоньку вошли внутрь. Перепуганный угрозой еврей уже принялся запрягать коней.

— Брось это, — сказал Палей, — и иди спать.

— Спать, спать! — говорил весь дрожащий Мортель. — Нам нужно ехать, бежать!

— Можешь спокойно ложиться.

— А это кто? — спросил еврей, заметив прибывшего.

— Друг, а с ним десять всадников, которые вокруг дома стоят. Будь спокоен, ничего с нами не случится.

Еврей побежал взглянуть, чтобы убедиться в истине, а, сосчитав впотёмках стоящих всадников, вернулся чуть успокоившись.

— Чуть дух не испустил, — сказал он, спеша к хозяину.

Палей тем временем сообщил княгине, что привёл подкрепление и упросил её лечь спать.

Однако вся ночь прошла в тревоге для всех, хотя ничего не случилось, что бы оправдывало боязнь. Утром, оставив несколько своих людей внутри дома, Илья поехал в замок. Чуть только начался день, Эгид прибежал снова.

— Ну что, выехала? — спросил он хозяина.

— Где там! Только послали в замок, нашли стражу и оставили.

Эгид покрутил головой и нахмурил брови; поглядел в сени; в сенях грелись у кухни люди Радзивилла. Он ушёл.

В комнате Мнишка совещание, Гижанка неспокойна, торопит, чтобы опасную женщину, которую боится, как соперницу, как можно скорей отправили. Высланный на разведку Яшевский сам пошёл ускорить подготовку письма в королевской канцелярии, получил его в свои руки и отправился в местечко.

Княгиня только что встала с кровати, на которой страх и предчувствие не дали ей заснуть, когда на постоялом дворе появился Яшевский.

— Чего вы хотите? — спросил его Палей.

— Войти к княгине и поговорить с ней.

Измерив шляхтича глазами с ног до головы, старый слуга решился наконец ввести его.

— От князя? — спросила его с беспокойством вдова, вставая.

— Нет, ясно пани, от кого-то другого, но это вам не нужно знать. Письмо, обещанное королём, в моих руках.

— А! Дайте его мне! Да наградит вас Бог!

Яшевский отошёл.

— Не могу отдать вам это письмо до тех пор, пока вы отсюда не уедете!

Княгина была поражена.

— К чему эта спешка? Что за причина?

— Мне нельзя говорить. При отъезде отдам.

— Покажите мне, по крайней мере.

Яшевский развернул продолговатый пергамент с прицепленной королевской печатью и показал княгине так, что она могла прочитать на нём имя своё и своего сына.

Потом она вскочила, крича, чтобы всё готовили к отъезду.

Еврей был готов. Через час рыдван медленно покатился по мокрой дороге, ведущей из Книшина на Русь.

Отдавая пергамент, Яшевский на удивление грозно сказал:

— Не возвращайтесь!

Повернул коня и исчез.

VIII Урвис

Теперь мы возвращаемся в приход, где оставили сироту Мацка, спрятанного Магдой, клехов, разговаривающих на крыльце, и Лагуса, спящего в корчме.

Сразу после обеда, во время которого органист постоянно содрогался от одной мысли, что сирота занимается очищением мисок и объедает его, разошлись клехи по деревне. На кухне осталась только Магда, а Мацек был в комнате пробоща. Старая кухарка о чём-то дивно задумалась, опираясь на порванный локоть, что никогда не бывало; возможно, облик Лагуса навёл её на эти необычные мысли. Мы видели, что во время рассказа Мацка у неё невольно вырвалось слово, по которому можно понять, что этот дед не был ей чужим. Мы видели, что его прибытие произвело также впечатление на кухарку.

Её прошлая жизнь, окутанная для нас самой густой тьмой, позволяет догадаться о каких-то давних, не забытых ещё отношениях.

Ненадолго заснув, Лагус пробудился, и, услышав в корчме голоса, пошёл внутрь. Там уже было всё собрание клехов в обществе Завалидроги и других крестьян; они пили пиво. Посидев мгновение на скамье и ловко узнав, что священник ещё не вернулся, с деланным равнодушием Лагус вошёл прямо в дом священника.

Собакам, которые в воротах стали на него пронзительно лаять, он бросил приготовленный набалдашник с торбы, а сам, оглядываясь вокруг, с миной человека, для которого ни один взгляд не потерян, поспешил к крыльцу. Магда уже была на пороге, но она невыразимо смутилась и не знала, что делать. Хотела позвать челядь, но её голос замер в устах. По взгляду было видно, как сильно она боялась Лагуса.

Дед, ничего ей не говоря, сел на крыльце.

— Ха, вы не узнаёте меня, пани хозяйка, — сказал он спустя какое-то время, — а должны бы малость помнить, потому что раньше мы бывали с вами.

— Ради Бога, тихо, тихо. Ещё кто-нибудь услышит!

— А мне-то что, пусть слушают! Если спросят, я смогу поведать и когда вас видел, и что вы делали в Кракове.

— Молчи, старик, чего хочешь от меня? Чего хочешь?

— Сначала следовало бы поесть, — сказал Лагус, поднимая голову.

Магда побежала на кухню, дед тем временем открыл дверь комнаты ксендза и поглядел. Мацек спал в постели. Покрутив головой, Лагус снова сел на своё место. Вскоре кухарка вынесла ему миску с едой и кусок хлеба с сыром.

— На, ешь и иди себе с Богом, — сказала она, останавливаясь перед ним. — Что б тебе боком вышло!

— О! О! К чему эти проклятия для старого приятеля!

Спокойно, неспешно дед ел, только иногда бросая на Магду взгляд, которого она напрасно хотела избежать. Закончив есть, он спрятал хлеб и сыр в торбу.

— Это пригодится, — сказал он, — на голодный день.

— С Господом Богом, — воскликнула Магда, — и идите себе, пусть Бог вас ведёт.

— Вы уже хотите меня выгнать? — спросил Лагус насмешливо. — О! А если не пойду?

— Ксендз скоро вернётся.

— Разве я боюсь его?

— Клехи подойдут.

— Они пьют и наверняка будут до вечера пить. Впрочем, даже если бы вернулись?

— Но у меня нет времени, — воскликнула Магда, — я должна идти.

— Тогда иди, — сказал дед, — я тут посижу. Боишься, как бы я чего не украл?

— И это может быть.

Дед покрутил подбородком, покашлял и сказал, вставая:

— Я должен дождаться пробоща, чтобы кое-что рассказать ему о его кухарке.

Магда побледнела.

— Только не пугай меня; если бы пришлось рассказывать, нашлось бы что-нибудь и о тебе, старик.

— Я знаю, что не ангел.

— Потому что чёрт душой и телом.

— Это, это ничего. Человек, как все. Слушай, Магда, нет ли у вас здесь некоего мальчика?

Кухарка забеспокоилась, покраснела, вытерлась фартуком и живо ответила:

— Был, но ушёл.

— В самом деле? — ухмыльнулся дед. — И пошёл, пошёл спать, не правда ли?

— Говорят тебе, что ушёл.

— Говорят тебе, что он здесь.

— Нет.

— Я только что его видел спящим, — сказал Лагус.

— А хоть бы и был, тогда что? — набираясь отваги, воскликнула кухарка.

— Он мне нужен и я должен его с собой взять! — крикнул дед, вставая. — А если будешь мне сопротивляться, тогда дождусь пробоща и расскажу всё, что о тебе знаю.

— Рассказывай! — с деланным равнодушием воскликнула Магда. — Не боюсь.

— Не боишься? Посмотрим.

— Посмотрим.

Наступила минута молчания, Лагус почесал голову.

— Долго ждать, — сказал он, — а мне срочно нужно. — Что будет, Магда?

— Ничего не будет.

— Значит, ты хочешь, чтобы я всё пропел ксендзу, чтобы ты потеряла место, а может, и ещё хуже?

Магда так смутилась, что не могла сказать ни слова.

— А если разрешишь мне взять мальчика…

— А если я и разрешу взять его, то как? — тихо сказала она, поворачивая в пальцах фартук.

— Э, этому поможем. Ты пойдёшь его будить и скажешь ему, что какая-то женщина ждёт его в корчме и прислала за ним.

— Но я этого не сделаю.

— Для меня, Магда? — смеясь, сказал Лагус. — Что с тобой стало? Ты раньше такой упрямой не была, помнишь?

Магда аж попятилась, всё её лицо обливал холодный пот.

— Тогда я дождусь ксендза пробоща, — равнодушно сказал Лагус, садясь.

И он поглядел на неё, она ничего не отвечала, но дед видел, что уже победил её страхом, взял в руку палку, натянул шапку на глаза и уходил.

— Скажи ему, — сказал он тихо, — что какая-то женщина ждёт его в корчме. Слышишь? Скажешь?

— Скажу, — шепнула Магда. — Но ты его не убьёшь, Лагус?

Дед пожал плечами и сказал перед уходом:

— А на кой чёрт?

Поверив в обещание кухарки, не оборачиваясь уже, он пошёл к воротам, а собаки на него не лаяли. Обе лежали и пыхтели под кустами, точно жажда жгла им внутренности, а сил не было встать и пойти к воде. Лагус поглядывал на них, улыбаясь.

После того, как дед ушёл, Магда, сев на крыльце, горько заплакала. Наверное, по своей молодости, за которую ей приходилось серьёзно раскаиваться, когда уже немного забыла её, по прошлым провинностям, о которых ей напомнил Лагус. Несколько раз она подходила к двери комнаты, где спал ребёнок, возвращалась и плакала снова.

При виде улыбающегося личика бедного ребёнка женское сердце в груди содрогалось, было тяжело выдать этого ангелочка в руки Лагуса, которого знала давно, которого имела право бояться. Страх за себя несколько раз толкал её отправить Мацка в корчму, то снова сострадание сдерживало. В этой борьбе боязни с чувством сострадния наконец победило более благородное чувство. Такое всегда случается с женским сердцем, когда у него есть время одержать в себе победу. Совершенно протиположное делается с мужчинами.

— Слушай, — сказала Магда, собираясь с духом. — Лагус не ушёл, он тут, поджидает тебя, поджидает в корчме. Может напасть ночью. Уходи из Кракова, беги.

— Куда? — спросил мальчик. — Не знаю дороги, нет хлеба.

— Беги назад в Краков, — живо добавила кухарка, — он тебя там не будет искать. Я скажу ему, что отправила тебя в другую сторону. Вот тебе хлеб, — воскликнула она, бегая и суетясь, — беги. Не иди по большой дороге. Ты шёл сюда из Кракова, поэтому доберёшься назад, там будешь в большей безопасности.

Сказав это, Магда, сама трясясь от страха, отправила Мацка, который напрасно пытался пробудить в себе отвагу. Воспоминание о нападении пробуждало в нём страх, чувство своего бессилия пугало мальчика. Тем не менее женщина его убедила и с волнением показала ему простую дорогу за домом священника, идущую кустами; Мацек с юношеской спешкой бросился что есть духу.

Пока его можно было видеть, Магда стояла и смотрела, наконец, потеряв его из вида, она вернулась в дом и с видимым равнодушием начала подметать и наводить в комнатах порядок.

Не прошло и часа, когда Лагус снова был во дворе. Он мрачно поглядел на Магду и с гневом воскликнул:

— Но что?

— Что? Я по твоему указанию послала его к тебе, и четверти часа не прошло, как вышел.

Сказав это, женщина специально раскрыла двери комнаты, в которой недавно спал Мацек, и так отлично разыграла удивление, что дед на мгновение дал обвести себя вокруг пальца.

— В самом деле? — спросил он.

— Точно! Ты такого на меня страха нагнал!

— В какую сторону он пошёл?

— К деревне. Я сказала ему, что его там ждёт женщина в корчме, а если её там не найдёт, чтобы дальше прямо по дороге шёл.

Дед колебался, сомневался, но потом, успокоенный смелым взглядом Магды, ни сказав ни слова, ушёл.

Вечером возвращались из корчмы клехи и Магда легко им объяснила уход Мацека. Органист очень этому обрадовался. Но все боялись возвращения ксендза, который в делах, касающихся только его одного, был послушен до избытка; когда речь шла о вере, долге или о ближнем, он не прощал. На первый вопрос Магда смешалась и не знала, что говорить. Но пробощ не дал ввести себя в заблуждение повторным заверением, что мальчик ушёл добровольно.

Увидев, что его дворовые собаки отравлены, он сделал вывод, что это из-за женского вмешательства; он начал её настойчивей расспрашивать.

Не вдаваясь в детали, хозяйка призналась, что отправила мальчика из страха, как бы пришедший дед не схватил его. Она сказала, куда, в какую сторону он пошёл. Но уже было не время гоняться за ним, хотя пробощ сначала хотел это сделать. Лагус, несмотря на то, что Магда с минуты на минуту ожидала его возвращения, не появился ни в этот день, ни в следующие.

Только вечером какой-то незнакомый человек срочно спрашивал о нём в корчме и в доме пробоща. Еврей видел его, идущего в сторону, противоположную Кракову. Туда помчался за ним всадник.

Мы вернёмся к Мацку, который, гонимый страхом, пробирается незнакомыми дорогами к Кракову. Один-одинёшенек, только с куском хлеба, без денег, ещё раненый, потому что голова не успела зажить, он живо шёл из Зенбоцина назад к столице. Там он надеялся найти Агату, пана Чурили и опеку сениора бурсы, но боялся встретиться с Урвисом, который выдал его в руки деда.

Не зная ещё, как вести себя с ним, как справится позже, избегая более близкой опасности, он быстро шёл в указанном ему направлении. Миновал городок и пустился по полям; уставшие ноги под ним дрожали, а страх торопил, каждую минуту он оглядывался, не гонится ли за ним дед, но никого не было. Немного успокоившись, он начал молиться, потому что, воспитанный женщинами и ксендзем, он имел привычку молиться, так что в некоторой степени губы сами, не дожидаясь души, к ней складывались. Душа только позже на слово прилетела.

Ветреный и прохладный день заканчивался, лучезарное небо, изрезанное синими и голубыми облаками, всё темнело и темнело. Перед ним дымилась лежащая в долине деревня с крестом костёла, журавлями своих колодцев и стаей ворон, летающий над обнажёнными деревьями. Люди с плугами возвращались с полей, здороваясь с путником благочестивыми словами:

— Слава Ему.

Внезапно, как привидение, перед мальчиком возник Урвис, лицо у него пылало, а глаза блестели.

Первой мыслью Мацека было бежать, но, прежде чем он смог повернуться, уже был схвачен за руку и вырваться не мог.

— Брат, ах, брат! — воскликнул встретивший его жак. — Я за тобой гонюсь. Прости меня! Я тебя предал! Ради Бога, я не знал, что этот пёс хотел сделать с тобой; он солгал мне, сказал, что к каким-то родственникам хочет тебя отвести. Клянусь тебе всем святым и памятью о моём бедном отце, что я не хотел причинить тебе зла. Узнав, что ты от ужасного предательства из-за меня попал в руки негодяя, я специально побежал за тобой, чтобы безопасно проводить тебя в Краков. Прости меня! С этих пор я буду твоим братом и защитником! Пойдём! Пойдём!

Несмотря на очевидную искренность этих слов Урвиса, которого самого возмущала мысль о его невольном предательстве, Мацек робко с ним поздоровался и не очень хотел ему верить. Но вскоре непостижимая власть искренности и правды, которая чувсвовалась в словах жака, заглянула ему в сердце.

— Значит, ты не хотел мне зла? — спросил он. — Ты ничего не знал?

— Клянусь именем отца, это у меня высшая клятва, что ничего не знал. Тепрь я и ты — два пальца одной руки, ничто нас не разделит.

Тогда по пути к деревне Урвис начал рассказывать, что делалось в Кракове после похищения Мацка. А Мацек рассказал, что делалось с ним с того времени, как его похитили.

У Урвиса, испорченного парня, было всё-таки юношеское сердце, что легко волновалось, когда он слушал, как дед мучил Мацка; он возмущался и сжимал кулаки.

На ночь остановились в доме приходского священника, где, естественно, как жаки, напросились в школу. Только легли спать, когда за дверью послышался голос Лагуса, Мацек испугался, Урвис вскочил на ноги.

— Разрешите переночевать, — сказал Лагус звонарю, — иду из святых мест, из Калварии.

Ответ был не слышен, но, похоже, деду разрешили лечь в школе, потому что дверь приотворилась и указали кому-то место под печью. В помещении было совсем темно. Лагус снял узелки и, бормоча молитвы, упал, уставший, возле печки.

Урвис тем временем, сжимая руку Мацка, чтобы молчал, поднялся немного, прислышивался и готовил дорожную палку, развязывая шнурки своего узелка. Вскоре молитвы затихли и громкий храп дал знать, что дед уснул. Урвис подошёл к нему, осторожно пощупал и, убедившись, что он сложил руки над головой, стянул их петлёй своей верёвки. Пока дед не проснулся, он три или четыре раза обмотал ему кулаки, а, пользуясь их неподвижностью, стал завязывать рот.

Сильный негодяй вырывался и метался во все стороны, но тщетно; верёвка была крепкая, тряпка, которая сжимала ему рот, была сложена в несколько раз, к тому же ещё безжалостный Урвис потихоньку свалил на грудь деда рядом стоящую дубовую лавку, и, так всё устроив, чтобы до утра он не мог пошевельнуться, в рубашке, сам взял за руку Мацка и потихоньку вылез из школы в окно.

— Не бойся, — сказал он, когда они вышли, — перед нами целая ночь, а я хорошо знаю дорогу.

И, сказав это, он поспешил за заборами на тракт, который вёл к Кракову.

конец второго тома

Том третий

I

Лисманин

На улице Св. Яна, в большом доме, обычно называемом Брогом, дверь которого с недавнего времени была укреплена цепью и с обеих сторон заслонена выступающей стеной, постоянно отворялась калитка, впуская внутрь людей, сбегающихся со всех сторон города, по большей части так закрытых епанчами и шапками, что лица их с трудом можно было разглядеть.

Но, казалось, что другие специально, отважно показывают прохожим свои лица. Они громко стучали в калитку, чтобы обратить на себя внимание, когда другие, тайно подкравшись к открытой дверочке, робко в неё стучали, озираясь вокруг. Одни искали глаз людей, другие их избегали. Младшие, насмешливо глядя на людей, победно входили в Брог, старшие с дрожью брались за дверную ручку.

Проходившие по улице люди и соседи смотрели на дом испуганными глазами, показывающими интерес и некоторое отвращение.

Ропот, доносившийся из дома, фигуры, показывающиеся в окнах, всё, вплоть до сурового облика привратника, который выглядывал из двери, озадачивали.

Начиная с утра, наплыв людей разных классов продолжался до полудня, пополудни дверка закрылась и только песни или голоса говорящих объявляли о многочисленном собрании внутри.

Брог был первой церковью протестантов в Кракове. Народ, что к ней стекался, уже отпал от матери-церкви или хотел новых знаний. 26 августа 1571 года эта каменица была куплена и предназначена под протестантский дом молитвы.

Но давайте вернёмся немного в прошлое, дабы лучше понять более поздние события.

Мы знаем, как реформа вошла в Польшу; первыми её миссионерами не были люди, соблазнённые наукой и измученные злоупотреблениями, но просто жаждущие новшеств, испорченные, всегда желающие новых свобод, строящие своё значение и временное величие на отступничестве. К несчастью, есть в человеке что-то, что притягивает его к плохому, которое мучает его фатальным любопытством, каким-то беспокойством. А когда зло ещё запрещено, преследуемо, когда угрожает опасность, окружает тайна, эти опасность, запрет, тайна притягивают людей сильнее, чем самые благородные побуждения куда-либо. Это печально — но правдиво. Реформа в Польшу вошла не через учёных, не привилась людьми великими, от угнетения возвышающими страдальческий голос; миссионерами были: молодёжь, возвращающаяся на родину из-за границы, гордящаяся новой наукой, мошенники, странствующие монахи, а немного недовольные магнаты, которые в религиозном деле искали политического превосходства для себя и своей семьи. Становясь во главе протестантов, грозно сопротивляясь католическому духовенству, выступая против преобладающей веры, они легко добивались значения, какого другие и более крупные заслуги дать так быстро не могли.

Люди так грезят об истине, что часто блуждают в пылком её поиске, любое бледное мерцание принимая за неё. Так было с реформой. Гордость, первый стимул к ней, создала её, беспокойное любопытство приняло. Именно во время правления Сигизмунда Августа сильно начала распространяться по стране новая наука, которые так отлично называли наши праотцы новшествами. Поэтому новшества виттенбергские и женевские начали отовсюду наводнять страну, а никто им поставить дамбы не мог. Духовенство своим сопротивлением вначале ещё притягивало к опасности, которая, несмотря на её видимость, не была существенной.

Величайшим злом в то время было безразличие правителя, который по очереди подставлял ухо и сердце католическому духовенству и реформатам. Из одной канцелярии, с одной подписью и печатью выходили по очереди письма, гарантирующие права и свободы старой вере отцов и защищающие и закрывающие от всякого вмешательства в духовную власть протестантов. В один день подписывали запреты на распространение новой науки и привилегии на соборы и дома молитвы. Из этого всего и из всего поведения слабого Августа, видно было, что он имел тайную склонность к реформе. К счастью, всё, что его окружало, слишком дышало католицизмом, чтобы он отчётливо отважился говорить, что думал. Но принятые дедикации и письма Конрада Геснера, Генриха Булленгера и Кальвина, королевский ответ интернунцию Липпоману, его отъезд на собор в Вильне, доказывают тайную симпатию к реформе. Похоже, всё убеждает, что Радзивиллы, первые в Литве миссионеры реформы, привили королю эту страсть к новизне.

Всегда слишком неуверенный, чтобы порвать со всем прошлым, Август невзначай объявил свои таинственные мысли людям, которым наговорили о расширении опасных принципов.

Одним из первых в Польше, может, самых опасных миссионеров реформы и, верно, не без влияния на Сигизмунда Августа, к особе которого имел лёгкий доступ, был человек порочный, жадный до свободы, пылкий и хитрый, на дворе Боны научившийся искусству скрывать свои мысли, итальянец, монах-францискаец Франциск Лисманин. Поначалу он справлял при королеве-матери обязанность исповедника, а исповедь этой женщины, руки которой боялся коснуться сын, чтобы в поцелуе не дала ему яда, была, может, для человека непостоянного характера первой ступенью к неверию. При ней Лисманин научился коварству; монашеское платье его обременяло, монастырская жизнь его душила; не имел призвания к этому сану и это положение его мучило.

Ему нужны были значение, богатство, свобода, а не скромная миссия утешителя, не отказ от тела и мирского будущего. Лисманин сначала тайно по книгам в Виттенберге, Лейпциге и Византии учил принципы новой науки, науки гордости, которую называли наукой разума. Подхватив принципы, впрочем, лёгкие для понимания, потому что основывающиеся на одном отрицании, он начал обращение. Много любопытных, много жаждущих знаний, много легкомысленных и беспокойных прибежали к нему в надежде узнать, что всё-таки это за новшество, которое начинало расшатывать мир.

На конференции Лисманина приходили даже люди, которых трудно было бы в этом заподозрить; а именно, краковский каноник Дзевицкий, Якоб Уханьский, тоже каноник, потом референдарий и епископ-примас, также Анджей Зебридовсий, позже епископ Краковский. Бывал там также Ян Трецеский, Бернард Воеводка, мещанин и краковский печатник (ученик Эразма Роттердамского), Якоб Прилусский, Анджей Фрич, Моджевский и другие. Собирались уже в Кракове, уже в деревне Александровичи, неподалёку, а Самуэль Мациёвский, тогдашний епископ Краковский, заметив это, всевозможными способами старался предотвратить распространение пагубной науки.

Однако Лисманин, у которого была опека в лице королевы и юного короля, научный интерес которого и склонность к новшествам он подогревал, поначалу не очень боялся намерений епископа. Реформа в Польше с каждым днём становилась более многочисленной, более сильной и в одном клубе поместить её было крайне трудно. Что в начале насчитывало несколько особ, то теперь исчеслялось тысячами, а были преследования, издевательства, тяжёлые и опасные. Грустно думать, что кучка безумцев почти всегда вызывает безумие.

Однако Мациёвский тщетно пытался поймать ловкого Лисманина, тщетно предостерегал королеву и короля насчёт замыслов этого человека. Для осуждения опасного отступника было необходимо как-нибудь перехватить книжку, сочинения, а это итальянец не позволял. Говорят, что несколько раз епископ входил в библиотеку Лисманина под предлогом знакомства и связей (потому что даже разглашали, что при поддержки францисканца он даже получил от Боны краковское епископство), дружески с ним играл (Лисманин очень любил играть в мяч), но поймать Лисманина на слове, на сочинении, на малейшем признаке отступничества было нельзя. Тайный реформатор, он строил из себя католика; и хотя все знали о собраниях в Александровичах, никто поймать их там с паном Карнинским и другими соратниками не мог.

Тем временем Лисманин стал собираться в Италию, отправленный туда королевой Боной, чтобы поздравить Павла III со вступлением в апостольскую столицу, а молва разнеслась, что Мациёвский, который опасался возвращения Лисманина, указал на него папе, как на опасного человека. Всегда удачливый Лисманин, узнав об этом, возможно, от Станислава Карнковского, путешествующего по Италии, не попался.

Пока в Польшу для преподавания еврейского языка в Краковской академии не прибыл Францишек Станкар, вызванный самим Мациёвским, к несчастью, ничего не знающим о его образе мышления.

Положение Лисманина, всё более критическое, ставило его как монаха под прямую власть духовенства, с другой стороны полученная уже протестантами безнаказанность вдохновили наконец мыслью сбросить маски и показать открыто, кем были. Поэтому, не дожидаясь дольше, Францишек Лисманин, таща за собой на погибель ещё нескольких слабых товарищей монахов, сбросил монашескую одежду и присоединился к последователям новой веры.

Вместо того чтобы порвать с ним всевозможные отношения, Сигизмунд Август не перестал покрывать негодяя своей опекой; напротив того, Лисманин, кажется, в это время начал серьёзно подумывать об обращении короля, и что не иная была цель его более позднего путешествия, как привезти книги, необходимых для этого. Король тайно приказал ему готовиться в дорогу, дал на это денег, велел купить за границей много книг, и в особенности направил его в Швейцарию. Отправленный монах позорно обманул доверие Августа, и, опасаясь ли дальнейших результатов своего отступничества, или не веря, что король может открыто перейти в другую веру, несмотря на уговоры и убеждения некоего Будрзинского, ехавшего с ним как придворный, с данными на книги деньгами остался в Женеве.

Но с отъездом инициатора реформы не отъехала посеянная им наука, его ученики рассеивали её по стране, приезжали новые, которым безопасная Польша была по вкусу.

Поначалу странствующие по деревням недалеко от Кракова церкви и дома молитв постепенно начали проталкиваться в столицу. Протестанты собирались на Кремёнках, потом в Дециушёвской Воле, неподалёку от столицы, в Хелме у Хелмского хорунжия Краковского; а служили там Сарницкий, Вишнёвский, Паули и Прасниский. Осмелевший от безнаказанности Юстус Дециус (сын Людвика), королевский придворный, и Бонар, каштелян Бецкий, пытались устроить дома для молитвы в самой столице.

Они присоединились к недавно реформированным антитринитариям и наука их показалась всем ещё более вредной;

пробуждая всеобщее отвращение, она бросила сперва тень на все церкви. Позже, организуя и легализуя свою ассистенцию, реформаты осмелились открыть школы в самом Кракове. Они приобрели сад за Николаевской брамой, предназначенный для отдельного кладбища, покупку которого Август, всегда со всеми простой, подтвердил привилеем 1569 года. Наконец был куплен большой кирпичный дом на улице Святого Яна, называемый Брогом, о котором мы упомянули выше, и в 1571 году в нём ввели почти открытое богослужения.

Из нескольких приведённых фактов легко понять, как там с каждым днём росла реформа; следуя не открытой борьбой, а постоянной скрытой, тайной работой. Жизнь Францишка Лисманина есть нормой иностранных миссионеров, проповедующих в Польше; местные жители, честные в своём безумии, пробуждают больше сожаления, чем презрения. Только позже, увидев, что они связались с иностранцами и стучат в ворота врага, требуя помощи, мы убедились, что, бросив народную веру, они перестали быть сынами своей родины.

Но вернёмся к нашему дому.

То был восьмой день декабря, в который католический костёл отмечает праздник Непорочного Зачатия Богородицы. Протестанты в этот день, не из-за праздника, который отвергли, но явно по какой-то иной причине собрались в таком количестве в Броге, поскольку видели, что обычно они посещали новую церковь в воскресенье; народ этому удивлялся, не в состоянии понять, почему в католический праздник протестанты сходятся на свои проповеди. Несмотря на то, что в числе обращённых было много панов, много богатых мещан и людей, не придающих значения дню, больше, однако, было ремесленников, особенно немецкого происхождения, и таких, которые, работая на ежедневное содержание, имели свободым только воскресенье.

Несколько жаков, спешивших в костёл на службу, остановились, услышав в церкви пение.

— Слышишь, Павел? — сказал Янек. — Кто это вопит?

— Еретики по-своему Господа Бога прославляют.

— Что это? У них праздник?

— Чёрт их знает, а их там, вроде бы, достаточно, потому что даже на улице псалмы слышны.

Оба подняли глаза наверх, какое-то время стояли и кивали друг другу головами, удивляясь.

— Дальше, дальше, — сказал Павел, — вместо петуха на крыше колокольчик прицепят, потом колокол, потом колоколище, и будут белым днём громко на молитву созывать. Смотри, какая наглость!

Знакомая нам пани Марцинова, торговка, проходя с корзиной рядом, тоже остановилась.

— Поглядите на них! Они больше этого не скрывают.

— Чего им скрывать? — добросил мимоходом Чурили. — Toho łycha с каждым днём больше, с каждым днём смелее, а раз ксендз-епископ им ничего не говорит, король носа не утрёт, и они становятся гордыми.

— Но, благодетель мой, — воскликнула Марцинова, — им это, может, всё равно; но нам, которые привыкли к нашему Господу Богу, страшно жить в одном городе с ними!

— Скачит враже, как пан прикажет, — мрачно ответил пан Чурили.

— Но наказывать должен Господь Бог, а, наказывая этих врагов св. Троицы, может и нам достаться.

— Не бойтесь, сударыня, — сказал шляхтич, — где сегодня десять справедливых, там ради них Господь сто плохих прощает.

— И то правда.

— Но почему они сегодня сошлись? Разве у них праздник?

— Где же! Какой-то проповедник должен из-за границы прибыть с новыми глупостями.

— Несомненно, — прибавил выглядывающий из окна мещанин, потому что с утра было необычное оживление, — я скажу вам, что человеку делается холодно, когда он думает, какой в этом дом кошмар! Когда-нибудь будет крах! Я тут уже не хочу жить, только дом продам, и перееду на другой конец города.

Такой был разговор, замечания, предостережения и страхи большинства людей, и не только в Кракове, но везде.

Войдём внутрь.

Из тёмного коридора ступенки вели на верх; там большая зала, окна которой выходили на улицу, служила местом для молитвы. В одном её конце находился стол, покрытый сукном, на нём — распятие и две свечи, украшений и образов никаких не было, голые стены, на них несколько выдержек из Священного Писания, на больших привешанных чёрных досках содержались главные тексты, на которые, плохо их понимая, опирались реформаты.

Эта зала была полна людей всякого сословия и обоих полов, они преимущественно стояли. Около двадцати более или менее известных лиц стояли впереди, отдельно, словно своим присутствием хотели доказать, что новая вера имеет опеку и соучастие в высших классах общества. Старый, седой мужчина с коротко постриженными волосами, высокого роста, с загорелым лицом, на котором странно выделялись белые волосы, одетый черно, говорил аудитории, слушающей его в торжественном молчании. Тексты, какие в то время обычно выбирали проповедники, не собирались, как теперь, для моральной науки, но для полемики в отношении догматов. Наверное, поэтому и проповедующий пастор объяснял людям своё таинство под двумя ипостасями, поэтому говорил против целибата священников.

Легко догадаться, какие аргументы были во второй части разговора. Ненависть к католицизму тащила туда всевозможные гнусные истории, целую кучу наполовину придуманных, с наполовину искажённой правдой гадостей, за некоторым исключением. Монастырская, монашеская жизнь, это такая святая и великая жизнь, была отвергнута, уничтожена, оплёвана; возможность укротить страсть — отрицали.

Оратор говорил с неподражаемым энтузиазмом, а его тема, развитая с энергией, с дивной наивностью, иногда переходящей в бесстыдство, языком, полным красок, переплетаемая смехотворностями, шутками, рассказами, очевидно, занимала и убеждала аудиторию.

Похоже было, что проповедник в своей речи ведёт борьбу, так гневался, бушевал, так пылко сам себя упрекал и парировал упрёки горькими насмешками; так напрягал силы на доказательства против собственных искусно брошенных католических преданий. Из всего было видно, что для него больше всего речь шла о том, чтобы стереть в обращённых все следы веры, от которой они отреклись, чтобы показать её мнимую ложь и вредные ошибки.

Иногда, когда он бросал проклятия и насмешливые упрёки на католицизм, лицо проповедника менялось, краснело, глаза выступали на верх, руки судорожно дрожали, тело содрогалось, грудь учащённо дышала, из-под посиневших губ показывались зубы. Тогда это был не Божий служитель, как их тогда называли, но непримиримый преследователь; это не был мягкий рассказчик сладостной науки, но человек, жадный до крови и преследования. Дрожал, метался, бегал, падал, поднимался, вытягивал руки, закатывал глаза, гневался.

По нему было видно, что, ещё недавно расставшись с наукой, от которой он пытался отвратить своих единоверцев, хотел себя тоже убедить, хотел оправдать своё отступничество в собственных глазах, заглушить свою ещё дрожащую совесть. Редко великий энтузиазм не вызывает участия. То же самое случилось и здесь; несмотря на преувеличения, мерзкое издевательство даже над вещами, которые многие из собравшихся привыкли считать уважаемыми и чуть ли не святыми, оратор быстро всех растрогал, и, когда, сам начав петь псалом, он закончил проповедь, народ надолго остался под её впечатлением.

После пропетых псалмов и песен, по окончании богослужения собравшиеся люди стали расходиться. Но не вместе. Более значительные ещё остались, другие, опасаясь гурьбой высыпать на улицу, договаривались, кто должен выйти раньше. Начали потихоньку разговаривать:

— Кто это? — спрашивали мещане. — Этот старый новый проповедник?

— Поговаривают, что приехал издалека.

— А так говорит по-польски, будто в Польше получил образование.

— Потому что, должно быть, в ней учился. Теперь приехал из Швейцарии, но чужакам об этом запрещено рассказывать.

Старичок, который стоял подле разговаривающих, тихо прошептал им:

— Я его знаю.

— Кто же это?

— Тс! Тихо!

— И я его знаю, — сказал другой, — или очень ошибаюсь, или это…

— Тихо, не рассказывайте, если его узнали. Бог знает! Говорят, что ксендз-епископ и среди нас внедряет своих шпионов.

— О, это точно, лучше молчать!

— Пойдёмте домой, расскажу вам по дороге, — прибавил старичок, который был в одежде ремесленника.

Когда они втроём вышли на лестницу, внимательно оглядевшись, старик шепнул ближайшему, а все нагнулись, чтобы послушать.

— Вы знаете, раньше, в молодые годы меня использовали у королевы-матери для покраски стен; я видел там всех, кто составлял во двор; среди них я часто видел — исповедника.

— Королевы?

— Боны, Боны; францисканца. Тот позже по-настоящему обратился к истинному свету и стал великим столпом Божьей церкви; его звали Лисманин.

— Это может быть он?

— Несомненно. Он постарел, но я узнал его. Захватив какую-то сумму королевских денег на книги, он выехал в Швейцарию и там, женившись, поселился. Я слышал, его величество король говорил, что если бы имел его в руках…

— Но этого не может быть он! Как бы он посмел?

— Вот это и меня удивляет.

— Он изменил фамилию. Я слышал, его называют Бюргером.

— Может быть, но я уверен, что это он же. Будринский об этом мог бы лучше рассказать, потому что он с ним вместе ездил и потом вернулся один, но его сейчас в Кракове нет.

— Великая смелость!

— Бог добавляет отвагу своим посланникам, — прибавил старик, удаляясь, — кто знает, может, пришёл запечатать новую науку кровью. И если его поймают…

— Его не могут схватить.

После этих слов сторонники новой веры разошлись, другие медленно выплывали из залы и исчезали на улицах, так, что дом вскоре почти опустел.

Проповедник сидел теперь в сводчатой небольшой комнатке, примыкающей к дому молитвы, в широком кресле, около него сидели, стояли виднейшие польские протестанты: Оссолинский, Мышковский, Филлиповский, Ласоцкий, Стадницкий, Зборовский и другие. Они потихоньку расспрашивали пастора о прогрессе реформы за границей, о правителях, которые взяли новую веру в свою опеку, о наиболее знаменитых учёных, распространяющих её сочинениями. На все вопросы так называемый Бюргер отвечал живо, с большим присутствием духа и пылом, если не искренним, то по крайней мере отлично разыгранным.

— Да! Да! — говорил он. — Время придёт, и оно не далеко, когда сыны лжи падут перед светом и перестанут кланяться идолам.

— Вот именно, — сказал Мышковский, — истинный последователь новой веры.

Сказав это, он указал на мужчину с важной фигурой и строгим лицом.

Взглянув на него, сразу было видно, что провёл жизнь не среди четырёх стен, не в покое и мягком безделье, но в противоборстве с собой, с миром, рукой и душой, сердцем и телом. Физиономия у него тоже была суровая и пасмурная. Чёрные усы, коротко остриженная борода с волосами, вылезшими на высокий череп, гладкий, как кожа, оттеняли бледное, худое, жёлтое лицо гордого выражения. Чёрные большие глаза, покрытые веками, глубоко обрамлённые, прикрытые длин-длинными ресницами, глядели равнодушно и холодно. Стиснутые губы, по углам слегка согнутые вниз, уже окружённые морщинками, вместе со лбом и щеками, рассказывали о старых и сильных страстях. Было видно, что не привык себя сдерживать, не умел принуждать, не выносил никакой зависимости, своего упорства ни под чьей волей не нарушил. Огромной фигуры, плечистый, крепкий, сильно сложенный, несмотря на то, что приближался к концу своей молодости, у него была ещё внешность молодого человека, верящего в свои силы.

Это был князь Соломерецкий.

Выше мы уже вспоминали, что князь провёл свою молодость на заграничных дворах. Проезжая по Германии именно в те минуты, когда реформа пыталась делать прозелитов, он подхватил немного новой науки; однако же он не бросил веры отцов до возвращения на родину, когда следом за ним один из немецких посланцев прибыл на Русь с целью обращения и, предоставив ему великую роль защитника реформы, побуждал к борьбе, обещая известный авторитет, возвещая дни славы и победы.

Соломерецкий дал себя обратить и ловкому льстецу позволил невзначай взять над собой преобладание. Нужно быть очень хитрым, чтобы поработить человека с непреклонным характером. Но, внушая мысли, навевая убеждения и приказы, убеждая, что то, что поддаётся, он сам первый задумал сделать, — можно преодолеть самого непреклонного. Так и тут вышло, князь Соломерецкий стал евангелистом будто бы по собственной воле, в действительности же подстрекательством беглеца, которого приютил, который, казалось, исполняет тол-ко волю пана, а не свою.

Имя князя, раньше взятое на Руси, на дворе князей Острожских знакомое и домашнее, нужно было делу реформы, так сказать, втягивая в её будущее семью Острожских, которая значительно позже (в конце XVI) уже полностью стояла с протестантами вместе с греческой Русью.

Князь, приехав в Краков, услышав о славном проповеднике, появился на проповеди в Броге. Там его, как мы видели, представили проповеднику, который с живым чувством встал и, пожимая ему руку, низко поклонившись, выговорил:

— Ваша княжеская светлость можете быть великим столпом костёла! Наши братья повсюду стонут от угнетения, только такие люди, как вы, могут быть помощью святому делу Христовой церкви. Моя душа радуется вашему обращению, потому что оно может вырвать тысячи из когтей дьявола.

Князь принял горячую речь довольно холодно, достаточно гордо.

— Вы можете быть уверены, — сказал он, — что я не отойду от братьев в минуту опасности и благословлю бой, потому что в нём предчувствую победу. На Литве, на Руси католицизм явно падает, его основания задрожали, духовные лица обращаются, епископы тайно благоприятствуют нашей науке, король не далёк от неё. Сенат полон единомышленников, Литва босает костёлы и бежит в соборы, переворачиваются идолы и наступает рассвет нового дня! Ещё мгновение, и вся Польша признает слово правды.

— Amen! — добросил, улыбаясь, проповедник. — Пусть оправдаются ваши слова. И чтоб католическое духовенство не проснулось позже, когда до сих пор так прекрасно спит над пропастью.

Проповедник вздохнул. Он знал, что Хозиуш привёл в Польшу иезуитов, и сам не верил в будущее, которое обещал.

II

Братская ненависть

Когда это происходит в соборе, бьют колокола костёлов, объявляя праздник, вызывая на богослужение. Честной народ принарядился, горожанки надели бархатные чёлки с золотыми галлонами, пучки перьев и манелы, цепочки и собольи шубки; купцы надели епанчи, подбитые мехом; жаки принарядились в праздничные костюмы. Все спешат в костёлы на молитву. Ибо это один из тех дней, посвящённых Деве Марии, к которой направлены молитвы всех, все вздохи как к самой первой, самой сильной заступнице.

Заглянем в костёл. Там звучит орган, струится ладан голубым потоком, народ занимает все лавки и места, вышел ксендз и остановился перед алтарём. За ксендзем из ризницы выходят семеро жаков в белых одеждах невинности. Каждый из них держит в руке зелёную ветку, утыканную зажёнными свечками. Орган замолчал, настроился играть повторно, и молодые свежие голоса запели:

«Как роза между колючим боярышником..»

Среди поющих жаков стоял на коленях Мацек, а, когда он пел, по его бледному лицу струились слёзы. Потому что ему на ум пришло всё, что претерпел в жизни, что перенёс, потому что как тень стояла перед его глазами некая туманная фигура, которую называл матерью, и вздохнул к небесной королеве, чтобы вернула ему мать.

Пратически в то же мгновение, когда вздох ребёнка летел к небу, женщина в чёрном проталкивалась среди толпу собрашихся к большому алтарю. Две спутницы низшего класса, две служанки вели её и облегчали проход. Обе пожилые женщины. Незнакомка, которая, как вы легко догадываетесь, была княгиня Соломерецкая, мать сироты, жака, бледная, как всегда, ещё красивая, упала недалеко от места, где семь избранных мальчиков с ветвями пели песнь о Божьей Матери.

Вдруг её взгляд запылал в молитве, упав на ближайшего мальчика. Она не могла оторвать глаз и, сильной рукой схватив Агату, стоявшую поблизости, воскликнула приглушённым, но сильным голосом:

— Это он! Это он!

— Это он, пани! Но, ради Бога, не выдайте себя! Ещё сегодня он будет вашим, сейчас, при людях, в костёле…

— О, будь спокойна! Только сердце матери забилось при виде его, узнало ребёнка. Теперь буду молиться.

И она начала молиться и полакать.

Мацек, допев песнь, повернулся и тоже заметил женщину в чёрном, уставил в неё глаза, не понимая, почему ощутил некую радость в сердце, и блаженно засмотрелся на её лицо; ему казалось, что когда-то знал её, а имени вспомнить не мог.

Так прошла служба; когда все начали расходиться, женщина в чёрном также была вынуждена выйти из костёла. Жаки раньше направились к двери и, остановившись там, в своих белых нарядах, с ветками в руках, собирали милостыню.

У выхода княгиня встретилась с сыном, который, мягко улыбаясь, вытянул к ней руку и повторил слова, используемые жаками:

— Грош для жачков!

Глаза матери наполнились слезами, сдерживаться дольше не могла, бросилась к нему, закричала, громко рыдая:

— Мой сын! Мой сын!

