Юзеф Игнаций Крашевский

Воспоминания о жизни и деяниях Яшки, прозванного Орфаном

Книга 1

(Ягеллоны, до Сигизмунда)

© Бобров А. С. 2022

* * *

Анджею, графу Мнишку, как благодарное воспоминание о минутах, проведённых в Париже в 1883 году, с выражением глубочайшего уважения посылает автор.

Том первый

Во имя Пресвятой Троицы. Amen.

Каждому человеку, который сталкивается в этой жизни с плохим и хорошим, и работает на благо, пресуще желать, чтобы по нему у людей на земле осталась память. Ведь ставят надгробные камни и пишут книги, каждые из которых — не что иное как человек; а так как человек из века своего вышел, как курица из яйца, в то же время книга есть и временем, о котором даёт свидетельство.

Я тоже, крошечное создание, покоряясь этой слабости, или закону, хочу дать отчёт о моей долгой жизни, которая отличалась многими значительными приключениями, как я пришёл в этот бренный мир и как с помощью и милосердием Божьим, но не без греха и ошибок, шёл по ней к тому рубежу, который, верно, сейчас уже близок.

Я был и есть маленьким и незначительным, а жизнь моя подобна жизни многих других, но мне посчастливилось соприкасаться с великими и значительными, я почти постоянно на них смотрел; писать, поэтому, буду о чём придётся, не об одном себе.

Немалый отрезок времени дал мне Господь Бог прожить на этой юдоли, где, как на поле боя, я каждый день видел падающих рядом со мной; что ни день, сам ожидал падения, и почти чудом дошёл до глубокой старости.

Сколько их было, Боже мой, что и сил имели поболее моего и права на жизнь, а во цвете лет, косой подрезанные, пали, когда я, как лопух и крапива, стоящие под плетнём, уцелел.

Чтобы понять этот мир, пожалуй, не из него нужно смотреть на дела людские и судьбы, всё-таки мы должны верить, что то, что делается, должно быть справедливым и добрым. Поэтому, прежде чем начну писать, наперёд должен торжественно признаться, что как в жизни уст своих ложью никогда не замарал, так и страниц ею не запятнаю, выкладывая чистую правду, хотя бы признаться в ней было стыдно. Не буду фальшиво придумывать никаких предков; скольких знал, столько признаю, а не всё в собственной жизни было ясным. Таково уж было моё предназначение.

Стало быть, я должен начать с того, не стыдно признаться, что ни года моего рождения, ни родителей моих не знаю. В том, что на этот свет я пришёл, по-видимому, как непрошеный гость, не моя вина. Могу отметить только то, что жизнь я начал в те годы, когда великим князем Литовским был Казимир, второй сын Ягайллы, а в Польше правил Владислав, который умер, незабвенный пане, под Варной, сражаясь с неверными.

С моего детства мало что осталась у меня в памяти, а то, что могу вспомнить, потому, может, запечетлелось в молодом уме, что эти первые годы жизни протекли у меня не однообразно, а было в них уже для ребёнка много загадок и сюрпризов.

Бедная женщина, простая мещанка, имя которой было Сонька, а по мужу её именовали Гайдисова, называла себя моей матерью, хотя, как потом оказалось, ею не была. Её муж, Гайдис, работал в замковых конюшнях, был над ними старшим смотрителем, причём и молодых жеребцов объезжал. Человек был добродушный, как то чаще всего силачи и гиганты бывают, которым Господь Бог даёт холодную кровь, когда у маленьких и более слабых она кипит в жилах. Говорил мало, смеялся редко, ел много, пил охотно.

Жили Гайдисовы в доме под нижним замком у дверцы, от которой смотритель имел ключ, так что, встав с утра, мог сразу пойти в конюшни, от которых даже ржание коней по ночам было слышно.

Усадьба, хотя деревянная, была удобная и уединённая, а так как Гайдис имел хорошую пенсию, причём ему из казны ежегодно выделяли пшеницу, сукно, полотно и кожу, и часто случались подарки, жилось им хорошо.

Кроме меня, у Гайдисов была доченька Марихна, на несколько лет старше меня. Меня также называли их собственным ребёнком, а могу только поведать, что Сонька так со мной обходилась, так была добра ко мне, будто я действительно был её сыном. Только позже оказалось, что Гайдисовы взяли меня из милосердия и опекали как собственного ребёнка, потому что родители, видимо, признать меня или не могли, или не хотели. Не буду их судить и упрекать их в этом.

Итак, я воспитывался просто, не привыкая к нежностям и никакой роскоши, на хлебе из грубой муки, молоке и клецках, также без излишеств, от холода и слякоти защищённый, за что Господу Богу спасибо, потому что позже мне не один труд, неудобства, недостаток было легче сносить, заранее привыкнув к ним.

Но не всегда, однако, так бывало. В будние дни Гайдисовы обращались со мной так же, как с Марихной, а иногда выдавались для меня как бы праздничные и солнечные дни. Приходили они неожиданно, когда в разное время в усадьбе появлялась вдруг молодая женщина, вся укутанная одеждами, с закрытым лицом, которое, когда открывала, было дивной красоты и блеска. Тогда вместе с ней в хату словно влетал солнечный луч. Гайдисова, едва поцеловав ей руку, спешила сразу закрыть дверь на щеколду, и хоть бы кто стучался, его уже не впускали.

Прибывшая пани бросалась ко мне, хватала, сажала на колени, покрывала поцелуями, прижимала к груди, вместе смеялась и плакала. Я так привык к тому, что она приносила мне сладости, детские игрушки, разные наряды, удобные и не броские, что скучал по ней, а когда должна была уходить, трудно мне было от неё оторваться.

Не раз, сам не знаю, как это происходило, но, убаюканный её ласками, обхватив её шею, я засыпал у неё на коленях и более сладкого сна в жизни, чем этот, не было для меня.

Но иногда проходило много времени, а видно её не было, то снова в течение нескольких дней поочерёдно постоянно возвращалась и долго просиживала. Нельзя было угадать ни когда она появится, ни как долго пробудет. Вбегала временами как на огонь, и, едва я имел время обнять её и прижаться, — сразу уходила.

Гайдисова и её муж оба её очень уважали, она также была с ними ласкова и очень доброжелательна. Почти никогда не уходила, не оставив что-нибудь для них, для Марихны и для меня.

Когда я начал говорить, незнакомая пани велела называть её матерью; Гайдисову я так же именовал, их в то время было у меня две и, видит Бог, не казалось мне это избытком.

Та мать, которую я видел реже, портила меня и нежила, когда Гайдисова, будучи гораздо более суровой, исправляла то, что та портила. Её ум наполняло простое женское сердце. Она хорошо зала, что моя судьба была неопределённой, поэтому отдохнуть мне не позволяла. Она специально выгоняла меня на холод, на слякоть, на работу, постоянно повторяя, что один Бог знает, что меня ждёт. Поэтому, как только я начал ходить, вместе со старшей Марихной босым должен был в подолике приносить со двора промокшие щепки, загонять пицу, исполнять в доме маленькие услуги, скорее для того, чтобы привыкнуть ко всему, чем была срочная необходимость.

Со старшей своей дочкой Сонька бывала часто сурова, не раз ей доставались затрещины, меня также, бывало, отругает, толкнёт иногда, потому что шёл лениво, но никогда не била. Ежели я что натворил и сильно провинился, тогда она доставала из-за печи берёзовый веник, какие использовали в бане, и им мне грозила, но на плечах моих он никогда не оставался.

Сам Гайдис в доме сиживал мало. Я также не много с ним имел дел, но и он был со мной добр, а я издалека ему улыбался. Обычно он выходил из дома на рассвете, потом возвращался есть, два раза на дню, а вечером бывало и так, что приходил нетрезвым. Тогда уже просто ложился и засыпал.