Никто не понимал, что это значит, народ расступился и тут же начал обниматься. Выходящие остановились и вернулись назад.

— Что это? Что это? — спрашивали все.

— Это твоя мать! — крикнула Агата сироте.

Он бросил ветку и повис на её шее.

— Мама! Мама! Небесная королева отдала мне маму! А! Моя молитва услышана!

— Пойдём, пойдём! — прервала в объятях княгиня. — Ты со мной. Уже тебя никогда не отпущу. Я разделю с тобой опасность, коварные наши враги ничего нам не сделают.

И окружающие расступились, только спрашивая друг друга, а княгиня, унося сына ещё в белом обрядном одеянии, села с ним в поджидающую коляску и в сопровождении двух женщин и нескольких придворных направилась в дом.

Мы не будем описывать первых минут воссоединения матери с ребёнком, которое благодаря королевскому письму, в некоторой степени признанному, которое должно было обеспечить будущее, прикрытое опекой короля, могло дать ещё более счастливую судьбу.

Так, по крайней мере, мечтала мать, но бедная ошибалась. Князь, который, не получа вестей, думал, что она погибла, узнав, что она жива и находится в Книшине, сразу покинул занятое имение, отдав его без сопротивления. Но читая в этом письме имя сына, дико сказал:

— Ей! Не ему! Это чужа кровь, незаконный ребёнок. Его нужно задушить ради нашей славы, ради того, чтобы смыть это позорное пятно. Где же доказательства этого брака, где метрики, где свидетели? А если бы те были, достаточно одного сомнения, чтобы нас опозорить. Этот ребёнок должен умереть.

И не только жадность побуждала князя, но то высокое понимание достоинства своей фамилии, та гордость, которая всегда им руководила, мало считаясь с жизнью, где дело шло о славе рода. Гордый, что был последним отпрыском своей ветви, на которой лежало великое и прекрасное, в его понимании, прошлое, он полагал, что обязан заботиться об имени, он чувствовал себя обязанным оттолкнуть того, которого считал незаконным подкидышем.

Несколько раз он покушался на жизнь ребёнка и вовсе этого не скрывал, выискивал его укрытия, посылал шпионов, оплачивал предателей; ему ничего не стоило приказать убить его. А когда с удивлением спрашивали: «Как можно так мало ценить человеческую жизнь?» — он с горькой улыбкой отвечал: «Пусть это падёт на мою совесть, пусть эта кровь повиснет на моей голове».

Сразу после королевского письма князь, повседневным у нас обычаем, занёс манифест к актам против ребёнка, которому без доказательств присваивали княжеское имя. Потом он направился в Краков, предшествуемый высланными вперёд людьми, которым было поручено схватить ребёнка и вывезти на чужбину, или сделать с ним, что хотят, лишь бы он не мог вернуться и быть найденным.

Мы видели, как эти попытки не увенчались успехом, как мать приехала в Краков, куда заявился сам князь, ожидая обещанного и объявленного прибытия короля, чтобы заново начать это дело.

Пан Чурили, бывший слуга дома Соломерецких, пришёл вечером к княгине. Она была всецело занята ребёнком, найденным после стольких лет беспокойства и разлуки; с радостью бы отправила несвоевременного гостя, но прибывший очень настаивал, чтобы его впустили.

Не в силах отказать, княгиня велела привести старого шляхтича, который с испуганным и пугающим выражением лица подошёл к ней.

— Сударыня, — воскликнул он, — вы знаете о приезде князя в Варшаву?

Соломерецкая побледнела и смешалась, встала и воскликнула:

— Он здесь! Значит, мы первый раз в жизни встретимся… так близко.

— Князь несколько дней находится в Кракове, сегодня его видели в протестансткой церкви, о чём я знаю от одного из присутствующих на проповеди и богослужении. Он сюда не случайно прибыл!

— Несомненно! — отозвалась княгиня. — Хорошо, что мы вместе здесь. Нужно это закончить. Завтра буду у него.

— Вы, пани?

— Я! — сказала, гордо вставая, женщина. — Я должна узнать, что меня ждёт, чего он хочет от меня. Где он живёт?

— Не знаю, — сказал обеспокоенный Чурило.

— Прошу вас, узнайте. Завтра, не позже, мы должны с ним увидеться, во что бы то ни стало!

Эти слова она изрекла таким решительным голосом, исполненным нерушимой силы, что шляхтич, который собирался отговаривать, не нашёл на это слов.

— Идите и постарайтесь узнать, — добавила она.

— Но, ваша милость…

— Не пытайтесь напрасно изменить моего решения. Я должна с ним увидеться.

— Вы рассчитываете на себя, что сможете убедить его, сломать его железную волю?

— Я ни на что не рассчитываю. Хочу увидеть его, хочу однажды взглянуть ему в глаза и спросить, почему он меня преследует. И у меня есть также воля моего рода, нерушимая, железная. Женщина, я терпела и боролась как мужчина.

Пан Чурили после минуты разнообразных, но всё равно пустых замечаний ушёл. Пошёл узнать о князе, и без труда нашёл его жилище. Соломерецкий не имел причины скрываться.

Вечером того же дня княгиня узнала что хотела, а назавтра перед полуднем, одевшись в свои траурные одежды вдовы, приказала отвезти её одну в жилище брата. Её верные слуги, боясь за госпожу, под разными предлогами сели в засаду вокруг дома и встали поблизости с оружием.

При виде приехавшей женщины, которая с закрытым лицом требовала, чтобы её пропустили к князю, придворный побежал объявить господину, и вскоре дверь отворили, и Соломерский, опираясь на стол, с презрительным и исполненным гордости взглядом принял прибывшую.

Пройдя через порог, при виде этого человека, который отравил ей жизнь, княгиня почувствовала невольную дрожь, потом, именно собственной боязнью доведённая до отчаяния, она подняла вуаль с лица и, долго всматриваясь в него, воскликнула:

— Вы узнаёте меня, ваша светлость?

— Нет, — холодно отрезал князь.

— Ты видишь это побледневшее лицо, эти морщины на лице, эти угасшие выплаканные глаза…

Князь начинал догадываться, но молчал.

— Это ты — прибавила она, — отравил мне жизнь. Я твоя сестра, жена твоего брата. Теперь ты знаешь, кто я. Я пришла спросить тебя, чего от меня хочешь? И скоро ли прикажешь убить меня или ребёнка?

Брови князя дико нахмурились, губы затряслись, он взглянул, подумал и отвечал, сдерживая себя:

— Я рад пани сестре. Смерти вашей не желаю, женой брата не признаю вас. Спросите меня о ребёнке — пусть и он живёт, лишь бы достойного имени моих отцов не брал незаконно. Откажитесь от смешных претензий и клянусь, что ребёнка преследовать не буду.

— Вы называете это смешным, а вот бы хоть раз в жизни вы могли понять на себе, как больно, когда кто-нибудь отрицает святую правду. Этот ребёнок… я клянусь тебе, ребёнок вашего брата!

— Клятва для меня не доказательство… дайте мне доказательства… очистите ребёнка от видимости беззакония, тогда я его признаю.

Княгиня была растеряна.

— Да, дайте мне доказательства. Где свидетели мнимого брака? Где доказательства, что это ребёнок моего брата?

— Я вам клянусь… Других доказательств в моих руках сейчас нет. Но полагаю, что клятва Соломерецкой стоит свитка бумаг… король…

— Король, — улыбаясь, прервал князь, — кто же знает, какие у него были причины признать этого ребёнка.

И, с издевкой проговорив эти слова, он гордо отвернулся.

Вдова на мгновение опустила глаза, потом ещё запальчивей добавила:

— Подлый убийца… ты осмелился бы думать…

— Брань женщин, княгиня, для меня, как ветер. Биться с ними не буду. Но если вы пришли сюда только за тем, чтобы поносить меня, прикажу указать вам на дверь.

— Я сама её найду, — отвечала Соломерецкая. — Ещё только слово, князь. Вашей княжеской светлости нечем позолотить свою митру, вам нужна моя собственность.

— Она будет моя, княгиня… после вас, я подожду.

— Ни после меня, никогда! — воскликнула вдова с пылом. — Но с разбойником…

Соломерецкий живо прервал:

— Остерегайтесь, чтобы я вам также не отвечал подобным, а может, ещё более плохим словом.

Вдова зарумянилась, но, не отступая, закончила:

— С разбойником, который нападает на дороге, торгуемся о жизни, татарину даём выкуп. Хотите, чтобы я вам заплатила за жизнь моего сына?

— Я заплачу вам, лишь бы только вы не клали на голову незаконнорожденного подкидыша наше имя.

— Что хотите за его признание? — сказала княгиня, будто не обращая внимания.

Соломерецкого мял в руке коврик, о который он опирался, и молчал.

— Половина моего состояния за жизнь ребёнка.

— Отдайте мне всё, и я не признаю его! — ответил князь гордо.

— Это последнее ваше слово? — спросила она.

— Последнее! Послушайте меня, не хочу вас брать хитростью. Я буду преследовать этого ребёнка, гоняться за ним, стараться его погубить. Вы не защитите его от меня, ничем не выкупите. Это моё последнее обещание. Ваша собственность перейдёт ко мне.

— Никогда! — воскликнула женщина, вся воспламеняясь. — Если этот ребёнок не наследует их после меня, пойду замуж.

Соломерецкий задрожал.

— Посмотрим, кто отважиться жениться на вас. Вы хотели войны, вы пришли, чтобы тронуть меня за живое, я никогда не отказывался от борьбы, даже с женщиной, — добавил он, — и вам в ней не отказываю. А теперь, кажется, мне уже нечего вам сказать.

Отчаяние, которое до сих пор поддерживало Соломерецкую, перешло в испуг и полный упадок сил. В ту минуту, когда князь договаривал последние слова, долго накапливающиеся слёзы покатились по её лицу. Она упала на колени и заломила ладони.

— Брат, — воскликнула она душераздирающим голосом, — брат, смилуйся надо мной, над ребёнком, над сестрой, родственницей, пожалей!

Эта внезапная перемена вызвала только улыбку на губах князя.

— Так быстро, — сказал он, — от проклятий и оскорблений до слёз и просьбы! Одно не действует на меня больше, чем другое.

Однако вдова, не остывшая от этих колких слов, по-прежнему восклицала:

— Сжалься над моим ребёнком, возьми собственность, когда хочешь, но не убивай его, не отбирай имени.

— Я отбираю у него только то, что ему не принадлежит, — сказал холодно князь.

Соломерецкая в эти минуты заметила распятие, стоявшее сбоку и, вырвавшись, побежала, схватила его, сжала в руках.

— Этим образом Бога клянусь тебе, это сын твоего брата, это ваша кровь, кровь Соломерецких.

Казалось, князь минуту колебался, а затем его брови нахмурились снова, гордо поднялась губа.

— Не упоминайте, княгиня, имени Бога напрасно. Я вашим клятвам не верю.

— Чего тебе нужно, чтобы поверил? — прервала отчаявшаяся женщина.

— Доказательств, законных доказательств! Чтобы никто не смел сказать, что это ребёнок, который должен носить наше имя, неопределённого рода.

— Но эти доказательства есть.

— Где они? — спросил Соломерецкий.

— Они высланы в Рим твоим отцом.

— Ищите их, а прежде чем получите их, напрасно сломить не пытайтесь. Ваш сын должен умереть, если для него вы не отречётесь от имени. Пусть живёт под другой фамилией. Попытайтесь его спасти.

— Говори, чего хочешь; всё сделаю!

— Признайтесь сами, что он не ребёнок моего брата, уберите его от наследования, гарантируйте мне, что во второй брак не вступите, — и ваш сын будет жить!

— Как это? Чтобы я признала ребёнка незаконным, себя — опозоренной!

— Да, — сказал кнзяь холодно.

— У тебя нет сердца.

— Я никогда им не хвалился, княгиня.

— Чтобы я отреклась от ребёнка, собственности, стыда, всего!

— Это зависит от вашей воли, пани сестра, полностью от вашей воли. Как хотите.

И он поглядел на неё тем насмешливым и презрительным взглядом, которого бедная женщина выдержать не могла.

— Но у меня есть свидетель нашего брака, — воскликнула женщина, вдруг делая резкое движение.

— А, это очень удачно. Какой? — спросил Соломерецкий.

— Женщина. Моя служанка.

— Женщины не свидетельствуют, — сказал он холодно. — И что значит один свидетель? И ещё такой.

— А моя клятва!

— Для меня она ничто. Если это ребёнок, повторяю, должен носить имя Соломерецких, пусть докажет, что имеет на это право.

Сказав это, князь отвернулся и, оставляя невестку в отчаянии, сам ушёл. Видя, что было бы тщетно стараться сломить непреклонного в своём упрямстве человека, Соломерецкая, плача, вышла.

Почти у самых дверей в коридоре стоял нищий, постаревший, хоть нестарый, наполовину голый, вытянул к ней руку.

— За души умерших! — простонал он.

Она поглядела на него и бросила ему деньги, проговорив:

— Молитесь и за бедных живых.

Бедняк принял милостыню, поклонился и повторил:

— За бедных христианских невольников в плену у неверных.

Княгиня на эти слова повернулась снова.

— Дайте, буду молиться по этому поводу. Я сам был в плену.

Вдова дала другую милостыню.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Как! Не помню! Двадцать с лишним лет прикованный к цепи, осыпаемый ударами, под бичём неверных, я забыл свою землю, язык и собственное имя.

— Двадцать с лишним лет, — повторила вдова невольно, — и давно вы вернулись?

— Я недавно сбежал и приплёлся сюда.

Сказав это, он дивным взглядом измерил уходящую, потащился медленно за ней, а когда коляска отъезжала от ворот, он что есть сил пытался разглядеть, где она остановится. Разглядев дом, он сел напротив в углу улицы и, опираясь на палку, грустно глядел в окно.

III

Писари Фирлея

То, что мы выше немного поведали о внедрении реформы в Польше и Литве, ещё не даёт чёткого представления о состоянии государства и опасности, в какой оно находилось. Последний период царствования Сигизмунда Августа был обременён будущим, которое тогда было невозможно угадать и предвидеть. Всё, казалось, объявляет победу сторонников новой веры, упадок католизицма. В лоне самого духовенства вера имела врагов. Находящийся во главе его примас Уханьский, который, как мы выше упоминали, будучи краковским каноником, посещал конференции Лисманина, довольно открыто благоприятствовал реформе. Это не для кого не было тайной, а приехавший в Польшу кардинал Коммендони уже знал его с этой стороны. Партия протестантов, обещая Уханьскому в случае полного отступничества высшую власть над польским костёлом, удерживала его в заблуждении.

Однако примас полностью не открывался так, чтобы совсем порвать с католиками, будучи не уверен в победе сторонников новой веры; сидел, как обычно говорят, на двух стульях, а когда в Польшу приехал Коммендони, он с деланной болью плакался ему на упадок католиков и угрожающие католической вере в Польше несчастья. Однако это не обмануло кардинала, который с чрезвычайной ловкостью, тактом настоящего дипломата исполнял свою миссию.

Для Коммендони шла речь о двух важнейших вещах — склонить поляков к войне с Турцией и поддержать слабую католическую партию. Слабость власти Августа в последние дни его правления прибавляла сил людям разных конфессий, которые уже громко поговаривали о захвате королевства, о выборе короля некатолика и преследовании истинной веры. Между тем был принят Тридентский собор, введён орден иезуитов, и, когда католическая партия уже должна была проиграть, заново начатая борьба, стечением более поздних обстоятельств, окончилась победой истинной веры.

Но в то время, когда происходит действие нашего романа, надежды протестантов были на высшем уровне.

Они рассчитывали на Литву, в которой усилиями Радзивиллов и Ходкевичей была привита реформа, построены церкви, до предела притеснено духовенство; рассчитывали на союз с людьми греческого вероисповедания, рассчитывали на Уханьского Фирлея, Зборовских и многих других, заседающих в сенате и уже полученных реформой.

В самом Кракове и окрестностях было сборище реформаторов; во главе партии стояли там Зборовские и Фирлей. К счастью, две эти семьи с недавнего времени были в ужасной ссоре. Братья Зборовские, сыновья Мартина имели в стране непоследнее значение, много приятелей, богатства и преимущество. Самый старший из них, Андрей, который, как глава рода, братьев держал в руке, один только не принял новой науки.

Когда Ян Фирлей коронный маршалек, перед Петром Зборовским, воеводой Сандомирским, получил воеводство Краковское (после того как женился на Гижанке), все давнишние его недруги теперь начали фанатично на него нападать. Гордый и импульсивный Зборовский поклялся Фирлею отомстить. Таким образом, чего больше всего хотел Коммендони, то и осуществилось: партия реформаторов раздвоилась.

Предвидя скорую кончину обессиленного Августа, Коммендони уже больше думал о будущем, чем о настоящей минуте. Он собирал к себя всех, на которых католическая партия могла рассчитывать: Альберта Лаского, мужа большого значения, Андрея Зборовского (не полностью, только частично приобретённого новой верой), Николая Паца, Карнковского и других.

И так, когда Август, от отчаяния брошенный в распутство, умирал в Книшине, окружённый распущенными и жадными придворными; когда Анна Ягеллонка там же рядом, почти в бедности, или, по крайней мере, в серьёзном недостатке и покинутости сидела и смотрела на сундуки, полные денег, вывезенные Гижанкой, две партии, отвернувшись от бессильного и умирающего короля, можно сказать, правили в стране.

Ловкий Коммендони немало испугал католиков, однако от него было трудно избавиться; а кто знает, не было ли его присутствие в эти минуты решающим для поддержания католицизма в Польше.

Ян Фирлей, о котором мы вспоминали как об одном из вождей реформы, был человек честного, сурового и возвышенного характера; один из таких морально великих людей, с таким преобладанием над умами, что некоторые люди предполагали, что якобы он мечтал о короне для себя и к ней стремился. У католиков подобная информация ходила об Альберте Ласком.

Фирлей, смолоду воспитанный Яном из Велички, потом высланный в Лейпциг на учёбу, именно в то время, когда Лютер начинал борьбу с католицизмом, подхватил новую веру, которую сохранил до смерти. Направившись из Лейпцига в Падую, позже со своим дядей Станиславом Тенчинским, подкоморием Сандомирским, он совершил путешествие в Святую Землю. Осмотрев часть Азии, он вернулся домой, на двор Сигизмунда. И занял место, которое в то время было ступенью к высшим должностям, — место в канцелярии короля, где сидели юноши с большими надеждами. Вы можете видеть, какое доверие было к нему у Сигизмунда, когда тот послал его на Вормский съезд к Карлу V в 1545 году и по возвращении наградил двумя староствами.

Затем он отправился в Валахию, чтобы выслушать присягу Богдана, Валашского господаря. С тех пор Фирлей постоянно поднимался; начиная с тридцати лет — каштелян Белзкий, воевода Белзкий, Люблинский, коронный маршалек и воевода Краковский. Такое быстрое восхождение и самая последняя королевская милость, полученная, возможно, заступничеством Гижанки, естественно, создали ему врагов.

Во главе их встали буйные Зборовские.

Теперь, когда мы в нескольких словах набросали прошлое воеводы и показали его значение в государстве, войдём к нему домой.

Столько раз описывали дома польских панов, их великолепие, многочисленные дворы, королевскую роскошь магнатов, что мы не считаем нужным вдаваться здесь в обширное и подробное описание жилища воеводы. Богатства Фирлеев позволяли им жить на самую широкую ногу, держать двор из шляхты, имеющей в Польше такое значение, особенно во время близких выборов нового короля. Научившись вкусу за границей, воевода, внешним великолепием угождая традиции, другого рода великолепие оставил для себя. Дорогие картины и скульптуры, приобретённые в Италии, восточная одежда, сувениры из святых мест украшали комнаты воеводы. Огромный дом, который он занимал со своим двором, делился почти на три отдельные части разного характера. В одной размещалась семья воеводы, его жена и дети в то время последней из трёх супруг из дома Мнишков (что объясняет, каким образом Фирлей через Гижанку получил Краковское воеводство). Та он жил один, также принимал.

Вторая часть дома, нижняя, была занята двором и канцелярией воеводы, третья — всем, что было необходимо для панской жизни. Там было управление кухней, погребов, конюшен и т. д.

Мы уже говорили, что воевода держал огромный двор. Его канцелярия состояла из молодёжи самых больших надежд, которая готовилась там занять позже важнейшие должности в духовных и гражданских администрациях.

Несмотря на то, что Фирлей был протестантом, не вся придворная молодёжь разделяла эту веру; даже большинство было католическим. Воевода мало на это обращал внимания. Поскольку две жены у него были католичками, а почти всем детям он разрешал воспитываться только в образе новой веры (потому что все от неё отказались) он не имел времени заниматься миссионерством. Оставлял это другим.

Огромная зала на первом этаже дворца, сводчатая, как все тогдашние жилища в городе, была занята канцелярией воеводы. Там решались дела не только администрации воеводы, но скорее и особенно тысячи дел личности Фирлея. Подвоевода в отдельной части дома и отдельного дома заменял Фирлея в том, что касалось старостинского и воеводинского управления. Большой стол, покрытый пунцовой тканью, пересекал залу, ближе подвинутый к её окнам, около двадцати стульев, обитых шкурой и просиженных, две лавки, покрытые сукном, окружали стол. Шкаф со стеклом содержал книги и бумаги, а оттого, что он был открыт, было видно, что часто шли к нему за советом.

Разбросанные посреди стола страницы, чернильницы, печати, шёлк с зелёным мотком, цветной воск лежали в беспорядке.

Несколько человек молодой шляхты крутилось весело по зале, потому что именно в эти минуты старшего и начальствующего не было. Он вышел, когда его позвал пан воевода, этим воспользовались слуги, бросили писать и стали проказничать. Только двое сидели над книгами с опущенными головами.

— Слушай, Бонар, — кричал, взбираясь на подоконник, светловолосый юноша, одетый в облегающую одежду, — я сто раз, тысячу предпочёл бы быть бедным жаком, чем канцеляристом пана воеводы.

— Я очень этому верю, — сказал Бонар, — тебе больше по вкусу свобода, чем будущее, чем надежды.

— Э! Что мне надежды! — воскликнул юноша. — Человек ими не насытится, а жизнь пройдёт напрасно. О, Боже мой, и какая жизнь, самая красивая, самая весёлая! Какое мне дело до богатств, до роскоши и золотой цепочки на шее, когда зубы раскрошатся, волосы вылезут и старость, сев на шею, согнёт спину.

— Тебе это очень к лицу, когда говоришь о старости!

Все подняли глаза на сидящего на подоконнике, который так мастерски состроил гримасу, согнулся, скрутил губы и начал трястись, что даже те двое, что очень усердно писали, начали смеяться. Один из них, как бы невольно оторванный от работы, сказал со вздохом, кладя перо за ухо:

— А лучше молодость просвистеть, прогулять и потом на старость хлеб клянчить, милости просить, вздыхать?

— Лучше и не лучше. Послушайте, знаете вы жизнь и деяния Николая Рея?

— Кто же их не знает, ведь их описал пан Тжецеский.

— Разве он не работал, гм?

— Разве он не сидел, как мы, за столом канцелярии?

— Э, немного. Ничего не умел, ничего не делал, едва немного испачкался латынью, а так его все почитали, так ему на свете хорошо было! Даже после смерти пользуется славой.

— Была бы у тебя голова пана Рея! — сказал тот, который писал.

— Плохо, что голов ни за какие деньги не достать!

Все снова засмеялись, потому что было видно, что светловолосый справлял в канцелярии должность весельчака.

— А впрочем, — прибавил он, — старость всегда немного стоит, хотя бы её искупить, не великая жалость; если растратить молодость, то её всю жизнь не оплачешь. Нашу красивую жизнь за решёткой можно сравнить с жизнью телят в загоне, мы привязаны к столику, как к кормушке!

— А почему не уйдёшь, раз тебе плохо?

— Хороший совет, жаль, что я его не послушаю. Для жака я слишком стар, для пастора слишком молод, для…

— Вот, сидел бы и писал, — прервал другой переписчик, — а то и нам мешаешь, сверлишь уши своей болтовнёй и сам время напрасно теряешь.

— Приятель, — улыбаясь, сказал ему светловолосый, — не будь таким порывистым. Чем тебе нравится латынь архиепископа Уханьского, письма кардинала Коммендони и универсалы, которые переписываешь? Не говори мне, что только ими жить и дышать можно. Я, по крайней мере, предпочитаю прогулку на Кремионки, у Вислы, самой помпезной кардинальской речи, приводящей к войне с Турцией.

Пишущий наклонил голову и, ничего не ответив, скоблил дальше по желтоватой бумаге. Другие только поглядели на него и оставили в покое.

— Слушай, Бонар, — сказал светловолосый, сидя на подоконнике. — Пойдём на рынок!

— Зачем?

— Проветриться, а если удалось бы с кем-нибудь подраться, то немного бы размялись. У меня руки онемели от писанины. Мне ещё дали такое неразборчивое письмо, чтобы переписать в книгу.

— Какое письмо?

— Епископа Куявского к епископу Краковскому. А тебе?

— Я переписываю новости из Валахии, из канцелярии пана Лаского.

— Ещё думают, что это весёлое развлечение, — воскликнул светловолосый. — Слушай, Бонар, пойдём на рынок.

— А если придёт Дылды?

Дылдой называли старшего, который был сухой, длинный и молчаливый, лицо же было немного деревянного цвета.

— Товарищи по своей милости скажут, что нас кто-нибудь послал.

— По крайней мере не я.

— И ни я, — сказал тот, что писал.

— Им во что бы то ни стало хочется стать краковскими канониками! — сказал светловолосый.

Трудолюбивые ничего не отвечали.

— Идёшь, Бонар?

— Мне чего-то страшно, отложим на потом, а то ещё выгонят.

— Чего ты боишься? — запел светловолосый. — Пусть я, злосчастный бедняк, взятый из милосердия, которого могут ногами вытолкать, но ты родственник воеводы. Если бы я был тобой, я бы ничего не делал, только бегал по рынку, валял дурака и раз в день заявлялся бы сюда, чтобы показать зубы Дылде.

— Ты даёшь прекрасные уроки, — отозвалось несколько.

Юноша начал петь известную в то время песенку:

Шесть дней с удовольствием продаю,

Седьмой дьяволу отдаю.

— Ты извлёк пользу с переписывания, — сказал один.

— Как?

— Потому что ни откуда-нибудь, только из письма пана Ореховского ты узнал об этой песенке. Правда?

— Правда, и не имел покоя, пока её не выучил.

— От кого?

— От кого! Кто же такие мастера на песенки, как не жаки! Прочитав у Ореховского первые два стиха, я ходил с грошём в руке от жака к жаку, спрашивая, кто научит меня песенке. Пока не наткнулся на своего.

— Правда, было за что платить.

— Разве нет? Отличная песенка. Предпочитаю её песням Кохановского.

— Зачем Дылда пошёл к воеводе?

— Кто его знает! Отнёс два письма переписать, одно к пану Николаю Мнишку, другое к референдарию.

— Говорят, — прервал третий сбоку, — что у нас появится товарищ.

— Какой? Что? В самом деле? — слетая с подоконника закричал светловолосый. — Вот это для меня новость! Дай тебя поцелую!

И, взяв в руки голову сказавшего, он на полном серьёзе громко поцеловал её.

— По крайней мере тучи у нас немного рассеются! Вот поиздеваемся над новичком, вот состряпаем шутку. Я первый.

— Во-первых, — прервал тот, которого поцеловали, — что шутить над ним нельзя будет, потому что это не такой шалопай, как ты.

— Гм! А что, королевский сын?

— Почти в цель попал!

— Ха! Ха! Объясни мне эту загадку.

— Разные разности болтают. Но это князь, зовут Сломецким, или Соломецким, или чёрт его знает как, потому что с Руси.

— Соломерецкий, — поправил другой.

— Отличная фамилия для того, чтобы её вывернуть, — добросил светловолосый. — Буду всегда о нём помнить. Шломецкий, Сломецкий, Сломковский и т. д. Но каким же образом он относится к его величеству королю?

— Это сказки, но всегда они есть.

— Его пани мать очень похожа на королеву Барбару.

— А, я понимаю.

— И она была при дворе покойной королевы-матери.

— Ещё лучше понимаю.

— И дядя ребёнка не хочет признать его племянником. Я слышал даже, что он очень хочет голову ему свернуть.

— Хорошо, будем пугать его паном дядей.

— Такого бедолагу? — спросил другой. — Ведь он недавно ещё был жачком и попрошайничал хлеб на улицах.

— А это как?

— А это так, что мать, должно быть, его выслала, бросила, отреклась, чтобы постоянно нападающий на него дядя оставил его в покое.

— О, глядите, суровый дядя!

— Приятель Зборовских, этого достаточно.

— Зборовчик! Я понимаю, почему воевода берёт мальчика под свою руку.

— Но и тут в Кракове настигли бедного князика и схватили.

— Он чудом ускользнул.

— Мне любопытно его увидеть, этого жачка-князя! Кто знает, может, и не будем его преследовать. Так, только немного, поначалу. Он должен рассказать всю свою историю, потому что я ужасно любопытен.

— Тебя она интересует?

— Интересные истории я слушал бы всю ночь. Но у нас с ними проблема.

— Почему проблема? — прервал тот, который писал. — Если бы ты хотел читать, нашёл бы их достаточно.

— Где?

— В хрониках.

— Это прекрасная история! Как король к королю посылал, король с королём бился, король королю дал дочку, взял кусок страны. Речи, над которыми нужно зевать до вывиха челюсти, письма, полные политики, и такие холодные, что, взяв их, пальцы мёрзнут.

— А ты читал историю пана Тенчинского в Испании, которую вчера Бонар переписывал?

— Нет! Но я не любопытен.

— Ведь от неё волосы на голове встают… как его хотели убить.

— В самом деле?

— Вот послушай, если угодно. Прочитаю тебе.

И, взяв со стола книгу, один из молодых людей сел с ней у окна, остальные вокруг, а светловолосый, прицепившись за железную решётку, склонился на двор.

IV

Ян из Тенчина в Испании

— Вы знаете, господа, — обратился читающий к своим слушателям, — как пан Ян из Тенчина с позволения и по приказу своего милого пана родителя отправился в путешествие, сначала на двор императора Фердинанда, где долгое время жил подростком. И хотя он мог там достаточно насмотреться рыцарского искусства и выучить его, одного этого ему было не достаточно. Позже он подумал, как бы ему отправиться в странствие по отдалённым христианским краям, чтобы увидеть hominum mores.

— Если бы меня кто-нибудь взял, хотя бы слугой, — сказал светловолосый, — я бы на конец света пошёл.

— Молчи и не мешай.

— Молчу.

Сказав это, светловолосый вытянулся и начал мелом рисовать голову осла на жупанике задом к нему стоящего товарища.

— Милый пан отец, — говорил далее державший книгу, — доставил сыну удовольствие, похвалив его желание, выхлопотал ему у короля письма из канцелярии к другим дворам, также у пана Тенчинского было письмо императора к королям и князьям разных земель, к папе, к испанскому и французскому королям, к английской королеве, королю португальскому и многим другим.

— Раз уже есть письма, пусть двинется в дорогу, — произнёс светловолосый весь в мрачном ожидании того, как его будут мучить.

— Что последует дальше, об этом как раз повесть пана Тенчинского, которая записана в той фамильной книги, сохраняемой веками, чтобы вписывать в неё великие и достойные памяти истории. Пан воевода получил разрешение… Слушайте. Это как раз будто говорит сам пан Тенчинский.

— Мы слушаем.

— «Не буду вам рассказывать, — читал юноша со страницы, — какая великая удача служила мне в скачках и турнирах на каждом дворе, а лучше напомню только, что неблагоприятного со мной случилось в испанской земле. Поскольку, выхлопотав себе в Риме у папы, сообразно со своими планами, письма к королям других государств, отдохнув в этой славной столице, где нашёл столько любопытных вещей, достойных того, чтоб их увидеть, присмотревшись к обычаям итальянского народа, весьма примечательным и чудесным, я надумал ехать дальше.

Только послушайте, что со мной случилось во французской и испанской землях, где я был на волосок от смерти, но по Божьему предопределению жизни не потерял, потому что после стольких успешных дел были провалы и несчастья, как это бывает в странствиях. Сначала проезжали через Францию в Испанию по земле, называемой Гасконской, где народ очень зол и мстителен за веру.

Приехав к морю в один из городов, названия которого уже не помню, мне захотелось устриц. Тогда я сказал постулону, чтобы, набрав их в мешок, вёз за мной; он их положил в мешочек, прицепил к лошади и двинулись в дорогу. Мы выехали из того города и уже были в мили от него, как сейчас помню, в чистом поле, когда постулон начал замедлять шаги своей лошади и отставать от меня. Я напомнил ему, чтобы шёл быстрее, но он не хотел слушать, я повторил во второй раз и в третий, но он только оглядывался и плёлся так же, как прежде.

— Раз так, — сказал я ему в гневе, — останься, а я поеду дальше без тебя.

На это он снова возмутился, стал ругать меня разными местными изысканными проклятиями и вдобавок угрожать. Наконец, бросив тот мешок устриц, он схватился за шпагу, которая была сбоку, и подскочил ко мне.

В необходимости я померился бы силами с простым плебеем, и поэтому также потянулся за шпагой. Но, слезая с коня, моя нога как-то застряла в широком стремени так, что я не мог вылезти; воспользовавшись этим, постулон нанёс мне такой удар по руке, как только руку не отхватил! Тут я, достав ногу и освободившись от коня, подбежал к нему и нанёс ему один и другой удар, пока он не начал истекать кровью, после чего, быстро сев на его коня, на котором были мои немаленькие узелки, я поскакал к постам.

Я боялся, как бы в этом чужеземном краю я не ответил за эти раны в соответствии с законом, я очень забеспокоился, когда меня спросили о постулоне. Но я их отправил тем, что у него захромал конь, и он был вынужден отстать, стало быть, он едет налегке, отдав мешки. Однако, спеша, прежде чем приехал тот постулон на другом коне, хотя был уже вечер, я мчался навстречу ночи и всю ночь без отдыха.

Но то было только начало тех приключений, которые ждали меня на испанской дороге. Дальше до Вальядолид я ехал спокойно, получая деньги в банках, куда милый пан родитель посылал мне их на руки купцам.

Уже последний пост перед Вальядолид, а был уже поздний вечер, мы заехали в один трактир, который там называют posada, чтобы отдохнуть. Появился хозяин и, поднося ко мне фонарь, мгновение стоял удивлённый, потом, кланяясь, воскликнул:

— Мне приятно приветствовать у себя графа из Тенчина.

Я с удивлением огляделся — откуда он меня знал? Но я тоже его сразу вспомнил. Этот испанец во времена моей юности был на императорском дворе, человек добрый и спокойный. Тогда он стал проявлять ко мне великое дружелюбие и очень гостеприимно задерживать у себя, не пуская дальше. Я хотел сразу в тот вечер ехать в Вальядолид, но он не дал мне выехать.

— Граф, — сказал он, — дайте уговорить вас остаться на ночь, потому что я неспроста вас задержу. Город Вальядолид охвачен сильным пожаром, сейчас иностранцу опасно выезжать и показываться там, где народ, разъярёный от несчастья, любого готов заподозрить, что это его рук дело, особенно, что расходятся слухи, что поджигателями были какие-то не здешние люди, враги страны. Поэтому, — прибавил он, — вы переночуете у меня, а завтра я вас с утра провожу в город.

Тогда, подумав, я решил переночевать у него, особенно принимая во внимание его уважение ко мне; и так при воспоминаниях об императорском дворе, по которому этот испанец вздыхал, потому что собрал там приличные деньги, пьянка протянулась до ночи, и я, который хотел встать как можно раньше, проспал до полудня, и выехал только после утреннего обеда. Как и обещал тот испанец, он сам проводил меня в город. Чуть только мы к нему приблизились, заметили чёрный дым над ним и жёлтое пламя, все площади и улицы выгорели дотла, когда пожар кончился. Среди этой трагедии кучками плелись разные прокопчённые, оборванные люди, устраивая беспорядки, как это бывает в подобных случаях. Но мой испанец ловко объехал со мной группы погорельцев, когда, избегая их, мы попали из огня да в полымя, как обычно говорят. Потому что мы наехали на тех, кого называют Aguzeli (Alguazil), которые якобы являются гвардией locum tenenti этого города.

Те сначала начали нас спрашивать, кто мы такие? На что испанец, который меня знал, отвечал им, что я был известным иностранцем, путешествующим ради своего интереса. Они плохо это поняли, или, может, не хотели поверить; стали снова расспрашивать; я сказал им своё имя и с добавлением, потому что так бесцеремонно на меня напали, как какие-нибудь злодеи. От этого они впали в великую ярость и, не слушая хозяина, бросились нас окружать. У меня не было времени воспользоваться шпагой, потому что их было много; затем они ссадили нас со слугами с коней, растегнули дорожные сумки, один отобрал у меня шпагу, когда я защищался, другой схватил за кошелёк, который я носил у пояса, другой — за шапку с богатой бляшкой, но её я всё-таки не отдал, защищаясь в толпе, как мог.

От меня бросились к слуге, к поясу которого были привязаны на верёвке ключи от всех узелков; сначала их хотели у него отобрать, но я, увидев это и зная, что, если бы их отобрали, мы легко могли бы погибнуть, потому что за этими ключами были бумаги и письма, из которых я мог дать представление о себе, сам схватил эти ключи рукой. Подскочил один из того сброда и стал вырывать их себе — я не даю. Он, достав меч, грозился мне отсечь руку.

— Отруби руку, не дам.

Пока он прицеливался, постулон с хозяином начали его усмирять, и он ушёл. Я полез за ключами и взял их себе. Так меня Господь Бог уберёг от увечья; но иначе я сделать не мог, зная, что там много невинных людей гибнет таким образом, когда, поймав, расхищают вещи, письма сжигают, и наконец самого убивают. Вот, когда это происходило, в городе было сильное замешательство по причине купцов, которые не могли понять, кто устроил такой пагубный огонь. Поэтому хватали любого чужеземца и мучили, дабы чего-нибудь узнать.

Когда я не дал ключей, эти люди по кругу меня обступили, и собралась большая толпа народа со всех сторон, который видел, как меня начали тормошить. Альгвасилы схватили меня и хотели отвести по горящим ещё улицам к губернатору города, а моих слуг отдельно; нас вели, словно каких-нибудь разбойников, крича и страшно угрожая. Тот хозяин с моими слугами и постулон шли также, поскольку постулон должен был вернуть назад лошадей.

На повороте улицы, среди толпы и гвалта, я, что едва от сильного позора осмелился поднять глаза, вижу, едут на конях какие-то нарядные и выглядящие панами рыцари; увидев толпу, они остановились. Я поглядел во второй раз и удивился причуде Провидения; гляжу ещё — скачет ко мне один из них.

— Что это? Граф из Тенчина? Не ошибаюсь?

— Я, вы не ошибаетесь.

— Почему вас ведут? — крикнул мне другой, и они задержали эту гвардию.

— Разве я знаю, — сказал я, — за что на вашей родине тихий путешественников останавливают и грабят?

Тогда они начали кричать на солдат, но это не помогло. Были это Conte di Luna, знакомые мне с императорского двора, где мы были вместе с придворными слугами: Дундиан, Мамылча и Робулус, мои большие друзья, с которыми я раньше познакомился. Они сразу спешились, надели мне шапку, которую сорвал один из тех слуг, приказали своим слугам разогнать эту гвардию и, взяв меня с учтивостью к себе, сами отвели к наместнику.

Я так был раздосадован этим своим позором, что, когда мы пришли к нему, я не поздоровался с ним вежливо на испанском языке, а по-латыне. Тот спросил меня:

— Вы немец?

— Я поляк, — отвечал я, — граф из Тенчина.

Потом дали показания мои товарищи, но он требовал доказательств и просил показать мои письма. Я сказал, что не могу этого сделать, потому что у меня всё забрали, и узелки, и письма. Он приказал принести их, а были они к моему счастью у датчанина Маурики, одного из тех товарищей, что я встретил, вместе с которыми служил императору, за что благодарил Бога. Потому что, если бы их захватили другие люди и осмотрели сами, нашли бы там две вещи, которые могли бы мне навредить. Во-первых, книги моего слуги Целиуша, отец которого, большой еретик, живущий в Базеле (его звали Celius secundus Curion), издал их с Валдеем (Иоанном) против папы. Если бы те напали, слуга несомненно пошёл бы на костёр, да и пану Господь Бог знает, что бы досталось. Во-вторых, в тех узелках у меня было несколько пороховых ракет, а, увидев их, меня бы без всякой жалости сожгли, если бы они предположили, что ими я сжёг город. Всё-таки эти ракеты в узелке были обёрнуты в рубашку; а по той причине, что около того времени сожгли несколько городов, и горел именно Вальядолид, где, как говорили, был поджёг, я бы страдал невинно.

В этом узелке были также письма к английской королеве, увидев которые, наместник спросил меня, какой я был веры. Я сказал, что был католиком. Conte di Luna с другими свидетельствовали, что так и было. И хотя я в доказательство показал ему письма, где написано, кто я такой, раздражённый мои ответом, он отправил меня в тюрьму, до королевского приказа. Знакомые стали просить его, чтобы он отпустил меня на их поруку, но и этого он в раздражении сделать не хотел, а задержал меня в неволю, где я хорошенько вкусил горя. Я писал тогда ксендзу Петру Вольскому Дунину из дома Лабенцёв, который в то время был в дипломатической миссии на испанском дворе от короля Сигизмунда Августа, а когда до него дошли мои письма, меня приказали немедленно освободить, чего наместнику пришлось исполнить, только не хотелось.

Итак, я ехал к королю с жалобой на этих разбойников, которые останавливали на дороге спокойных людей, и получил правосудие, и даже, испытав королевскую милость, получил значительные подарки. У меня было там и на королевском дворе приключение. Там был испанец, некий Корнеро, он был моим другом, я бывал у него, он у меня в гостях с другими, с которыми мы часто играли. Однажды этот испанец проиграл мне немаленькую сумму, но он очень о ней пожалел и хотел вынудить меня, чтобы я её вернул ему. Однако он этого не добился, угрожал мне, над чем я с верой в себя ещё подшучивал. Однажды вечером я возвращался от приятеля по улице, а темно было, хоть глаз выколи; вдруг почти перед гостиницей мне заступают дорогу несколько человек, обёрнутых плащами, желая меня оскорбить. Всё-таки я был осторожен, достал шпагу и прижался к стене. Эти наёмные убийцы подсакивают ко мне, я так принялся их рубить, что они убежали; сам Корнеро, раненый в этой стычке, показал тыл и больше ко мне не приставал.

С этого приключения какое-то время omnia feliciter succedebant. Я вознамерился ехать в Португалию, где тогда царствовала одна королева, правя королевством по причине несовершеннолетия короля. Там по Божьему приговору меня уложила в постель тяжёлая болезнь, лекари уже почти не надеялись на моё выздоровление, но при хорошем уходе на дворе королевы, от которой я получил немало доказательств милости и сердца, также старанием кардинала Мальвеци силы вернулись, только не так скоро.

Оттуда я вновь вернулся в Испанию — и случилось мне ехать через Гранаду, бывшую столицу мавританских королей, где славные здания, возведённые рукой неверных, удивляют почти волшебной красотой. Проведя там несколько дней, под вечер я выехал из города в дальнейшее путешествие. Чуть только мы с погонщиком остановились в лесу на отдых, когда я увидел значительную кавалькаду моих знакомых, которые мчались за мной, желая ещё задержать меня для приятельского застолья. Однако из-за спешки я не мог больше времени провести с ними, и даже не хотел быть узнанным. Поэтому, закрыв лицо плащом, я притворился слугой, слуге же велел быть господином, и так эта молодёжь меня миновала, только взглянув на меня. Прежде чем, отдохнув, и я пустился в дорогу, подумал, что, может, будет лучше остальной путь проделать слугой, а Целиуша сделать господином. Ибо Целиуш ххорошо знал языки и традиции разных земель, с грубыми и простыми людьми отлично мог контактировать.

Переодевшись в соответствии с этой идеей, мы въехали в горы, которые тянуться за Гранадой; они называются Сьерра Невада, их верхушку покрывает вечный снег и лёд, откуда даже летом для охлаждения воды бедные люди свозят в города глыбы льда.

Мы как раз наткнулись на глубокий ручей и половодье в лощине. Я спрашиваю перевозчика: „Можно ли через него пройти?“ Молчит. Я спросил его второй раз: „Проплывут ли мулы?“ Он только покачивает головой и показывает, что это будет трудно. Я тогда всовываю ему в руку серебряную монету, чтобы он поехал проверить. Он поехал на одном муле. Пока мы ещё около берега пробовали и договаривались, наступила ночь, но, к счастью, была луна и ясно светила, как специально. Проводник был уже на другой стороне и звал нас, чтобы плыли за ним. Тогда я направил к воде своего мула, но он не хотел идти, я начал его бить — он просто стоит, как говорится, упрямый осёл, слуги начали бить его палками, но и это ничуть не помогало. Между тем проводник с другого берега кричит, чтобы мы плыли быстрей, потому что на нас могут напасть бродящие мавры и убить. А мул так и не хочет идти в воду. Тогда Целиуш, который играл роль пана, пробует сдвинуть своего мула, не пойдёт ли за ним и мой легче? Он загнал его в воду, но сразу у берега погрузился, упал с седла, так что его совсем было не видно, и только его мул выплыл на верх, потому что вода его вынесла, и мы видели, как он плыл, неся на спине мою шкатулку с морским котиком, которого я из любопытства вёз в наши края.

Когда это происходит, а я очень переживаю за Целиуша, прибежал какой-то сброд с факелами. Этот бурный поток, идущий с гор, немного сошёл, стали искать слугу, но не нашли, нашли только мула, которого унесло течение и прибил к одному дереву у берега.

Затем, собрав, что осталось с той несчастной переправы, мы с этими холопами отправились в город, где была харчевня. Тогда сразу разошлась информация, что утонул какой-то иностранный господин, от которого остались только слуги (потому что я, как вы знаете, был одет слугой). Старшина той деревни начал меня интриговать, отобрав все вещи, узелки и драгоценности и что только было со мной. Той ночью меня держали под стражей, а на следующий день, собрав своих людей, пошли искать утопленника. Целиуша нашли далеко от того места, а с ним узелки с моей дорогой одеждой и упряжью для коней, также на нём одежду с золотом, несколько колец на его пальцах, другие в кармане. Пошли спрашивать погонщика мулов, который сказал, как знал, что тот был пан, а мы слуги.

Тогда старшина этой деревни всю клевету возложил на нас, что мы специально утопили своего господина, и угрожал нас всех убить.

Я очень настойчиво его просил, чтобы послали за доказательствами к губернатору, до которого было только две мили, но этого он не хотел сделать, потому что там такой обычай, что каждый себе господин. Меня вместе с людьми посадили в колодки. Это было, если не ошибаюсь, в среду, так что я и четверг провёл в строгом заключении, и я хорошо понял, что тот старший специально хочет нас убить, чтобы забрать узелки с дорогими вещами, потому что, когда мы обращались к нему по-испански, он даже не хотел нас понять.

Я там уже поручил себя Богу и Его Пресвятой Матере, всю ночь не спал, очень беспокоился, вспоминая о своём родителе и доме, думая, что тут, на чужой земле, придёться умереть, не благородной смертью, а смертью разбойников, предателей, мужланов. Моя голова горела от беспокойства. У меня не было никакой надежды.

Как-то утром в пятницу пришли слуги старшины, холопы и толпа отвести нас и без суда убить из-за этих жалких драгоценностей, которых им захотелось, как то одежда с золотом, которую я носил при дворе испанского короля, несколько цепочек, браслеты, кольца, запонки. Но на моё счастье, когда они эти вещи вытаскивали из узелков, восхищаясь ими, все письма императора, короля испанского, короля французского, португальского и т. д., других князей и панов, мои паспорта испанские и португальские, что были в медной банке вместе, выпали. Хозяйка харчевни взяла их себе. Это сделал Бог. В пятницу утром в нашу тюрьму приходят холопы и палачи; лёжа на мокрой соломе, мы поручили души Богу.

Большой толпой ведут нас на казнь. Но только мы вышли за ворота того дома, начался лютый ураган, такой сильный ветер, что один другого в двух шагах не видел. Палачи поняли, что в такое плохое время нечего браться за дело, нужно пойти домой и подождать.

Тем временем в пятницу, когда это происходило, хозяин того постоялого двора, где мы сидели, сильно разболелся и лежал в постели при смерти, послали за ксендзем, чтобы готовил его к тому свету. Священник нас увидел и спросил, кто мы. Тогда я обратился к нему, как к духовному лицу, по-латыни, дал отчёт во всех делах, сказал о письмах, которые забрали у меня в коробке. Священник спрашивает, кто их взял.

— Они у хозяйки, — отвечал я.

Ксендз пошёл к ней, и она показала всё, как нашла. Ксендз посмотрел на них, а также и на печати, позвал к себе старшего и напал на него, как он посмел таких путников схватить и нападать на них. Затем, взяв нас и бумаги для более тщательного расследования, он поехал с нами назад в Гранаду.

Там он наверняка уж получил определённые сведения от капитана и других городских начальников, которые меня знали. Сразу послали в ту деревню за холопами, приказали нескольких поймать, все вещи вернуть мне, и даже хотели наказать смертью тех разбойников, что, наверное, сделали бы, если бы я их обвинил. Но какая была бы мне от этого польза?

Не теряя времени, причинённый мне вред и обиду я снова описал ксендзу Дунину Петру Вольскому, который был в то время послом в Мадриде.

Я уже столько страха натерпелся в этой испанской земле, что, конечно, хотел из неё как можно быстрей сбежать. После третьего ночлега от Гранады, в земле мавританской, по дороге к Севилье, я отправил вперёд слуг, которым приказал поспешить, потому что очень торопился и не хотел задерживаться в пути. Из них один вёл мула с поклажей и едой, потому что там мы попали в такой край, где если бы мы чего с собой не привезли, того бы не достали. Есть было нечего. Нам попались две дороги: одна налево, другая направо; мои слуги поехали налево, а я, не зная об этом, отправился направо, проехав хорошую дорогу. Я ехал на муле, потом зашло солнце, смеркалось. Почти через час я наткнулся на одну халупу, в которой нашёл только старую бабу.

А была эта хоромина расположена в горах и густых зарослях, в уединении и пустоши. Я начал расспрашивать бабу о дороге и постоялом дворе, та начала мне что-то рассказывать и показывать, но то ли из-за странного удобства, то ли по причине языка этого края, закрученного по-холопски, я не мог её понять. Увидев, что с ночлегом трудно, и людей моих нет, я хотел вывезти мула и ехать дальше, но из халупы на меня нападают несколько збиров, берут меня под руки, один схватил мула, другие впихивают в избу. Я стал сопротивляться, они ощупывают мне бока и то, что находят при мне, забирают. Один схватил кошелёк с деньгами (потому что часть их была со мной), другой — шапку с пряжкой, третий — кинжал и шпагу; более того, и кольца, которые у меня были на пальцах и в карманах, которые дали мне товарищи и добрые приятели, паны и императорские придворные, отобрали.

Так что я остался в одном обычном кабацике, к которому они также уже начали очень красноречиво привязываться, как бы его содрать с меня. Я хочу выйти из избы к мулу — двое идут за мной и следят, не давая ступить ни шагу. Я навёрстываю фантазией, но меня охватил страх, потому что я был у них в руках, как у палачей, пустыня большая, дорожка, по которой никто не ездил, никакой надежды на подкрепление; я уже догадался, что слуги, должно быть, поехали по другой дороге.

Затем я смотрю через дверь той комнаты, за ней вижу другую комнатку, выхожу туда, а один из этих негодяев идёт следом за мной. Нет возможности. Я взял вязанку соломы, которая лежала там на полу, будто хотел лечь спать (потому что уже была глубокая ночь), а того, что шёл за мной, я просил принести воды. Он вышел, а, выходя, закрыл за собой дверь, я её сразу подпёр колом, который был под рукой, а сам начал искать, как бы там сбежать. Там было небольшое окошко в лес, но оно было высоко в стене, до него было не достать. К счастью, какой-то камень лежал под ним близко, я подкатил его, подтянулся, пробую вылезти.

Трудно. Высовываю руку, потом голову, и, едва протиснвшись через окно, я упал на двор и побежал в заросли. Там мне дорогу перегородила речка. Вхожу в воду по пояс. Это была речка, как это не редкость в этой стране, в окружении скал, что нагнулись над ней в разные стороны. Озираюсь по сторонам, куда там можно спрятаться. Бог дал мне разглядеть отверстие в скале над водой, которое было недоступно, только через неё. Я как можно скорей туда влез, сжавшись и согнувшись.

Не прошло и четверти часа, слышу звук голосов у берега за собой, начинаю невольно дрожать от страха и холода, потому что был без всякого оружия. Вижу свет, падающий на воду, и те збиры с факелами идут следом и ищут меня.

Думаю: „Боже, как ты спасал меня не первый раз, спаси и теперь!“

Я начал молиться про себя. И так, по Божьему предопределению, поискав меня какое-то время, они ушли снова. Только тут я явно убедился, что речь была о моей жизни.

Было уже далеко за полночь, я начал вылезать из моей дыры назад, и побежал по дороге, откуда приехал. Луна светила ясно, я был вынужден пробираться кустами, чтобы погоня меня не увидела; уже поздно ночью, ближе к утру, я увидел на дороге кавалькаду из нескольких всадников на лошадях и на мулах, колясок и людей, которые, встав рано утром, выбрались в дорогу. Я, торопясь, выхожу к ним, а какой-то дворянин с женой зовёт меня.

Я к нему. Он спрашивает меня, почему моя одежда так разодрана. Я начинаю ему рассказывать моё приключение и давать обо всём отчёт. Тот дворянин дал мне сразу коня, ссадив своего слугу, и мы вместе поехали в ту халупу. По дороге мы вступили в деревню, которая была неподалёку в горах, дабы взять с собой людей для поимки разбойников, но, прибыв на место, мы уже никого в ней не застали, кроме той бабы, которую забрали с собой».[3]

— Что? Уже конец? — спросил светловолосый.

— Конец.

— А я бы до вечера слушал.

Двое пишущих пожали плечами.

— Жаль, что меня там с ним быть не мог!

— Чтобы утонуть, как Целиуш?

— Я не дался бы воде, я лёгкий.

— Потому что должен висеть…

Все начали сильно смеяться, когда затем дверь отворилась и в залу вошли две особы.

V

У Фирлея

Напуганная угрозами брата, княгиня не знала, что ей делать с сыном, когда в самую пору пришёл пан Чурили. Он был привязан к семье, с которой его отец и дед были связаны узами родства. Старый шляхтич думал только о том, как бы эффективно помочь княгине, которую считал своей госпожой.

Поэтому он немедленно принялся выслеживать шаги, связи, дружеские отношения и чуть ли не мысли князя Соломерецкого. Незнакомцу было легко будто бы случайно задобрить придворных, ни о чём не догадывающихся. От них он сперва узнал, что их пан является закадычным приятелем Зборовских. Эта новость подала ему мысль прибегнуть к помощи Фирлея. С этим он пошёл к княгине; а оттого что семья Соломерецких имела какие-то старые связи с Фирлеями, вдова живо и с огромной благодарностью ухватилась за данный совет. Пан Чурили настаивал на том, чтобы, не полагаясь на другие стимулы, она не забывала поведать о дружбе Зборовских с князем. Это было верное средство заинтересовать воеводу.

Шляхтич не ошибался. Воевода всё холодно выслушал, но, когда княгиня упомянула, что её преследователь верит в помощь Зборовских, он гордо сказал:

— Ваша милость, можете рассчитывать на меня. Вашего сына я беру к себе, посмотрим, осмелятся ли его тронуть князь и паны Зборовские.

— Брат мой, брат мой, — отвечала вдова, — отважится на всё. Разве он не подкупал слуг, не подсылал убийц, не пытался похитить бедного ребёнка? Не сопротивляется королевской воле?

— Посмотрим, — сказал Фирлей, потирая седой ус, — кто тут в Кракове господин: Зборовские или я. Ваш сын останется у меня. Ему будет не стыдно, так же, как и другим, начать с моего двора, поучиться, потереться среди людей; а туда рука врагов не дотянется. Вы останетесь в Кракове?

— Хотя мне срочно надо на Русь, буду ожидать его величество короля.

Фирлей грустно покачал головой.

— Я должна также послать гонца в Рим для восстановления доказательств моего брака, отправленных туда ксендзем Хаусером несколько лет назад.

— Как вы называете этого ксендза? — спросил воевода.

— Хаусер.

— Что-то эта фамилия мне знакома. Я о нём слышал. Он не вернулся назад, на родину.

— Вы что-нибудь знаете о его судьбе? — живо прервала княгиня.

— Если бы вы мужественно перенесли, я бы вам поведал.

— Пусть я по крайней мере узнаю, есть ли у меня надежда, или нет.

— Никакой, княгиня. К несчастью, ксендз Хаусер выбрался из Рима в Грецию, хотел посетить Азию и святые места, хотел немного попутешествовать по свету, как и я делал в молодые годы.

— Что же с ним случилось?

— Не отчаивайтесь, — прибавил Фирлей, — но мы точно знаем, что он попал на море в руки турецких морских негодяев, которые его вместе с другими захватили в рабство. Сначала у турок на галерах, потом у татар, куда его продали как способного толмача, жил довольно долго. Посылал весточку на родину, прося о выкупе, но никто об этом не подумал. Он, должно быть, умер в неволе.

— А с ним последняя моя надежда! — крикнула княгиня с отчаянием и начала плакать.

— Послушайте меня ещё, — прервал Фирлей, соображая. — В Риме ксендз Хаусер должен был сделать то, что ему поручили. Значит, след этого дела там остался и можно вынуть из акта курии доказательства.

— Вы думаете, пане воевода?

— Да, и напишу об этом кардиналу Коммендони. Ему весьма важно задобрить нас, чтобы для меня не мог этого сделать.

Соломерецкая не могла выразить своей благодарности воеводе.

На следующий день Станислав, князь Соломерецкий, молодой, шестнадцатилетний парень, одетый в чёрное (потому что княгиня дала клятву другой одежды ему не давать, покуда не будет признан семьёй), пошёл с матерью во дворец пана Фирлея. Старик поглядел ему в глаза, доверчиво погладил по голове и велел позвать старшего секретаря.

— Слушайте, — сказал он ему, когда сухой и длинный (прозванный Дылдой) воеводинский пан писарь стоял у двери со смиренным поклоном. — Слушайте, пане Вербета, вот наш родственник, князь Соломерецкий, которого мать отдаёт мне в опеку и поручает мне. Этого ребёнка преследуют, угрожает семья, связанная со Зборовскими. Не спускайте с него глаз. Ему могут сделать что-нибудь плохое. Я поручаю его вам. Пусть учится в нашей канцелярии, пусть общается с людьми, пусть будет честным, как вы, и, как отец, отважный, благородный.

— И я вам его поручаю, — прервала, подходя, мать и, снимая с пальца драгоценное кольцо, подала его пану Вербете, который смотрел на него большими глазами. — Примите этот тривиальный подарок от матери, чтобы, взглянув на него, вспомнили о её просьбе. Я вам отдаю самое дорогое моё сокровище.

Несмотря на патетичность этой сцены, которая была облита слезами княгини, несмотря на суровый облик воеводы, глядя на пана Вербету, можно было с трудом удержаться от смеха.

Был это худой, уже старый мужчина, с чрезвычайно серьёзным лицом, смелыми глазами и такой незгибаемый, крепкий, я бы сказал: деревянная кукла. Anima damnata воеводы, исполнял его приказы с чрезвычайной точностью, не понимая, что им что-нибудь может препятствовать. Опытный в написании писем и канцелярской форме, молчаливый и хранящий тайну, как камень на дне, неженатый, неприхотливый, целикой преданный работе, не жаждущий развлечений, был это род инструмента, уже так накрученного привычкой, что иначе думать и делать не умел, только согласно своей форме, принятой лет двадцать назад. Мы добавим, что пан Вербета практически всю жизнь провёл в канцеляриях, где его уважали, и из которых выйти на более высокое место не желал.

Прямо до пренебрежения скромный в одежде, не придающий значения внешности, в выцветшем гранатном контуше, в длинных тёмно-красных сапогах, перевязанный простым шёлшковым поясом, пан Вербета никогда не имел в своей собственности другого сокровища, кроме перстня-печатки с тысячелистником, никогда не мечтал о кольце. Поэтому, когда княгиня подала ему драгоценный подарок, он состроил такую беспокойную гримасу, так поглядел по воеводу, в таком испуге отпрянул, что Фирлей сам, улыбаясь, сказал:

— Почему бы вам его не принять?

Вербета взял, наклонился поблагодарить, но, имея уже перстень в руке, он совсем не понимал, что с ним делать. Ему даже не пришло в голову надеть его на палец. Пальцы пана Вербеты были худые и длинные дощечки, покрытые светлыми волосами, испачканные чернилами и совсем отказывающиеся от всех украшений.

Бедный писарь начал с намерения спрятать перстень за пазухой, но сообразил, что оттуда он может выпасть, потом подумал о кармане, карман был, возможно, дырявый; не зная, что с ним делать, он, наконец, надел его на палец. А оттого что перстень на пальце крутился и грозил упасть, пан Вербета должен был сжать его в ладони.

Вся эта потешная сцена длилась одну минуту и княгиня, очень занятая ребёнком, совсем её не видела; воевода, который её предвидел, зная своего достойного писаря, невзначай улыбался.

— Будьте уверены, — прибавил, глотая слюну, смущённый писарь, — что буду смотреть за князем, как…

Он хотел сказать: «как за собственным ребёнком» — но в то время, как говорил, ему показалось, что это будет слишком мало, и, заикаясь, сказал:

— Как за самым святым депозитом.

— Я в этом уверен, — сказал воевода. — Я знаю тебя и могу ручаться. Мы назначим князю комнату подле моих и не будем спускать с него глаз.

— А теперь, — прибавил Фирлей, — пусть пойдёт познакомиться с товарищами. Не обидит его общество доброй шляхты Бонаров, которые мне приходятся родственниками, Скренских, Пононтовских и Горков. Любой шляхтич и немало княжеских имён начинают и учатся на дворах своих братьев, как потом составить собственный двор.

Станислав по знаку матери покорно, как старшего и опекуна, поблагодарил воеводу, поцеловал мать, которая сделала над его головой знак святого креста, и вышел с паном Вербетой.

В это время отворились двери залы, как мы поведали в конце последней главы, и в сопровождении старшего секретаря вошёл князь Соломерецкий.

Светловолосый юноша съехал с подоконника на пол, все бросились к столику, а пан Вербета, состроив торжественное выражение лица, со стиснутой в кулак рукой, (потому что в ней всё ещё держал кольцо) сказал собравшимся:

— Вот, господа, новый товарищ, князь Соломерецкий, которого мне специально порекомендовал воевода, которого я специально вам рекомендую, который заслуживает, который…

Пан Вербета совсем не был красноречивым, писал легко, но простой беседы поддержать не мог, тем более когда нужно было выступить торжественно. Поэтому на этом представление окончилось.

Все с любопытством обратили глаза на новоприбывшего; довольно робкий, особенно памятуя о жаковских отруцинах, он боялся и там чего-нибудь подобного. Некоторые из мальчиков поглядывали на него с явным желанием прицепиться, но всех разоружила исполненная мягкости, благородного выражения, глубокой грусти и в то же время какой-то юншеской важности физиономия князя.

Первый, светловолосый Ян Шпет, привлечённый симпатичной внешностью, заговорил потихоньку:

— Садитесь, мы познакомим вас с нашей работой. Это не трудно.

— Князь, — прервал пан Вербета, — не будет обязан выполнять какую-либо работу, я хочу, чтобы он только к ней присматривался. Это никогда не помешает.

— Почему же я не могу разделить работу наравне с товарищами? — отвечал Соломерецкий. — Напротив, я прошу вас назначить мне.

— Это потом, если захотите, потом. Пока присмотритесь.

В эти минуты уважаемый пан Вербета почувствовал, что забыл ключ от своей комнатки, и, по-прежнему держа в руке кольцо, молча вышел из залы.

Несмотря на большое желание немного пошутить и помучить пришельца, как было принято, все почувствовали к нему такую симпатию, что никто не осмеливался к нему приставать. Слухи об опасности, преследовании также сыграли в этом немалую роль.

— Хотя бы, — шепнул пан Пононтовский Шпету, — нужно, чтобы, как полагается, ты устроил нам застолье.

— Может, не на что? — спросил светловолосый. — Давай оставим его в покое.

— Где там! Ведь по королевскому письму вернули имения. Ну! Расскажите ему о традиции.

Станислав расслышал эти слова.

— Я очень прошу, — сказал он, обращаясь к говорившим, — расскажите мне об обычаях. Я был жаком, сделали мне очищение; может, этот обряд и у вас совершается?

— Нет, не бойся, но для знакомства с товарищами.

— У меня отдельное жильё и всякие приготовления. Значит, разрешите пригласить вас на вечернюю игру?

— Именно, именно, — воскликнул Шпет, хлопая в ладоши, — потому что и время для этого. Жачки веселятся (без преувеличения), когда разыгрывают рождественскую мистерию, мы должны тоже прилично развлекаться. Беда только, что сегодня канун.

— А значит, завтра!

— Согласен, первый день праздника.

— Значит, будете любезны?..

— Будем любезны съесть и выпить то, что дашь нам, — ответил Шпет. — А теперь, если вам интересно, садитесь, ваше сиятельство, к столу; я вам покажу, что мы делаем. Вот: старшие пишут письма, мемориалы, универсалы и т. п., мы их переписываем. Мы переписываем также разные интересные memorabilia, диариуши и т. п. Но не всегда же сидеть за письмом, это не пристало бы шляхтичу, особенно тем, кто не думает стать монахом и на канцлерство не смотрит. У нас есть кони, оружие, у нас есть широкий двор, скачем иногда, сражаемся на копьях, стреляем в турка и занимаемся рыцарским поприщем. Господин воевода даже очень мило на это смотрит. А вы, ваше сиятельство, знакомы с этим ремеслом?

— Я никогда не изучал его; скорее смогу писать, чем рубиться и управлять конём. Я только должен начать изучать рыцарскую науку.

— У тебя хорошо получится; есть тут старый Смогульсский, который тебя быстро и идеально подготовит к сабле и коню. Но, — добавил Шпет, — если тебе это не трудно, поведай свою историю. О тебе говорят, что ты испытал немало бед.

Стась покраснел, но не мог отказать — это было бы отсутствием доверия; начал рассказывать товарищам то, что мы уже знаем из прошлых глав.

Двое старших перестали писать и слушали.

VI

Рождественская ночь

Во всём христианском мире Рождество отмечается торжественно, радостно; ибо эта великая годовщина дня, когда родился Спаситель, которому суждено было вывести мир из состояния падения для борьбы и победы над грехом. В стародавние времена, когда ещё дух веры глубже проникал в сердца каждого, этот праздник и другие отмечали с гораздо большем волнением и религиозным пылом.

Рождество, Пасха, Троица были днями веселья для всего края, а особенно для народа.

Реформация XVI века немного изменила традиции, отбрасывая большую часть обрядов, якобы вдохновлённых идолопоклонством.

Но и реформа с народом, с вечными памятками сразу резко порвать не могла. То, что поздней полностью отбросила, поначалу должна была терпеть. Хотя двор воеводы Фирлея был уже полностью протестантским, его жена-католичка, много домочадцев и придворных того же вероисповедания отмечали праздничные дни согласно старой традиции. Накануне Рождества для католиков-придворных накрыли отдельный стол, который заняла со своими домочадцами красивая и молодая Мнишкова, последняя жена Фирлея.

На зимнем небе показались звёзды, накрыли на стол и для бодрствующих и ожидающих Рождества христиан началось скромное, при некоторой изысканности, застолье; оно началось с приломления оплатки и пожеланием счастья.

Наступающий праздник всем давал хорошее настроение и, несмотря на уважение к воеводине, которая, впрочем, сама с трудом могла согласовать важность матроны с молодым своим возрастом, придворные в конце начали улыбаться и наполовину тихо говорить. Уже поздним вечером встали из-за стола, но никто из католиков не думал идти спать, все, стар и млад собрались идти к Соломерецкому, которого сразу полюбили, и ожидали часа пастырской мессы.

В прошлом, особенно в городах, считали обязанностью присутствовать на этом ночном празднике, с которого, поздравляя друг друга, весело разбегались по домам спать до утра.

Придворные-католики князя-воеводы, придерживаясь обычая, также планировали направиться в костёл. Около полуночи все пошли, вместе с воеводиной, которая ехала в костёл Девы Марии.

Улицы Кракова не спали. Во всех окнах горел свет, никто, кроме реформатов (и то не всех), не уснул, колокола звонили с высоких костёльных башен, окна панских домов полосками жёлтого света пронзали покрывало чёрной ночи. Всадники, пешие, разговаривая, с факелами, с роговыми и бумажными фонариками в руках спешили на пастырскую мессу. У костёльных дверей звучала дедовская песнь и просьбы дать милостыню.

На тёмном фоне неба, искрящегося от мороза, но без луны, мерцали бледные звёздочки, таинственно глядя на землю. С севера дул колкий ветер; остроконечные крыши домов белели от снега, он скрипел под ногами прохожих, а флюгеры башен и крылечков скрипели, вращаясь.

Толпы жаков перебегали с песнями улицы; ещё больше ломилось в костёлы. Началась месса. На Gloria с костёльных хоров, как было заведено, раздались голоса жаков, подражающие птичьему пению, рычанию животных, задудели крестьянские свирели.

Этот обряд, ныне вместе с другими заброшенный, говорил, что родился Господь, которого всякий зверь прославляет, которому вол и осёл служили первыми, первыми опустились перед ним на колени, которому пастушки поклонились раньше других.

Сейчас это, может, показалось бы смешным, и тогда уже смеялись над этими реформаты, но народ понимал значение голосов и молился горячей, слыша их.

Висевшие в часовне вертепы, к которым после мессы проталкивался люд, представляющие ребёнка Иисуса с яслях, Иосифа и Марию рядом с Ним, освещались зажжёнными вокруг свечами; они были представлены почти во всех, особенно в монастырских, костёлах. Возле вертепа звучала наша старая песнь, исполненная простоты и очарования:

Он в яслях лежит,

Кто побежит… и т. д.

Таких песен, по-настоящему весёлых, радостных, пели множество, и как у могилы Спасителя стонала скорбь Матери и плач христианской души, изданный простыми, но поэтичными словами, так у яслей весь мир пел птичьим голосом радости.

Вероятно, наши отцы были сильно поглощены верой, раз создали эти набожные песни, каким равных, возможно, нет ни у одного народа.

Некоторые пасторальные песни, так несправедливо осмеянные, являются шедеврами чувства и волнуют больше, чем самая возвышенная молитва. Они смешны только тем, которые никогда не верили, они не могут оценить чувства, и всё, чего не понимают, сбывают насмешкой.

Весело, с удовольствием, со смехом, поздравлением народ вытекал из костёлов при звуке колоколов, возвещающих Рождество Христово. Жаки кричали колядки, деды пели колядки, весь город колядовал.

В одну сторону шли бурсары с огромной звездой из вощённой бумаги, с подсветкой внутри; в другую — с песней и хохотом продвигались вертепы, за ними скакал жак, переодетый в козу, другой — в коня, третий — в медведя, четвёртый — в медвежонка цыгана.

Это было только начало тех вертеповых похождений, которые с первого дня праздника представляли потом несколько недель. Несмотря на мороз и позднюю ночь, весёлая толпа придворных пана Фирлея и присоединившихся к ним знакомых, остановилась среди улицы, где жаки стояли под домом с вертепом.

— Мы скинемся, — сказал Шпет, — пусть нам вертеп покажут.

— Хорошо, хорошо, — отовсюду раздались голоса, и каждый достал из кармана деньги, укутался в епанчу или шубу, выбрал место, ожидал драму.

Жаки, которым предводительствовал Урвиш, заняли место под крыльцом дома, но, обратив внимания на колкий ветер, все по обоюдному согласию ушли в открытую гостиницу. Там в углу избы, в один момент заполненной народом, стоял на столе вертеп. Вокруг впереди придворные, дальше их слуги, мещане и толпа любопытных зрителей. Никогда в наших нынешних театрах не царит такое глубокое молчание, такое заострённое любопытство не ожидает зрелища. Эта маленькая сцена, деревянные куклы, что на ней играют, даёт им слова простой жак, а так все готовы смотреть и слушать — одно удовольствие.

Давайте посмотрим, как зрители встали на цыпочки, вытянули шею, открыли глаза. Пани Марцинова с дочкой Ягусей проталкиваются, вовсе не испугавшись придворных из первого ряда, верит в подмогу пани Яновой, которая составляет ей компанию. Прелестное личико Ягуси, розовой, белой девушки, с серыми глазками, больше помогло тут, чем локти и кулаки Марциновой; а с дочкой и мать пропустили в первый ряд, как malum necessarium.

Стась, ныне придворный уже и благочестивый юноша, с удивлением увидел достойную Марцинову. Он не забыл милостыни, которая ему первая у входа в столицу добавила отваги, и он подошёл к торговке.

— Не узнаёте меня? — сказал он ей.

Мещанка сделала большие глаза, потянула к себе дочку и спросила:

— А что?

— Помните того плачущего и молящегося жака, которому вы дали кусочек сыра за городом?

— А что?

— Это я, это я.

— Это вы, этого быть не может. А кто вы? И для чего?

— Это долгая история, — отвечал Стась, — сейчас у меня есть мать, я придворный пана воеводы, но никогда, о, никогда не забуду вашей милостыни.

Марцинова, покраснев от достойного стыда, пробубнила:

— Необязательно помнить. Кто это такой? — спросила она стоявшего рядом придворного.

— Князь Соломерецкий!

— Князь?

— Да, но, видно, что вы давно друг друга знаете.

— Как же! Во имя Отца и Сына, да я же ему дала милостыню.

— Когда он был жаком.

— Да! Но скажите мне, каким образом он, князь, так был покинут? Не понимаю, ведь у него есть мать.

— О! Это страшно долгая и запутанная история, — отвечал тот, которого спросили.

— Представьте себе, пани Янова. Но я должна обязательно узнать эту тайну. Ведь это я князю дала милостыню, помнишь, тогда, когда мы вместе вышли за город.

— Ничего не помню.

— Ради новорожденного Бога, это особеннейшая история. Если бы мне не было стыдно, я попросила бы этого князика, чтобы рассказал мне…

Соломерецкий расслышал это и, обращаясь к мещанке, сказал:

— Когда-нибудь приду к вашему ларьку и всё расскажу.

— Да воздаст тебе Бог, я бы тогда сгорела от любопытства.

Когда это происходило, в другом конце комнаты двое человек приподнимаются на цыпочках, влезают на лавку и, указывая рукой на Соломерецкого, шепчут:

— Вот он! Когда будет выходить в толпе, набросим ему плащ на голову, зажмём рот и за мной…

— Хорошо, но если придворные…

— Темно на улице; только хорошенько смотрите, который из них, и быстро с ним потом…

Но вот вертеп уже поставили, свечи зажгли, над вертепом вертится круглая звезда, Урвис поклонился из-за театра своему знакомому Станиславу, и приступают.

Коза, вертя головой, стоит с одной стороны, медведь — с другой. Коза раз подскочит к Ягуси, а Ягуся прижимается к матери и кричит от страха, а присутствующие смеются.

Сначала вы видите ясли, конюшенку, в яслях лежит завёрнутый ребёнок, рядом с ним святой Иосиф, опирающийся на палку, тут же стоит на коленях Богородица. Входят, ведомые ангелом, пастухи и кланяются. Вол и осёл склонили головы над бедной колыбелью Спасителя и, как поётся в песне, разогревают дыханием холодный воздух зимнего вертепа.

Все встали на колени и поют:

В колыбели лежит

Потом:

Ангел пастухам говорил

Потом:

А что будет с этим ребёнком, который у нас хнычет, милые братишки? Поём ему весело… и т. д.

А когда звучала эта песнь, с каждой строфой радостного пения весь собравшийся народ так громко, так энергично выводил: «Hoc, hoc — Papa — Ta-ta» и т. п., что было приятно слушать.

В этой простой песенке было столько чувств, столько настоящей радости.

— Тихо, тихо, вот и драма.

Вышел Ирод с рыжей бородой и приказывает убивать детей, а Урвиш, который за него говорит, так настроил свой голос, что детям аж страшно было. Недолго правил Ирод. Вот и смерть с косой, вот и дьяволы, которые за ним пришли. Он тщетно от них вырывается, выпрашивается, хочет заплатить — ничего не помогает; его дёргают и несут в ад.

Эта такая предсказуемая и верная развязка, однако, возбуждает в зрителях дивные чувства. Один из ближе стоящий рабочих, называемых микштальниками, ударил кулаком по столу и воскликнул:

— Поделом ему, негодяю!

Прошло мгновение и появляются новые персонажи — старая баба делает масло, дьявол ей помогает. При виде сильных движений бабы зрители покатываются со смеху.

С поддельным рвением дьявол ей то подставляет маслёнку, то удерживает, то бьёт, а с каждым разом какую-нибудь выходку устроит. Разливается молоко, переворачивается посуда; дьявол соболезнует, плачет, стонет, а всё чаще то толкнёт, то ударит, то ущипнёт старуху.

Невозможно описать, как это радует зрителей, которые залезают на лавки, на столы, чтобы лучше видеть комедию. Несмотря на дьявольские выходки, масло наконец сделали, вымыли и положили в ящики.

— Что будем делать с маслом? — спросила баба дьявола.

— Знаете что, матушка, — отвечает хвостатый, садясь рядом с ней с важной миной, — пойдём на ярмарку и продадим. Жаль есть.

Тогда они идут на ярмарку, но в дороге дьявол выкрадывает из ящика, лижет масло и наполняет посуду, мы не можем сказать, чем, достаточно, что чем-то очень невкусным и неароматным. Сделав это, он уговаривает бабу, чтобы вернулась домой и съела масло сама для своего здоровья. Баба поддаётся убеждениям, возвращаются. Дьявол разжигает огонь, при-приносит вместо поросёнка кота и жарит его на огне с приготовленным маслом.

Старуха начинает звать своего фаворита Мациуса, но не может его дозваться. Садяться к столу, по длинному хвосту баба узнаёт о предательстве, начинается битва. Дьявол без оружия, старуха выступает с кочергой. Естественно, кончается похищением ведьмы в ад.

На сцене появляются корчмарь и его жена, обманывающие ребят, и тут вездесущий дьявол поджидает их, ухмыляясь. Мы видим его скрюченным под столом корчмы и следящим глазами за каждым движением евреев. Евреи его не видят, а это обстоятельство возбуждает сильный интерес у зрителей. После потешной сцены с мальчиками начинается другая между супругами, которая заканчивается битвой. Дьявол выступает в роли судьи.

Один Урвис говорит за всех: за Ирода, за смерть, за бабу, дьявола, еврея и еврейку; и с каждым разом изменяет голос, и то тонко, то грубо, то хрипло говорит, потягивая верёвки своих кукол. Если симпатия может радовать артиста, Урвис должен был быть вполне счастлив, поскольку зрители так были взволнованы этими ситуациями, так во всё гроло смеялись, так ругались, что для них, очевидно, иллюзия была полной.

И новая складчина для жаков сразу посыпалась в шапку. Толпа начала выходить из постоялого двора на улицу. Придворные пана воеводы уже выходили, когда Марцинова сильно схватила за руку Соломерецкого.

— А, это вы!

— Подождите, Бога ради!

— Что вы хотите?

— Тут о вас идёт речь…

— Что такое? Что такое? — спросили другие придворные.

Марцинова таинственно положила на губы палец и, отводя князя немного в сторону, сказала ему:

— На вас составляется новый заговор, только что двое человек, стоящих за мной, договаривались, как вас при выходе из постоялого двора схватить. Будьте осторожны.

— Что? Что? — подбегая, спросил Урвис, который, довольный вертепом, подбежал поговорить со старым товарищем. — Я понимаю, небось снова Лагус, или ему подобный.

— Что такое?

Придворные минуту посовещались.

— Устроим на них засаду.

— Пусть двое выйдут вперёд и будут ждать в засаде.

— Я, — подхватил Урвис, хватая в углу палку.

— Вы, — сказал Шпет Соломерецкому, — в центр.

— Всё же у меня есть сабля.

— Оставьте её в покое, сейчас не время её использовать. Позвольте нам развлечься.

После совещания Урвис с двумя другими вышел из дома. Делая вид, что выходят из дома, они остановились неподалёку и поджидали неприятелей. Но никого видно не было.

Через мгновение Соломерецкий с остальными товарищами вышел из постоялого двора. Вопреки ожиданию никто к ним не подошёл.

— Засада где-нибудь в другом месте, — сказал Шпет. — Сломерецкий, держись в центре, нас десять, жак идёт с нами, справимся.

Таким образом, они в молчании шли дальше. Ночь была тёмная, морозная, и только от снега прозрачная. На повороте нищий, которого мы видели преследующим княгиню, которая выезжала от брата, мрачно обратился к ним:

— Будьте бдительны!

Воеводинские придворные хотели его остановить и допросить, но он бросился в тёмный переулок и исчез с поля зрения.

Практически в то же мгновение четверо пьяных мужчин, поющих на всю улицу, приблизились к ним. Каждый из них заходил с другой стороны, так что ни с того ни с сего они подошли к кучке придворных. Никто их даже не заподозрил, а Шпет, смеясь над пьяницами, начал даже дразнить одного, когда тот, поглядев из-под надвинутой шапки на идущих, в мгновение ока набросил Соломерецкому свою епанчу на голову и свистнул. К нему подскочили другие и, прежде чем придворные достали сабли, четверо нападающих уже схватили князя и унесли. Урвис, который шёл впереди, не заметил этого, но его взбудоражил крик; вместе с другими он побежал за беглецами, которые проскальзывали под домами.

Вдруг они как в воду канули, ичезли. В том месте был перекрёсток, а так как на нём полно было людей, возвращающихся из костёла, а ночь темна, нельзя было понять, куда подевались похитители. Урвис помчался в одну, придворные в другие стороны, разделившись.

VII

Освобождённый

На сдедующий день в доме княгини было отчаяние, а воевода кипел гневом. Поскольку никого другого нельзя было заподозрить в похищении мальчика, только князя Соломерецкого, воевода разослал своих шпионов, расставил людей возле его дома и приказал следить за каждым шагом. Может, не столько у него шла речь о ребёнке, сколько о собственном оскорблении, сколько о наказании наглеца, который посмел покуситься на его придворного.

Воевода хмурил седые брови и, стуча по столу кулаком, кричал, что не простит виновнику, когда его отыщет. Княгиня плакала. Сразу с утра она отправилась к Фирлею, он обещал ей помочь, и в действительности ревностно работал, чтобы найти ребёнка; но мать это не могло удовлетворить.

— Дитя моё, сын мой, — плакала она, — о Боже мой, о Боже, спаси его, спаси меня, сжалься надо мной!

И безумная, из дворца воеводы она приказала отвести себя к князю Соломерецкому. Придворные, насмешливо кланяясь вдове, отворили ей двойную дверь.

Сумрачный князь сидел в кресле. Он словно ждал этого визита, не удивился ему, только нахмурился.

— Дитя моё, сын мой! — воскликнула, вбегая, мать.

— Чего хотите? Не понимаю вас, княгиня, — сказал холодно Соломерецкий.

— Мой ребёнок похищен вами. Где он? Отдайте его мне.

— Повторяю, что я вас не понимаю.

— Сегодня ночью похитили моего сына; князь, смилуйся надо мной, верни его.

— Кто похитил вашего сына? — сказал князь, вскакивая с явным беспокойством. — Вы говорите, его схватили?

— О! Не притворяйтесь, ради Бога, не обманывайте мать, князь.

— Я никого в жизни не обманывал, — гордо отчеканил Соломерецкий. — Я не знаю, где ваш сын; если бы я схватил его, и если бы знал о нём, не скрывал бы от вас, как не скрываю, что хочу, чтобы он был в моих руках и что я ему погибель готовлю.

— Возьмите всё, князь, всё, и отдайте мне сына.

— Но я не знаю, где этот подкидыш! — воскликнул князь. — Эта новая ваша уловка, — добавил он, подумав. — Вы потому поместили его у воеводы, что Зборовские — мои друзья; теперь вы сами его, небось, отослали (Куда? Я не в курсе), чтобы спрятать его от меня, и упрекаете теперь меня. Оставьте меня в покое.

— Всё, что у меня есть, — за сына!

— Всё, что вы имеете, не может заплатить за позор, нанесённый имени. Но я не знаю, где он.

— Этого не может быть! Вы знаете, князь, я заклинаю всем святым, утробой ваше матери, головой отца!

— Оставьте меня в покое, княгиня, ищите его, где хотите; я о нём не знаю.

— Слушайте, — с запалом материнского беспокойства за ребёнка воскликнула княгиня, — вы хотели, чтобы я ради него отреклась от имени, состояния, чтобы я обеспечила вам собственность нашего рода. Я всё исполню, признаю себя опозоренной, своё дитя — незаконным, себя — бесчестной, отдаю, что имею; верните мне его.

Князь на некоторое время задумался, но, подумав, насмешливо сказал:

— Отлично! Зная, что я его вам вернуть не могу, вы сами где-нибудь снова его спрятав, теперь притворяетесь.

— Князь, я плачу, слёз нельзя подделать.

— Почему нет?

— Отдай мне сына, отдай Станислава?

— Оставьте меня в покое, княгиня. Я не отрицаю, что хотел бы его иметь в своих руках, но не имею его.

— Этого не может быть! Значит, ваши люди, значит, вы не знаете, пожалуй, кто смел его похитить, почему?

— Вы отлично притворяетесь, — сказал непоколебимый Соломерецкий, — но меня это не обманет. Вы боялись, как бы я не похитил его у Фирлея, что бы я неминуемо сделал, наверное. Но я найду его! — закричал он.

Княгиня не знала, что думать, потеряла дар речи, стояла перед ним, заламывая руки.

— Я найду его! — повторил князь. — Может, вы думаете привлечь меня за похищение ребёнка? Вы думаете с помощью воеводы что-нибудь добиться страхом? Я ничего и никого не боюсь, княгиня, ни воеводы, ни вас, ни самого короля! Никто не посмеет ко мне прикоснуться. Пусть убеждают, пусть убеждают! Неубеждённого нельзя заключать в тюрьму. Воевода не отважится.

И он поднял вверх сжатый кулак.

— Но кто же о том говорит? — воскликнула Соломерецкая. — Я пришла умолять вас, не угрожать вам.

— Повторяю вам, — гневно крикнул, переворачивая стол, стоящий перед ним, Соломерецкий. — Я ничего не знаю!

— Ваши слуги.

— Не знаю! Не знаю! Не знаю! Если слуги, не знаю также. Не мучайте меня дольше.

— Милосердия, князь!

— Я не имею милосердия!

— Пожалейте!

— Не умею жалеть!

— Всё, что я имею…

— Ничего от вас мне не нужно, кроме отречения от имени для сына, которого он носить не должен.

— Я от него отрекаюсь.

— Хорошо, дайте мне это на бумаге, официально.

— Но отдайте мне сына.

— Сына! Я не знаю о вашем сыне; когда дадите мне гарантию, вместе с вами буду его искать.

— Не бойтесь предательства, — воскликнула Соломерецкая, — я клянусь вам, отдайте мне сына, всё сделаю.

Князь заскрежетал зубами от гнева.

— Но тысяча чертей, я не знаю, где он!

— Князь, этого быть не может! Кто бы мог его схватить!

— Не знаю, Бог мой, не знаю.

— Вы! Вы бы не знали!

Раздражённый Соломерецкий сильно позвонил и бросил о стену колокольчик, который держал в руке. Вбежала толпа слуг.

— Позовите мне Немиру!

В другую дверь вошёл мужчина в зелёной одежде, тот самый, которого мы видели у Хахнгольда.

— Где этот ребёнок? — спросил его князь сурово.

— Я не знаю, — сказал испуганный Немира.

— Кто его похитил? Ты? Твои? Этот еврей? Говори! Говори правду! Говори при ней. Если он у тебя в руках, тем лучше. Говори.

— Правда, ваша светлость, — робко ответил Немира, — я хотел, то есть старался исполнить желание вашей светлости в отношении этого ребёнка, но…

— Но не болтай, говори мне, и быстро! — воскликнул Соломерецкий, подходя к нему.

— О, ради Бога, говори! — прибавила мать.

— Я, я ничего не знаю.

— Твои его схватили сегодня ночью?

— Нет, ваша светлость, нет.

— Может, этот еврей, ты знаешь?

— Какой еврей? Еврей? — дрожа, подхватила княгиня.

— Нет, ваша светлость, я ничего не знаю.

— Видите! Видите! — поворачиваясь к княгине, сказал Соломерецкий, весь возмущённый и потрясённый нетерпением и гневом. — Я ничего не знаю, вы сами его спрятали, вы притворяетесь. Но Бога мой, он не скроется от меня, нет, нет!

И, бросив суровый взгляд, сверкавший кровью, на невестку, Соломерецкий с Немирой, которого отвёл в глубь дома, ушёл.

Когда вышли во вторую комнату, князь минуту постоял в задумчивости, посмотрел в глаза придворному.

— Ты правда ничего не знаешь? — спросил он свободней.

— Ничего, ваша светлость, совсем, первый раз слышу.

— Но этот еврей, с которым у вас была раньше договорённость, знал о том; может, имея в руках мальчика, хочет торговаться? Вероятно, это он его велел схватить?

— Этого я не знаю, ваша светлость.

— Спеши к нему! Если там находится этот ребёнок, оставь там. Всё, что я хочу, я получаю. Никто другой не мог его схватить, если это не выдумка матери.

— Но она плакала, князь.

— Женские слёзы! Это повседневная роса! Их не купить! Иди, Немира.

Немира вскочил на коня в конюшне и помчался в жилище Хахнгольда, но там не застал еврея. Ему сказали, что уже несколько дней его не видели дома, даже беспокоились за него. Немира поехал в бурсу, кампсором которой он был, но и пан Пудловский, и никто о еврее сказать не мог; две недели, как он исчез из города.

Не узнав, кого Хахнгольд использовал для похищения ребёнка, Немира не мог дальше расспрашивать, поэтому вернулся домой ни с чем. Князь Соломерецкий горел от гнева.

— Это их работа! — кричал он. — Разослать шпионов, заплатить хоть бы последним, заложить мои драгоценности; до последней категории, а узнать, где он и что с ним сделали.

Почти то же самое, только холодней, говорил воевода Фирлей, который, не подозревая никого другого, кроме Зборовских, клялся, что похищенного вернёт. Десять проворных евреев, которых воевода использовал для всех работ подобного рода, разлетелись по Кракову, по околицам. Мать со своей стороны деньгами, просьбами, слезами пыталась склонить окружающих её, чтобы приложили старания в поисках ребёнка. Несмотря на заверения, она не могла даже предположить, чтобы кто-то другой, кроме Соломерецкого, был виновником этого нового несчастья.

В горьких слезах провела она весь первый день и последующие дни праздника, только не выходя уже в костёл, не видя только пана Чурилу и домочадцев. У неё уже не было сил во второй раз ехать к воеводе, который, посетив на следующий день Соломерецкую, пытался влить в неё надежду, гарантиру, что её сына найдут. Но разосланные шпионы ничего определённого не принесли.

С первого визита княгини к Соломерецкому бедняк, который, получив милостыню, бежал за каретой к ней домой, который позже предостерёг идущих придворных в рождественскую ночь, чтобы были бдительны, сидел теперь всегда на пороге дома, в котором жила княгиня, либо напротив её окон. Этот человек, недавно вписанный в Братство, рассказывал, что он невольник, недавно освобождённый из ясыри неверных, и покрывал себя странной тайной.

Мрачный, молчаливый, не поддерживая контакты ни с кем из своих, не зная, куда уходить на ночь, не зная, откуда прийти днём, казалось, он над чем-то долгие часы размышляет, и редко когда вытягивал руку за подаянием прохожих. Остатки железной цепи, признак неволи, всегда висел у него на руке. Равнодушный к холоду, слякоти, оскорблению и ударам, уставив глаза в окна дома, или в небо, он проводил неподвижно целые дни.

Только иногда, приближаясь к двери дома, который, казалось, охраняет, бормоча что-то, он заглядывал внутрь, а когда встречал слугу, начинал с ним разговор, расспрашивая о княгине.

— Почему она вас интересует? — спрашивали его.

— Почему? Гм! Она дала мне несколько раз милостыню. Да воздаст ей Бог! А потом, я родом из Руси. Мои родственники служили у её родственников, деды — у дедов. Я слышал об этом в детстве.

— Как вас зовут?

— Не помню, не помню! Двадцать с лишним лет неволи!

— Разве можно забыть фамилию?

— О! Можно! — сказал тот с глубоким вздохом.

На следующий день после похищения юного Станислава нищий, как всегда, сидел у порога. Слуги уже так к нему привыкли, что не прогоняли его. Он видел выезжающую и возвращающуюся княгиню, а когда, заливаясь слезами, она вступила на крыльцо, тот остановил её, вытягивая руку.

— Во имя Матери Божьей.

— Молись за моего ребёнка.

— Будьте за него спокойны, — ответил бедняк. — Вчера…

— Ты что-нибудь знаешь? — спросила она живо.

— Я там был.

— Был? Говори.

— Я слышал, как они договаривались.

— Кто они?

— Какая-то, какая-то шляхта. Их было четверо. Я видел придворных, но это совсем не помогло.

— Эти люди? Ты знаешь их, может.

— Не знаю, но это были не люди князя.

— Ты знаешь князя?

Бедняк опустил голову.

— Бог бдит над притеснённым, — сказал он. — Будьте спокойны.

— О! Если бы я могла.

— Остерегайтесь Чурили, — очень тихо шепнул нищий. — И он там был вчера, — прибавил он, точно вынуждая себя, с выражением боли.

Мать стояла удивлённая, испуганная, не понимая, что это предостережение могло значить, и после минутного удивления, не спрашивая больше, вошла в дом.

Однако она совсем не могла заподозрить указанного старика, который дал ей столько доказательств своей привязанности. Предостережение нищего казалось ей странной ошибкой, всё-таки, беспокойная, она послала за ним. Пана Чурили не было в Кракове, он уехал неизвестно куда.

Размышляя над этим событием, княгиня с каждым разом всё больше удивлялась словам нищего и навязчивости этого незнакомого человека, которого с некоторого времени повсюду встречала. Подозревающая, как все несчастные и преданные, она напала на мысль, что он мог быть шпионом князя. Схватившись за неё, она тотчас приказала следить за нищим и не спускать с него глаз. Сама же, разослав людей во все стороны, в беспокойстве и молитве ожидала известий. Но напрасно. Проходили дни за днями, а посланцы один за другим возвращались ни с чем. Даже воевода Фирлей через своих опытных шпионом не мог проведать больше, чем то, что ночью накануне Рождества пять человек, одетых в тёмную одежду, выехали из Кракова по направлению Руси. Один из них, находящийся посередине, среднего роста, худой, плакал и, казалось, вырывался от молчаливых товарищей, которые, ничего плохого ему не делая, почти силой увозили его из города, куда, вроде, хотел вернуться.

VIII

На Буге

Более десяти лет назад, прежде чем произошли рассказанные события, между Брацлавом и Винницей, на скалистом берегу Буга, который, изгибаясь по зелёному лугу, там и сям выставлял чёрную скалу, поросшую мхом, стоял на пригорке маленький замок. Его окружал высокий вал, защищённый палисадом; с одной стороны протекала река, с другой — вода глубокого рва, по бокам которого тут и там выступал каменный пласт.

Валы, на которые давно не ступала нога, покрылись зелёным дёрном, дикими сорняками, а кое-где дикий хмель залез на палисады и покрывал их густыми прядями, свесив свои резные листья на пышные заросли бурьяна, мелкий терновник и шиповник. Берега Буга — красивы, потому что там, где холм позволит взгляду достигнуть дальше, видишь берёзовые и вязовые рощи, зелёные луга, золотистые поля, красноватые пашни, деревни, скрытые в садах, купола стройных церквей, кресты деревенских кладбищ и в середине Буг, как лента, а кое-где зеркала прудов, блестящие от солнечных лучей.

Но этот прекрасный пейзаж не всегда был одинаково прекрасен. Часто нападающие из-под Очакова или Буджака татары проплывали пламенем по полям, по деревням, топтали зелёные луга и дымом коптили Подолье; а там, где были весёлые поселения, торчали чёрные палки сгоревших халуп, высокие колонны рухнувших церквей, обугленные скелеты деревьев.

А пришествию татар предшествовали, согласно народным преданиям, вороны и птицы, летящие огромными стаями; туча долго висела в стороне, с которой те должны были прийти, воздух был тяжёл и душен, а ночью по воздуху пробегали непонятные звуки и земля дрожала, словно от преждевременного страха.

Замок, о котором идёт речь, никогда ещё не был в руках татар, зимой его защищали крутые валы, тщательно поливаемые водой и скользкие, как стекло; речка, которая там быстро текла и никогда не замерзала, наконец несколько пушек, обращённых к воротам, установленных во входной башне. Неподалёку от крыла замка рассыпалась по склону холма длинная деревня, увенчанная садами.

Вдалеке на горизонте белел Винницкий замок, Кориатовичская область. Внутри окружённый валами, он был очень узкий. Одна входная башня с опущенным мостом защищала вход, две другие, поменьше, стояли на углах неправильного четырёхугольника, точнее в двух пунктах круга, занятого валами, на небольших выступах.

Частокол соединял ворота и два боковых бастиона, со стрельниц которых смотрели пушки на бегущую по долине дорогу.

Внутри было только несколько каменных построек. Напротив ворот стояло длинное двухэтажное здание с одним укреплённым входом и стрельницами, с несколькими окнами, нерегулярно вырезанными, выходящими на реку; ничто его не украшало, только с двух углов два маленьких бастиончика, прицепленные, как ласточкины гнёзда, подвешанные сверху, заканчивали длинную гладкую стену, разрезанная двумя развалившимися контрфорсами. Перпендикулярные главному строению два других, поменьше и ниже, занимали остальную часть площади. Стены у них были невысокие, но зато крыши были остроконечные и над ними несколько закопчённых труб. Кроме этого, сараи, склады, круглое кирпичное хранилище скрывались за флигелем и фольварочным домом. Две старые липы, единственные деревья во дворе, печально склонили ветки над валом.

К реке, за домом, небольшое место, засаженное вишнями, берёзами, вязами и молодой липой, образовывало своеобразный садик, на свободных от деревьях грядках которого сажали овощи. С верхушки вала, где выступали деревья, изумительно красивый вид открывался сначала на реку, потом на далёкие луга, поля и Винницу, как мы описали прежде. Только этот вид мог немного оживить жителям замка их грустную жизнь в тесном, почти лишённом деревьев и строго ограниченном месте.

Только из окон второго этажа главного дома, из башен и ворот можно было заглянуть дальше, со двора же и нижних окон ничего, кроме палисада и вала, нельзя было увидеть.

В этом уединении старый опекун несколько лет продержал в суровом заточении свою сироту, которую желал выдать за сына. Недавний случай с богатой наследницей из Острожских сделал его недоверчивым, боязливым и беспокойным. Не зная, сможет ли защитить, он пытался спрятать наследницу большого состояния, которое боялся увидеть для своего дома потерянным. Там же в почти пустом для татарских набегов месте, где богатые владельцы боялись селиться и, удовлетворясь кое-какими доходами, сдавали их на управляющих, которые отважились взяться за тяжёлую обязанность владеть собственностью, князю было некого бояться.

Правда, грустно, одиноко, дико росла будущая невестка, но зато безопасно. Ибо меньше всего князь боялся татар, во-первых, потому, что, каким бы маленьким замок ни был, был оборонный и почти неприступный, хорошо укреплённый, всегда снабжённый пушками, порохом и ядрами; во-вторых, у татар было мало времени покушаться на замки. Только в больших экспедициях, и то на короткое время, испытывали удачу, а если сразу не захватили, отступали.

Тут же от незамерзающей реки, из-за крутых валов и бди-бдительной стражи неожиданный захват был почти невозможен.

Бедная сирота, с Агаткой, немного постарше её, деревенской девушкой, которую взяли для придворной службы, с охмистриной Яновой и несколькими слугами грустно проводила самый весёлый возраст. Несколько раз, как буря, прошли мимо замка татары, и она видела из замковой башни, как они, подобно саранче, налетают на заранее опустевшие сёла, видела бессильно перескакивающих валы, пускающих стрелы в ворота для устрашения осаждённых, поднимающих на жердях окровавленные головы убитых людей. Только одно прерывало грустно, медленно плетущиеся часы, как родные сёстры, как похожие друг на друга близнецы.

После террора, после погрома татары часто прибегали назад (если, как обычно, не шли другим трактом) или отправлялась за ними погоня.

Татарские нападения почти всегда случались зимой; весну, лето, осень нужно было проводить, не слыша даже в глухой тишине чужого голоса. Её только прерывал вечером голос колоколов, доходящий по росе из Винницы, ропот ближайшей деревни, голоса птиц на болотах и шум ветра, резвящегося на полях.

Чем занималась сирота? Как все женщины того времени. Никто не думал об образовании, потому что для женщины кудель, молитва, ребёнок были всем.

Поэтому приготовление к будущей жизни стоило не много. Учили прясть, шить, иногда немного писать (наши княгини в XVI веке едва могли подписаться), молиться, более изящным ручным женским работам, хозяйству и т. п. Большая часть этих вещей приобреталась почти без труда, из наблюдения, машинально; оставалось много свободного времени на песенки и раздумья.

Наша сирота пела редко, думала много. Ничто так не располагает к размышлению, как тоска одиночества.

В тени этих нескольких деревьев, которые росли за замком, на скамье из дёрна, в обществе Яновой или Агатки, иногда одна, сирота Анна целые дни просиживала со своей куделью, с ткацким станком, на которых вышивала узоры. Вечерами она слушала голоса колоколов, пение птиц, шорох реки. А когда над этим широким пейзажем, таким разнообразным и красивым, шумела гроза, она любила из башни, молясь, правда, дрожа немного, смотреть на мчащиеся тучи над темнеющей землёй.

Вечером это без конца были рассказы, постоянное пение. Агатка во главе, за ней другие девушки рассказывали удивительные старинные истории: о Змеином вале, о татарах, об оборотнях, об овощном ягнёнке и т. п., пели русские грустные песни: о соколах-возлюбленных, о степных могилах и казаках-молодцах.

Ведь вы знаете предание об овощном ягнёнке, предание, которое вы найдёте не только в устах народа, но и в серьёзных старых книгах. Должно быть, оно выросло в татарской земле, на низком стебле, выходил из почвы ягнёнок, очень похожий на это домашнее животное, даже покрытый шерстью, он съедал траву вокруг, потом чах. Повесть об этом дивном растении везде вполне принимали на веру, её повторяет наш Окольский и ещё более поздние авторы.

Такими повестями о чудесах, о заколдованных принцессах и принцах, приезжающих за ними издалека, кормили её печальную молодость. В этом одиночестве Анна[4] раньше созрела, раньше расцвела, быстро потеряла весёлость, которую в её поположении может иметь только ребёнок. Она часто спрашивала окружающих о том, что ей в собственной жизни казалось непонятным, но ей не могли или не хотели объяснить.

Однажды вечером она в задумчивости сидела на валах замка под вишнёвыми деревьями, вокруг царила тишина, ярко заходило солнце, когда от дремотного раздумья, что крутится по голове, подобно неясному сновидению, её пробудила какая-то песня. Голос был чужой, незнакомый, мужской, шёл снизу, с речки. Стая диких уток сорвалась из зарослей и пролетела над замком, а русская песенка звучала и звучала.

Анна с удовольствием её слушала, потому что это было новым для неё. Такой свежий, приятный, сильный мужской голос впервые попал в её ухо. Она искала глазами певца. По Бугу плыл на лодке молодой человек и, подняв глаза на замок, немного задумался; в лодке лежало ружьё. Юноша был красив, одет, как одевалась шляхта, на спине была торба, в руке было весло, на голове — соломенная шляпа.

С детским любопытством вскочила Анна на вал, чтобы посмотреть на него ближе. Он поклонился. Наверное, не знал, с кем говорил, потому что фамильярно сказал ей:

— Вы меня подслушали.

— Извините, пойте.

— Это русская песенка.

— Я люблю русские песенки.

— Лучше петь, когда никто не слышит.

— Почему?

— Человек, думая, что его слушают, хотел бы петь как можно лучше, а не сможет даже хорошо петь.

— Кто вы? Откуда? Первый раз вас тут вижу.

Незнакомый парень указал на рощу вдалеке, темнеющую на холмах.

— Это моя Слобода; или, скорее, отцовская, но отец далеко, я тут один. А вы здешняя? — спросил он.

— Здешняя, — отвечала, покраснев, Анна.

Одежда княгини её сословия вовсе не показывало; скромное платьице могло одинаково скрывать служанку шляхтинку при княгини, как её самое. Возможно, шляхтич и не знал, кто жил в замке; поклонился, улыбаясь, поднял весло и, долго оглядываясь, плыл дальше.

На следующий день вечером вновь звучала думка молодого охотника, который плыл из своего хутора на уток и повернул к замку, остановился, поглядел. Анна стояла на валу.

Они сказали друг другу несколько слов.

— До свидения! — сказал парень и поплыл дальше.

На третий день дольше, чем в предыдущие, лодка стояла на Буге, дольше стояла княгиня, опершись о палисад вала; а, когда уезжал, парень не попрощался с ней, она долго за ним смотрела, долго, пока он не исчез где-то в тростнике. Та смотрела на дрожащий тростник, пока он дрожал, потом в вечерний сумрак, и наконец вернулась в замок. Он не знал, кто она была, считал её равной себе, дочкой управляющего, служанкой — и не спросил, кто она. Она даже не думала, кто он такой.

Четырнадцатилетняя в то время княгиня, однако казалась старше своего возраста; стройная, блендая, светловолосая, голубоглазая, с печальным выражением лица, она легко могла привлечь юношу, который видел только загорелых и румяных деревенских девушек. Грусть её лица даже непередаваемо её украшала.

В одиночестве легко привыкнуть к первому, кто его прервёт и прояснит. И Анна привыкля к ежевечерним визитам соседа, к его песенкам, беседам с ним, к весёлым шуткам, которыми он её развлекал. Никто на неё не смотрел, никто этим вечерним свиданиям не мешал, они имели очарование тайны, без всякой опасности.

Так долго, очень долго они общались, много не зная друг о друге и забавлялись, не заглядывая в будущее. О себе они не говорили. Не знаю, как назвать это чувство, которое сплотило двух сирот (и тот был почти сиротой). Любовь сильна, неудержима, дружба — слишком холодна, привычка — безразлична. Они любили друг друга, но не обычной знакомой нам любовью, не одной только приязнью, не этой холодной привычкой. Анна любила его, как первую в жизни игру, первую, может, собственность, как любят того, кто вперёд нас заметил, полюбил и привязался к нам. Он любил её, как чудесное, прекрасное явление, о происхождении которого спрашивать не смел, дабы не исчезло. В первый вечер почти фамильярный, в последующие он стал робким, пугливым, послушным кивка, благодарным за улыбку. Большего он не желал.

Не знаю, как скоро он узнал, что незнакомая девушка была княгиней; но потом он уже не показался в лодке, на Буге, не было вечерних свиданий. Беспокойная Анна напрасно ждала.

Спустя некоторое время она увидела его в замке. Была тревога со стороны татар, туда сбежались все соседи, он хотел ими командовать, потому что руки в таком случае дороги. Но прибывший явно избегал княгиню.

Татары рассыпалсь по округе и грабили, шляхтичу пришлось остаться в замке дольше, чем предполагал. И они снова, снова сблизились, заключили почти новое знакомство, но теперь более тесное, более живое, более страшное для будущего. Он, благодарный, что она его выбрала, поклялся ей пожертвовать всей жизнью, она со слезами на глазах говорила ему тихо:

— Опекун женит меня на своём сыне, на моём брате, не могу быть твоей.

— Ты княгиня, ты богата, я шляхтич; я знаю, что ты моей не будешь! Но когда выйдешь замуж, я брошусь на войну и дам убить себя татарам.

И плакали так тихо, и говорили так скрытно, что никто не видел слёз и слов не подслушал. Никто об это не мечтал.

Княгине было почти пятнадцать лет, она росла, развивалась с тем чувством, которое росло с ней вместе, увеличивалось, без надежды на будущее. Он был печален, всё более дик, всё более нетерпелив, и с каждым разом, когда приходил в замок, когда они тайно виделись, казалось, чего-то очень боится.

Наконец однажды вечером в ворота постучали, князь, дядя, приехал с сыном и привёз с собой ксендза. Через несколько дней Анна вступила в брак. К кампании её мужа, выходившего к Днестру за татарами, присоединился незнакомый сосед с Буга. Мужа привезли раненного стрелой в глаз; тот больше не вернулся.

И о нём было не слышно, и она не смела о нём спрашивать, и может, забыла его?

Не знаю, с таким количеством слёз могло утечь весеннее воспоминание о нескольких более радостных днях. Чего только люди не забывают?

IX

Татарский плен

Порой удивительно складываются судьбы людей. Княгиня, никем в жизни не любимая (потому что у мужа не было времени к ней привязаться), пережила много грустных лет, живя, может, только одним воспоминанием о нескольких более отрадных мгновениях, воспоминанием о человеке, который её любил, который, не смея даже приблизиться к ней, когда увидел, что она выше него, специально пошёл на погибель и пропал.

Но помнила она об этом, или нет? Кто знает, что происходит в сердце? Определённо то, что она никому не говорила, потому что никто не знал о таинственных свиданиях, об этом знакомстве, расставании…

Шляхтич бросил свою Слободу на руки верному домочадцу, написав брату, чтобы приехал вступить во владение ею, а сам, собрав пару сотен людей, присоединился как доброволец к горстке, которая во главе с Соломерецким бросилась вдогонку за татарами, которые уносили из Подола огромную добычу.

Несмотря на хитрость противников, которые, отправляясь в чужой край и возвращаясь, отлично умели стирать за собой следы, так увеличивая их количество, чтобы невозможно было узнать, в какую сторону направились, когда нагруженные добычей, они новой дорогой возвращались для новых захватов, зарева пожаров и дым выдавали татар. Соломерецкий, напрасно пытаясь догнать их с той стороны Днестра, должен был переправиться недалеко от Хоцима и направиться за ордой к Будзаку.

Татары, совместно будзакские и едиссанские, сбежали к Белогроду, придерживаясь берега реки и густых зарослей, протянувшихся у Днестра. С каждым днём погоня была ближе, но не могла догнать стремительно убегающих.

Наконец, недалеко от Тыхина (Бендера) вечером ранней весны, они увидели арьергардную стражу татар, но было не время вступать с ними в битву. Наступала ночь, лил дождь, степная земля была скользкой, копыта лошадей и ноги людей увязали и смело ступить не давала. Татары казались уставшими и, не поворачиваясь к погоне, встали лагерем с той стороны местечка Тыхина вместе с пленниками. Пленники и добыча ещё не были поделены, их можно вернуть. Соломерецкий послал часть своих, чтобы, пустившись степью, окружили ночью лагерь и с той стороны от Белогрода вместе с ним на следующий день ударили. Он сам хотел обойти татар полукругом, так, чтобы припереть их к Днестру. Но для этого сил ему не хватало, однако, больше доверяя отваге, чем количеству, он от намерения не отступил, рассчитывая на то, что усталость, огромные стада, кучи пленников, телеги добычи не позволят им даже думать о битве. Но он ошибся. Орда убегала только для того, чтобы горсть погони привести с собой в знакомый край, окружить и перерезать. Количество татар было намного выше, чем он ожидал.

Зная, как много они обычно ведут с собой коней, и какой огромной от этого кажется их армия при маленьком числе людей, Соломерецкий слишком уменишил численность орды. Когда между тем Будзацкой, Белогродской, Едиссанской и из-под Куяльника орды было несколько тысяч, а главная часть, которая раньше отступила, имела время отдохнуть. То, что Соломерецкий намеревался сделать в отношении татар, они думали, готовились сделать для него, с той разницей, что с большей силой, а горстка, посланная, чтобы занять татарский лагерь с тыла, совсем ослабила князя. Лагерь, лежащий за Тыхином, в стороне от Белогрода, на степной равнине близ реки, хотя был огромным, грозным не казался. Рассчитывали на большое число свободных лошадей и ещё большее количество подольских пленников. Так что сражение, которое готовились дать утром, заранее казалось выигранным.

В польском лагере всю ночь веселились, готовясь на рассвете нанести удар по лагерю. Но радость была недолгой. Около полуночи двое или трое серьёзно раненных прибежали с объявлением о полном уничтожении отправленной горстки, которую, окружив в пустой степи, татары так вырезали, что едва несколько человек смогли выскользнуть. Только отошли от страха и совещались, что следовало делать; колебались, не лучше ли избежать неравной схватки и отступить, когда с сильным криком отовсюду показались татары и напали на польский лагерь.

День едва начинался, моросил дождь, кони и люди были уставшими, а что хуже, вождь и все начальники растерялись от недавней потери, которая совсем смешала ряды и из нападающих превратила их уже только в жертву. Случился великий террор, но, несмотря на это, татары не сразу справились с отрядом. Хотя поляки подошли только вчера вечером, ни укрепиться, ни хорошего места выбрать не могли, им сопутствовала та удача, что все прижались к старому Троянскому валу, который кое-как заслонял их с одной стороны. С другой стороны были заводи Днестра, по которым втихаря среди знакомых заливов шли татары.

Хотя лагерь был разбит на скорую руку, однако, он окружён был, согласно традиции, повозками, соединёнными цепями. Неловкие татары со своей армией в несколько тысяч часто не могли справиться с подобным табором в несколько сотен людей.

И тут так было вначале. Подскочив на расстояние выстрела, орда начала гарцевать по кругу, но перед сильным огнём спрятавшихся за повозками солдат несколько раз должна была уступать. Соломерецкий разогревал своих, чтобы держались, а, увидев, что их отовсюду окружили, он думал вечером, бросив повозки, прорваться назад. Некоторые советовали переплыть Днестр и бежать. Но широко разлитые весенние воды даже думать об этом не позволяли, а в случае возможности это не много бы послужило, когда с другой стороны едиссанская орда, кочующая неподалёку, сразу в степи могла на них напасть.

Запертые в обозе, укрепляя его насколько возможно, поляки отстреливались от татар, которые со своей стороны, беспристанно кружа засыпали осаждённых стрелами и продвигались всё ближе, пытаясь поджечь табор.

Положение этой горстки было отчаянным; долго так продержаться, если бы были очень отважные, из-за нехватки припасов они не могли. Нужно было во что бы то ни стало или напролом пойти на смерть или спасаться. Однако в спасении уверенности не было, потому что тьма татар наплывала. Оставив свой обоз на охрану более слабых и позвав свежие подкрепления из неподалёку кочующих аулов, в днестровых балках, орда со всех сторон опоясывала лагерь. Вскоре ничего вокруг видно не было, только толпы дикарей с криками, с горящими глазами скакали по степи. Татары их окружали даже со стороны Днестра, окружив большим подвижным венком.

При этом страшном зрелище горсти людей, попавших в засаду, сражающихся с толпой в несколько раз более многочисленной, наступил весенний ясный день, ветреный, безоблачный. Запертые в обозе видели татар, как на ладони, во всё большем количестве мчавшихся со стороны Тыхина, кои трясли приготовленными копьями, пускали стрелы и размахивали ножами. На суровых лицах дикарей рисовалась адская радость, поскольку враг был у них в руках, который рано или позже сдастся. Несколько человек подъезжало к самым повозкам, бросая факелы и связки сена, но после вчерашнего дождя влажность предохраняла от последней катастрофы пожара.

В этой крайности поляки возвысились до героической отваги. Видя свою погибель, они решили не сдаваться до последнего. Создали линию для защиты повозок, сомкнули ряды, все бросились к сторонам табора. Подпуская нападающих как можно ближе к себе, они с каждым выстрелом клали трупом целые сотни татар. С адским криком и агрессией, раздевая трупы своих, вытаскивая побитых коней из-под огня, напирали новые противники.

Тем временем в польском лагере звучала, будто в насмешку, старая песнь, не забытая ещё: «Богородица».

Опалённые порохом, раненные стрелами, испачканные грязью одни поляки заряжали ружья, другие целились и стреляли. Там уже не было вождей, товарищей и слуг, но единое войско, в котором била одна отвага. Все сравнялись отчаянным мужеством перед лицом опасности.

Соломерецкий, стоя немного дальше на повозке, громким голосом направлял выстрелы, иногда сам целился заряженным ружьём и опытный стрелок никогда не промахивался, бросался между своими, расставлял, летел тушить огонь, приказывал катить повозки из середины лагеря в другой ряд вокруг, бегал, подбадривал.

Чем гуще земля устилалась трупами на расстоянии выстрела от польского лагеря, тем более ожесточённей становились татары. Пребывая в уверенности, что эту горстку в минуту задушат и одним страхом вынудят сдаться, жители Белогрода и Едиссанцы кипели от гнева при виде убитых.

Когда первая минута испуга прошла, поляки с ясным лицом и набожной песней стояли, готовые умереть. Нужно было видеть, как радостный смех разносился по лагерю, когда в шаге от них свистели татарские стрелы. Раненых немедленно относили в середину лагеря, в наскоро вчера сколоченные шалаши из днестровской берёзы и дуба, но после осмотра ран и остановки крови более сильные вырывались идти сражаться снова. Уверенные в смерти, которую превозносили над позорной и тяжёлой неволей, они из последних сил хотели сражаться, чтобы по крайней мере прикончить как можно больше дикарей. В этом всеобщем запале не было ни одного, который бы не загорелся, увидев храбрость всех, равнодушие к смерти и опасности.

Одним из самых смелых был шляхтич с Буга. Стоя на коленях в телеге, окружённый оружием, с кровавыми глазами, с лицом, почерневшим от пороха, с окровавленными руками, потому что одно перегруженное ружьё при выстреле разорвалось, брал ружьё, постоянно заряжаемое двумя слугами, стоявшими сзади, целился и стрелял. Шапка, надвинутая на уши, была полна татарских стрел, застрявших в её мехе и верхушке, одежда, была также порвана стрелами, из нескольких лёгких ран текла кровь; он ничего не чувствовал, ни на что не обращал внимания. Его руки тряслись, кровь кипела, щёки горели лихорадочным румянцем. Он громче других пел «Богородицу».

В обозе стало ощущаться какое-то внезапное замешательство, высрелы стали реже, люди стали шептаться, боязливо поглядывать друг на друга. Осмелевшие татары прибежали. Наш шляхтич соскочил с повозки посмотреть, что делается, и неподалёку увидел Соломерецкого, раненного стрелой в глаз.

Это зрелище на мгновение всех смутило, но несколько старших и более отважных начали кричать, побуждать, и снова все бросились к повозкам. Во главе их был шляхтич.

— Мы отомстим за него, — закричал он, — к ружьям, бей пёсьего сына!

— Бей татарина!

Весь день безрезультатно скакали татары, напрасно скрежеща зубами на табор. Огонь не прекращался, падали густо и ничего не могли сделать. Тогда они притащили к табору взятых ночью пленников и, отрубив им головы, начали бросать их в лагерь. Но вид того зверства ещё больше разозлил поляков. Ближе к вечеру татары, видно, подумав, прекратили нападения и неподалёку, окружив себя горсткой, легли спать, однако так, что выстрелы из ружей долететь до них не могли.

Соломерецкий и многие другие раненые, беспорядок в лагере, исрасходованная значительная часть пороха и пуль, усталость — всё велело подумать о чём-то решительном, потому что на завтрашний день могло и еды, и зарядов не хватить.

Все согласились на вылазку. Татары никогда этого после целого дня сражения не ожидали. Поляки, рассчитав, в какой стороне осаждающие были слабее и не в таком количестве, бросив всё, что могло обременять в беге, оседлав отдохнувших коней, в сумерках запели снова, разорвали табор и, подложив огня в свои вещи, напали на почти спящих татар. В одно мгновение поднялись ужасные гвалт и замешательство. Вся орда подошла к лошадям и закрыла дорогу этой горстке. Поляки, стреляя и разя саблей, пробивались через толпу. Чёрная туча закрывала заходящее светило, полил дождь, скользкая земля разъезжалась под копытами коней. Одни падали и были раздавлены в мгновение ока, других татары зацепляли петлями, стаскивали с коней, волокли и хлестали, другие валились, убитыте стрелами; остальные, тесно сбившись, отстреливаясь, нанося удары, шли упорно вперёд.

За ними пылал лагерь, а остальная масса, подскочив, спасала из пламени то, что ещё могла схватить, широко разнося по степи горящие головни и остатки пожара.

Небольшая горстка поляков смогла выскользнуть от татар. Преследуемая ими почти до Хоцима, унося с собой Соломерекого, она добралась всё-таки до Подола. Из весёлой погони, идущей с надеждой отбить пленников, вернулась кучка раненых, побеждённая голодом, боем, усталостью, изменившихся до неузнаваемости и оплакивающих невосполнимые потери самых отважных, братьев больших надежд.

Наш Надбужанин, раненный несколькими стрелами, вышел из лагеря с другими, но, сам добровольно оставшись отстреливаться в тылу лагеря, был схвачен татарином, который забросил на него петлю и наполовину задушенного потащил под ноги своего коня.

Почти никогда татарин не простирал мести и ярости до убийства безоружного пленника, и это по важной причине. Пленник был состоянием; купленный ли своими, или проданный в Турцию, он всегда представлял некоторую сумму. Неверные невольники высоко ценились у турок как неутомимые работники, с трудом даже за значительную сумму могли быть выкуплены, поскольку преувеличенная пословица мусульман говорила: у кого есть невольник-христианин, никогда голода и бедности не испытывает.

Этому обстоятельству обязан был наш Надбужанин тем, что остался живым; потеряв вскоре с поля зрения своих, связанный и привязанный к седлу, он должен был ехать с новым господином в лагерь за Тыхином.

Вид его был страшен.

В плоской и усеянной только кое-где могилами степи, покрытой зелёной травой, выскакивающей после весенних дождей, сбитой копытами орды, испещрённой несколькими ярами, налево к Днестру широко лежала Орда Белогродская и Едиссанская, возвращающаяся с подольской добычей.

Дымились костры, над которыми жарили конскую вырезку, готовили клёцки из просяной муки и юшку из забитых лошадей, смазанную мукой. Лошади огромными стадами паслись вокруг, уже густо забегая на зелёную заводь. Тут и там были рассыпаны повозки, наполненные добычей всякого рода. На них была видна панская и холопская одежда, богатые вещи, одежды священнослужителей, поломанные кресты и костёльные сосуды, доспехи, шубы, гобелены, холст.

Стада коров, овец, коней лежали, уставшие, на земле, ища пищи и воды, не имея сил подняться. Множество из них сдохло и со вздутыми брюхами, вытянутыми окостенелыми ногами, содранной шкурой, краснело голой тушью. Дальше лежали, стояли, сидели, со связанными назад руками, несчастные пленники, разного сословия, пола и возраста. Старцы, маленькие дети (самая милая добыча татар, потому что воспитывали их в своей вере и обычаях), женщины. Некоторые почти нагие, другие страшно обожжёны, иные ранены, другие были безумные от несчастья и неадекватные.

Это была ужасная, шокирующая картина. Вокруг эти дикари, опьянённые добычей, весёлые, разъярённые, окровавленные, посередине — связанные и в молчании ожидающие самой страшной минуты, раздела добычи, пленники. Старцы с оторопевшим взглядом, девушки с опухшими от плача глазами, отчаившиеся матери, младенцы, которых поили кобыльим молоком, одни лежали на земле, несколько десятков вместе; дети смеялись и скакали, потому что ещё не понимали, что с ними происходит.

Над каждой кучкой — татарин с бичом на страже, часто даже наполовину нагая женщина, покрытая бараньей овчиной, с открытым ртом и кровавыми глазами.

Не одна пленница, забыв о себе, искала глазами схваченного ребёнка, вырванную дочь; не один отец плакал над сыном, который умер в дороге, не в силах бежать за конём татарина, пал где-то в степи и остался навек. Мужья, разлучённые с жёнами, тщетно пытающиеся к ним приблизиться; дети, вытягивающие издалека к матерям руки. Среди этой картины седовласый старый ксендз, с крестом из двух связанных белых палочек на груди, в лохмотьях на крепких и сильных плечах, который стоял на коленях и утешал своих Божьим правосудием, вечными наградами. Его голос заглушают татарские крики, детский визг, блеяние скота и гомон лагеря.

Дальше два бледных трупа, раздетых донага, на которых уже сидели вороны и вырывали открытые глаза; светлые волосы девушки разметались на степной чёрной почве, седые волосы разметались на лбу. Над ними сидит старая связанная женщина и плачет, это её муж и дочь.

Но вот решительная минута, когда ужасная картина становится ещё более страшной, если это возможно: время дележа пленников. Мурза, командующий экспедицией, сел перед разбитой палаткой из войлока, все приносят, сгоняют, свозят кто что имеет. Люди, скот, вещи складываются в одну кучу. Выделяют часть командиру, части отдельным людям. Потом орда рассыпается снова в степь. Золото, серебро, одежду, коней, скот и людей одинаково безжалостно, молча делит старый командир похода. Отец — тому, сын — другому, тут мать, а там дочь, там муж, а там жена.

Каждый гонит перед собой свою собственность и, напрасно одни к другим вытягивая руки, кричат, плачут, падают под ударами смеющихся татар. А мать должна смотреть, как насилуют маленькую дочь, муж — как позорят жену, отец — на истязание сына. Крики звериной радости, призывы о помощи, которая прийти не может, стоны тех, к кому применили силу, рычание тех, кого хлестали смешиваются с пением татар и топотом коней. Те молятся, те без сознания и умирают от страха, иные сошли с ума от отчаяния. Дети на повозках играют с верёвками, которыми они связаны, и улыбаются друг другу. Старый ксендз громко, отчётливо читает молитву. Два раза рука татарина затыкала ему рот кровавым ударом, а священник не переставал.

Мурза медленно поднял с земли лук, велел людям отойти и, глядя на крест, который старец прижал к груди, прицелился в сердце. Благодетель! Одной стрелой его уложил.

Счастлив был Надбужанин, что у него не было близких, даже никого из знакомых, в этой толпе. Схваченный, связанный, притянутый, он равнодушно пошёл в застенок, думая, что отважно его вынесет. И он снёс бы собственные страдания, но ужасное зрелище, но голоса, знакомым языком взывающие к Богу о помощи, голоса бессильных женщин, вырывающихся напрасно от нападения диких животных, чуть не свели его с ума. Он упал на землю, закрыв глаза, зажав уши, взывая о смерти. Он почувствовал, что его схватили за верёвку, которой был связан; его поставили против мурзы, оттолкнули в сторону, он не заметил даже, к кому попал в плен.

Вечером следующего дня, после дележа и страшнейших жестокостей, дикари начали приходить в движение и разбиваться. Сдвинутый бичом с места, Надбужанин поднялся и, притороченный к седлу, пошёл за новым господином. Вместе с ним были немолодая женщина, младенец и обессиленный старец. Татарин, который привёл их, отлично распорядился всеми, гнал перед собой несколько голов рогатого скота, две свободных лошади шли рядом с ним; на одной сидела женщина, на другом — старик и ребёнок; все три клячи были увешаны одеждой, шкурами и разными вещами. Огромный улов, собранный в Подолье и католической Руси, позволила каждому из захватчиков отвезти хорошую добычу. Надбужанин заметил в торбе выступающий блестящим углом серебряный подсвечник с одной стороны коня, с другой — железную сковороду. Старец плакал, женщина смотрела ошеломлённым взором, ребёнок дремал, татарин молча погонял скот.

Орда разбилась и белогродцы направились в свою сторону, едиссанцы в свою. Надбужанин достался одному едиссанцу, кочующему в балках у Куяльника за Днестром. Он невольно взглянул в лицо своему пану. Был это уже старый человек с суровым лицом, впалыми маленькими глазами, короткими чёрными волосами, оттопыренными ушами. На его обнажённой груди кусочек бараньей шкуры, перевёрнутый шерстью наверх, прошитый спереди, широко съёживался и горбился. Из-под него торчали руки, шея, часть ног, также обнажённых, висели на сумках, которыми был нагружен конь; на спине были лук и колчан, за поясом — нож, несколько торб и много верёвок и лык на луке. На диком, мрачном, лице молчаливого едиссанца не было выражения насыщенной радости, какая светилась в глазах других татар.

Казалось, что он погрузился в размышления и только машинально совершает надзор над своим добром. Несколько раз обращались к нему братья, проезжая рядом, но он ничего не отвечал. Впрочем, Надбужанин заметил, что другие относились к нему почти с почтением. Увидев Днестр, едиссанец поехал по дороге рядом с болотами, по крутым горам, казалось, искал брода, чтобы перейти реку. Но весенние вздувшиеся, шумные воды, от русла реки разлившиеся по долине длинными потоками, казалось, пройти было совсем невозможно.

Несколько раз татарин думал, и ехал дальше. Въезжали в лесок скомпий, вязов, дубов и терна, среди которых были прорытые водами яры; серые скалы и жёлтые песчаные камни показывались из своей утробы. Проезжали ручьи, маленькие луга, пущи, и наконец встали отдонуть на взгорье, с которого открывался далёкий вид на Днестр, заросли и край с другой стороны реки.

Татарин молча сошёл с коня, согнал бичом пленников, отпустил скот на пастбище, достал сразу конское жаркое из-под седла и начал есть. Пленники поделились кусочом хлеба, который вынесли из лагеря, хлеба, который они специально взяли для еды, затвердевшего, плесневелого, чёрного и грязного от грязи и крови.

Другие едиссанцы, которые кружили в этом районе, также начали собираться на привал и разжигали костры, но неподалёку от первого. Поставив дорожные храмы, из просяной муки и кобыльего сыра они готовили свою излюбленную еду. Пленники в стороне тихо, плача, разговаривали между собой. Незнакомцы, в эту минуту они все были братьями и никто из них не спросил другого, кто он был. Каждый рассказывал о своём несчастии, говорил, как его схватили, или описывал, какое перенёс издевательство.

На привале Надбужанин узнал от других пленников, что татарин, к которому он попал в плен, был не татарином, а татаркой. Один из пленных, немного понимающий язык дикарей, слышал, как о ней говорили едиссанцы, и называли её страшной ведьмой. Те же рассказывали, что женщина вышла в поход с мужем и сыном, потеряла обоих в осаде польского лагеря, и говорили, что своих пленников, вероятно, убьёт из мести. Они жалели о пленниках, как о потерянном товаре, который можно было бы хорошо продать в Белогроде, а Стамбуле или Адриано-поле.

Надбужанин, узнав, что его ведёт женщина, чего узнать было невозможно, задрожал от стыда и решил вырваться из её рук. Татары остались на привале, женщина стегнула плёткой своих невольников и погнала их дальше. Её охватывала злоба от того, что не могла перейти Днестр, а от гнева била Надбужанина и каждый раз то плевала в глаза старцу, то, склонившись с коня до земли, взяв горсть грязи, бросала ею в спокойного и невозмутимого невольника. Иногда, скрежеща чёрными зубами, она спешила, била коня, всё чаще поворачиваясь и гневно поглядывая на Днестр.

Когда прилично отдалились от других татар, Надбужанин сказал старику:

— Бежим, это женщина!

— Не хочу! Куда бы я убежал? — отвечал старик.

Татарка запретила им разговаривать, стегая обоих. Шляхтич начал потихоньку разрывать верёвки, связывающие его сзади; опускались сумерки.

Расковыряв узел и удерживая его только для вида на руках, пленник начал замедлять шаги, словно от усталости, останавливаться, припадать и стонать. Татарка без жалости ткнула его ножом; но в ту минуту, когда она фанатично им ударила, Надбужанин схватил её за руку, вырвал оружие и, вскочив сзади на коня, схватил её за горло.

Она страшно закричала. Боясь, как бы её крика не услышали снующие вокруг татары, шляхтич так сжал ей горло, что она испустила дух. Сбросив труп, он пустился назад. Но лошади привыкли к татарке и, почуяв, что дом в противоположном конце степи, с трудом дали себя развернуть. Женщина и старик заламывамали руки и плакали.

— Несчастье! Несчастье! — причитали они. — Он погубил нас, его должны поймать. Поймают и накажут как разбойнков, они будут думать, что мы ему помогли.

И старик беспомощно дрожал от страха.

Надбужанин ничего ему не отвечал. Сам, минуту подумав, слез с коня, схватил саквы с мукой с лошади и прыгнул в заросли. У него едва было время забежать в дебри, когда прибежали татары и схватили пленников. Но, вместо того, чтобы отомстить, они радовались смерти женщины, которая увеличила их часть. Один взял старца и ребёнка, другой — женщину, сумки разрезали на двоих; а, не зная, были ли у неё ещё пленники и по какой причине вдруг женщина умерла, поехали дальше к Белограду, ищя брод или лодку.

Шляхтич полагал, что спасён, решил не спеша идти по берегу реки, зарослями, водой прямо на Волочишну, предполагая, что муки, находящейся в саквах, если её использовать умеренно, должно хватить. Всю первую ночь он пробирался по дебрям и тростнику назад. Утром голоса татар вынудили его припасть почти к воде. Но недавние раны, голод, усталость, пронизывающий от воды холод, начинали оказывать своё действие.

Шляхтич почувствовал слабость; головокружение, шум в ушах, дрожь в коленях его испугали; он боялся разболеться сильнее, сидя на одном месте и поддаваясь слабости. Он поднялся и шёл дальше. Чувствуя себя всё хуже и хуже, к полудню он растянулся на пригорке, закрыл глаза, ждал смерти. Сильная горячка совсем забрала у него сознание, дивные грёзы маячили по дрожащему мозгу. Он видел себя в лодке на Буге, а на замковом валу улыбающаяся ему Анна, подающая руку, зовущая к себе; он видел себя в своей безлюдной Слободе, на пороге дома, когда стада коней, овец, скота возвращались весенним вечером с пастбища домой; разговаривающим с домашними.

— Это был только сон, пане! — говорил ему старый пасечник. — Ваша неволя, ваше несчастье — то был сон.

Лодка на Буге качается, плывёт. А молодой парень снова прыгал в лодке и плыл к замку. И снова приветствовала там его Анна, ломая руки. Сны тёмные и сны светлые следовали одни за другими, потом померкло совсем, всё исчезло.

Надбужанин проснулся от того, что его трясли и тормошили, он открыл глаза: над ним стояли несколько татар и, брызгая ему в лицо водой, трясся его, пытались привести в себя. Ослабленного и с горякой его посадили на повозку, везущую добычу, привезали верёвкой к выступающим бокам огромной арбы, которую тащили несколько волов, и медленно поехали к Белгороду.

На следующий день перед глазами бедного пленника заблестел начинающийся слева днестровский Лиман. Справа была степь, со всех сторон степь, дикая, голая, щетинившаяся курганами, усеянная белыми костями и людьми с наполовину выдранным дикими птицами и волками мясом. Вдалеке над Лиманом, огромным, как море, показались серые стены Белого города, стены замка, минарет, над ним торчащий, месяц мечетей; кое-где были разбросаны вокруг заслоняющие деревья, ветхие домики, слепленные из камня, покрытые тростником.

Вечер был безоблачный, ясный, весенний, мир пробудился к жизни, мягкий порыв ветра объявлял более тёплую пору; степь зеленела, цвела.

В молчании арба продвигалась к городу, татары не спеша ехали на уставших лошадях и задумчиво глядели то на Лиман и в сторону моря и Крыма, то на башню старого замка. Белгород становился всё более отчётливым; виднелись возвышающиеся башни, окружающую стену, щетинившуюся зубьями, чёрную скалу, которая представляла основание огромного здания, и запутанные, узкие улицы города, дома, похожие на кучи руин, присыпанных кучей соломы. Кое-где на тёмном небе юго-востока вился чёрный дым татарских костров. Муэдзин звал с минарета на молитву.

Преодолев часть города, рассыпанную на плоском просранстве и наклону степи, сходящему к Лиману, состоявшую из узких переулков, каменных стен, над которыми кое-где только выступали крыши и запертые ворота, они выехали на обширную, пустую площадь перед замком. Там, поговорив с несолькими другими татарами, одни повернули к Бугасу, так называемую часть города со стороны днестровского устья, другие с пленником направились к замку.

Серо-белёсые стены ворот стояли в глазах больного узника, который, медленно теряя сознание, начал представлять, что находится на Буге под замком княгини Анны, и словно ей улыбнулся. Тем временем, пройдя сводчатый подземный вход, мост, миновав справа бани Башни Аккермана, арба, везущая шляхтича, вкатилась на первый двор и остановилась почти у самых ворот, напротив минарета.

С верхушки галереи муэдзин визгляво выкрикивал вирши Алкорана. Раб услышал в его крике голос Анны и, совсем обезумевший, отвечал на него грустной песнью, которую запел, лёжа в повозке.

Сильный удар по голове татарина, который принял это за издевательство неверного, вновь лишил несчастного Надбужанина сознания.

конец третьего тома

Том четвёртый

I

Столб страданий и волчья яма

Когда он открыл глаза, оказалось, что был заключён в тёмное и замкнутое место; он поднял голову и ничего не увидел, только высокие стены; сверху было прорезано несколько узких окон, сквозь которые попадал слабый свет бледной ночи.

Одна его рука болела; он почувствовал, что за эту руку он прикован цепью к столбу, подпирающему своды башни, на дне которой он лежал в компании многих других узников. Вокруг раздавался храп спящих, стоны больных и раненых, крики во сне тех, кому ещё снились пережитые пытки; их сопровождал монотонный шум ветра и плеск лимановой воды о стены тюрьмы. Несколько десятков таких же пленников, как он, лежали, прикованные к столбу, облокотившиеся на него или опрокинутые на пол, выложенный камнем и сухим тростником.

Все были так измучены, так несчастны, что ни один из них не взглянул на вновь прибывшего товарища, не имел сочувствия. Поскольку несчастье, бедность угнетают и закаляют человека; счастье делает его нежным и милосердным; и хоть долго предполагали обратное, сегодня мы отлично знаем, что это правда. Счастливые люди несколько стыдятся своего счастья рядом с недолей, и если не из более благородных побуждений, то для того, чтобы не смотреть на страдание, помогут ему; напротив, страждущие, измученные всегда отвечают на жалобу словами Гватимозина: «А разве я на розах?»

Все товарищи Надбужанина, казалось, были совсем равнодушны к своей и чужой беде. Тот, кто мог уснуть, несмотря на холод, сырость, смрадную духоту и свои раны, спали; те, к которым сон не шёл, стонали от отчаянья либо молчали в оцепенении.

Ни один не наклонился к просыпающимуся с болезненным стоном пленнику. Товарищ, лежавший тут же на одной лежанке, только толкнул его собой и, повернув голову на плечо, равнодушно поглядел, говоря вполголоса: «Живой».

— Я бы предпочёл умереть! — сказал шляхтич.

— Любой из нас каждый день это говорит, — ответил, отворачиваясь и укладываясь ко сну, невольник, — но чем это поможет?

Сказав это, он уснул, или притворился спящим.

Постепенно на дне башни начало проясняться и глазам Надбужанина предстало ужасное зрелище. Вокруг столба, растянувшись на тростнике, лежали, сидели, дрожали скрюченные, бедные пленники, прикованные одни за ноги, другие за руки, иные за пояс, по большей части обнажённые, оборванные, ужасно раненые, с неприкрытыми ранами, неперевязанными, гнойными, омерзительно гниющими.

Седой старец умирал с другой стороны столбы, ругаясь и жалуясь.

— Жена, дети! — кричал он. — Свои! Все забыли, никто не выкупил. Жена, дети — будьте прокляты. Пусть им правосудие Божье такими муками, как мои, заплатит на другом свете. Дети! Нет у меня детей! Не имею детей! Пусть будут прокляты! Пять раз я посылал за выкупом.

И, всё тише сетуя, он остыл и оцепенел.

Лежавшие рядом только подняли головы и снова упали на тростник.

Мужчина средних лет с длинной чёрной бородой опёрся на локоть, посмотрел и, смеясь, добросил:

— Глядите! До смерти рассчитывал на жену и детей.

Потом, горько вздохнув, покачал головой в ладонях.

Рядом с умирающим лежали больные, заражающие одни других ранами, запах гниения которых наполнял воздух, а прикованные цепью товарищи даже не могли отодвинуться от них. Ещё дальше лежал труп, наполовину источенный червями, с которого упала цепь, а его оттуда не вынесли. Кучи нечистот валом окружали несчастный столб, столб мучения, как его называли. О! Было это страшное мучение, которое даже невозможно описать. Это братство болезни и здоровья, смерти и жизни, гнили и гноя с молодостью у одного столба, вокруг которого заключённые могли ползти только на длину цепи. Раз в день бросаемая, как собакам, жалкая пища, высохший сухарь, наполовину солёная вода Лимана, вредная для непривыкших, а для дыхания гнилой воздух, даже не проветриваемый свежим порывом, даже влажный, затхлый.

Долгое время без всякого занятия, на тростнике, на гнилье, ещё более длинные чёрные ночи и никакого слова утешения, и никогда слова надежды. Потому что в XVI веке редко выкупали из плена, да и то только самых известных. На одних сбрасывалась Речь Посполитая, других выкупали родственники, но трудности в поиске пленников, с дорогой к татарам у всех остальных желание отбивали. Очень редким был пример побега из неволи.

Взятые татарами пленники шли потом на продажу в Турцию, на галеры султана или в надежде выкупа гнили в Белогородских тюрьмах.

Это была жизнь тяжёлая и ужасная, поистине земное частилище, земной ад. Каждый призывал смерть, только более влиятельных и достойных держали в других частях замка, чуть лучше кормили и обходились с ними; что касается других, тех приковывали, кормили, хлестали, как собак, когда слишком метались, либо даже жестоко убивали.

Почти все товарищи у столба мучений были польской и волынской шляхтой, взятой в плен на войне в походах на турок. Одних приковали давно, других недавно. Похудели, пожелтели, отличались только тем, что недавно прибывшие ещё имели какую-то надежду, остальные, к несчастью, никакой. А суровую их участь не услаждало даже братское сострадание и взаимная помощь. Каждый метался на своей цепи и стонал за себя, не смотря на других.

Если кто-нибудь в длинные дни начинал говорить, рассказывать, плакать над своей долей, то другие его заглушали звоном цепей и вынуждали молчать, потому что чужое несчастье напоминало им утраты, которые силой хотели забыть.

Кипел ли замок снаружи приготовлениями к войне, или молчал отдыхом, ничего, кроме плеска воды о стены замка, не доходило до ушей пленников. А когда новый товарищ ложился на место недогнившего трупа на солому, никто его даже не спрашивал о новостях со своего света, о котором знать не хотел, не надеясь уже его увидеть.

Немногим легче была жизнь тех невольников, которых турецкий ага, командующий в Белогроде, использовал для собственной службы, но таких счастливчиков было только несколько, и хотя их часто секли за самую лёгкую выдуманную вину, они не жаловались, потому что по крайней мере вдыхали воздух свободы и, хоть были в цепях, двигались, видели человеческие лица, небо над головой, свет Божий. Используемые внутри замка, они носили воду из источника у Лимана, расположенного в южной стороне, работали в каменоломнях недалеко от города для новых зданий, топили бани, находящиеся у входа в замок, и т. п.

Надбужанин, вылечившись от своих ран и немощи, как один из самых младших и самых сильных, был выбран вместо умершего водовоза и закован в кандалы, ещё ржавые от его крови. Эта такая тяжёлая участь показалась ему счастьем. Он вновь увидел свет, мог ходить, мог быть один, хоть минуту.

Только на ночь запирали несколько человек с ним вместе в подземелье, которое тянулось под замковым валом и выходило зарешечённым окном с двух сторон на Лиман, на противоположном берегу которого, отдалённом на полторы мили, белела маленькая башенка Хаджи-Дере.

Движение во дворах замка, вид войск, двора, немного более качественная еда и надежда на побег оживили пленника. Целые бессонные ночи он и его товарищи только совещались, как сбежать и куда. Вокруг татарская земля, примыкающая с моря клином; с одной стороны Лиман и Днестр, а за ними степь, со времён Сигизмунда I ещё называемая польской, но уже при его сыне постепенно занятая татарами для кочевья. В эту сторону побег был наиболее легким, и всё-таки он был переплетён с многочисленными трудностями и опасностями. Так как, предположив, что если узники преодолели бы полторы мили Лимана, с другой стороны нужно было ещё пробираться по голой пустыне, засеянной татарами, к Узу, то есть Днепру, к казакам и польским станицам, расположенным у границ. Эта степь на самом деле была изрезана глубокими ярами (балками), но в ярах кочевали татары Джедисаны, а на морском берегу стояли турецкие деревни и крепости.

Несмотря на такое количество трудностей, пленники мечтали только о свободе, которая, хотя побег осуществить было трудно, не была беспримерной. Но, во-первых, как преодолеть Лиман? На лодке. Откуда её достать? В любой день лодка могла быть замечена от Белогрода до Хаджи-Дере, а ночью легко заблудиться, заплыть на песочные мели, либо ветер может отогнать к Бугазам (ущельям), к Днестру, к морю.

Целая весна, лето, осень проходили на тяжёлой работе и ночных разговорах о свободе. Когда светила луна, запертые на ночь в подземелье узники все тиснулись к решётчатому окну смотреть на Лиман, на другой берег, который назывался польским, хотя по сути им уже не был.

Пришла зима, тяжёлая зима, море на несколько стай от берега замёрзло, застыл и днестровый Лиман. Таким образом побег был наполовину устроен. Возможность побега распалила невольников; одни из найденных гвоздей и кусочков железа пытались сделать инструмент, чтобы разбить кандалы, другие украдкой собирали еду и прятали в темнице, где их закрывали на ночь, другие готовили лохмотья одежды и бараньих шкур, дабы укрыться от холода. Решётка выходящего на Лиман окна была толстой, частой, но, как чаще всего в турецких домах, деревянная и давно так расшатанная пленниками, что можно было выбить одным толчком руки.

Не раздумывая над тем, что может получиться, все пять заключённых в темнице условились следующей ночью бежать. Луны не было, только снег, который запорошил землю, он давал немного света, хмурое небо угрожало метелью.

Заранее, чтобы было достаточно времени в течение ночи преодолеть Лиман, добраться до другого берега и спрятаться где-нибудь в яме или в пробитой каменоломне, бедные пленники с дрожью и сердцебиением выбрались. Решётка была выломана, и, едва она упала, катясь с шумом по скале, каждый, желая быть первым на свободе, бросился в отверстие.

Одни другим разбили цепи камнями, не без ран. А что там рана и боль, где идёт речь об освобождении из такого рабства?

Едва выбравшись на лёд и пробежав несколько шагов от крепости, тёмные стены которой грозно возвышались над головами беглецов, все заметили, что переплыть Лиман будет труднее, чем казалось. Сухой снег, упав на лёд, сметённый в сугробы, кое-где лежал в таком количестве, что в нём нужно было пробираться по пояс, местами снег был сметён и под его стекловидным льдом тянулись холодные воды Днестра. Тут и там, как это часто случается на Лимане, лёд под воздействием морозов и перемены ветра треснул и между двумя его краями на сажень чернело два или три чёрных отверстия, в которых шумела вода.

Эти пропасти нужно было или обходить и увеличить себе путь, или перепрыгивать. Разогнавшись с самого начала, двое утонули. Остальные очень осторожно, но шли сначала всегда, то перепрыгивая, то обегая воду, то пробираясь через снежные сугробы, то скользя по голому льду. Но три беглеца вскоре начали уставать и спорить о направлении дороги; одни хотели идти налево, к Хаджи-Дере, другие направо, к морю. Затем началась метель и совсем измучила беглецов. Двое в изнеможении упали, наполовину преодолев Лиман, и Надбужанин остался только один.

Для сострадания, уговоров времени не было; нужно было спешить. Поэтому, бросив их и только крикнув, чтобы в том случае, если их завтра схватят, сказали, что он утонул, помчался по льду в том направлении, чтобы ветер всегда был с правой стороны; он рассчитывал, что должен пройти турецкую деревню и выйти между нею и морем на постоянную сушу.

Уже светало, когда после неслыханных трудов и такой уставший, что едва тащился, наш шляхтич ступил на землю. Но не время отдыхать, сперва нужно было найти безопасное место.

Близость деревни давала ему надежду найти где-нибудь каменоломню, чтобы просидеть день; под взгорьем с северной стороны он нашёл пещеру, наполовину заваленную снегом, она была обращена тылом к морю и отверстием к суше. Только свежие следы и несколько капель крови в ней указывали на пристанище волка. Но Надбужанин не боялся так зверя, как татарина.

Схватив около стогов в степи в загоне овцу, волчица втащила её в свою яму, когда, подняв камень у входа, шляхтич тут же вбежал за ней. Он увидел в темноте только два блестящих глаза и, руководствуясь ими, так сильно ударил камнём зверя по голове, что у него едва было время схватить его за ногу и запустить зубы в тело; он упал полумёртвый.

Боясь, как бы его крика не услышали, беглец даже не пискнул; в молчании сжав зубы, он пытался разорвать волчью пасть, которая, умирая, вцепилась в его ногу. Борясь с болью, из последних сил ему это удалось.

Он упал и отдыхал. Кровь ручьём лилась из его ноги, но в его положении его это мало волновало! Он уже столько страдал и без этого! Отдохнув, завязав ногу, забившись в самый глубокий угол пещеры, полной костей, перьев и разодранных звериных шкур, Надбужанин увидел рядом с собой волчий труп и задушенную овцу. Это была дорогая добыча. Он начал сдирать обе шкуры, чтобы в них одеться, и, отодрав зубами мясо задушенной овечки, он жадно съел его, напился снега и, ещё мгновение поборовшись со сном, смежил веки.

В эти минуты, когда любой другой человек грезил бы о погони, неволе, бедному беглецу в необычном сне приснилось, что он плывёт по Бугу с песенкой. Анна стояла на замковых валах и приветствовала его улыбкой и говорила ему:

— Это был сон, пойдём со мной.

А потом они шли через богатые комнаты, рука в руке, глаза в глаза, и выбежали в сад, из которого он указывал ей на свою Слободу в роще, она ему — реку, извивающуюся в долине, где она его первый раз увидела.

Два светящихся глаза загорелись над головой спящего, он проснулся. То был волк, который почувствовал кровь в яме, и, обнаружив человека ощетинился, насторожился, думая ещё, броситься ли на него, или бежать. Шерсть на спине зверя встала дыбом, хребет выгнулся, глаза вылезли из орбит, язык повис, белые зубы светились за синими губами.

У Надбужанина едва было время вскочить на ноги, когда серый противник уже схватил его. Борьба в этой тесной яме, в которой они каждую минуту ударялись об отовсюду торчащие острые камни, катались по разорванным трупам волка и овцы и по высохшим костям, была жестокая и яростная. Наконец, схватив волка за горло, несмотря на его сопротивление, Надбужаниин задушил его и сам упал на него, израсходовав последние силы.

Больше побитый и ободранный, чем раненый, благодаря шкурам, которыми он недавно накрылся, отдохнув час, он начал обдирать волка. Наступил день, сильный мороз, пугающий, страшный, потому что в любой момент мог выдать; дневной свет попадал в яму.

Хаджи-Дере, турецкая деревня, которую сначала беглец не заметил, была так близко, что слышались голоса жителей, рычание скота и блеяние овец. День показался ему ужасно долгим, а заснуть уже не смог, хотя теперь мог быть в большей безопасности от степных волков, когда соседняя деревня начала просыпаться.

Вечером шляхтич вздрогнул, всё отчётливей и отчётливей слыша приближающиеся человеческие голоса и лай собак. Это были голоса детские, озорные, весёлые. Они остановились недалеко от пещеры и до ушей спрятавшегося беглеца отчётливо доходили слова. Собака завыла, он услышал топот поблизости, потом увидел её голову и глаза, искрящиеся в отверстии.

Не обращая внимания на призывы детей, собака упорно лаяла на волчий труп и на человека, на которого наткнулась, пока не привлекла внимание детей.

Более смелый татарин, постарше, около девяти лет, наполовину нагой, несмотря на мороз, прикрытый только куском овчины, заглянул, крикнул и начал звать товарищей. Их было так много, что, несмотря на то, что это были дети, он, слабый, не мог от них защищаться, а притом помогающая им собака и близость турецкого поселения отнимали у него всякую надежду ускользнуть.

Затем дети окружили пещеру, натравливая собаку на несчастного, кричали ему, бросали в яму камни. Один из них побежал в деревню за старшими. Так неожиданно окружённый беглец в отчаянии хотел пробиться, удрать, но сил не было; он поднялся, его ноги задрожали, он упал на камни. В мгновение ока подбежали люди из деревни с бичами, с палками, с верёвками, вытащили его и среди радостных детских голосов погнали к Хаджи-Дере.

Проданный на следующий день турком (которому принадлежала собака, а скорее, на дворе которого она грызла кости), притороченный к татарскому коню, шляхтич шёл степью к Куяльницкой балке, где был аул, жилище его нового господина.

В широкой и удаляющейся к морю долине, посередине которой протекал узкий ручей, к югу заканчивающийся Лиманом, стояла татарская деревня.

На некотором расстоянии друг от друга стояли круглые шатры, разной величены, серые, так устроенные, что их можно было положить на повозку и перевозить с места на место. Сверху поднимающийся люк на шнурке выпускал дым огня, несколько столбов, вбитых в землю, поддерживали эту постройку. Внутри бедно. Ведро с водой с одной стороны двери, ведро с перебродившем молоком кобылы — с другой. Посередине огонь с казаном, подвешанным на жердях, вокруг сидения, немного оружия, кожухи, мешки с мукой, мешки с сыром, верёвки и лыко — вот и всё. Женщины у татар, как и у других народов восточного происхождения, были почти невольницами; здесь, однако, у них было гораздо больше свободы, чем у турок. Входили и выходили свободно без препятствий, смешивались с мужчинами, иногда даже шли на войну.

У нового господина Надбужанина содержали немного мягче, кормили той же пищей, что господ и лошадей (пшённой мукой), он вращал жернова, носил воду и выполнял другую более или менее тяжёлую домашнюю работу. Хозяин ждал только время и возможность, чтобы его сбыть.

То была только первая половина жизни в неволе Надбужанина, который вскоре был продан в Стамбул, десять лет провёл на султанских галерах, вместе со многими другими собратьями.

Однообразно текла жизнь пленника, прикованного к скамье, поднимающего до изнеможения весло, пока плётка надзирателя не выбивала из него оставшиеся силы. Назавтра то же самое, всегда то же самое.

Одним из важнейших событий в жизни Надбужанина было то, что его приковали к одной лавке рядом с ксендзем, родом из Польши, который был схвачен морскими разбойниками, продан в Стамбуле, попал на галеру, хотя сил не было.

Этот ксендз был послан Богом, дабы поднять измученные умы, чтобы оживить их высшей надеждой и давно отвыкших от религиозной жизни вернуть к ней утешениями веры. Сам работая с другими, вместо того, чтобы стонать от ран и труда, ксендз Марек делал всё, чтобы подсластить участь собратьев.

По очереди красноречивый, вдохновенный, исполненный чувства, потом весёлый и спокойный, своим пылом и безмятежностью души он поднимал упавших к ноющих. Казалось, раб не чувствует своей неволи, так сильно он верил в иную жизнь, в награду за могилой, и вливал эту веру в товарищей. Больной, близкий к смерти, он делил время отдыха на молитву и запрещённые науки.

Одной лунной ночью, прекрасной и тихой, галера плыла по мраморному морю, когда Марек упал на своё весло и, сложив руки, начал кричать:

— В руки Твои, Господи!

Надсмотрщик спал, наш шляхтич, находящихся ближе всех, бросился к нему; он умирал. Это была прекрасная смерть! Такая спокойная, так верящая в радостное пробуждение, без слёз по миру и оторванная от него! Из долин ветер приносил аромат цветущего жасмина, тамариска и акации, море было тихим, волны мерцали фосфорическим блеском, галера медленно плыла, вдали на сапфире небес белел Стамбул высокими минаретами своих мечетей и длинными стенами султанского сераля, на которых темнела россыпь деревьев; дальше чёрные кипарисы кладбища грустно шумели среди белых могильных камней. Было тихо, он умирал и молился.

А, оглядевшись вокруг, он сказал слабым голосом своему товарищу:

— Я сохранил у себя бумаги, важные документы для одной семьи, я умираю, моё тело выбросят в море; возьми их, сохрани, может, когда-нибудь, более счастливый, ты вернёшься на родину, отдай их, кому служат, может, другому…

Ксендз Марек не докончил и умер. Так Надбужанин наследовал после него свиток бумаг, который старательно спрятал.

И были долгие, долгие годы неволи, он постарел в них, потерял силы, согнулся, однако, часто поворачиваясь к родной стороне, он вздыхал ещё по родине, и ему снилось, что плыл по Бугу, под вал замка, на котором стояла Анна. Воспоминание об этом мгновении жизни не угасло в нём до конца.

II

Возвращение на родину

Стоит ли описывать тянучие, мучительные дни рабства, которые забрали десяток лет жизни у человека, который имел отвагу страдать без стона, и не смог понять, чтобы христианин прервал свою жизнь добровольно и так подло сбежал с поля боя. Нет! Нет! И так достаточно чёрных нитей в нашей плетёнке, довольно; а для тех, кто не разглядит цели картин, наверное, их даже слишком много.

Измученный работой и быстро ломающей могучие силы молодости неволей, наш Набужанин думал уже, что ему предназначено окончить жизнь на чужой земле. Как к другим, так и к нему пришло это отчаянное убеждение в невозможности побега и выкупа; не сразу — после того как исчерпались все обманчивые надежды.

Затем, отпущенный с галеры, он был продан сначала в Адрианополь, потом снова на Будзяк, с отправленным в Белогрод для командования Сераскером. Уже не было людей, которые помнили его побег в Хаджи-Дере, его даже не охраняли строже, чем других, не подозревая мысли об освобождении; особенно, что Сераскер назначил ему лёгкую работу и приказал мягко с ним обращаться, думая, что милостивое обращение легко сделает из него басурмана.

При виде мест, расположенных недалеко от родины, казалось, они находились только в шаге от неё, сильно забилось сердце. Первый неудачный побег не обескуражил его, он захотел попробовать второй раз то, что ему не удалось в первый. Но теперь он лучше составил свой план и глубже его продумал, не хотел брать сообщников, потому что боялся предателей, полагая, что его одного будет достаточно.

Невозможность сбежать за Лиман по-другому и преодолеть его иначе, как по льду, продержала его до зимы. Он достал себе татарскую одежду, настолько знал язык, что мог сойти за Дзамбулата, загорелое и изменившееся лицо не вызывало подозрений. Найти коня ему было нетрудно. Тем временем Агу был отправлен на Балту, на границу, он должен был там постоянно охранять от поляков.

По странной случайности невольник Сераскера достался в подарок одному Аге. Это его ещё приблизило к родине, которую почти мог видеть с нового местоприбывания, дышать её воздухом. Он вовсе не вызывал подозрений, потому что всегда говорил, что он из далёкой страны, и на первый взгляд смирился со своей судьбой.

Когда они прошли пустую степь, пересечённую только аулами татар едиссанцев, кочующих в балках, они остановились под Кодымом. Надбужанин увидел своё родное Подолье и задрожал. «Умереть или вернуться на родину, — сказал он про себя, — умереть или попасть туда!»

Балта была тогда жалкой турецкой деревенькой, растянувшейся у подножия гор, по ту сторону Кодыма. С противоположной стороны ещё не было ни одного поселения и только кое-где поднимались заросшие лесом зелёные холмы. Только значительно позже на этой границе появилось местечко, построенное напротив турецкой деревни. Но в ту пору одни турки и татары занимали Балту, несколько десятков уничтоженных халуп в долине под Кодымом. Несколько восьмикрылых ветряных мельниц (обычных в Турции), один жалкий, вылепленный из глины, минаретик, и мечеть, покрытая соломой, дом Аги, немногим более привлекательный, жалкий базар представляли всё местечко, а скорее поселение. Это был только пост стражи, как для охраны со стороны Польши, так и для контроля татар. Поскольку турки находились в Будзияке, Тихини и Аккермане, в Узе, Очакове и Хаджи-Бейской крепости; в Крыму замки своими войсками и командирами обсадили. Таким образом они обеспечили себе власть над татарами и могли постоянно их контролировать.

Бросив взгляд на границу Подола, только узкой речкой отделённой от своей родины, Набужанин почувствовал такой внезапный прилив жажды свободы, что не мог долго выдержать и обдуманно приготовиться к побегу. Он не ел, не спал целые дни; когда не было работы, сидел под горой, глядя на польскую сторону. И однако, когда уже собирался совершить побег, возникла тысяча непридвиденных трудностей.

Ночью за ним присматривали, днём не было возможности вырваться; Ага больше Сераскера любил издеваться над своими рабами и постоянно их мучить, постоянно держать их под рукой. Изгнанника начинало обуревать отчаяние. Однажды ночью наполовину голый, без приготовлений, заметив возможность улизнуть, он выломал деревянную решётку окна, пролез на двор, бросился в реку и помчался в родную сторону. Бежал, пока ему хватало сил, полями, лесами, раздольями, без отдыха. Он всё время опасался погони, постоянно слышал её за собой; а первую деревню, которую увидел, первый церковный крест, замеченный в яре, он приветствовал, падая ниц, бил челом, плакал как ребёнок.

Он был на своей земле! Свободен!

Прекрасное Подолье! Но для того, кто после десятка лет, проведённых в изгнании, рабстве, согбенный, сломанный возвращается в край, в котором родился, он в сто раз прекрасней! Как быстро шляхтич вспомнил всё минувшее.

Первый сон на земле снова показал ему лодку на Буге, Анну на валах замка.

Но где это безвозвратное прошлое?

Беглец не у всех нашёл доверие и сострадание. Одни кивали головами, слушая его повесть о побеге из турецкого попоселения, другие довольно равнодушно принимали это событие; о старых знакомых никто ничего поведать ему не мог.

Одетый из жалости старой вдовой, немного снабжённый запасами на дорогу, он поспешил через Нестервар, где в то время жалкий городишко под крылом оборонительного замка тянулся в сторону Броцлава и Винницы. Кто видел нынешнее Подолье, плодородное, цветущее садами, покрытое золотыми нивами, усеянное деревнями, что глядят в сверкающие пруды, не может получить представления о крае того времени, когда соседство с татарами выставило его на постоянные пожары и опустошения. Мазанки, наполовину вросшие в землю, которые стояли между обгоревших столбов старых сожжённых домов, опалённые деревья, кое-где вырванный и засеянный кусок поля, без надежды собрать урожай, редкие деревни, замки по холмам у воды, и это всё вперемешку с лесами и зарослями — такова была картина прекрасного Подолья.

Когда со стороны степи поднимались тучи птиц, дул ветер с клубами дыма, когда ожидали в гости татар, тогда всё население толпилось в замки, леса и пещеры. Но зачастую и они не могли защитить их от нападающих. Часто рычание скота, дым огня выдавали тайный приют народа, на который нападали в лесу, выгоняли дымом из пещер; они погибали на месте или шли в рабство. Обычно оставались только замки, потому что татары на них редко нападали, не имея на это ни времени, ни желания сражаться.

Надбужанин нашёл своё Подолье красивым, несмотря на следы недавнего опустошения, несмотря на пустые поля, широко тянущиеся, и этот смрад опустошения и пожара, который долго тяготеет над опустошённым краем. Но, направляясь к своим с сердцем, переполненным чувствами, с желанием найти братьев, он ужасно разочаровался. Где он надеялся поздороваться с семьёй, находил только равнодушных людей, которые взирали на него с любопытством или недоверием.

Сам чужой среди своих, нигде приятельской руки, нигде жалости, нигде радости…

Слоняясь от дома к дому, от деревни к деревни, шляхтич пришёл с палкой в окрестности Тулчина, увидел старый Брацлав и заплакал над Бугом, который напомнил ему молодость.

Буг нёс свои воды, как раньше, на его берегу цвела деревня, только люди изменились, онемели. Напрасно он расспрашивал об Анне, о своей Слободе, никто ему ничего о них поведать не мог; он пошёл дальше.

Сердце его билось и билось, когда увидел на пригорке у Буга белые стены замка, который так хорошо знал. Было утро, колокола звонили на утреннюю мессу, когда, выходя из зарослей, он остановился напротив парома, ведущего по Бугу к Виннице. Тут, ещё больше взволнованный, чем когда-либо, он вошёл в город и, найдя костёл открытым, побрёл в него и упал в ризнице на колени. Смотрел на прохожих и искал знакомые лица. Никого! На него глядели с холодным недоумением, с равнодушным любопытством. Почти бессознательный, он вышел с выходящими из костёла, остановился, огляделся, вспомнил знакомого и, расспросив о его доме, пошёл.

Его не было дома. Другой принял его, выслушал, даже плакал; но, увидев, что он такой оборванец, такой бедный, быстро ушёл, боясь, как бы не просил помощи. Всё больше отчаиваясь, уже не задерживаясь более в городе, он пошёл по берегу Буга в свою Слободу; сто раз он останавливался в знакомых и так мало изменившихся местах.

Наконец он увидел замок и сел на землю, потому что не имел отваги спросить, подойти; теперь так живо вспоминалось ему безвозвратное прошлое. После долгого противостояния с собой он остановился у его ворот.

Там совсем ничего не изменилось, только деревья слегка подросли, только стены потрескались, только хмель гуще покрывал палисад, на валах трава росла пышней. Кажется, только вчера оттуда вышел.

Но замок стоял пустой, гарнизон в нём был небольшой. Он спросил о княгине; никто ничего сказать ему о ней не мог: одни утверждали, что она была на Руси, другие — что была в Кракове, а говорили о ней с неким беспокойством, колебанием. Пошёл поглядеть на валы, на вишнёвые деревья, смотрящие на реку, где стояла Анна, а потом с растерзанным сердцем пошёл к своей Слободе.

Кто не знает, как легко, как сильно сердце привязывается к кусочку земли, который человек называл своим? Что говорить, когда после долгого отсутствия, после пережитых несчастий оно снова на него попадает? В роще, неподалёку от Буга, на пригорке стояла Слободка шляхтича. И тут никакой, никакой перемены. Среди густых деревьев, за дубравой, он заметил свой белый домик с соломенной крышей, с окружающей его пасекой, с примыкающим к нему садиком.

Всё как раньше, словно только вчера брошено.

Через наполовину открытые ворота, у которых сидела маленькая девочка, он вошёл во двор. Кто же не помнит в песнях Гомера того чудесного места, когда Улисс, никем не узнанный, всеми забытый, только старой собакой был признан хозяином, старой собакой, умирающей на куче мусора? О! Часто верный старый пёс вгоняет людей в стыд памятью и благодарностью. Но тут и собаки не было, которая узнала бы старого хозяина.

Толстый шляхтич в белом полотнянном кителе, в соломенной шляпе сидел на лавочке на крыльце. Собаки бросились на путника, их отозвали. Надбужанин, плача, сел на лестницу и напрасно обращал глаза на прохожих, на собирающихся вокруг. Ни одного знакомого.

— Значит, — сказал он в отчаянии, — никого, никого, кто бы меня узнал! Никого, кто бы поздоровался с паном!

— С паном? Гм? — воскликнул шляхтич, вставая. — Как это? Гм?

— Пятнадцать лет назад, — сказал путник, — мы с князем Соломерецким пошли на татар, я был в тяжёлом рабстве у неверных! А когда вернулся, даже ни одного знакомого лица, ни одной дружеской руки, что бы пожала мою руку.

— Значит, вы шляхтич? — спросил толстяк.

— Вы не помните Чурили? — спросил освобождённый.

Крестьяне и слуги переглянулись, пошептались, покивали головами.

— Пятнадцать лет! Это приличный отрезок времени.

— Значит, никого больше нет?

— Уж понемногу мы все это припоминаем, но узнать…

— Это не он, — сказал кто-то из толпы.

— Нужно Марту позвать.

А Марта была раньше хозяйкой в Слободе, но теперь так постарела, ослепла, что из хаты своих внуков не выходит.

Шляхтич пожал плечами, стоя на крыльце с очевидным беспокойством; пришла его жена, двое маленьких детей, дворовые. Все окружили бедолагу, удивляясь и сомневаясь в правде его рассказа.

— А мой брат? — спросил Чурили.

— А! Брат! Это брат! Пан Венцеслав.

— Брат мой! Что с ним стало?

— Умер, — сказал спокойно шляхтич, — и как раз после него я купил этот участок земли.

Чурило горько задумался.

— И если думаете вести процесс… — добавил, беспокойно глотая слюну, новый владелец.

— О, будьте об этом спокойны, — ответил Чурило, — нет ни желания, ни возможности для этого. Я хотел только увидеть мою Слободу и пойду дальше.

— Куда? — спросил шляхтич, всё ещё беспокойно.

— В свет, куда глаза глядят.

Прежде чем привели старую Марту, жена шляхтича подала питьё и еду Чуриле; но голодному и жаждущему была нужна другая еда.

Наконец пришла старушка с палкой, что-то бормоча под носом, которую вели оборванные внуки.

Чурили встал.

— О! Она меня не узнает. Она слепа.

— Чей это голос? — спросила, задумавшись, Марта.

— Марта Волынка, — воскликнул Чурили, — не узнаёшь бывшего пана?

— Это Чурили! — поднимая вдруг голову, закричала слепая. — Это он! Его голос. А откуда вы, паныч?

— Из татарского плена.

— Это крест Господень, пятнадцать лет, и мои угасшие глаза тебя уже не увидят, но я тебя узнала, узнала по голосу. Это ты, добрый панычку.

И она расплакалась. Шляхтич по-прежнему стоял на крыльце и кусал усы, поглядывал на жену, неспокойно крутил головой.

— Где Марциан, твой сын?

— Он сидит на пасеке.

— Он узнает меня, — воскликнул бывший владелец, — я его расспрошу, разрешите прийти Марциану.

Достаточно недовольный этим событием шляхтич послал за Марцианом, который с палкой приплёлся с пасеки, бросив свой ткацкий станок. Он сразу узнал, вспомнил пана и упал ему в ноги, оба расплакались, вспоминая прошлые времена.

Пану Чурили разрешили переночевать на кухне, а новый владелец явно не рад был прибытию старого владельца, он достаточно отчётливо дал ему понять, что хотел бы его выпроводить как можно скорей.

Сам Чурили также не думал там оставаться, а так как перед походом закопал в саду небольшую сумму денег, хотел только своё достать и идти дальше; однако за ним так строго следили, непонятно почему, что в сад ночью выйти не мог. На следующий день, одарив, шляхтич, который всю ночь провёл в досадных предчувствиях процесса, непонятно почему, такого для него страшного, избавился от неприятного гостя.

Пан Чурили пошёл на пасеку к Марциану и остался там на следующий день, а ночью с помощью пасечника влез в сад, где под берёзовыми кустами были закопаны его горшочек и бутылка. Он нашёл деньги в горшке нетронутыми, в заечатанной бутылке его бумаги и, наградив честного крестьянина, он отправился в дальнейший путь.

Узнав, что Соломерецких следует искать на Волынскй Руси, он направился туда. Но и там княгини не было. Он слышал только о преследовании, какому она подвергается, о ребёнке, который исчез, и об её отъезде в Краков.

Он пошёл в Краков. В дороге он называл себя Литовник (так звали узников, освобождённых из плена); его принимали более или менее милостиво, он везде попрошайничал, оставляя свои деньги на непредвиденный случай.

Помимо своих документов, добытых в Слободе, он нёс также поверенные ему бумаги того умершего в Стамбуле священника, которые не имел ни времени, ни интереса пересматривать, обещая себе в Кракове навести справки о семье, которой они служили.

Чурили прибыл в Краков и, представившись, как было заведено, в гостинице Братства Милосердия Литовником, с остатком цепи, начал пробегать улицы столицы.

Нам нет нужды повторять, что нищий, которого Анна встретила у двери князя, который сидел около её дома, был Чурили. В лохмотьях, изменившийся, всё равно он надеялся, что рано или поздно будет узнан.

Напрасно! Самому навязываться и напоминать о себе он не хотел, ждал, но княгиня, занятая собой и ребёнком, или забыла Надбужанина, или он так изменился; казалось, она ничего не помнит.

Было и другое лицо в Кракове, к которому освобождённый также напрасно приближался. Старый Чурили несколько раз бросал ему милостыню со вздохом, больше ничего. И однако был это его сын, но сын, от которого старец давно отказался, о котором забыл, сын, рождённый сразу после свадьбы, слабый семямесячный ребёнок, непризнанный отцом, оплаканный невинной матерью, оплаченный её жизнью.

Второй раз потом женатый, старый Чурили имел второго сына, на него излил всю нежность, но смерть забрала не только его, но с ним и внука. Он остался один, не раз уже в этом сиротстве вспоминая о первом ребёнке, которого оттолкнул, и, как думал, погибшем в бою. Ибо товарищи по походу Соломерецкого рассказали, что Чурили храбро погиб в сражении.

Возвратившемуся на родину очень горько было никого в ней для себя не найти, но ещё тяжелей было каждый день ошиваться у дома Анны, которая его не узнавала, и отца, который его забыл. Он долго боролся с собой, но превозмогла мучительная грусть, необходимость вернуть своих. Он уже хотел открыть всё отцу, когда случайно, находясь недалеко от гостиницы, где организовали похищение молодого Соломерецкого, ему казалось, что отец тоже принадлежал к заговору.

Он без колебаний объявил об этом княгине, но удручённый этим открытием, он не приблизился к отцу.

Живя подаянием, целые дни сидя под домом Анны, уставив глаза в её окна, Чурили проводил так долгие печальные дни. Никакой надежды, никакой надежды, чтобы она его узнала! Несколько раз он разговаривал с Анной, она смотрела на него, и ничего, ни голос, ни лицо не напоминали ей раньше столь хорошо знакомого человека.

В таком положении отчаяние овладело бы каждым; и в конце концов сжалось сердце измученного, который, не объясняя себе, что из этого может получиться, и как легко потерять остаток надежды, однажды вечером ступил на улочку, на которой жил его отец.

Старый Чурили выбрал себе убогое жилище поблизости от костёла, в котором он один-одинёшонек коротал время. Одну сторону небольшого дома занимали хозяева, у которых он столовался, другую, две комнатки, занимал старик.

Строгий порядок царил в этих маленьких, побелённых, вымытых и всегда свежих комнатках. В их окнах блестели ясные стёкла, полы были посыпаны свежим золотым песком, со стен была стёрта малейшая пыль. В первой комнатке зелёная печь с лежанкой, чтобы тепло было сидеть, несколько стульев, обитых кожей, широкая лавка с ковром, стол на скрученных ножках, часы в углу, образ Пресвятой Богородицы Ченстоховской на стене, в другой, поменьше, кровать князя, узкая, твёрдая, сундук, окованный железом, сабля с громницей и освящённым венком над головами на парче, старое ружьё в углу, барсучья торба на гвозде, богослужебная книга у кровати. И все вещи такие чистые, такие отёртые, сверкающие, будто бы новые и поставленные только вчера; на старых не было видно изношенности, возраста. Каждый предмет неизменно на своём месте и нетронут.

И жизнь старца была, как его жилище: однообразная, методичная, похожая день на день.

Подходя к дому, в котором должно было разрешиться одно из важнейших событий жизни, нищий только на минуту испугался, захотел отдалить решительную минуту, потом набрался отваги и подошёл ко входу. Пана Чурили не было; в силу своей привычки, он молился в ближайшем костёле. Нищий сел на ступеньки, ждал его. Около полудня он увидел хозяина, направляющегося к дому с нахмуренными бровями. Приближаясь, старик увидел сидевшего нищего, уставил на него глаза и, достав кошелёк, поспешил бросить грош.

Литовник встал, звеня цепью, поблагодарил, но не ушёл.

— Иди с Богом, — сказал ему Чурили.

— Я не за милостыней пришёл к вам, — отвечал нищий.

Седые брови старца нахмурились.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Позвольте мне войти.

Отец на мгновение задумался, достал ключ, прицепленный к ремешку, и точённый валик, медленно открыл дом и холодно сказал входящему литовнику:

— Отряхни ноги на циновке.

Эти слова в такую минуту сжали сердце несчастного. Он заколебался, опёрся на дверь, стоял в молчании.

— Ну, говори же, чего хочешь? — сказал Чурили, ставя трость на обычное место, вешая шапку на предназначенную ей вешалку.

Сын не знал, как начать.

— Спокойная жизнь! Спокойная! — шепнул он через мгновение. — Скажите мне, пане ловчий, никогда вам…

— Откуда ты знаешь меня? — спросил беспокойно старик.

— Откуда! Давно, давно вас знаю.

— Ты! Меня! Как тебя зовут?

— Узнаете. Но скажите мне сперва: никогда вам в этой спокойной жизни не приходит в сердце огорчение? Какое-нибудь тяжкое воспоминание не приходит в голову?

— Что значит этот вопрос? — воскликнул сурово и по-своему хмурясь, старик, ибо он был поражён этим вопросом, который случайно упал на скрытую рану.

При напоминании о жене и первом сыне он не раз испытывал душевное беспокойство, он считал себя виновным в отношении их, а когда приходила ему на память ангельская мягкость, доброта, невинность женщины, которой он отравил жизнь импульсивностью и необоснованными подозрениями, прошлое его мучило.

— Что значит этот вопрос? — повторил он.

— Вы никогда не жалели о Хелене и её сыне?

— Хелене! Её сыне! — крикнул старец, теряя присутствие духа. — Что это? Что это? Кто ты?

— Видишь, бедный человек, который много лет мучился в плену, который к концу жизни притащился на свою землю.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? Зачем?

Старик терялся в догадках, не в состоянии напасть на единственную истинную.

— Кто я? — отвечал Литовник. — Сын Хелены.

— Сын Хелены! Мой сын! — воскликнул старик.

Но в те минуты, когда он хотел к нему броситься, та старая мысль, то ужасное подозрение в неверности жены его вновь возмутила. Он отпрянул, нахмурился.

— Я знал, что ты так меня будешь приветствовать, отец.

Но старец боролся и победил чувства, недостойные его; бросился к сыну, крича:

— Прости меня! Прости!

— Пусть она простит, мне нечего тебе прощать, отец!

О! Сладки были отцовские объятия для изгнанника, который больше десяти лет не вкусил ни одного объятия, не слышал слова дружбы, привязанности.

Затем старик усадил сына и позаботился о нём, и хотя минутами ещё неугасимое чувство ело его сердце, он уже мог его победить, победил.

Долгое повествование о вышеописанных событиях заняло остаток дня. Старый Чурили плакал, метался и бранил неверных, ночь пришла, когда они ещё разговаривали.

— Отец мой, — сказал наконец сын, — скажи мне: почему ты участвовал в похищении сына княгини?

— Я? — беспокойно хмурясь, воскликнул старик. — Я? Кто тебе сказал?

— Я видел тебя, когда ты вёл переговоры.

Чурили явно смутился.

— Ни слова о том, — сказал он, — позже всё объяснится, откроется.

Когда он это говорил, сын видел на лице старика такое беспокойство, такую тревогу, что самые дикие подозрения пришли ему в голову.

— Всё прояснится, — прибавил Чурили, — а сейчас не спрашивай.

И он перевёл разговор на другую тему, но остальную часть вечера его очевидно терзало беспокойство.

На следующий день освобождённый наконец снял одеяние нищего и цепь литовника. Скромная шляхетская одежда заменила лохмотья. Новая одежда совсем его изменила и, несмотря на нестераемые следы, которые навеки оставило страдание, Чурили выглядел в ней тем, кем был: среднего роста, загорелый, с впалыми глазами и щеками, мужчина благородной фигуры и слегка гордого выражения лица.

— Узнает ли она меня хоть теперь? — говорил он сам себе. — Или поздно?

— Дитя моё, — сказал старик, вздыхая, — нет более неблагодарной памяти, чем женская, более неверной, чем княжеская; не надейся на это!

Загорелое лицо освобождённого побледнело, но он ничего не сказал на это.

III

Голод и чума

Весенним утром пятеро путников приближались к Вильну. Было это в 1572 году, как раз в то время, когда литовская столица начала приходить в себя после страшной чумы.

Эпидемия, которая в прошлом году выгнала из неё Сигизмунда Августа, ещё бродила, правда, слабо и меньше. Эта ужасная катастрофа надолго оставила после себя неизгладимые следы и ещё более долгое страшное напоминание о Божьем наказании. Прекрасный Вильно Августа, этот город, называемый Кузницей его удовольствий, столь памятный сердцу, был покрыт трауром.

Ещё год назад он жил жизнью королевских фаворитов, весёлой, светлой, громкой, людной, потому что насчитывал до ста тысяч жителей.

Отовсюду наплывали в него ремесленники, шляхта, паны, сбегались люди, желающие свободно заработать на жизнь. Уже много лет покинутый предшественником Сигизмунда ради Кракова во времена его молодости, пребыванием Августа он был оживлён. Там жил он коротко с Елизаветой, там познакомился с Барбарой, там провёл своё короткое счастье, там похоронил её, крича, что в неблагодарной Польше не будет её костей.

Воспоминания навсегда привязали его к этому городу; с тех пор Вильно стал его излюбленным местом пребывания, любимым приютом. В шаге от замка была могила Барбары, и хотя в Кривом гроде не раз звучала свадьба, её должно было покрывать воспоминание о двух умерших женщинах, всегда оставшихся в памяти короля.

В правление Августа столица Литвы чудесным образом поднялась. Покинутый замок на Швинторохе расширился, занял соседние дома и его не хватало жильцам. К нему прильнули оружейные, рядом начали возводиться стены нового костёла Св. Барбары, предназначенные для могил Елизаветы и Барбары Радзивилл. Нижний замок тогда озадачивал больше своим размером, чем великолепием. Несколько огромных дворов, окружённых зданиями в три, два и один этаж, занимали большое пространство, соединяясь с кафедральным костёлом, с верхним замком и замковой улицей. Торчавший высоко над кровлями Кривого грода фонарь на башенке, который светил кораблям на Вилии, крутая гора с арсеналом и развалинами костёла Св. Марцина представляли фон картины. Дальше темнели Трикрижские взгорья и заросли Антоколла.

Большие комнаты замка теперь уже стояли пустыми, двор из них сбежал, охраняли замок только несколько слуг и стража. Внутри не было ничего примечательного, кроме королевской библиотеки и Чёрной залы. Чёрная зала, о которой пишет Горницкий, несомненно, в знак траура по утрате Барбары затянутая чёрной тканью, была излюбленной комнатой Августа, как чёрный костюм был любимой его одеждой. Сравнивая это с его распущенностью последних лет, кто же не видит, что неудержимое отчаяние ввергло его в эту пропасть, отдало в руки Соколам (так он звал женщин) и сокротило ему жизнь.

В Чёрной зале всем украшением были две картины: портреты Елизаветы и Барбары, — напротив друг друга. Обе молодые, обе с милыми улыбками, обе с печальными лицами, обе безвременно угасшие, обе убитые рукой Боны. Теперь и библиотека, и Чёрная зала, и любимая оружейная Августа — всё пустовало.

Потому что пустым был весь Вильно.

Недавно оживлённые улицы, рынок, предместья столицы, которая среди польско-литовских городов отличалась тем, что в ней показывался самый разношёрстный народ, были мертвы. Дома русских купцов, немецких купцов, магазины армян и турок, лавки евреев, запертые железными засовами, были закрыты. Только в ратуше несколько бургомистров, в воротах бессильные стражники.

Год тому назад тут можно было увидеть самые удивительные лица, особеннейшие костюмы, турок, армян, греков, татар, евреев, русинов, поляков, литовцев, все вероисповедания соприкасались друг с другом. Пятницу отмечали мусульмане, субботу — евреи, воскресенье — христиане; вы могли услышать в городе все языки соседних государств, теперь тихо, тихо, и только иногда костёльный колокол зовёт на молитву оставшихся и возвратившихся в город жильцов.

Путники, въезжающие со стороны Острой брамы, сначала были задержаны стражей, которая по распоряжению бургомистра смотрела документы, чтобы узнать, не ехали ли из чумных мест. Хотя Вильно уже был уничтожен чумой, ещё боялись её возвращения и возобновления с новой силой.

Проехав ворота, в которых перед образом, закрытым ставнями, горела лампада, путники въехали на улицу. Глаза их поразила страшная и дивная картина. Дома казались нежелыми, ворота их были закрыты, ставни нижних этажей заперты. Кое-где выломанные двери, выбитые запоры показывали внутри разруху и уничтожение, словно после недавнего грабежа, там и сям были разбросаны сломанные вещи. Среди улиц, под крыльцами камениц остывшие костры с костями, оставив после себя на соседних стенах чёрные следы копоти. Кучи мусора, грязи, соломы и грязные лужи завалили проезд.

Путники с отвращением отпрянули от трупов. Поскольку нельзя было всех похоронить, до сих лежали нагие, синие, судорожно скрюченные тела умерших от чумы и голода. Некоторые были чудовищно худы и казались скелетами, потому что голодные толпы людей силой бросились из окрестностей в Вильно, думая, что там откормятся; напрасно они жрали падаль, грызли кости и кору деревьев, недостаток был такой, что они почти все вымирали. Чума добивала того, кто не пережил голод. Мещане, урядники, монахи даже были вынуждены бежать из города, а на их место прибежали тучи нагих, распоясанных отчаянием, бродящих по стране голодных людей.

В одну минуту пустые дома были отбиты, то, что в них нашли, было вытащено, сожжено для отопления, съедено зубами умирающих. В пустых дворах видели опьяневших от голода людей, вокруг костров, в которых горели дорогие вещи и богатые одежды. Одни сошли с ума, скакали и кричали, другие в страданиях умирали, бесчеловечно затоптанные, другие смеялись сами себе и приближающейся смерти.

Но вскоре могильный ропот наводнившего Вильно люда начал прекращаться, голод увеличился, чума усилилась, трупы сотнями валялись на улицах, домах и дворах, паперти костёлов, кладбище. Ежедневно огромные телеги выбрасывали за ворота трупы, каждый день было их полно, каждый день меньше людей, которые разбегались или умирали. Наконец Вильно опустел.

Когда наши путники туда въехали, уже только оставшиеся умирали от чумы, а могильная тишина заменила адские крики, но следы свежего прошлого были ещё живы. Эти тела умерших рассказывали страшную историю трагедии, которая уничтожила несколько десятков тысяч человек. Там мать, прижимающая к груди ребёнка и в объятьях окостеневшая, там старец, держащий зубами дерево, которое хотел грызть в голодном отчаянии, там драка двух безумцев за огрызок кости, законченная смертью обоих.

В лице этой опасности не было такого, который осмелился бы с ней бороться или думал препятствовать. Один, только один брат ордена, недавно приведённого в Вильно на борьбу с реформой, иезуит Лукаш Крассовский, остался спасать души, когда тел нельзя было спасти. Слушая исповеди зачумлённых бедняг, он сам заразился и умер. Мученик! Когда чума начала прекращаться и народ, заливающий город, пожрала смерть, вернулись перепуганные урядники и немного порядка. Но население разбежалось и торговля ещё не осмеливалась заглянуть в город.

Это была большая пустыня стен. Костёлы, по большей части запертые, молчаливые ратуши, пустой рынок, там и сям остатки пожара, разрушений, следы смерти. А посреди улиц — медленно волочащиеся телеги, полные трупов.

Поле битвы гораздно менее страшное. Там, по крайней мере, шум, там жизнь ещё рядом со смертью и уничтожением, там запал и сила; тут — ужасающая тишина, объявляющая, кажется, конец света.

Путники, ехавшие по улице, ведущей от Острых ворот к замку, побледнели. Их везде встречало одно и то же, только всё более разное. Уничтожение и смерть. Привлечённые цокотом лошадей, несколько голов испуганно выглянули украдкой из окон и быстро скрылись. Костёл Св. Иоанна и стоявший напротив него евангелический собор оба были пусты. Чем ближе к замку, тем меньше они встречали трупов и сожжённых домов. Там, кажется, было ещё какое-то уважение или более бдительная стража, только было пусто. Из дома алебардщиков выглядывало несколько исхудалых, пожелтевших от испуга лиц стражников.

— Какая катастрофа! Какие перемены! — воскликнул один из путников. — Трудно узнать этот ещё недавно такой оживлённый, такой людный, такой красивый город.

Молодой человек, который ехал с четырьмя другими, отводил взгляд:

— Ужасающие следы уничтожения!

— Нет живой души в домах, костёлы заперты. Видите ту кучу людей, прислонившуюся к стене и друг к другу, наверное, чтобы согреться. Все померли.

— Это виленское население? — спросил юноша.

— Нет, — ответил один из его спутников, — это голодные беглецы со всей страны, которые искали тут спасения, а нашли смерть. Я был ещё в Вильне, когда начиналась чума, все купцы и мещане, кроме самой бедной толпы евреев, сбежали из города.

— Они найдут пустошь и ограбленные дома.

— Кто же думал об ограблении? Кому могло оно пригодиться?

— О, всегда найдутся жадные, даже за час до смерти; а многие хотели не обогощения, а только согреться. Бедняги топили книгами! — сказал он, указывая на недогоревшие костры.

В молчании ехали дальше.

— Но уже нет опасности? — спросил юноша.

— Нет, нет, народ вымер, а народ это с голодом и с собой принёс. Не стало его, даст Бог, вернётся жизнь. Доказательство в том, что пан воевода Наревский (Подлясский), поехал в Вильно. Он бы не поехал без необходимости в огонь.

— Наверное, — прибавил другой, — когда о нём услышат, и другие вернутся.

— Уже и бургомистры в воротах и умерших всё же свозят в предместья и туда, где никогда живой человек не покажется, и скажут, что, кроме толпы того, что вымерло, прежде никого не было.

— Даже князья уехали, — прибавил другой.

Затем они остановились у ворот замка, из которых робко выступил им навстречу бледный, дрожащий, немолодой уже мужчина.

— А откуда Господь Бог ведёт?

— Из Кракова.

— Хо! А там здорово?

— Везде, слава Богу, кроме Вильна.

— Страшная катастрофа, — отвечал привратник, — я с трудом пережил эту катастрофу. Какая жизнь, какая жизнь!

— И Бог вас уберёг?

— Чудом! Чудом! А что глаза мои видели, этого ни один язык не опишет.

Путники остановились.

— Вы, наверное, видели только то, что и мы видели на улицах.

— А! Это только остатки! — со вздохом сказал привратник. — С верхушки ворот, дрожа, ежеминутно опасаясь нападения, скрываясь от глаз, несколько месяцев, а мне кажется, что несколько веков, я глядел на этот неописуемый кошмар.

— Чем же вы жили?

— Небольшим количество сухарей, капелькой воды, которую по несколько недель сменить было нельзя. Потому что как выйти? Растерзали бы! А потом зараза! Казалось, что это не люди, а дикие звери, забывшие Бога, себя, смерть! Не было семьи, не было дружбы, только голод. Один ангел в чёрном облачении на тысячу дьяволов.

— Что за ангел? — спросил юноша.

— Ксендз нового ордена! Он ходил с водой, с хлебом и Божьим телом от группы к группе. А часто его хватали, разрывали, переворачивали, били; часто из-за сухой буханки сражались целые сотни людей, бегая друг за другом с криком по улицам. С верхушки моей башни я с дрожью смотрел на это; мне казалось, что не смогу пережить это зрелище. А теперь, когда это, слава Богу, кончилось, ещё, когда усну, слышу эти крики простолюдинов, вижу эти зарева пожаров. Такое воспоминание на старую голову — тяжкое бремя, — прибавил он, вздыхая, — можно свихнуться.

Путники поехали дальше, но привратник спросил их:

— А его величество король?

— Он был в Тыкоцыне, теперь в Книшине.

— Здоров?

— Как всегда.

— Да хранит его Бог. Куда вы едете?

— На Антокол.

— К кому? Там так же пусто, как тут.

— Воевода Наревский Сапега прибыл в свой дворец и занял его.

— Уже? В самом деле отважный!

— А в замке никого?

— О! Было нас достаточно, но одни умерли, другие сошли с ума и сбежали от страха, теперь постепенно приезжают, потом будут хвалиться, что удержали плац. А, — сказал старый замковый привратник, — легче выдержать в битве, чем в таком кипятке. Всё-таки, слава Богу, людские лица уже показываются!

Сказав это, он вошёл назад, увидев, что путники отдаляются. Те поехали дальше по берегу Вилии к Антоколу. На Лебяжьем острове не было лебедей Августа, голодные их расхватали, в Зверинце на Вершупке забили всех зверей; всюду следы прохождения этого чумного потока, недогоревшие огни, покинутые лежанки, белые кости. Околица был опустевшей, как после жестокой войны.

Сарайчик с крестиком на крыше, в котором разместился старинный костёл Св. Петра, всё-таки пощадили, как святое место, дом священника был заперт, потому что пробощ выехал в Германию.

В деревьях за костёлом и домом священника наши путники увидели кирпичный дом воеводы Подласского Фридриха Сапеги. Но прежде чем они его достигли, они остановились напротив костёла и старший сказал юноше:

— Вы знаете, почему мы вас вывели из Кракова и верите наконец, что пан Чурили и мы, действующие с ним заодно, не пособники врага, а ваши защитники?

— Да, я знаю, верю, благодарю, — ответил Стась Соломерецкий (ибо это был он), — но скажите мне, прошу, почему мать моя об этом не знает, почему это не по её воле, почему даже написать…

— Ваша светлость, — ответил старший, — в страхе за вас мать готова была отказаться от всего ради спасения. Если бы она знала, где вы, страх мог бы её заставить открыть тайну. Лучше, чтобы, поплакав мгновение, она могла позже порадоваться безопасности.

Это сделали для неё, равно как и для вас. Вы видите, что в таком случае тайна обязательна, это тайна даже на дворе Сапеги.

— Но сам воевода?

— Сам воевода обо всём должен знать, — прибавил старший, — это безусловно, но никто больше. Будете носить чужое имя, незнакомое, и здесь, кажется, Соломерецкий не сможет вас найти, и если бы нашёл, вас покроет сильная опека.

— Но захочет ли?

— У нас есть сильные рекомендательные письма. Тем временем отправленные в Рим просьбы успеют вернуться решёнными, а вы здесь при знаменитом муже, который пером и саблей служил родине, научитесь рыцарскому ремеслу.

— Едем, — сказал другой.

— Помните, — добросил старший, — тайна для всех, одно не выдаст вас и может навлечь новые беспокойства, новые опасности.

А здесь вы не найдёте, кто бы вас так эффективно защитил.

IV

Сапеги

Хотя обычно Литву и Польшу уже в XVI веке представляют почти одним целым, что касается традиций, языка, внешнего вида и внутреннего устройства государства, моральное слияние этой провинции с Польшей, после стольких уний, не было ещё завершено, как позже, и много совсем разного отделяло Польский край от Литвы.

Литва была ещё очень дикой; несмотря на три минувших века, обычаи были очень суровые, роскошь только сейчас начала появляться, и то только в усадьбах магнатов, которых королевский двор учил роскоши. Радзивиллы, возгордившись сближением с королевским домом, княжескими титулами и бесчисленными милостями Августа, первые дали пример роскоши. Но сначала никто не мог и не хотел подражать. Панские состояния в Литве и здесь были более редкими; даже князья Ягеллонской крови, потомство Ольгерда не имели обширных владений. Также ещё не почувствовали так глубоко необходимости в роскоши.

Шляхта жила совсем просто, скромно, бедно и почти наполовину дико; Литву покрывали по большей части деревянные постройки, её сёла, состоящие из низких и дымных хат, примыкающие к лесу, скрывали бедный, работящий, притесняемый люд. Удобств жизни не ценили, страна обеспечивала свои потребности, а только соседние города и более богатые люди покупали иностранные изделия. Крестьянин одевался в сукно, кожух, полотно, обувь своей работы; в его телеге не было ничего железного.

Небогатый шляхтич мало отличался от крестьянина; его жена и дочка ходили в домашних тканях, он сам одевался в местное сукно, одевал пояс домашней фабрики; ел то, что рождала земля, пил мёд своих пчёл и пиво собственного вара. Вёл жизнь уединённую, тихую, работящую и наполовину дикую.

По правде говоря, эта одинокая жизнь порождала множество пересудов, много неудобств, но также изобиловала добродетелями, свойственными простоте и уединению. Гостеприимство, большая открытость, мужество, развитое от постоянного противостояния с природой и людьми, отличали литвина. Он говорил неизысканно, знал не много, и то, что привил отец, чему научил опыт; но для чужих и несчастных мягкий, для своих справедливый, хоть не всегда мягкий, почти во всём; за грубость платил честностью.

В Польше шляхта гораздо лучше знала своё преимущество, силу, достоинство, в Литве она ещё пугливо использовала свои привилегии. Польский шляхтич на съезде под Львовом при Сигизмунде I пригрозил панам саблей, литовский же даже не подумал бы об этом, так уважал своих князей и магнатов, по старой привычке. Более покорный, чем польский шляхтич, когда его задели за живое, литвин не умел прощать, мстил до конца, наказывал убийством, пачкался кровью, ещё послушный тому языческому пережитку — чувству мести, которую законное наказание достаточно не могло удовлетворить. Он также не обращался к закону, разве что редко и неохотно. Предпочитал сам чинить правосудие.

С подданным — будучи к нему ближе — литовский шляхтич, может, менее жестоко обходился, ещё не привык считать его скотом, потому что недавно вместе с крестьянином подчинялся неограниченной власти правителя. Эта власть, хотя значительно умеренная законами, в Литве ещё была больше, чем в Польше при последнем Ягайлле.

Как жизнь в Литве была простая, так хозяйство было запущенное и дикое. Земледелие пользы не приносило, поэтому только сена было столько, сколько нужно; доходами обеспечивали мёд, воск, шкуры и т. д.

Но потребности также были маленькие и их легко было удовлетворить, не искали иных удовольствий, кроме лёгких, и тех, что были под рукой. Охота в огромных лесах приносила одновременно развлечение и пользу, сельское хозяйство было работой и забавой; вечерняя беседа у камина заканчивала спокойные дни, а опрокинутая ветром в лесу борть неоднокмратно представляла предмет долгих разговоров и исполненных заинтересованности диспутов. Медведь, что пришёл из леса, лось, что показался у стогов, были событием большого значения, воспоминанием надолго.

Покой Литвы, в котором она счастливо спала, вскоре смутили обстоятельства. Война с Польшей за Подолье и Волынь, которую разжигали влиятельные, потом дело унии, у коей было столько неприятелей, потом, наконец, Реформация.

В едва обращённой Литве, где привязанность к новой вере не могла быть ещё сильной, где уже и так две веры боролись между собой, а народ кланялся в лесах идолам и до сих пор почитал деревья и змей, Реформация, упавшая с горячим желанием обращения, с кричащим запалом, должна была многим вскружить голову.

Просвещение ещё не могло быть таким всеобщим, чтобы предотвратить зло. Те, что хотели учиться (а было их немного), должны были искать знаний в Кракове или Праге, более богатые — в Лейпциге или Падуе. Остальные должным образом не понимали веры, и поэтому легко, легче, чем в Польше, дали себя от неё отвести, признав маленькой большую и решительную разницу.

В одну минуту Вильно из католического стал почти реформатской, костёлы опустели; магнаты потянули за собой слепую и идущую по их примеру шляхту, под их авторитетом. Вскоре литовский сенат насчитал только нескольких католиков, остальные были либо греческого обряда, либо приняли реформу. В Жмуди католическое духовенство исчезло, в столице возводились соборы, на Лукишках, на Рыбном конце, напротив костёла Св. Иоанна. Никто не думал советовать, а король смотрел на это равнодушно.

Тем временем Радзивиллы, корефеи реформы, прививали её всевозможными способами, рассыпая деньги, вводя в заблуждение своей популярностью или протекцией. Духовенство совсем пало духом. Тогда это Хозиус с епископом Валерианом привели орден иезуитов, а первый мученик Крассовский объявлял большую судьбу обществу, в котором были люди так геройски презирающие смерть.

Но войдём в Антокольский дворец, где воевода Подласский Фридрих Сапега, недавно вернувшийся, принимал родственника Павла, каштеляна Киевского. Тут большое отличие от усадеб Фирлеев, Тарлов, Зборовских, которые учились роскоши за границей и вернулись больше чужеземцами, чем поляками. На усадьбе, как на лицах Павла, каштеляна Киевского, и Фридриха, воеводы Подласского, как в их произношении, видно старых литвинов, людей, носящих совсем другу оболочку. Поскольку оба, один тем, что жил в московской Руси, другой был там с посольством, приобрели кое-что из тамошних обычаев, даже наряды и обличье; хоть оба добровольно там жить не хотели.

Окружающий двор, состоящий из русско-литовской шляхты, одетый не изящно, щебечущий не учтиво, выглядел бы дико при Фирлеях или придворных Ласки. Это плечистый народ, мрачных взглядов, сильных рук, всегда готовый схватиться за саблю, неустрашимый и не взвешивающий свои слова на весах вежливости и так называемой тогда политики.

Придворных были одеты в серый цвет, кони у них были мерины, сёдла кожаные, ремни из обожжённой кожи, сабли в железных ножнах, на голове меховые колпаки, а одежда панов и слуг была сделана ещё старомодным покроем. Итальянского наряда тут не увидеть, столь обычного в Польше, ни испанских плащей, ни венгерских маскароновых костюмов; но длинные делии, тёмные кунтуши по щиколотку, серые епанчи. Драгоценных камней для демонстрации тоже немного, а тот, у кого они есть, прячет их от большого света.

Комнаты этого дома Сапежинского (потому что тогда его ещё нельзя было назвать дворцом) не везде даже были обиты, по большей части только голые и побелённые. Из всех вещей в них были дубовые лавки и ясеневые столы, простые стулья, кафельные печи; в окнах — маленькие стёкла в свинцовой раме, сзади даже обтянутые пузырём, сосновые полы, покрытые елью, твёрдые кровати.

Украшения в них — развешенное оружие, кривые сабли, не совсем ещё заброшенные луки с пунцовыми колчанами, сверкающие упряжи для коней, инкрустированные сёдла, шитые попоны, шкуры медведей, рысей и лис.

Обычаи дома были суровые, серьёзные и мужские. Мягкие итальянские обычаи, галантность, музыка, грязные песни, танцы и словечки не приняли в Литве. Народ с ужасом видел виленские маскарады Августа и его изнеженность. Женщины были почти удалены от мужского общества, держались довольно строго, ни сами испортиться, ни мужчин изнежить ни времени, ни возможности не имели. Пряли кудель, ткали полотно, шили на ткацких стонках и слушали родителей и мужей. Петь и говорить о любви они считали зазорным и неприличными для мужчины и похабным для женщин. И однако привязанность четы была вечной, была продолжительной и непоколебимой. Заключённый брак был святыми узами.

В комнате, очень просто убранной, сидели на скамье каштелян Павел и воевода Фридрих; оба почти старцы, но здоровые ещё и сильные, оба высокого роста, с румяными лицами, с бородами и усами. Лица у них были серьёзные, суровые, мужественные, именно такие, какие мы видим на старых картинах.

Павел, старший, был седой и немного сутулый, Фридрих — более резвый и живой.

— Стало быть, какие новости из Книшина? — спросил Павел воеводу.

— Плохо, по-прежнему плохо, — сказал, вставая и от нетерпения прохаживаясь, воевода. — Его окружают те же, что окружали; то же самое равнодушие и бездеятельность. Э! Тысяча чертей! Он от всего стал изнеженным, женоподобным. А жаль, жаль, потому что сердце золотое! Только итальянцы его испортили.

Каштелян вздохнул.

— И не одного его, — сказал он, — а, по-видимому, многих, но, дай Бог, ненадолго и не на всех пустили яд в обычаи. Кто бы сегодня узнал польский и литовский народ, который стыдился раньше сделать скрытно то, чем сейчас хвалится в глазах света. Но раз чума прекратилась, король должен бы вернуться.

— В Тыкоцине чума его догнала, он выехал в Книшин. Бог знает.

— Гижанка с ним?

— И она и её приспешники, Мнишковская кучка. А пишут, что господа сенаторы и другие доступа не имеют, что вывозят и вывозят большие сокровища.

— Об этом нужно думать сенаторам, раз король не думает.

— Это его.

— Но использование от этих честных сборов недостойное.

Оба вздохнули и задумались.

Затем вошёл старший придворный воеводы и объявил о приезде каких-то незнакомых людей, которые хотели увидеться с паном воеводой наедине.

— Позвать их сюда, — сказал воевода, — у меня нет тайн от пана брата.

— Но у них они могут быть, — ответил каштелян, вставая и желая выйти.

Воевода его не пустил.

Станислав Соломерецкий со старшим товарищем по путешествию вошли в комнату, низко поклонились и подали Сапеге свои письма. Они посмотрели на слугу, который стоял у порога, потом друг на друга, а воевода приказал позвать кого-нибудь прочитать письма.

— С милостивого позволения, — сказал товарищ князя, — если бы вы сами соизволили просмотреть эти письма… и в этой есть причина…

Воевода разорвал верёвки и, приблизившись к окну, начал читать.

Царило глубокое молчание. Прочитав и, вероятно, не желая иметь тайн от каштеляна, воевода подал ему открытое письмо, а сам подошёл к Соломерецкому.

— Приветствую вас, — сказал он, — принимаю у себя с открытым сердцем и прошу остаться. Наверное, после Фирлеевской усадьбы вам будет не по вкусу литовская дичь, как её там в Польше называют.

— Я очень мало был у пана воеводы, — сказал Соломерецкий, — а моя прошлая жизнь…

— Частично мы уже это знаем, — прервал воевода, — вы испытали беду. Она никогда человеку не навредит. Он в ней твердеет, как закалённое железо в воде, он проходит испытание, как золото в огне.

— И учит не доверять судьбе, — прибавил каштелян. — Я тоже изгнанник и немало страдал, а никогда на это не жаловался. А напротив.

— И я не жалуюсь, — тихо добросил Соломерецкий, — это меня мучает только из-за матери.

— Благочестивого ребёнка благословит Бог.

— Какое имя будешь носить? — спросил воевода. — Потому что вижу, что собственного не можешь носить.

— Как вам кажется, пане воевода?

Старик подумал, гладя бороду, и ответил:

— Всё едино, выбирай.

— В бытность краковским жаком меня звали Мацком Сковронком.

— Тогда по крайней мере Сковронский!

— Пусть будет, как вам нравится, пане воевода.

— Позовите мне Грыду!

Сапега хлопнул в ладоши.

Через мгновение тот вошёл. Был это человек почти гигантского роста, плечистый, сильный, уже сидеющий, румяный, с коротко постриженными волосами, без бороды, с огромными усами. Одетый в облегающий лосиный кафтан и серый контуш, длинные чёрные сапоги, за поясом нож, лисья шапка в руке с бархатным верхом.

Грыда был старшим маршалком над двором воеводы.

— Это пан Сковронский, мне очень рекомендованный, — сказал Сапега, — беру его на свой двор, будете усердно за ним присматривать.

— Присмотрю, — сказал Грыда, сурово поглядывая на юношу.

— Только мягко, Грыда, потому что, как видно по лицу, он немного изнежен.

— Ну! Ну! Мы его тут, ясно пан, закалим; станет мужественным и пройдёт эта его бледность.

Воевода усмехнулся.

— Мягко, Грида.

— Раз пан воевода приказывает…

— Единственный ребёнок мне очень рекомендован.

— С этим я вас не поздравляю, — грубовато отрезал маршалек. — С единственным ребёнком, это известно, пане воевода…

— Но не в ваших руках.

— А всё-таки, я не дал бы так вырасти.

Станислав слегка побледнел, но, обратив мягкий взгляд на маршалка, несмотря на его позу и угрозы, он легко заметил, что тот не так был страшен, как хотел казаться.

Снабдив Соломерецкого деньгами, одеждой, и рекомендовав от себя маршалку, его попутчики, почти в тот же день, не повидавшись с ним, уехали. Итак, он снова остался один среди чужих и новых личностей. Однако этот мир молодёжи очень отличался о тех двух, которые он увидел и узнал раньше.

Двор Сапеги прежде всего военного духа и занятий, состоял из придворных, приготовленных для рыцарского ремесла. Что у пана Фирлея было только отдохновением и, так сказать, развлечением, то тут занимало всё время и считалось целью. Чуть свет, начинали день с молитвы, воевода, уже католик, держал при себе капеллана и ежедневно со всем своим двором слушал мессы в своей домашней или дорожной часовне.

После весьма скромного завтрака, который, как и обед, составляли простые народные яства, поданные в изрядном количестве, все пошли упражняться. Одни соревновались на лошадях, другие бились на саблях, другие стреляли по щитам из луков и ружей; не считая тех, которых посылали куда-нибудь, по какому-нибудь делу, с письмом и т. п. Обед, предваряемый молитвой, продолжался недолго; после него повторялись утренние занятия, ужин, снова молитва, и то в то время, когда в костёлах звонят на Ангела Господня; так заканчивался день.

Все ложились спать рано. Там не знали, что такое кости, что такое игра, песня и другое развлечение, кроме рыцарского. Ничего изнеживающего и смягчающего в обычаях двора не было; женщины были удалены и полностью изолированы.

Грыда управлял двором воеводы. Каким был огромным, широкоплечим, с суровыми словами, таким был слабым и мягким человеком. Не то чтобы ему не хватало храбрости, потому что этой дал доказательства не на одном поле брани, но легко позволял себя убедить, легко смягчался.

А так как в его глазах ничего не могло быть позорней, как эта скрытая доброта и мягкость, Грыда строил из себя грубияна и злюку. Он будто бы беспристанно гневался, сердился, угрожал, хмурился и ругался. Придворные, которые его знали, даже часто злоупотребляли доказанным терпением, дразня достойного литвина, поскольку совсем его не боялись. Новым людям маршалек мог показаться адским злюкой и неудержимым преследователем, потому что на словах действительно был таким, но никогда на деле.

Именно таким он показался Соломерецкому, который, слыша, как ему напоминали о мягкости, представлял, что попал в руки безжалостного палача. Товарищи умысленно поддерживали его в этом заблуждении, делая вид, что боятся, а Грыда снова постоянно ему угрожал, узнав, что он единственный ребёнок, и радуясь впечатлению, какое произвёл на Станислава.

Для корреспонденции на дворе воеводы был только один клирик, который исполнял обязанности капеллана; никакой канцелярии.

Вскоре вместе с Павлом, каштеляном Киевским, Фридрих выехал из Вильна, опасаясь ещё чумы, в Рожанские имения. Путешествие было медленным и важным, в местечках останавливались в монастырях, в деревнях у шляхты, которая принимала Сапегов с уважением и радостью. Эта семья никогда не была популярна, но чем ниже её опустили в прошлом, тем теперь её больше уважали и почитали.

В Рожане началась новая жизнь с охотой и далёкими поездками. Воевода любил лес, почти любил неудобства и, несмотря на пожилой возраст, говорил, что это закаляет. Для него также была не новость проводить ночь под открытым небом, на кожухе, в хате лесничего или бортника.

С таким паном Соломерецкий должен был привыкнуть к неудобствам, к мужской жизни, к сабле, коню и опасности.

Однажды из Рожане воевода выехал на кабана в лес на берегу Яселда. Заранее приготовили шалаши, привезли еду и загнали людей в Берёзовое болото. Ожидали кабанов и лосей. Воевода, не желая пойти в палатку, устроенную для него, стоял около пенька на земле. Недалеко от него, на расстоянии выстрела, поставили Соломерецкого. Разъярённый кабан уже хотел броситься на воеводу, который выстрелил из своего ружья в глухаря, не надеясь уже на крупного зверя, когда Станислав, отважно прицелившись, положил его трупом. По правде говоря, пуля просвистела возле уха Сапеги, летя в одинца, и вепрь свалился. Этот маленький на первый взгляд случай приобрёл Соломерецкому сердце воеводы. Он поцеловал его в голову на месте и сказал при всех:

— Ты удалец, дитя моё, хотя я был на волос от кабана, потому что пуля прошла мимо моих ушей.

С тех пор с особенной нежностью воевода присматривал за Соломерецкий, сам указывал ему занятия, сам ежедневно спрашивал об упражнениях, даже сам часто за ним наблюдал.

— Из него будет человек, — говорил он Грыде.

— Пан воевода, вы портите его своей мягкостью, — отвечал маршалек. — Если бы вы отдали его под мою власть, тогда бы я его обтесал.

— Что бы ты сделал? — спросил Сапега.

— Сёк бы беспощадно.

— Если тебя не сдерживать, — сказал, смеясь украдкой, воевода.

— Только я бы их выдрессировал! Но этой мягкостью… — и кивнул головой.

— Я гублю их? Не правда ли? — спросил Сапега.

— Я этого не скажу, ваша светлость, но это смягчает человека, а мужчина должен быть, как камень.

— Как ты?

— Без лести.

— Твои подчинённые тебя ужасно боятся.

— Дрожат, увидев! — воскликнул Грыда. — О, потому что знают, что я не прощаю. Потому что моё сердце с заячьим не браталось, не изнежилось.

Воевода, который знал, как приятно Грыде хвалиться твёрдостью и суровостью своего характера, оставил его в покое.

Не будем описывать дальнейшую несколькомесячную жизнь Станислава Соломерецкого на дворе Сапеги. Он много на нём приобрёл во всех отношениях под глазом пана воеводы. Он приобрёл там очень ему нехватающие рыцарские привычки, и хотя знал очень немного, Сапега не посчитал нужным, чтобы учился больше.

Он всегда говорил:

— Шляхтич должен лучше писать саблей, чем пером. Пусть ему голову откроют, Катехизису научат, прославлять Бога, управляющего рассчитывать, и будет с него. Много знаний делает заносчивым, изнеженным, смягчает и ещё иногда (что хуже) к ереси приводит. Наука, как соль, хороша, когда её немного. Учёба ума не даёт, — прибавил он.

Когда это происходит в Литве, князь Соломерецкий в Кракове настойчиво наводит справки о племяннике. Но тщетно посылает на Русь, безрезультатно угрожает матери, и наконец выезжает, раздражённый, в убеждении, что, не иначе, она его спрятала.

На дороге он встречается с одним из четырёх шляхтичей, которые по поручению Чурили отвезли Станислава на Сапежинский двор.

Был это Ленчичанин, большой друг жбана, великий поклонник бутылки, готовый продать себя за весёлую гулянку. Его дорожные деньги как раз закончились, товарищи, не в состоянии его на каждом ночлеге и выпаске поддерживать, покинули его и он остался один. Он сидел в прихожей постоялого двора, размышляя, что бы продать — запасной контуш ли, или довольно ненужную епанчу. Признав из этих двоих более ненужным контуш, который прослужил двум поколениям многие годы, он позвал еврея и начал торг.

Хотя шляхтич отлично делал вид, что ему на навьюченном коне контуш в узелке мешает, что избавляется от него, чтобы было легче лошади, хитрый еврей понял необходимость и начал с того, что купить не хотел. Естественно, вскоре потом кунтуш был продан за полцены, хоть сукно двухцветное, грубое и крепкое, а наш Ленчичанин смаковал из кружки, серьёзно размышляя.

Двор князя Соломерецкого, полностью чужеземный, с пажами, на скакунах, в жабо, в буфах, в очень коротких плащах подъехал к постоялому двору. Сам князь ехал в рыдване, за ним шли кони в попонанах.

Но во всей этой роскоши, не знаю, как, но проглядывала бедность. Кое-где дыра, там и сям залатанная, много пятен, верёвка вместо кожи, шпильки вместо латунных упавших украшений, худые лошади, непослушные слуги — все выдавало небогатого подпанка. Еврей даже понял это, но не Ленчичанин, которых, захмелевший уже вдвойне — потерей кунтуша и взятым напитком — представлял, что встретился по меньшей мере с Радзивиллом или Острожским.

Единственная более или менее приличная комнатка была занята шляхтичем и его седлом с узелками. Слуги Соломерецкого хотели его без особенных церемоний вышвырнуть, когда подошёл сам князь и, будучи в каком-то особенном настроении, назвав Ленчичанина паном братом, просил его остаться.

Шляхтич, румяный как яблоко, стоял с кружкой в руке у стены, такой довольный тем, что пан за него заступился, что дал бы себя порубить за незнакомца, хотя ничего не знал больше того, что это был князь. Он думал, как я говорил, что это Радзивилл или Острожский. Выпивка склоняла его к откровенности, обхождение — к сердечному излиянию, и на первые вопросы он начал ему весьмо обстоятельно всё рассказывать, хотя ему велели хранить тайну.

— Откуда вы возвращаетесь? Или куда едете?

— Я вам скажу, ваша светлость, — ответил шляхтич с радостной улыбкой, — это целая история, сказать по правде.

— Ну? И интересная?

— Сказать правду, как из книжки.

— Расскажите-ка мне это.

— Гм! Но это тайна, — воскликнул Ленчичанин, поднимая руку вверх. — Аркан, ваша светлость.

— Пожалуйста, — равнодушно вставил, садясь, Соломерецкий.

Шляхтич всё ещё стоял у стены со своей кружкой в руке.

— Ваша светлость, если вам интересно, и соизволите дать мне слово, что никому на свете не скажете…

— Ну, ну, никому. И что же?

— Sufficit. Было так. Я начинаю, сказать правду, сначала.

— Это безопасней всего, таким образом вернее всего доберёшься до конца. Что дальше?

— Святые слова, ваша светлость. Как вы это красиво сказали. Сто лет вашей светлости!

Князь улыбнулся покланившемуся Ленчичанину.

— Я жил у пани Крачковой. С позволения вашей княжеской светлости, сказать правду, я сомневаюсь, что вы знаете о Крачковой; но это в Кракове самая славная гостиница, или, сказать правду, шинка. Поэтому её посещают честные люди. Даже органист из костёла Девы Марии, et alii honoratiores. Я жил тогда у Крачковой (у неё отличное пиво), когда некий шляхтич (имя его я утаю, поскольку имя — тайна) входит и говорит мне что-то более или менее praeter propter: «Хотите заработать денег и за чужой счёт совершить путешествие?» Я, как никогда от честного заработка не отказывался, так и тут.

Говорю ему:

— Сказать по правде, согласен. Давайте поговорим об условиях, а тем временем пусть дадут пива.

И он, правда, велел подать пива, но сам не пил. Что тогда делается? Предлагает мне вместе с тремя другими шляхтичами похитить одного мальчика.

Соломерецкий вскочил с лавки.

— Что с вами? Может, воды? Или пива? — спросил шляхтич.

— Ничего, ничего, говорите дальше, — сказал князь, сдерживаясь и садясь, — какая-то очень интересная история.

— Правда, без лести, сказать правду.

— Но дальше.

— Иду дальше. Он предлагает мне похитить мальчика, жачка, или как там его, и отвезти в определённое место. Я говорю: «А кто это?» Он мне то то, то это; наконец мы договорились о месте, времени и условиях. И, правда, он велел снова дать мне пива, которого он не пил, только я. Назавтра в самую ночь Рождества…

— С кануна на первый день? — спросил, не в силах удержаться, князь.

— Да, да, мы его и увезли.

— Куда?

— Прошу только слушать! Мальчик сначала жаловался, но тот шляхтич что-то ему сказал, и он так смягчился, что поехал. А нужно знать, ваша светлость, что это не первый попавшийся мальчик! Большого рода. И мы его увезли от какого-то преследования, как говорили.

— Но куда его увезли? — спросил князь.

— Здесь аркан, ваша светлость?

— А за кувшин мёда скажешь мне? — сказал презрительно князь.

Шляхтич неслыханно возмутился.

— Я? Простите, князь, сказать правду, за королевство этого мира я этой тайны не расскажу.

— Это очень честно и благородно, — сказал князь, сдерживаясь, но затем шепнул что-то слуге и принесли кувшин мёда.

Сначала заставив себя упрашивать, Ленчичанин начал пить, а, выпивив, признался, что ребёнка вывезли в Литву, но больше ни слова. Однако настойчивость и явное беспокойство князя не ускользнули от глаз пьяного; он начал причитать, догадываться, что сделал глупость, и, разыграв необходимость в отдыхе, вынес седло и узелки в сени, оседлал коня, оглянулся и ускакал.

V

Чурили

Мы снова вернёмся в Краков, где пан Чурили с сыном идут к княгине. Добавим, что Анна о таких близких родственных отношениях двоих Чурили совсем раньше не знала. Покинутый и отвергнутый ребёнок даже не имел места в воспоминаниях старца; сын никогда не говорил ей о своей семье. Поэтому, когда они вдвоём показались у княгини, она из их совместного прихода ничего заключить не могла.

Был полдень, Анна только что возвратилась из костёла. Объявили пана Чурили. Несмотря на то, что она его подозревала из-за предупреждения нищего, княгиня не смела пред-предположить, что старый верный слуга может её выдать.

Поэтому она приняла его почти как всегда. Старец вошёл в комнату с лучезарным лицом, таинственно улыбаясь. Он, как обычно, поклонился Анне и, показывая сына, который побледнел и дрожал, поглядывая на княгиню, сказал:

— Я привёл к вам моего сына.

Анна подняла глаза, долго смотрела на незнакомца, казалось, что-то вспоминает, невольно зарумянилась и опустила голову.

— Бедняга, — воскликнул Чурили, — он много выстрадал в татарском плену, его даже трудно узнать, так изменился. Из молодого человека почти старик.

— В плену! — грустно повторила Анна. — И долго вы в нём оставались?

— Больше десяти лет, княгиня.

При звуке голоса пана Чурили она снова подняла на него глаза и, будто бы отталкивая возвращающиеся странные воспоминания, прибавила:

— А как же из него вышли? Выкупили?

— Я сбежал, княгиня. О! Тяжела была и неволя, и побег, и возвращение к своим! Напрасно я искал, кто бы меня узнал, даже отцу должен был напомнить о себе: дома, в окрестности почти все забыли старого знакомого, некоторые от него отказывались, другие верить ему не хотели.

— Дома? — спросила, очевидно, беспокойная Анна. — Где вы раньше жили?

— В Подолье.

Смущённая княгиня повернулась к старому Чурили.

— Вы мне никогда не упомянали о сыне.

— Я был несправедлив по отношению к его матери, в отношении его. Бог меня покарал и отобрал второго ребёнка. Только теперь я опомнился, но было слишком поздно.

— Каким образом вас взяли в плен? — спросила она, украдкой бросая на него взгляд.

— Я был в одном походе на Днестре, где другие погибли, я даже смерти не нашёл, только тяжёлое рабство.

— Давно?

— Я даже счёт годам потерял, — грустно отрезал Чурили, — больше десяти. Я был потом в Буджаке, в Константинополе, Адрианополе, узником на цепи лавки галеры, в работе, в мытарствах, в болезнях; убежавший, пойманный, битый как животное, презираемый как зверь… Наконец, попав на границу в Кадым, я сбежал.

— С кем вы были на Днестре в этом походе? — спросила, сдерживаясь, Анна.

Старый Чурили глядел то на сына, то на княгиню, его сердце билось молотом, как раньше уже, как в молодые годы, ждал развязки с беспокойством и тревогой.

— С паном князем.

— С моим мужем? — спросила, покраснев, Анна.

— Да.

Она вновь бросила на него взгляд, сильный, полный вопросов и надежды.

Чурили едва мог сдержать себя.

— Где вы жили раньше? Говорите, на Подолье, но в которой стороне?

— Недалеко от Винницы, — сказал Чурили.

Анна, совсем забывшись, со слезами на глазах, дрожа, стала в него всматриваться, и с криком вскочила со стула:

— Это он! Это он!

Тогда довольный этим доказательством неожиданной памяти, Чурили бросился перед ней на колени, но ни слова не мог вымолвить, плакал; Анна упала на стул вся в слезах.

Старик не знал, что делать.

— Да, это я, это я, — сказал наконец Надбужанин, — и спасибо, княгиня, что вы узнали своего старого слугу. Эта минута вознаградила меня за татарский плен, за муки долгих лет, за всё!

— Может ли это быть? Может ли быть? — прервала Анна. — Это не сон? Это вы? И вы могли узнать меня?

— Я вас сразу узнал, когда просил у вас милостыню у дверей князя Соломерецкого, но тогда я не был узнан, ни позже, когда я долго сидел под этим домом.

— Как это? Тот нищий, литовник?

— Это был я.

— Я вас узнать не могла.

— Ничего удивительного! Я вас узнал, потому что те годы, которые меня прибили, смяли, вы плыли тихо, спокойно.

— О! Не говорите этого! Вы не знаете. Ничего не знаете. Эти годы и для меня прошли, оставив следы. Мой ребёнок! Вы знаете судьбу моего ребёнка? Его вырвали, похитили снова…

И она начала плакать.

Старый Чурили беспокойно ходил по комнате, тщетно пытаясь удержать терзающее его чувство.

— Надежда на Бога, — добавил он тихо.

— На одного Бога! — повторила княгиня, будто с упрёком.

— И на ваших друзей! — прибавил с энтузиазмом младший. — Мы найдём его, вернём вам; я сам, я пойду и не покажусь иначе, только с ним.

— Да воздаст вам Бог! Вы не знаете, как я люблю сына. Потерять его! Единственную радость, детства которого я видеть не могла, которую мне нельзя было ласкать. Жизнь так коротка, страшно подумать, что она пройдёт одиноко, всегда только в грустных надеждах на ребёнка, в слезах.

Старик крутился, задетый за живое.

— А вы бы предпочли, — добавил он, — чтобы он оставался здесь и был, может, схвачен?

— Ведь он и так схвачен! — с удивлением ответила княгиня.

— Да! Да! Но кто знает?

— Что вы хотите сказать?

— Хм! Я этого не знаю, ничего не знаю, но, однако, смекаю. Князь Соломерецкий сердит, беспокоен, стало быть, он не в его руках. Он выехал из Кракова, угрожая и бушуя. Значит, князь Станислав не в его руках.

— А где же он может быть?

— Я не знаю, — прибавил Чурили, пожимая плечами, — но может кто-нибудь из друзей его спрятал, укрыл.

— Из друзей? — с удивлением воскликнула Анна. — Ради Бога, мой старый Чурили, вы с ума сошли. Если друг, неужели я об этом не узнала бы.

— Я ничего не знаю, но я так предполагаю, — молвил старик, — что не сказали бы вам, во-первых, для того, чтобы вы ненароком не открыли тайну.

— Я? Моё дитя! Собственный ребёнок!

— Невольно, — сказал смущённый старик.

— В конце концов, мой добрый Чурили, хотел бы друг так меня мучить?

Шляхтич поправил кунтуш, а скорее подёргал его на себе.

— Я ничего не знаю, — сказал он, — но догадываюсь, что в конце концов — кто знает? — всё будет хорошо.

— Дай-то Боже, — со вздохом воскликнула Анна.

— А если получится, я найду князя, я. Сегодня, сейчас я еду и без него не вернусь.

Старик с недовольством поглядел на сына.

— Если бы он был в Кракове, ему бы угрожали тысячи опасностей. Князь…

— Ведь вы говорили, что он уехал? — прервала Анна.

— Только вчера, я видел его кортеж иностранного автора-мента и дырявые локти придворных, — добавил презрительно шляхтич.

Анна бросила на него суровый взгляд, словно напоминала ему, что это был её родственник, и хотя порочный и враг, он носил фамилию её ребёнка. Старик обуздал себя.

— Будьте спокойны, — сказал он тихо.

— Как вы хотите, чтобы я о нём не беспокоилась?

— Положитесь на меня.

— На меня, — прервал сын, — я его найду.

Чурили нетерпеливо махнул рукой.

— Как шляхтич и ваш старый слуга… — сказал он, кладя правую руку на грудь.

— Друг, — поправила его княгиня.

— Ручаюсь, что князю ничего в эти минуты не угрожает, будьте спокойны.

— Откуда вы это знаете? — живо прервала его Анна, сравнивая в уме его слова с предостережением сына. — Значит, вы знали?

— Ничего, ничего не знаю! — воскликнул упрямый шляхтич. — Но надеюсь, чувствую.

— Значит, только на вере, надежде, предчувствии вы мне ручаетесь?

— Достаточно, что ручаюсь, княгиня.

— Нет, не достаточно, — прервала Анна, — вы должны мне поведать.

— Отец, — воскликнул сын, — если вы что-нибудь знаете…

— Ничего не знаю, — прикрикнул старик.

— Этого быть не может, вы что-то знаете!

— Знаю, не знаю, — сказал Чурили, осаждённый, беспокойный, не зная, как справиться и не желая говорить, — а не могу сказать.

— Ради Бога! Матере! Матере! — воскликнула она, складывая руки.

— Но я ни о чём не знаю.

— Мой дорогой старый Чурили, ты никогда не умел говорить ложь так, чтобы не покраснеть и не выдать её. И сейчас ты меня обманываешь. Ты знаешь. Ты был бы так жесток, чтобы скрывать от измученной матери?

Связанный, смущённый старик под взглядом княгини и сына промолчал, потёр лоб, застонал.

— Вот это несчастье, — шепнул он, — никогда не могу сохранить тайны. Чёрт меня попутал лезть в это, kołyś ne pip, ne ubiraj sia w ryzy.

— Ради Богу, прошу вас!

— Ну, ну, тихо, кто-нибудь может услышать. Что же делать?

— Ты знаешь, где он?

— Знаю, — шепнул старик, — но не скажу, этого не скажу.

— Кто его похитил?

— Я! — сказал Чурили. — Я!

— Ты?

— Для чего?

— Чтобы вы, напуганные братом, не имея в руках ребёнка, не могли, ради спасения его жизни, отказаться от фамилии отца и его будущего, к чему вы были уже готовы.

Княгиня потерала дар речи.

— О! Достойный старый друг! Ты! Повтори мне, ты его увёз?

— И не хотел ничего вам говорить, чтобы это случайно не разнеслось. Но не беспокойтесь об этом. Он в надёжном, безопасном месте.

— Слава Богу! — воскликнула Анна. — Это правда? Это правда?

— Как видите меня живым.

Когда пан Чурили это говорил, на улице загремело, прокатился рыдван и затем у двери послышался настоятельный голос, знакомый голос князя Соломерецкого, который, расталкивая в гневе слуг, бежал в комнату.

— Это он! — в испуге закричала княгиня. — Это он. Вы говорили, что он выехал!

— Я сам видел. Пожалуй, вернулся!

Дверь с грохотом отворилась и Соломерецкий, злой, гордый, трясущийся от волнения, вбежал в комнату.

— Пани сестра! — закричал он с порога. — Я пришёл вам объявить…

Анна побледнела и бросилась в кресло.

Младший Чурили стоял с искрящимися глазами, готовый к борьбе, меряя глазами врага.

— Объявить вам, что я всё знаю.

Старый Чурили затрясся, посинел.

— Что вы знаете? — слабо спросила Анна.

— Ваш сын! Этот подкидыш! В Литве!

— Вы думали, что это ложное похищение скрылось от меня, но нет. Вчера я узнал обо всём, завтра рассылаю, завтра сам еду за ним. Вы знаете мои условия?

— Но их не принимает, — шепнул старый Чурили.

— Молчать! — воскликнул князь. — Я с ней говорю, не с вами. — И, всматриваясь в старика, он добавил: — Вы устроили это похищение! Я знаю! Знаю! Я узнаю вас по описанию.

Княгиня молчала, молодой Чурили заступался за неё и за отца.

— Ваша светлость, позвольте мне ответить, — сказал он, — что есть условия, которые лучше умереть, чем принять.

— Я не с вами разговариваю, — крикнул Соломерецкий.

— Но я говорю с вами! — воскликнул, пламенея, шляхтич.

— Кто вы? — спросил он порывисто.

— Кто? Шляхтич, равный вам, князь.

— Равный мне?

— А может, лучше! — добавил горько Чурили. — Потому что ни на чью жизнь не охотился, а своею готов пожертвовать.

— Княгиня, — возмущаясь, воскликнул князь, — долго ваши слуги будут меня оскорблять?

— Слуги? Я никому не слуга.

— А кто, кто вы? — насмешливо всматриваясь, сказал Соломерецкий. — Может, любовник княгини? — и он дьявольски засмеялся, потому что заметил, что Чурили и Анна смутились.

— О, это недостойно! Бесчеловечно! Преследовать слабую женщину.

— Безоружной! Нет! — сказал Чурили. — Князь, вы оказали мне честь, назвав её любовником. Я этого не заслужил, потому что я почти незнакомец, но хочу стать, если и не её любовник, то по крайней мере защитник.

— От меня? — засмеялся, гордо выпрямляясь, Соломерецкий. — От меня?

— От вашей светлости.

— Пожалуй, от моих слуг, равных тебе, а может быть, лучше.

И он смерил его таким презрительным взглядом, что Чурили, кладя руку на саблю, подошёл, сжав зубы, к князю, словно хотел его вызвать и даже на него броситься.

Отец сдержал сына и, отведя за руку, сказал:

— Ваша светлось, значит, вы непременно хотите чьей-нибудь крови?

— Вас всех, если можно! — выкрикнул Соломерецкий. — Достойных союзников моей милой пани сестры. Да, крови, хлестать до крови.

И, сильно хлопнув дверью, он вышел, бросив на княгиню взгляд гнева, презрения и исполненный угроз.

Чурили хотел броситься за ним, но княгиня его удержала, плача.

— О пусть идёт, пусть идёт, не задерживайте его, оставьте его в покое. Не лишайте меня последних друзей. Он и вас готов… Брат! Брат! — добавила она. — А! Почему же, по крайней мере, не чужой…

В эти минуты мимо окон проехал рыдван князя, а он, выглянув из него, бросил ещё взгляд на сидящую у окна Анну. Встретив его грозный взгляд, она задрожала и снова сильней плакала.

— А откуда он может знать? — сказал беспокойно старик. — Это выше моего понимания. Всё так тайно было устроено, так осторожно, люди проверенные.

— Должно быть, предали…

— Этого быть не может, — воскликнул старик, — но пойду узнаю. Если князь что-нибудь и знает, мы сможем этому помочь, перевезём его куда-нибудь, пока не подойдут через нунциатуру желаемые бумаги из Рима, согласно обещанию пана каштеляна.

— Это ничем не поможет, — ответила Анна, — разве не видите, что ничего его не убедит, что даже убеждённый, он тайно всегда хотел бы от него избавиться?

— Не думаю; его утомит эта пустая и ничем не оправданной позже борьба.

— Его! Неужели вы не знаете, что для него вопрос собственности важнее всего? И однако я ему её давала.

— Надо от него избавиться, — сказал через минуту младший Чурили, — иначе это кончиться не может.

Сказав это, он бросил многозначительный взгляд на отца и, казалось, что у него есть какое-то намерение, которое ему нетерпелось осуществить, потому что бросился к двери.

— Что вы думаете? Что говорите? — воскликнула княгиня.

— Нет другого способа, нужно от него избавиться, — повторил Чурили.

— Но этого быть не может!

— О, может, пани, я ручаюсь.

Анна побледнела.

— Вы бы хотели?

— Ничего более простого, убить его.

— Вы?

— Я! Буду счастлив, если мне это удасться.

— Но вы, вы сами погибните, он сильный, он окружённый, он осторожный.

— Умереть могу и хочу. На что теперь сдалась мне жизнь? — добавил он грустно. — Я увидел того, кого хотел видеть, пережил самое плохое и самое хорошее, мне не на что надеяться и незачем щадить себя.

— Для отца, для… — И смущённая княгиня замолчала. — Ради Бога, — говорила она потихоньку, — бросьте эту мысль, недостойную вас! Запятнать себя самоубийством.

— Нет, княгиня, только покарать вашего преследователя.

— Карать — не ваше дело.

— А кто его покарает?

— Оставьте это королю и Богу, для меня достаточно сделаете, когда меня, а скорее, только моего ребёнка, защитите от него.

— Пойдём, отец, — сказал младший, — нам нужно узнать, откуда князь знает, пойдём. Времени в обрез.

И, бросив Анну, взволнованную появлением давно оплаканного человека, угрозами князя, наконец вестью, полученной от пана Чурили, отец и сын быстро пошли в город, думая, каким образом им действовать дальше.

Старик ломал голову, как найти своих соучастников, о которых, кроме одного начальника, он не знал; он был уверен, что тот тайну не выдал.

Поскольку ни от кого, за исключением Кжистофа Пеняжка, об остальных он узнать не мог, поспешил к нему.

Тем временем, мы расскажем, кто такой был пан Кжистоф Пеняжек.

Хотя изначательно из мещанской семьи, отец его дослужился до шляхетства, которое, впрочем, получили многие краковские семьи (и поэтому у Папроцкого вырвано столько страниц там, где перечень советников Кракова), прилепился к старым Одроважам, купил деревню в окрестностях и, бросив торговлю, начал жить роскошно, брататься с более высокими, чем был сам; и, как это всегда бывает, близкое общение со шляхтой нужно было оплачивать большими жертвами. Одни брали деньги, другие приказывали себя за это поить и кормить, а пан Пеняжек, собранную честной работой своего отца и деда собственность пустил через руки мнимых друзей.

Дорого оплатив отношения, ещё дороже ему пришлось покупать брак с вдовой, правда, красивого имени, но очень пошарпанной славы. Сыном этой вдовы был пан Кжистоф. Гордая женщина угнетала мужа и, вытягивая его на дорогую, пышную жизнь, до остатка разорила. Сначала умер Пеняжек от горя, что не мог обеспечить судьбу ребёнку, которого любил больше жизни; вдова второй раз бросила и сына, и взятое имя и, забрав драгоценности, наиболее дорогие вещи, убежала с итальянцем-доктором за границу. Сирота пан Кжистоф воспитался жаком, клянясь в ненависти семье своей матери, которой был покинут и презираем, служил потом за границей в Венгрии и Голландии. Вернувшись, после брата отца, который умер бездетным, он наследовал маленький домик и поселился в Кракове. Там он жил на небольшой доход с собственности и разных дел, на которые, попросту говоря, нанимался. Он одалживал руки и саблю, но всегда только в хорошем деле, он брал на себя важные и тайные поручения и т. п.

Однако никогда иначе (потому что ставил это первым условием), только хорошо убедившись, что ничего подозрительного, ничего недостойного не скрывалось в поверенном ему деле.

Домик пана Пеняжка стоял между двумя огромными зданиями. Площадь, ими занятая, очевидно, раньше отделяла только два здания. Она была занята позже, когда увеличивалось население. Узкая и высокая каменичка с острой ступенчатой мансардой имела три этажа над землёй и окошко на чердаке. Рядом с окружающими зданиями этот домик выделялся башенкой.

Нижнюю часть занимал магазинчик, купец — второй этаж, бедный мещанин — третий, какие-то очень подозрительные женщины — четвёртый, а на чердаке расположился сам пан Кжистоф. Нечего говорить, что ему там было удобно. Потому что, опуская то, что до него нужно было лезть по длинной, по скрученной, по тёмной, узкой и всё более крутой лестнице, всё жилище представляли две комнатки. Одна с окном на улицу в мансарде, низкая и только в середине позволяющая выпрямиться, другая с маленьким окошком в крыше, затянутым пузырём, служащая складом.

В первой находилась продавленная, как кормушка, кроватка, покрытая кожей и одеялом, с чёрной коженой подушкой и выцветшим покрывалом. На ней — две пары огромных пистолетов, оправленных в латунь, ружьё, сабля, шпаги и т. п. вплоть до турецкого ножа. На столике стоял подсвечник с сальной свечкой, стакан, бутылка, гребень для волос и форма для литья пуль. На стульях, набитых соломой, — беспорядочно брошенная одежда, дальше — треснутый жбан, подобная миска, несколько пар сапог и у двери незакрытая шкатулка.

Посреди первой комнаты сидел пан Кжистоф, самостоятельно ремонтируя порванную одежду и весело напевая, когда запыхавшийся пан Чурили постучал в дверь.

— Двери и сердце открыты! Прошу! — сказал хозяин, поворачиваясь и беря в зубы иглу.

Они вошли, пан Пеняжек измерил их взглядом и, подвинув стул, сам занял место на кровати и весело поздоровался.

— Что привело уважаемого принципала? — спросил он. — Вот видите, занимаюсь шитьём, хоть шляхтич, но не за деньги, только для собственного удовольствия, всё-таки это не должно мои драгоценности осквернять.

— Несомненно, — сказал пан Чурили.

— Я никогда не мог понять, какое это имеет отношение к благородству и честности (потому что у меня всё едино), когда кто-то работает рукой.

— Я вам рекомендую моего сына, — прервал старик.

— Я очень рад! Но я его первый раз вижу, не знал даже.

— Я вернулся из татарского плена.

— О! Тысяча чертей, не удивительно, что пожелтели. Ели конину и пили кобылье молоко.

— Вы знаете, — таинственно шепнул Чурили, — что я не понимаю, как всё открылось.

— Что? Этого быть не может! — воскликнул Кжистоф, с нетерением бросая одежду. — Это не может быть.

— Как пить дать. Сегодня князь вернулся, должно быть, на дороге узнал, что его увезли в Литву. Но от кого?

— Не понимаю. Клянусь честью, что не понимаю. За товарищей я ручаюсь, а я вёл их рядом до самого Кракова.

— Когда вы вернулись?

— Три дня назад.

— Все?

— Подождите! Я дома, Ленчичанин на мгновение остался и припозднился, но вчера вернулся. Никто иной, как он. Он допился.

И, злобно поднимая кулак, прибавил:

— Клянусь, что его больше не буду использовать, пусть с голоду подыхает и делает что хочет.

Сказав это, он побежал к дверке в другую комнату, высунулся в неё наполовину и начал кричать.

— Ну, вставай, и иди сюда, слышишь.

— Гм, иду, иду, — ответил ему приглушённый голос. — Сказать правду, я не выспался ещё, но иду.

И почти сразу же в двери достаточно скромно, потому что только в неопрятной одежде, показался Ленчичанин, протирая глаза и почёсывая голову.

— Ну что? — спросил он, водя по кругу ещё сонным взглядом.

— Говори правду! — громко зарычал Пеняжек. — А нет, тогда тебя на улицу через окно выкину; говори правду.

— Но какую? Я не знаю, чего вы хотите. Я могу сказать вам сто великих истин, начиная с самой огромной в отношении совершенства Марци у пани Крачковой.

— Здесь не о глумлении идёт речь, а о предательстве.

— О предательстве! Ну, что же это, спрашивайте?

— Ты предал, выдал.

— Я! Я! — с ужасом отступая и заламывая руки, сказал шляхтич. — Pudendum, horrendum! Я!

— Ты, потому что никто другой не мог; пожалуй, ты напился.

— Я? Что? Когда? Кому?

— Ты ни с кем не встретился в дороге, отстав от нас?

Шляхтич щёлкнул пальцами и кивнул головой, точно сказал: теперь знаю.

— Ну, ну, понимаю!

— А, видишь.

— Вы увидите, что ничего не было, — спокойно ответил Ленчичанин, — дайте мне сказать.

— Говори, и правду, — сказал пан Кжистоф.

— Вот как было: на второй день, когда у меня захромала лошадь, я ехал медленно и заезжал в корчму.

— Я этого ожидал.

— А куда вы хотите, чтобы я заехал? Достаточно, что заехал, совсем голый, и лошадь устала, тяжёлые вьюки.

— Смотри, это уже ложь.

— Тяжёлые, я настаиваю на этом, и такие обременяющие, что я должен был мой старый контуш, памятку от отца, продать для облегчения.

— И купил пива?

— Ну, а что мне было делать? Правда, оно плохое было, но какое было, такое я должен был принять. Нечего было делать, я сижу и пью. Тут грохот, шум, страх! Приехал какой-то магнат, пан, князь.

— Ну вот, — сказал Чурили.

— Да, князь, — прибавил шляхтич, — но это не конец. Его слуги хотели меня выкинуть из комнаты, я сопротивляюсь, подходит он сам Serenissium или Celsissimus и мягко, тихо велит мне остаться. Из-за слуг, чтобы показать им, кто я, я остаюсь со своей кружкой. Начинается разговор.

— И всё выдано! — сказал Чурили печально.

— Подождите-ка, ещё нет. Он спрашивает меня, откуда я, кто я. Говорю, это дивная история, и начинаю рассказывать.

— Да, негодяй! Предавать! — воскликнул с возмущением Кжистоф. — Предавать!

— Но нет, я говорил ему без имён и мест. Он начинает меня спрашивать, я утверждаю, ut decet. Настаивает и говорит: «Расскажешь за гарнец мёда?» Этим он меня обидел. Я сказал ему: «Ни за какое королевство мира!» Он это хвалит и приказывает дать мёда, но так настаивает, так настаивает, что, чёрт знает как, я проболтался про Литву.

— И всё?

— Я как шляхтич, нет! Но, заметив, что язык заплетается от мёда, я боялся, как бы он у меня из-под сердца ещё чего не выдолбил; схватил седло, вьюки, якобы пошёл спать, и, забравшись на клячу, удрал.

— Больше ничего не сказал?

— Что это! Вы думаете, я готов продаться? — с гордостью сказал Ленчичанин. — Ха! Это оскорбление! Это позор! За это вы мне ответите. Я никогда никого не предавал!

— Но ты излишне проболтался.

— Это по-человечески, а язык вовремя задержал. За эти подозрения вы должны мне…

— Гарнец пива, — добросил пан Кжистоф.

— По крайней мере Марку, и от Крачковой.

Немного более спокойный Чурили согласился на возмещение убытков, и быстро вышел.

VI

Гроновиус и Дуран

Когда Чурили входили в дом пана Пеняжка, почти в то же время к воротам подкатила карета Соломерецкого, остановилась, и хмурый князь, заслоняясь плащом, вошёл в тесный дворик. Он явно кого-то искал, огляделся вокруг, с презрением фыркнул и вошёл на лестницу, ведущую в комнату пана Кжистофа. Рассказ Ленчичанина близился к завершению, когда Соломерецкий подходил к двери. Там он встретил мальчика, оборванца, который служил Пеняжку.

— Где тут живёт, — спросил он, — Гроновиус?

— Гренобиш? Здесь нет никакого Гренобиша.

— Старый, лысый, седой, чужеземец, доктор.

— Сзади живёт доктор, но не Гренобиш, того ещё хуже зовут — Дуран.

— А! Дуранус! Где? Сзади? Веди меня к нему.

— Я? У меня нет времени, — сказал Якус, скребя себя и опираясь на поручень лестницы.

— Ведь ты ничего не делаешь?

— Э! Тешусь! — равнодушно сказал мальчик.

— Грош тебе дам.

Мальчик снял лохмотья шапки, перепрыгнул через поручень, выскочил на лестницу и как пуля помчался вниз, напевая песенку.

Соломерецкий нашёл его внизу, сидящим на последней ступеньке и пронзительно свистящим. Пан Чурили с сыном как раз тоже спускались, когда голос князя, знакомый им, потому что они недавно его слышали, донёсся до них снизу.

— О! Он уже тут! — сказал младший. — Небось, ищет Ленчичанина.

Они быстро в тишине спустились, но когда уже должны были его догнать, князь свернул во двор за Якусем к Гроновиусу и Дурану.

— Куда он пошёл? — спросил младший.

— Сдаётся, что к тем чёртовым чернокнижникам.

— Каким?

— Двум проклятым немцам, которых коронный пан подкоморий привёз для медицины, алхимии и неизвестно каких тайных практик.

Так было в действительности, Гроновиус и Дуранус были придворными пана Мнишека, который в то время отправил их в Краков. Один из них в свою очередь почти всегда сопровождал подкомория и ездил за королевским двором вместе с ним. Они с Эгидем, которого мы видели выше, служили в разных случаях Мнишкам и Гижанке. Мы не будем забывать, что как все в то время, так и король верил в волшебство, в чары, в магию и чернокнижников, что консультировался с астрологами-прорицателями, и даже с простыми бабами, как Будзикова и Корыцкая.

Прежде чем мы с Соломерецким войдём к Гроновиусу и Дурану, мы должны предупредить читателей, что, верный своему времени, князь разделял слепоту всех относительно чернокнижников и магии. Исчерпав все способы причинить вред жене брата и племяннику, гневный Соломерецкий бросился к последнему, шёл требовать помощи от мнимых всевидящих и всемогущих Гроновиусу и Дурану.

Эти двое занимали с тыльной стороны домика пана Пеняжка нижную комнату и подвал. Раньше они служили распивочной, и поэтому вход в подземелье был изнутри. Устраивая свои лаборатории, два чернокнижника специально выбрали себе это место, как тайное и для удобное.

Маленькая дверь в толстой стене вела в ту таинственную, тёмную и с низкими сводами мастерскую. Чучело филина с распростёртыми крыльями у входа знаменовало жилище Гроновиуса и Дурана. Большая комната была, очевидно, так устроена, чтобы произвести впечатление на входивших.

Из двух узких окон, смотрящих на узкую улочку, одно было зашторено чёрным сукном, другое мало впускало света.

Посередине тянулся низкий стол на толстых ножках, весь покрытый книгами, сочинениями, кусочками дерева, воска, гороскопами, астрологическими квадратами, костями и т. п. Часы и страшная деревянная голова, вид терафима, занимали середину стола. На стенах висели чучела разных животных, кости мамонтов, одежды с нашивками в виде небесных знаков и таинственных цифр.

Дальше на полках были разбросаны банки с монстрами в спирту, бутылки, глиняные кувшины, горшки, стеклянные колбы для алхимических опытов. Слева — большой камин, покрытый капюшоном, примыкал к алхимической печи, теперь потушенной. Множество сухих трав было развешено и разбросано.

Слабый свет одного окна ещё увеличивал странность этой комнаты, не давая ничего толком разглядеть: только голова, которую будем называть терафим, скелет в углу, мумия в своих пеленах — в другом, выглядывали из тени.

Посередине за столом находились два человека. Один маленький, горбатый, лысый, с рыжей бородой и одним угасшим глазом, зажмуренным; другой — серьёзный, красивый, высокого роста, гордой физиономии, в чёрном облачении, с цепью на шее.

Маленького звали Дуран, большого — Гроновиус. Было видно, что первый был только его помощником и anima damnata другого; хотя в лице Гроновиуса, красиво и даже на первый взгляд благородном, в его прищуренных глазах, губах, саркастически сжатых, можно было читать, что хитрый чужеземец обошёлся бы без помощника; сам бы справился.

Гроновиус был занят написанием писем, Дуранус рисовал магический квадрат, наполненный числами, которые он по очереди писал чёрным, голубым и красным цветом.

— Магистр, — насмешливо, злобно сказал за мгновение до прихода князя чудовищный карлик, — как вам кажется, король будет рад своему квадрату?

— Не мешай мне писать.

— А если я обязательно хочу помешать? — добавил злобный карлик.

— В таком случае, скажи мне, тогда раньше перестану.

— Нет, нет, пиши, я хотел только испытать твоё терпение.

— Ты давно им злоупотребляешь, Дуран.

— В самом деле?

И, сказав это, одним глазом, но огненным и колючим, он поглядел на Гроновиуса.

— Ну, ну, пиши, пиши. Правда, кроме королевского квадрата, я хотел с тобой о чём-то другом поговорить.

Тут он специально остановился.

— Ну, тогда говори, я слушаю; наверное, о великом деле?

— О чём же ещё?

— Я как раз думаю о солнечной воде.

— Ты нашёл что-то новое?

— Мне так кажется.

— Новую формулу, испробуем её сегодня, в это входит elixir Aristaci и ртутный бальзам, распятая змея (сульфат золота) и луна.

— Несчастье, что змея будет дорого стоить, а все попытки до сих пор напрасны.

— Тихо! Зачем это так громко повторять? Разве у нас не осталось ещё тысячи попыток, в конце концов пророчество терафима, которое говорит, как красиво делается золото и философский камень?

— Несомненно, — ответил Гроновиус, — но твой терафим молчит, как пень.

— Потому что это не настоящий Androides, не терафим. Знаешь, что нужно для настоящего?

Гроновиус вздрогнул.

— Что же? Пропорциональное размеру изобретения? — добавил злобно Дуран, смеясь. — Один ребёнок!

— Кровь, убийство.

— Э! Э! Да брось свои несвоевременные угрызения совести. Всё это глупости. Лишь бы получить что нужно. Первородное дитя, голову первенца, хорошо расколотую, протёртую оливковым маслом и солью аммония. Окружим её свечами, подложим золотую бляшку под язык с именем демона, вырезанном на ней, и она скажет нам, что захотим.

Как раз, когда он говорил эти слова, вошёл князь, который, постучав в дверь, показался на пороге, спустился на две ступени вниз и остановился перед Гроновиусом, входящим, чтобы с ним поздороваться.

— Доктор Гроновиус?

— Это я.

Князь поглядел на Дурана, который, не вставая, обратил на него глаза и внимательно его ими измерял.

— А это? — спросил он.

— Мой товарищ, Дуран.

— К вашим услугам, — пробормотал карлик. — Что прикажете?

— Я хотел бы поговорить тайно.

Гроновиус встал, запер дверь и, кивнув Дурану, отворил дверь подземелья, в которое пригласил князя. Подземелье было устроено под зал для аудиенций, потому что даже громкий в нём разговор не мог быть услышан. Его влажные стены покрывали бумаги, исписанные знаками, фигурами, линиями; горела лампа, подвешенная к своду, стоял маленький столик с черепом посередине, немного хлама в углах.

Гроновиус подал князю табуретку, сам сел в кресло. Дуран показался на лестнице в темноте.

— Я слушаю.

— Так вот: есть ребёнок, которого я хочу убить.

— Ребёнок?

— Пятнадцатилетний юноша.

— Что дальше?

— Этого ребёнка хотят выдать за сына моего брата, я хочу, чтобы его не было в живых.

— Я понимаю, — сказал Гроновиус, — но мы не берёмся убивать людей, только помогать им, насколько позволяет наше умение.

— Я вас также не прошу убивать ребёнка.

— Стало быть, о чём же, ваша светлость?

— Откуда вы знаете, кто я? — краснея, спросил Соломерецкий, который встал от этих слов.

— Я всё знаю, — холодно ответил Гроновус.

— Значит, вы знаете также, чего я от вас хочу?

— Хотите знать, где этот ребёнок находится.

— Да, — уже робко отвечал Соломерецкий, потирая рукой лоб.

— И больше ничего? — уставив в него глаза, сказал Гроновиус.

— Яда, — сказал князь так тихо, что волшебник скорее догадался, чем услышал.

Сказав это, он положил на стол кошелёк с деньгами. Гроновиус спрятал его в карман.

— Пойдём наверх, — воскликнул он, — постараемся удовлетворить ваше желание.

Дуранус спешно вскочил на стул и сделал вид очень занятого работой, так что даже не повернулся, когда они вышли.

— Дуранус, — крикнул Гроновиус, — этот, — он указал на князя, — хочет знать, где находится ребёнок, о котором он в эти минуты думает.

— Значит, — отрезал Дуран, вскакивая и устремляя взгляд на Соломерецкого, — скажите сначала, какого хотите предсказания?

— Какого? Лишь бы поведало, чего я хочу.

— Есть множество способов узнать правду. Вызовом умерших, истолкованием снов, наблюдением за звёздами и созвездиями, аэромантией, пиромантией, гидромантией, рабдомантия, ксиломантия, кледомантия и другие.

— Я ничего не знаю, — гордо ответил князь, — предсказывайте, как хотите, лишь бы сказали мне, где он.

— Вызовом умерших? — спросил Дуран, думая, что испугает.

— Как вам угодно, — холодно сказал Соломерецкий.

— Или с помощью этой головы, то есть терафима?

— Как хотите.

Гроновиус и Дуран, казалось, взглядом советуются, наконец последний обнажил руки по локоть, снял деревянную голову, поставил её на пол, начертил круг, взял палочку, натёрся какой-то мазью, взятой из баночки, и начал бегать и шептать.

Князь молчал, был удивлён и растерян. Дуран, быстро двигаясь, говорил; какой-то голос, казалось, то из окна, то из подземелья, то снизу по очереди говорит непонятные слова, глухо. Сколько бы князь не слышал этот странный, приглушённый голос, он поворачивался то туда, то сюда, но нигде не мог разглядеть, откуда он происходил. Гроновиус, опершись о стол, смотрел равнодушно.

Дуран, хорошо набегавшись, наконец остановился и сказал, кладя трость:

— Окончено, теперь я знаю всё.

— Я вас слушаю.

Карлик снял со стола серебряный поднос и подставил его к князю.

— Для терафима. Что пожертвуете для терафима?

Горстка денег звякнула на подносе.

— Спрашивайте меня, — сказал Дуран.

— Где он?

— В Литве, — отвечал карлик.

— А именно?

— На дворе Сапеги, воеводы Подласского.

— Кто его туда отвёз?

— Четыре шляхтича, во главе их Кжистоф Пеняжек.

— По чьему приказу?

— Незнакомого шляхтича.

— Его имя?

— Голова не знает.

Князь задумался.

— Хорошо, — сказал он, — а теперь остальное.

Гроновиус пробурчал что-то Дурану. Тот поставил к полке стремянку, раздвинул бутылки, нашёл бутылку с какой-то красной мешаниной, налил из неё несколько капель в маленькую банку, сделанную так, что её можно было подвесить на верёвке и носит на шее, а потом подал её князю.

— Только лишь?

— Этого более чем достаточно, — отвечал Гроновиус.

Соломерецкий спрятал поданную ему бутылочку под одежду, походил по комнате, словно хотел успокоиться, указал рукой на дверь, которую Дуран ему открыл, и вышел.

Якус стоял на дороге и свистел.

— Ну что, паныч? Получили любисток? — спросил он с издевкой. — Говорят, что они любисток продают, гм? Правда ли это?

Князь его молча толкнул, тот отлетел на несколько шагов, снял шапку и, показывая язык, добавил, словно прощаясь:

— Целую ноги, любисток.

Едва дверь закрылась, когда Чурили начал в неё стучать и беспокойно вошёл с сыном.

Два мага чего-то обсуждали посреди комнаты, Гроновиус вышел вперёд.

— Хочу с вами лично поговорить, — он указал на дверь подземелья, в которое вошли он, сын и Гровиус.

Дуран остался на лестнице.

— Вы знаете, кто от вас вышел? — сказал Чурили, плохо скрывая беспокойство, которое испытывал в этом страшном для него месте.

— Это вас не касается.

— Напротив, я за этим пришёл.

— В этом нет тайны, Соломерецкий был у вас.

— Быть может, я людей не знаю.

— Он спрашивал вас насчёт племянника?

— Не помню.

— Вы дали ему бутылочку, которую он потерял, когда выходил.

Гроновиус при виде банки несказанно смешался, забормотал, встал и бросил взгляд на Дурана.

— Эта банка, — говорил старик дальше, — содержит яд для племянника.

— Не знаю, она не от меня.

— В этом мы убедимся позже, — говорил Чурили, пытаясь показать смелость, которой ему очень не хватало.

— Но чего вы от нас хотите? — спросил серьёзно Гроновиус. — Если устрашить, я вас предупреждаю, что боятся меня, а я никого не боюсь.

— Быть может. Позвольте мне заключить с вами договор.

— О чём хотите, но не угрожайте мне.

— Скажите мне, чего от вас хотел тот, кто вышел?

— Так вы знаете.

— Я только догадываюсь.

— Вы, может, правильно догадываетсь.

— Вы сказали ему, где племянник?

— Мы сказали, о чём он спрашивал. Дайте нам эту банку, прошу, — прибавил он, вытягивая руку, — она может возбудить подозрение, клевету, хотя вышла не от меня.

— От вас.

— Нет, всё-таки любопытства ради я хотел бы, чтобы она у меня был.

— Я отдаю вам её, скажите мне: зачем он приходил?

Тут пан Чурили достал сумку, вынул немного денег и положил на стол.

— Отдадите мне банку?

— Обещаю.

Голос сверху, приглушённый и страшный, с великим ужасом изрёк обоим Чурили:

— Он спрашивал и отвечали ему: ребёнок у Сапеги.

Гроновиус вовсе не удивился голосу, сдвинул деньги, забрал банку и, прежде чем они имели время выйти, начали сильно стучать в дверь. Чурили были уже на лестнице, Гроновиус поспешил вперёд, Дуран отпёр.

— Я потерял банку, — сказал голос за дверью.

— Я знаю, — отвечал Дуран, — и другой у вас не будет.

— Плачу, — воскликнул входящий.

Чурили, узнав голос, задержались в подземелье. Гроновиус поспешил к двери, что-то шепнул и всё стихло.

Князь ушёл.

Шляхта, не много понимая, что делалось вокруг неё, вышла в первую комнату. Грохот кареты известил об отъезде князя.

Едва они выбрались из жилища двух чернокнижников, у входа встретили много людей, направляющихся туда, завуалированных женщин, панов с надвинутыми на головы шапками, мещан, молодых девиц. Одни стучали в дверь, другие ждали своей очереди, прячась в тёмных углах дома и избегая друг друга.

Среди тех пан Чурили узнул пани Янову, обедневшую купчиху, ларёк которой был рядом с Марциновой, Агату, поверенную княгини, пана Пудловского, сениора бурсы, известного среди множества своей поломанной фигуркой, еврея Хахнгольда, который прохаживался в тёмной галерее и измерял взглядом входящих и выходящих.

Все беспокойно смотрели на дверь лаборатории Дурана и ждали своей очереди. Пан Кжистоф спускался с Ленчичаниным по лестнице, поглядел на сову и воскликнул:

— Негодяи! Вот сколько людей ждёт их советов и предсказаний. Если бы они мне так хорошо за жильё не платили, я никогда бы их тут не держал. А ночью как начнут жарить, то смердит на весь дом, так что все мои соседи жалуются. Непонятно, чем они так воняют, потому что эти запахи ни на что непохожи.

— А знаете, что и я был у них, — сказал Ленчичанин.

— Ну, а ты там зачем?

— Советовался по поводу ноги.

— Что тебе дали?

— Очень эффективный пластырь; а какие любезные, угощали пивом, неплохое, кстати, мы долго беседовали. Правда, этот поменьше слегка отвратителен, но если человек результативный, то результативный! Нога зажила за три дня.

— Только ты не пропел им чего лишнего?

— За кого вы меня принимаете?

И они спустились вместе на улицу, направляясь в ближайший трактир.

VII

Бумаги

В доме князя Соломерецкого новые дорожные приготовления, все слуги на ногах, седлают приведенных коней, а свора евреев-ростовщиков, чёрных пиявок, крутится во дворах.

Князь, всегда нуждающийся в деньгах, так привык к богатой и расточительной жизни, что изменить её уже не мог; в этом лихорадочном нетерпении он отдаёт последние драгоценности в заклад, памятки от отца, памятки от матери. Рой евреев лезет в комнату, где старший придворный оформляет эти постыдные и унизительные сделки. Одни расталкивают других, ссорятся, потому что каждый хочет прибыли; дают себя бить, поносить, ругать, а не уступают.

Князь с равнодушием большого пана не смотрит, даже не спрашивает; достаёт драгоценности, смотрит на них без слезинки в глазах, без жалости, обсыпая оскорблениями ростовщиков, которых сам вызвал. Ему нужны деньги на дорогу, последние способы достать их он исчерпал, друзья дать в долг не хотят; он обратился к евреям.

В уголке кампсор Хахнгольд рассматривает нить жемчуга и кольцо с сапфиром; другой взвешивает серебряный позолоченный сосудик с тазом. На придворных князя это производит неприятное впечатление, шепчут между собой, оглядываются, колеблются.

— Слушай, Миклас, — говорил один старший юноше в зелёном цвете, — что-то тут у нас плохим пахнет. Евреи берут остатки.

— А что нам до этого?

— Очень важно, Миклус. Это попахивает крахом и бедностью. Остатки! А потом может и хлеба не хватить. Нужно о себе думать.

— Я думаю, что ещё есть время, ничто не торопит, будут у него деньги.

— А! Будут! Разве этих денег хватит надолго? Жидовский грош быстро расползается, я бы сказал, что спешит возвратиться к ним назад. И за эти нити с жемчугом ненадолго его хватит, но еврей иначе как половины стоимости не даёт.

— А стало быть, что?

— Нужно думать о себе. Я, возможно, взяв коня и забыв о вознаграждении, сбегу искать другого пана.

— Скажи и мне, когда, тогда и я с тобой.

Подошёл другой, подслушав разговор.

— Не спешите, паны братья, удача ещё может к нам повернуться. То есть экстраординарный казус, мы выиграем битву с её светлостью княгиней и будем богаты.

— Ежели выиграем.

— Это не подлежит сомнению.

Какой-то чужак подошёл к придворным.

— Паны братья, вы принадлежите ко двору князя Соломерецкого?

— Так точно.

— А вы не хотите сменить господина?

— Почему нет, если бы представилось что-нибудь хорошее?

— Отлично, может представиться.

— Что такое?

— Княгине Соломерецкой нужны придворные для себя и сына, двойная оплата и цвет, а кто знает, что будет дальше?

За верную службу. Её обещание — свято, и есть, с чего получить.

Старший возмутился.

— Княгиня! Враг господина.

— Ба! А что она вам сделала?

— И очень много. Из-за неё наш князь такой голый, что жалованье заплатить нечем, а на дорогу драгоценности закладывает.

— Кто виноват? Ведь княгиня ему давала состояние, если бы только он не преследовал ребёнка.

— И он не принял?

— И слушать не хотел. А притом княгиня своим придворным могла бы дать какое-нибудь вознаграждение, что бы покрыло это невыплаченное жалованье.

— В самом деле?

— Я думаю.

— Вы от неё?

— Нет, меня только просили поискать. Я полагал, что, видя, что тут делается, вы захотите, может, обеспечить себе более безопасное будущее.

Придворные начали переговариваться.

Новость как молния пролетела между ними; старшие, за ними младшие начали колебаться; а когда раз они допустили возможность покинуть князя, эту мысль укрепили всевозможные обстоятельства. Кто-то, забрав своих лошадей из конюшни, собирался ехать.

В воротах их поймал старший.

— Куда вы, господа? Куда?

— Здесь уже, по-видимому, делать нечего; мы едем искать службы.

Как только один отважился это сказать, остальные пошли за ним. Незнакомец с равнодушным лицом ждал недалеко от ворот. Старший побежал к князю.

— Двор вашей светлости, — воскликнул он, задыхаясь, — придворные…

— Что случилось?

— Уезжают…

— Как? Куда?

— Бросают службу.

— По какой причине? Этого быть не может.

— Бог знает, наверное, испугались сегодняшней утренней истории с евреями.

— Подлецы! — произнёс гордо побледневший Соломерецкий. — Пусть едут и свернут себе шею! Не задерживать их, заплатить вознаграждение последними.

И он стиснул зубы, его глаза заискрились, упал, бледный, на стул.

— Слышишь? Последними им заплатить, не хочу их теперь, найду других, не хочу, если бы меня на коленях просили. В этом есть чей-то навет. Иди.

Старший вышел и позвал со двора отъезжающих:

— Паны братья, — сказала он, — как хотите. Его светлость просил меня заплатить вам вознаграждение и коней, прошу ко мне.

Это неожиданная новость поколебала придворных, они бросили коней, пошли получать деньги, несколько, думая, что ошиблись и стыдясь своего шага, хотели остаться. Старший объявил, что имеет поручение уволить их. Другие, верные князю, даже не думали об отъезде; но таких осталось только несколько, другие выехали за ворота с незнакомцем, который вёл их с собой, шепнув что-то Хахнголду. Еврей побледнел, промямлил что-то другим евреям, и ростовщики в мгновение ока бросили ещё неоценённые драгоценности и, не желая уже входить ни в какие соглашения, ушли.

Старший побежал к князю.

— Ваша светлость, евреи не хотят вступать в переговоры.

— Что с ними случилось?

— Не понимаю, не понимаю; они пошептались между собой, бросили соглашения и пошли.

— Все?

— Все.

Князь был ошарашен.

— В этой есть какие-то дьявольские козни. Деньги! Деньги и ехать! Они этого проклятого ребёнка увезут снова! В Литву, в Литву. Делайте, что хотите, а достаньте мне деньги.

— Я не знаю, что мне делать; ничего не осталось, когда евреи отказывают.

— Вызвать других.

— Минуту назад их было больше, чем нужно, теперь ни одного нет.

— Но по какой причине?

— Не понимаю.

— Может, условия.

— Я не давал никаких; согласно вашему распоряжению я согласился на предложенные ими.

— Что отбило у них желание? Тут что-то есть?

— Есть, но непонятное.

Князь ударил кулаком о стол.

— Выезжать! — воскликнул он.

— Но это невозможно.

— Выезжать, говорю!

— Придворные ушли.

— Неважно, выезжать, выезжать!

— Нет денег.

— Хватит тех, что есть.

— Ими выплачены по вашему приказу вознаграждения.

— Всё вышло?

— До гроша, даже для двоих не хватает.

— Продай, что хочешь. Выезжать, я должен сегодня выехать.

— Но что же мы продадим?

— Заложи душу, — крикнул князь в гневе, — а достань деньги.

Потом он бросился к бумаге и перу, быстро написал несколько слов Петру Зборовскому и велел выслать к нему придворного.

Когда это происходит, отчаявшийся и нетерпеливый князь ходит по комнате большими шагами, голова его горит, он путается, ругается, беспокоится. Сто раз спрашивает, не вернулся ли посланец от Зборовских.

Наконец он приехал.

— Привёз деньги?

— Только письмо.

Не читая, он бросил его на пол, глаза его заискрились, загорелись, зубы заскрежетали.

— Друзья, — воскликнул он, — друзья! Пусть их дьявол задушит.

Его охватывает подобие горячки, вид безумия, он не знает, что делать.

— Выезжать! — кричит он. — Выезжать! Коней, карету, вещи, всё продать, мы поедем вдвоём, втроём! Но выезжать, выезжать!

Не меньшее беспокойство в постоялом дворе княгини и панов Чурили; та боялась за сына, хотела за ним послать; те уговаривают, что делать, младший сам собирается в дорогу. Он отказался от придворных князя и принял их для Анны, полагая, что таким образом задержит его отъезд, он шепнул евреям волшебное слово, которое сохранило деньги. Но и это совсем не помогло.

— Нужно его опередить, — сказал молодой Чурили, — нас несколько, всё готово, едем, и, прежде чем князь прибудет на двор Сапеги, там уже Станислава не будет.

Сказав это, он начал готовиться в дорогу. Старик помогал ему сам.

Из узелка выпал свиток бумаг, засаленных сверху от долгого ношения, связанных красной шёлковой верёвкой.

— Что это? — спросил старик.

— А? Это ещё воспоминание о моём плене.

— Какое?

— Когда гребли на турецкой галере под Стамбулом, моим товарищем и соседом был бедный ксендз, захваченный пиратами. Умирая, он отдал мне какие-то бумаги, поручив мне, чтобы, когда вернусь на родину, я переслал их, кому следует, поскольку должны служить какой-то нашей семье. Ксендз был, возможно, поляком, или, по крайней мере, от долгого пребывания у нас стал поляком. Он возвращался из Рима, когда его схватили разбойники.

— Ты видел эти бумаги? — спросил старик.

— В неволе я должен был их прятать и просматривать не имел времени; вернувшись, я был слишком занят собой; я хотел сделать это когда-нибудь позже.

— Мы лучше поглядим сейчас, — прервал старик, которого ударила какая-то особенная мысль.

— Поглядите, отец, я поспешу со сборами в дорогу.

Старик сел, развязал верёвки, бросил взгляд и внезапно вскричал:

— Иисус! Мария! Какая судьба!

— Что это?

— Ты не знаешь?

— Я ничего не знаю.

— Бумаги ксендза Хаусера! Бумаги Соломерецких! Ксендз, который возвращался из Рима… это был он…

— Кто такой?

— Ксендз, отправленный ими, для легализации брака княгини. Мы выиграли! Мы победили!

— Не понимаю! Что это за бумаги?

— Всё окончено, триумфом, — сказал старик, хватая трость и шапку, — пойдём к княгине, к княгине.

И запыхавшийся Чурили, не в силах сдержать своей радости, залез на первого коня, какого мог найти под рукой, и полетел.

Княгиня Анна только что воротилась из костёла, печально слушала рассказы слуги, который, казалось, давал отчёт об отказе от придворных молодым Чурили, о запоздавшем отъезде князя. Заметив, что у обоих Чурили лица светились, она не знала, что думать.

— Почему вы не в дороге? — спросила она. — Он выезжает.

— Он ещё так скоро не выедет, — отчеканил младший.

— А между тем мы принесли вам добрую новость.

— Какую? Что случилось?

— Большую и важную, и меньше всего ожидаемую, никогда непредвиденное событие.

— Ради Бога! Что может быть такого?

— Бумаги ксендза Хаусера.

— Нашлись? — воскликнула княгиня, подбежав.

— Самым особенным случаем. Мой сын…

— Нашёл их? Каким образом?

— Будучи в неволе, он был товарищем ксендза Хаусера, умершего, как оказалось, на турецкой галере. Умирая, он поручил бумаги моему сыну. Тот их даже до сих пор не смотрел. Сегодня, когда мы собирались в дорогу, они выпали. Я спросил, просмотрел их; вот они.

Княгиня Анна плакала от радости.

— О! Это Божье Провидение над нам! Но, — добавила она спустя мгновение, — надо остановить князя; это ничуть не поможет. Что с ними делать?

Чурили минуту думал.

— Я бы вам посоветовал, — сказал он, — направиться с ними к Фирлею, вызвать князя на суд арбитров, чтобы при свидетелях он был вынужден неопровержимыми доказательствами признать ваш брак и ребёнка, рождённого от него. Только спешите, чтобы не уехал.

Княгиня Анна велела немедленно подъехать коляске, села и направилась к Фирлею.

Она застала его, ибо было ещё утро, в комнатах жены. Это было удивительное зрелище. Старец, одетый в изысканный заграничный наряд, уже седой и очень дряхлый рядом со свежей и молодой супругой.

Была это, как мы уже сказали выше, третья жена каштеляна, Мнишкова, едва достигшая двадцати лет. Богатая, нарядная, сидела она с мужем за столом, на котором последний ребёнок каштеляна забавлялся большим страусиным пером.

Старый каштелян с улыбкой глядел на этого отпрыска своего дома, а в его взгляде была видна гордость за будущее ребёнка.

Вошла объявленная княгиня.

— Что привело ко мне милую княгиню? — спросил каштелян.

— Счастливый случай и просьба, — отвечала Анна.

— Я очень рад, если чём-нибудь могу вам послужить, — ответил каштелян, — потому что у меня на совести обманутые вами надежды в отношении ребёнка, опеку которого я взял на себя.

— Ничего плохого не случилось, это мои приятели из Кракова его тайно увезли, без моего ведома, опасаясь нападения князя.

— В самом деле? И где же находится ребёнок?

— На дворе Фридриха Сапеги.

Фирлей, немного недовольный, закусил губы, но, быстро возвращаясь к предупредительной вежливости и улыбке, спросил:

— Я могу быть ещё чем-нибудь вам полезен?

— Вся моя надежда на вас; бумаги, о которых я старалась через нунциатура, уже в моих руках.

— Как это? Кто-то их приобрёл эффективней меня?

— Нет. Оригинальные бумаги ксендза Хаусера нашлись по странной случайности. Их привёз освобождённый товарищ его неволи в Турции. Вот они. Я вас умоляю, вызовите к себе князя, арбитров, пусть люди видят, пусть судят, пусть это всё, наконец, без моего стыда знакончится.

Каштелян поглядел на поданные бумаги, перевернул их, вставая.

— Будет, — сказал он, — как хотите; завтра вызову к себе всех находящихся в Кракове панов братьев сенаторов и более видную шляхту, вызову князя, чтобы был вынужден в лице их признать племянника и позже ретрактацию уже не мог сделать. Будьте спокойны. От всего сердца и души радуюсь вашему успеху.

— Но князь собирается выехать, мчится в Литву за моим бедным ребёнком, не знаю, сможете ли его сдержать.

— Думаю, что смогу, — сказал гордо Фирлей. — Пошлю к нему придворного с вызовом на завтрашний день; не напишу, для чего, а расставлю моих людей, чтобы не спускали с него глаз, и в случае упорного желания выехать любыми способами его задержали.

— Как мне выразить свою благодарность?

— О! Это я должен благодарить, что вы выбрали меня для этой честной службы. Будьте спокойны, я сейчас напишу письма.

Придворные и пажи каштеляна, которые стояли в боковой комнате, были немедленно вызваны, и разбежались по находящимся в Кракове панам сенаторам, приглашая их для важного дела на завтра. Письмо из канцелярии каштеляна вызвало также князя Соломерецкого.

Князь ещё злился на задержку своего отъезда, когда ему отдали любезное приглашение под Фирлеевской печатью на завтрашний день. Письмо не проясняло цели собрания, но оно только упомянало, что на нём должны были присутствовать наиболее зачительные находящиеся в Краков паны братья.

Соломерецкий сначала равнодушно его бросил, но придворный Фирлея во что бы то ни стало требовал ответ. Князь задумался. Надежда встретиться у каштеляна со знакомыми, которые могли помочь деньгами, склонила его туда поехать.

— Один день задержки, — сказал он про себя, — награжу себе поспешностью в дороге.

Таким образом, он дал ответ, что будет. Расставленные люди должны были весь день не спускать с него глаз.

Письма были разосланы во все стороны, даже к Зборовским (как приятелям Соломерецкого). И к Ласке, князю Уханьскому, епископу Карнковскому, нескольким краковским каноникам и другим панам сенаторам и шляхте.

Терялись в догадках над целью этого съезда, приписывая ему целиком политическое значение. Любопытство, это чувство, присутствующее даже у самых серьёзных, самых суровых людей, склонило всех появиться у каштеляна. Даже Зборовские, открытые его враги, не отказались прибыть, полагая, что будут вести переговоры о важных общественных делах, а они не хотели, чтобы решали без них. Известия о слабости короля, о заранее уже готовящемся выборе нового, интриги французского двора и кардинала Коммендони, которые не дожидались смерти Августа, давали этому съезду всякое подобие политического совещания.

Тем временем княгиня, которая тоже приказала выслеживать за шагами своего неприятеля, с радостью узнала, что он задержал свой отъезд. Чурили отложил поездку на несколько дней, только отправив двоих гонцов, один за другим, к Сапеги с указаниями молодому князю, чтобы при получении их как можно скорей поспешил скрыться.

Счастливая находка документов, бесспорно доказывающих брак, однако, не могла полностью успокоить княгиню Анну за будущее её сына. Дядя, признав его, будучи принуждённым к этому очевидностью неопровержимых доказательств, однако мог преследовать его и подстерегать ещё позже. Его финансовое положение, грозящая ему бедность, разбросанные остатки наследства, доводя до отчаяния, естественно, должны были пробуждать мысль избавиться от Станислава, и так уже давно в нём растущую.

Княгиня это чувствовала, а ещё больше оба Чурили, особенно младший, который весь был к услугам Анны, всё больше укреплялся в намерении избавиться от князя каким-либо способом. Жизнь человека казалась ему маленькой жертвой по сравнению со спокойствием, какое она могла обеспечить княгине и сыну.

На следующий день около полудня отряды польских панов, коляски епископов, рыдваны, всадники, придворные, пажи, слуги заняли двор дома Фирлея. Каждую минуту прибывали новые, некоторые даже без приглашения, но любопытные и под разными предлогами, желающие принять участие в том, как им казалось, собрании для совещания в общественном интересе. Фирлей потихоньку усмехался над ошибкой всех.

Большие залы наполнялись сановниками, сенаторами, духовенством, шляхтой.

Это была чудесная и великая картина.

Люди с благородными и серьёзными лицами, по большей части уже зрелые или старые, в таких живописных, красивых и богатых нарядах, занимали стулья в большой дворцовой зале, украшенной самыми богатыми предметами интерьера, привезёнными из-за границы и составляющие удивительно гармоничное единство. Со сводов, выпуклые острия которых были позолочены, спускались золотые верёвки с нанизанными страусиными яйцами. Стены, обитые кармазиновой материей с золотистыми выпуклыми цветами, украшали несколько картин в позолоченных рамах. Это были портреты королевы Боны, короля Сигизмунда Августа, последней его жены и нескольких Фирлеев; красивый образ Божьей Матери с ребёнком Иисусом старой итальянской школы с висящей перед ним позолоченной лампадой украшал главную стену, между двумя длинными, узкими окнами, сделанными на готический манер.

Мебель была покрыта дамасским кармазином, столы, стулья были белые с золотом. На превосходных, стоявших в углах шкафах, блестела искусно изготовленная флорентийская посуда изящных форм, статуэтки, кубки, рюмки и заморские особенности. В углу потихоньку шептали большие часы, стоявшие на очень деоративной подставке.

Собравшиеся паны, разделившись на группы, разговаривали тихо или громко о новостях из Книшина, о кардинале, о его уговорах начать войну с Турцией, о походах на Валахию и т. п.

Фирлей, отправив сына, отказался прибыть, и до сих пор не показался. Интерес был продвинут до наивысшей степени, тем большей, что никто его удовлетворить не мог. Кружили только одни домыслы, одни страннее других.

Отдельно трое Зборовских, окружённые своими приятелями, бросая косые взгляды на Фирлеевых друзей, шептались, делая злобные замечания.

— Смотрите, какая роскошь! — говорил Пётр Андрею. — Не напрасно говорят, что Фирлей на трон смотрит и только ждёт смерти короля, чтобы открыто это выдать. Кто бы это ещё недавно сказал, когда Фирлеи ещё носили хвосты её величества королевы!

— Поживём — увидем! — ответил Андрей. — Из большой тучи обычно бывает маленький дождь. Это величие пришельцев упадёт маленьким дождём.

— И закончится грязью, — прибавил кто-то другой.

Все рассмеялись.

— Смотрите, — сказал Пётр, указывая на Уханьского, — какой политик! Какая вежливость, какое рассчитанное поведение с католиками и нами, какие горячие вздохи над упадком веры, какие суровые и обоюдоострые улыбки, когда речь о нас. И однако было время, когда мы его искренне за своего считали.

— Я и сегодня на этом остаюсь, — воскликнул другой с боку. — Пусть только удача будет на нашей стороне, и он будет с нами.

— А если нога подскользнётся?

— Он первый будет проклят.

— Расчёт с таким человеком — скользкий.

— А без него обойтись невозможно.

В других углах залы разговаривали, догадывались, делали замечания другие, однако же, несмотря на оживлённый разговор, не было того беспорядочного, многолюдного ропота, какой сейчас знаменует каждое более многочисленное собрание.

Все поддерживали личный авторитет своего имени и должности. Самые большие враги, вместо того, чтобы показать неприязнь холодной вежливостью, сохраняли важную суровость лица. Приветствия были рассчитанной и сложной градации, разговоры — сдержанными, обхождение — полным рассудительности. Каждый держал на вожжах: слова, лицо, движение.

Поглядев на это собрание наиболее известных людей, по благородным лицам, по изысканным одеждам, по их серьёзности можно было сказать, что это сенат какого-нибудь государства, который собирался обсуждать важные дела родины.

Через одну дверь в залу вошёл князь Соломерецкий, которого потянули к себе Зборовские, через другую — каштелян Фирлей.

Князь, скромно одетый, всегда с той гордой физиономией, с тем презрительным взглядом, задранной головой, сжатыми губами, однако носил на лице следы недавнего страдания, забот и грызущего беспокойства. Густые морщинки, вестники бессонных лихорадочных дум, разрисовали его бледные щёки и лоб. У каштеляна было безоблачное, светлое и весёлое лицо, он был одет изысканно, почти с юношеской заботой о себе, аккуратный, улыбающийся; он вошёл, приветствуя по очереди гостей, со свитком бумаг под рукой.

После первых нескольких слов извинения, после рукопожатий, поклонов, вопросов о здоровье, о семье и т. п., каштелян, поднимая свиток, просил наиболее значительных, называя их по имени, подойти к столу, на котором разложил бумаги.

Любопытство росло, радостное лицо Фирлея хмурило лоб Зборовским, все спрашивали друг друга, что это значит.

— Откуда эта весёлость, и для чего?

Среди вызванных к столу были паны Зборовские; несколько умиротворённые, они приблизились, готовые, однако же, сопротивляться каштеляну, если бы речь шла только о чём-то важном для будущего. Они уже тогда, уверенные в помощи кардинала, вынашивали своё намерение силой похитить старца Кракова, вырвав его из рук Фирлея.

— Не по поводу каго-либо общественного дела, — начал, злобно усмехнувшись, каштелян, — я позволил себе вызвать сюда панов и милых братьев.

— Это что-то особенное! Значит, для своего удовольствия! — пробормотал Зборовский, делая грозное лицо. — Посмотрите на него! Уже на короля метит.

— Но есть, — говорил дальше Фирлей, — частные дела, которые порой по важности приближаются к общественным, интересуют всех, или должны интересовать. Семейные разногласия, взаимные преследования лиц, тесно связанных кровью, есть катастрофой, которую какой-нибудь счастливчик может предотвратить. Как раз одно из подобных обстоятельств вы-вынудило меня просить всех тут собравшихся в судьи и посредники. Это дело не моё, но отданное в мою опеку, я обязан из-за опеки над сиротой.

Удивление всё увеличивалось, а Фирлей, показывая на бумагу, так говорил дальше:

— Благородная семья князей Соломерецких…

Князь побледнел и глаза его засверкали.

— Благородная семья Соломерецких как раз находится в печальном положении, желая выйти из которого, вдова и сирота взывают к суду и нашей справедливости.

— Я не понимаю, почему кто-то имеет право вмешиваться в то, что может быть между мной и сестрой, — прервал, приближаясь, князь. — Я не признаю над собой никакого суда. Этот вопрос я сам, и я один, как глава рода, могу решать.

— Сдайте его всё-таки, — сказал, любезно обращаясь к нему, Фирлей, — на суждение собравшихся тут, людей незиантересованных, безразличных и желающих добра одинаково вам и княгине.

— Позвольте мне, по крайней мере, перед этим коварно созванным ареопагом самому выложить своё дело, — гордо воскликнул князь.

— Очень охотно, мы вас слушаем, — отвечал Фирлей, — просим.

Князь подошёл ещё ближе и, оперевшись на стол, так начал говорить:

— Собравшимся тут известно, или, быть может, неизвестно, что мой отец опекал дочку своего брата, Анну. Я был выслан тогда за границу, где на дворах императора Фердинанда и других князей и немецких панов наблюдал за рыцарским ремеслом. Когда я вернулся на родину, отца уже не застал, своего брата не нашёл живым, сестра — на дворе королевы-матери. Но что же, эта сестра с ребёнком, который, говорит, мой племянник, утверждая, что была женой моего брата; когда никаких доказательств этого брака нет, когда этот ребёнок, очевидно, подставной и вся эта повесть придумана, чтобы покрыть какие-то провинности и осквернить наш дом, вводя в него чужую кровь, к которой переходит лучшая часть нашей собственности. Нет и быть не может доказательств этого мнимого брака, ребёнок незаконный. Спасая наше достойное имя, я хотел этого подкидыша отдалить.

— Но, — добросил Фирлей, — если бы брак был неминуемо доказан?

— Этого быть не может.

— Так есть, — воскликнул каштелян. — Вот доказательства, привезённые из Рима. Пусть арбитры рассудят их и скажут их, остаётся ли малейшее сомнение. Потому что, — прибавил он, — в случае сомнения я сам к вам присоединюсь и разделю благородное возмущение на мать ребёнка.

Сказав это, Фирлей подал бумаги князю Уханьскому, Карнковскому, которые, внимательно их рассмотрев, передали по очереди.

— Дайте-ка мне взглянуть на эти доказательства! — нетерпеливо закричал Соломерецкий. — Откуда они? Должно быть, поддельные; этого не может быть, я их не узнаю.

— Узнаете, если только захотите перелистать, — сказал, подавая их ему, Ласки, — убедитесь сами.

Все обратили глаза на князя, который, с очевидной злобой схватив бумаги, мял их в руке, рассматривал, читал, и наконец бросил.

— Да, — сказал он с гневом, — доказательства есть, этот ребёнок — дитя моего брата. Быть может, быть может. Признаю!

— А поэтому, — добавил Фирлей, — всякие преследования с вашей стороны, до сих пор оправданные, должны прекратиться. Более того, нам кажется, что вы с вашей бедной обиженной и узнанной сестрой должны…

— Что вы хотите сказать? — спросил взволнованно Соломерецкий.

— Следовало бы помириться.

— Я, с ней! — воскликнул князь. — Никогда!

— Что вы имеете против неё? — спросили несколько человек.

— Что? Оставьте это мне, — отвечал он. — Ничего не имею, ничего! Ничего! Но просить прощения у неё, мириться с ней… Я! Вы меня не знаете.

— Напротив, как благородного мужа, как человека, который считал своей обязанностью охранять безупречность своего имени, но сегодня…

— Сегодня я убеждён! Осуждён! — гневно смеясь, сказал Соломерецкий. — Да, в глазах всех вас виновен. Пани невестка хотела моё унижение сделать публичным, и я этого ей не прощу.

— Это сделал я, — сказал Фирлей, — она не хотела, я посоветовал; если есть вина, то моя; но я хотел, чтобы этот ребёнок был признан не вами одними, но для вашего успокоения, в лице всех так же, как его раньше признал пан наш его величество король.

— Его величество король, — ответил Соломерецкий, — мог признать его в силу старого знакомства с княгиней. Она так напоминает лицом Радзивилловну!

Все остолбенели, он злобно смеялся.

— Стало быть, вы признаёте, — сказал Фирлей, — брак брата и ребёнка от него?

— Должен, значит, признаю, хотя в принципе знаю, что об этом думаю! Да, признаю; если вы желаете, — мир.

— Мы хотим только вашего искреннего убеждения. Посмотрите доказательства или поручите их кому-нибудь посмотреть.

Бумаги по очереди переходили из рук в руки и все, должно быть, посчитали их важными.

— Однако, — добавил Фирлей, — я настаиваю на желании вас помирить, более того, поручить вам ребёнка, который впредь будет под вашей опекой. Выбросьте из сердца долгие подозрения и антипатию.

Затем дверь отворилась и показалась бледная княгиня Анна в траурной одежде; её привела Фирлеева.

Соломерецкий отпрянул, взял шапку и направился к двери, ещё гневный; каштелян его остановил.

— Ваша светлость, будьте любезны помириться, забудьте прошлое.

— Хотите, чтобы я до дна выпил приготовленный вами стыд?

— Разве это стыд — признать свою ошибку?

— Брат! — воскликнула, подходя, княгиня. — Брат, после стольких лет не простишь меня ещё? Меня, которая столько выстрадала по твоей вине, ребёнка, от ласк которого я должна была отказаться из-за тебя, князь?

— Я признал ребёнка, важный брак, — сказал хмуро брат, — чего вы ещё можете от меня требовать? Мой позор вы поставили высоко, чтобы его все видели; вам захотелось в глазах света покрыть меня срамом. Вы сделали то, что пожелали, радуйтесь, но не требуйте больше ничего и не называйте меня братом.

Княгиня остановилась, он вновь повернулся к двери, духовные лица начали его сдерживать и уговаривать, он сопротивлялся.

— Никогда, никогда, — сказал он. — Я сделал всё, что было нужно, больше — никогда.

— Мы, мой сын, — воскликнула Анна, — и я от его имени хотим освятить памяткой этот великий для нас день; прошу, примите от нас этот подарок.

— Подарок! От вас? Ещё один позор, который нужно пережить! Мне ничего от вас не нужно, ничего! Понимаете?

И, разорвав поданную Анной бумагу, он растоптал её ногами и с презрением на неё плюнул.

Это несгибаемое сопротивление присутствующие напрасно пытались сломить; казалось, что всё более раздражённый их замечаниями, просьбами, мягкостью княгини, он впал в более сильное неистовство.

Даже Зборовские, приятели, отступили от разъярённого, и, вскоре оставшись один у двери, он резко побежал от неё в безумии. Он добежал до своих коней во дворе и помчался, скрежеща зубами.

VIII

Бой

Выйдя из кареты, князь уже хотел войти на порог своего дома, когда дорогу ему перегородил мужчина и встал в двери так, что закрыл ему проход.

— Прочь с дороги, — воскликнул, сильно толкая его, Соломерецкий.

Незнакомец, покрытый до глаз плащом, не отошёл ни на шаг, ногами опёрся об один косяк, головой — о другой, вытянулся, не двигался.

— Прочь, прочь! — повторил князь, толкнув его ещё сильнее, и повернулся к слугам.

— Словечко, ваша светлость.

— Чего этот от меня хочет?

— Не пройдёте, князь, пока не поговорите со мной.

— Кто ты?

Младший Чурили (ибо это был он) ответил с ударением:

— Друг княгини.

— Чего здесь делаешь? На жизнь мою покушаешься здесь?

— Это может быть.

— Тогда бери её! — закричал Соломерецкий.

— Не так, ваша светлость, как думаете. Я не отбрасываю жертвы, но рискую своей за вашу.

— Ты! За мою! Новое оскорбление! Слуга!

— Я никому не слуга, я шляхтич и вам ровня.

— Мне ровня! Мне ровня только Радзивиллы, и Острожские, голыш.

За этим ответом послышалась сильная пощёчина от Чурили.

Не поддаётся описанию ярость, с какой князь ринулся с криком на шляхтича; не было времени достать оружие, с пустыми руками, разъярённый, он бросился на него, схватил его за пояс и, бросив на землю, топтал ногами.

Несколько придворных в молчании смотрели издали на этот странный бой. Чурили в мгновение ока поднялся с обнажённой саблей; князь, вырвав свою из ножен, прижал его к стене узкого прохода, в котором они находились.

Началось ожесточённое сражение.

Сабли сталкивались и покрывались зазубринами каждую минуту, их одежда падала, порубленная на куски, кровь текла, а они не прекращали. Чурили, упавший, раненный в первые минуты, бился, однако, храбро; князю прибавляло сил воспоминание о недавнем оскорблении, которое, пожалуй, можно было смыть кровью.

Несколько минут в этой полутени мелькали только сабли, слышались учащённое дыхание сражающихся, удары оружия и прерывистые выкрики. Никто не смел в это вмешиваться. Чурили оглядывался, потому что чувствовал, как слабел.

— Ко мне, мои! — закричал он.

— Это засада! — воскликнул Соломерецкий. — Это предательская выходка жены брата.

Подбежали Пеняжек с Ленчичаниным, но тех задержали в двери придворные князя с обнажёнными саблями.

Тем временем ослабевший шляхтич, пытаясь как можно скорее закончить, используя остаток сил, раз за разом наносил удары князю, который не мог избежать быстроты их; наконец он согнулся и упал, подскользнувшись, навзничь.

Чурили рассёк ему голову и почти в ту же минуту склонился сам, облокотился о стену и слабым голосом воскликнул:

— Спасайте!

Услышав, что кто-то упал, придворные вошли в коридор, за ними Пеняжек и Ленчичанин, который воскликнул:

— О! О! Мы хорошего пива наварили!

Увидев, что пан истекает кровью, рассвирепевшие люди подступили с саблями к теряющему сознание убийце и разрубили бы его на куски, если бы им не оказали сопротивление два помощника. Пеняжек сражался, когда Ленчичанин пытался взять на плечи Чурили.

Но они бы с этим не справились, если бы не подоспел старый отец, который, узнав об уходе сына, охваченный тревогой, предчувствуя из его слов о засаде, поспешил на место.

Страшный вид убитого князя и наполовину живого (потому что едва подавал признаки жизни) Чурили вывело старика из себя. Он бросился вслепую, нанося удары Пеняжку и Ленчичану, приняв их за врагов.

Его насилу сдержали и, сопротивляясь слугам князя, унесли труп из дома. Растянувшись на плаще пана Пеняжка, с закрытыми глазами, запятнанный кровью защитник княгини, казалось, умирает. Только иногда судорожная дрожь доказывала, что в нём ещё теплется жизнь. За теми, кто нёс тело, шёл заплаканный отец, с заломленными руками, с сухими глазами, в рваной одежде, сам легко раненый и окровавленный.

Придворные князя Соломерецкого подняли пана и положили в первой избе на кровать. Один из них поспешил за евреем-медиком, живущим поблизости. Тот прибежал, но, проверив пульс, приложив руку к сердцу, зеркало — к губам, только покивал головой.

— Зачем я здесь? Он убит, — сказал тот равнодушно.

— Убит! — повторили люди, переглядываясь; адская мысль пролетела по их головам.

Они бросились в дом, забирая, что ещё осталось, кто что мог схватить, выводя коней, забирая одежду, драгоценности, всё. Только один старый слуга сопротивлялся этому ужасному грабежу в лице мёртвого господина, окровавленного и синего, лежащего в пустой комнате, очищенной от всего. Но один против всех ничего не мог; он с отчаянием бегал от одного к другому, заклинал, просил, ругал, угрожал; ничего не помогало, его отпихивали, и в конце концов закрыли на ключ в последней комнате. Потом, спеша, ссорясь, крича, нагружая узелки, один за другим оседлали коней во дворе и сбежали.

Эта картина была странных и ужасающих красок. Этот труп, весь в крови и ранах, в пустой комнате, этот сброд, ворующий остатки: холодный, равнодушный, жадный, поспешно выбегающий; этот последний, единственный верный слуга, запертый, который рвал у себя на голове волосы, долбил в дверь, просил помощи из окна, решётку которого хватал синими руками.

А на улице неподалёку другой траурный кортеж: сын, которого несли на плаще; отец, который шёл за бессознательный, как пьяный, шатаясь и передвигаясь от стены к стене. Они ещё не дошли до жилища пана Чурили, когда коляска княгини и её люди, возвращаясь от каштеляна Фирлея, встретились с паном Пеняжкой и Ленчичаниным, которые несли раненого.

Княгиня Анна узнала старого Чурили и, беспокойная, велела остановить коней.

— Что это? Что с вами случилось? — воскликнула она.

При звуке этого голоса раненый открыл глаза, увидел Анну и, поднимаясь на руке, пробормотал из последних сил:

— Он убит, будь спокойна за сына, он убит.

— Кто убит? Кто?

— Кого-то убил, какого-то князя! — сказал Ленчичанин, потому что старый Чурили ничего не видел и не слышал.

— Пане ловчий, — воскликнула княгиня, — ради Бога, расскажи мне, что это.

Старик поднял голову, посмотрел вокруг безумным взглядом.

— Сын мой, — сказал он. — Сын.

— Кто его ранил?

— Он дрался с князем.

— С князем! А князь?

— Не знаю, без сознания, убит.

— Князь убит?

Анна не могла понять этих событий, так быстро следующих друг за другом; в её голове помутилось.

Она разослала своих слуг искать лекаря для Чурили. Сама не знала, ехать ли ей к себе, к ним, или к князю. Наконец она приказала слугам ехать домой. Тело понесли дальше, потому что младший Чурили вновь потерял сознание и нуждался в срочной помощи.

Пан Пеняжек немедленно всем занялся, видя что отец в таком состоянии, что скорее сам нуждался в помощи, нежели мог её кому-либо оказать.

А так как ближе находился дом пана Кжистофа, они туда повернули с Чурили и положили его у Гроновиуса.

Лекарь срочно занялся раненым, с помощью Дурана помыл раны, осмотрел их, залил бальзамом и, прописав тишину и отдых, разрешил остаться у него до вечера. Старый отец плакал, по очереди хватая руки врачей и беспрестанно их спрашивая:

— Будет жить? Выживет?

— Согласно всякому вероятию, — ответил Гроновиус, — его раны не опасны, ни одной серьёзной; но многочисленные удары, потерял много крови… Спокойствие, время!

Старик сложил руки и сел более спокойный у изголовья сыновней постели.

Тем временем княгиня отправила курьера в дом брата, потом к Чурили, наконец уведомила о случившемся каштеляна.

Ей сообщили, что князь умер, оставшиеся вещи и всё, что было с ним, расстащили, весь двор разбежался. Немедленно отправленные придворные княгини, духовные лица, которых уговорили, обдумали всё, что могло быть нужным для приличных похорон.

Могильщики уже прибыли заранее, бдили вокруг тела; власти же искали убийцу и разослали схватить сбежавших грабителей. Следовало как можно скорее пана Чурили увезти, но это было невозможно по причине его тяжёлых ран.

IX

Окончание

Мы приближаемся к концу нашего романа, нам остаётся ещё только рассказать о судьбе лиц, с которыми мы познакомились по ходу его.

С помощью каштеляна и старосты Фирлея сбежавшие придворные князя были найдены и задержаны; их показания не во всём оправдывали пана Чурили. Оказалось, что он хотел дуэли, что, правда, вызвал её оскорблениями, но сражался честно один на один; опасно раненный в единственной дуэли, не в засаде, он уложил Соломерецкого.

Спрятанный у Гроновиуса и Дурана, он пришёл в себя, был вывезен на Русь отцом, который также навсегда убрался из Кракова. Князь Станислав, ничего не зная об этих событиях, постоянно проводил время в Литве у Сапегов. Прибытие матери, которая успокоилась за него и поспешила соединиться с ребёнком, вернула ему свободу, фамилию и поставила его на собственную ступень. Памятуя об опеке Сапегов, он с благодарностью покинул их двор, направляясь на Русь, откуда позже выехал, согласно обыкновению, за границу, для того, чтобы провести молодость на иностранных дворах, на скачках, турнирах и добровольных военных кампаниях.

Его дальнейшая судьба нам неизвестна.

Спустя год после описанных событий княгиня Анна ко всеобщему удивлению облачилась в монашескую рясу; никто не мог понять причин этого самоотречения, но потихоньку шептали, что она предложила свою руку защитнику и другу молодости, а тот её с благородным бескорыстием, как награду, которой достоин не был, оттолкнул.

Что стало с ним позже? Мы также не знаем. Схоронив отца, он отправился в свет; наверное, служил добровольцем за границей, ибо на родине уже ничего о нём не слышали.

Пани Марцинова с пани Яновой сидели долго: одна в своём зелёном ларьке, другая в некрашенной палатке на Краковском рынке. Марцинова выдала дочку за богатого мещанина и купца, и наконец, постарев, переехала к дочке, помогая ей только в домашнем хозяйстве. Пани Янова, скопив деньги, купила дом и дождалась сладкой мести за издевательства своих преследователей роскошью, сначала с трудом заработанной.

Пудловский, сениор, всю жизнь делал крылья и никогда не мог их докончить; они всегда были или слишком маленькие, чтобы поднять человека, или слишком большие, чтобы тот их поднял.

Хахнгольд вскоре исчез из Кракова, надолго оставив по себе память у жаков, которых одурачил в последних выплатах пошлины, взымаемой в их пользу с евреев.

Урвис, вопреки всяким ожиданиям, вышел на человека и под громкие аплодисменты заседал в Краковском Магистрате, где отличался именно остроумием, хитростью и быстротой суждений.

Лагус сгнил в какой-то берлоге.

Приходской священник Зебоцинский умер благочестиво, как жил, прожив ещё долгие годы в своём спокойном, тихом углу. Ему тщетно предлагали канонии и должности, он их со смирением отклонял, умоляя, чтобы его не отделяли от прихожан. Органист нашёл смерть на дне кружки, в которую с таким интересом любил заглядывать.

Пан Пеняжек завербовался позже в армию и служил долгое время в Лифляндии и против Руси. Ленчичанин, полюбив у Крачковой мартовское пиво, очень долго её навещал.

В итоге это мартовское пиво привело его к большому несчастью в жизни. Увы! Чаще всего мы погибаем от наших друзей. Расскажим, как это случилось.

Вначале эффект от напитка был на первый взгляд желанный и счастливый. Шляхтич раздувался, жил, его лицо краснело, нос тоже. Через некоторое время румянец начал переходить в синеву, полнота — в ожирение; красивые цвета носа обезобразили выросшие на нём бородавки. Его ноги отяжелели и распухли, работа стала мучением, потому что ни ходить, ни одеваться сам, ни на коня сесть не мог, ни, наконец, ловко взмахнуть саблей, как это бывало раньше. Он с тревогой глядел на растущий живот, который всё больше подходил к его горлу, ремень, сначала несколько раз обхватывающий, теперь едва на полтора оборота хватал, одежда лопалась и угрожала покупкой новой. Хуже всего то, что купить было не на что. Лошадь, седло, запасные кунтуши и жупаны были проданы по очереди и пропиты у Крачковой. Даже красные сапоги, заложенные Курдыбанику, наконец утонули в кружке.

Ещё немного денег оставалось, чтобы их пропить, когда у Крачковой произошли фатальные события. Неожиданно, непредвиденно, непонятно вдруг мартовское пиво стало таким плохим, так испортилось, что шляхтичу уже пить его не подобало. Он пошёл в другую шинку, и там то же самое, в третью — то же; он обошёл Краков, Казимеж, Страдом, везде мартовское пиво плохое, кислое, недостойное своего великого имени, недостойное! Пойло!

Увидев это, шляхтич заломил руки и впал в чёрное отчаяние. Не мог жить на свете, он с грустью начал предсказывать близкий конец, глядел вокруг равнодушным взглядом, плакал, пока наконец не умер. Нам неприятно признаться, что его похороны были менее чем скромными. Гроб этого заслуженного человека, сбитый из чытерёх сосновых досок, некрашенный, везли на телеге; за телегой — никого. Старый дед, баба и несколько набожных гробовщиков.

Собственность Ленчичанина, состоявшую из треснутого кувшинчика, разбитой рюмки, двух рваных рубах и кнута, памятки, сохранённой от продажи коня, и седла, недостойно расхватали после его смерти. Семья ни наследства, ни даже вести о кончине родственника не получила.

И конец. Да, наконец окончание. Мы не скажем вам, по примеру древних: «Plaudite cives» — потому что это было бы и слишком тщеславно и чересчур язычески, и мы предпочитаем старопольским покроем, как хозяин гостям после обеда, со смиренным поклоном прошептать:

Простите!!

Конец

1873

Примечания

1

Обряд (отряхивание) поступления в бурсу (школу), ставший традицией у жаков (студентов).

2

Студент-новичок.

3

Ни одно из этих событий, вплоть до деталей, не вымышлено, всё почти дословно взято из записок Папроцкого.

4

У княгини было два имени: Анна и Беата.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Время Сигизмунда

От автора

Том первый

I Кусочек сыра и милостыня

II Жаки

III Отряхивание

IV Петухи св. Гавла

V Братство милосердия

VI Князья

VII Крылья

VIII Торг о человеке

IX Лагус

Том второй

I Крыльцо дома приходского священника

II Рибалты

III Дед

IV Приходской священник в Кракове

V Вдова

VI Книшин

VII Тень Барбары

VIII Урвис

Том третий

I Лисманин

II Братская ненависть

III Писари Фирлея

IV Ян из Тенчина в Испании

V У Фирлея

VI Рождественская ночь

VII Освобождённый

VIII На Буге

IX Татарский плен

Том четвёртый

I Столб страданий и волчья яма

II Возвращение на родину

III Голод и чума

IV Сапеги

V Чурили

VI Гроновиус и Дуран

VII Бумаги

VIII Бой

IX Окончание

Примечания