Та женщина, которая велела мне называть себя моей матерью; пока был маленьким, она приходила чаще, — а потом всё реже… В то время она иногда долго разговаривала наедине с Гайдисовой, всплакивала, держа меня на коленях, так, что тёплые добрые её слёзы по сей день на лице моём помню.

Бывало, что она заставала меня грязным, неумытым, но, не желая тратить ни минуты, таким брала на колени, каким был, не дав даже Соньке полотенцем меня вытереть.

Помню и то, что в то время я едва мог понять, что она постоянно в одно ухо мне повторяла:

— Ты обо мне не забудешь? Не забудешь?

Однажды она пришла взволнованной, грустной, бледной и, плача, повесила мне на шею блестящий крестик на крепкой верёвке, настаивая и строго наказывая, чтобы я никогда его не снимал и не потерял.

До сего дня он чудом остался на моей груди.

Потом долгое время я её совсем не видел, а когда о ней тоскливо спрашивал, Сонька мне отвечала, что уехала далеко и никто не знает, когда снова прибудет.

Рос я так дико, как та крапива и лопухи под забором и обычная деревенская и городская детвора, играя с ровесниками, говоря их языком и принимая их привычки.

В замковый костёл старая Гайдисова меня и Марихну водила иногда только на праздники, а в обычные дни, хотя недалеко до него было, босыми и в рубашках мы не решались идти. Нас научили только креститься, нескольким молитвам и, когда встречали ксендза, целовать ему руку.

Я был ещё маленьким, когда, помню, однажды в замке и в городе страшно заволновалось — потому что какой-то страх прошёл по людям оттого, что нашего великого князя поляки хотят выбрать своим королём.

Однако сразу до этого не дошло и Казимир остался в Вильне. Он только выезжал несколько раз, но вскоре возвращался. Это застряло в моей памяти, потому что, когда он выезжал, его провожали люди, а когда возвращался, его приветствовали с великой радостью как отца, хотя он был очень молод. Потом вдруг замок опустел. Гайдис при конюшнях почти не имел дел, потому что в них мало осталось коней. Сиживал дома и бедствовал, так как был обречён на безделье.

Так снова прошло несколько лет. Та пани, о которой я хорошо помнил и узнавал о ней, очень редко и на короткое время показывалась у Гайдисов. Не забыла, однако, обо мне, потому что Сонька, давая мне что-нибудь новое из одежды и обуви, говорила, что это всё имела по её милости.

Однажды старая Сонька, которая целый день ходила мрачная, бормоча сама себе и вздыхая, в силу привычки, когда её что-нибудь тяготило, сев вечером на лавку у печи, велела мне прийти к ней. Поласкала меня и поцеловала, потому что имела ко мне материнское сердце, и начала что-то говорить, чего поначалу я понять не мог, объявляя мне, что в итоге нужно будет мне куда-нибудь ехать и Гайдисов оставить.

Я сильно расплакался, крича, что не хочу и не дам отсюда забрать себя никому. Старуха обняла меня и успокоила, больше уже ничего не желая говорить. Эта угроза укоренилась в моей памяти и охватил страх, но вскоре прошёл, когда потом ничего не изменилось и на протяжении довольно долгого времени речи о том не было.

Как-то раз Сонька, ничего уже не говоря, принялась с утра мыть меня и причёсывать, приодела меня, как на праздник, хотя день был будний, и на вопрос, что это могло значить, объявила, что позволит мне пойти с Гайдисом посмотреть, как Казимир, который уже был королём, но они его там всё ещё великим князем величали, поедет в Троки на охоту.

Она научила меня, чтобы, когда мы остановимся рядом с дорогой, по которой он будет проезжать, как только увижу панский кортеж, я сразу снял шапку, а когда приблизится, головой припал к земле в поклоне.

Я, как каждый ребёнок, был любопытен, поэтому, когда Гайдис взял меня за руку, хотя я немного боялся, шёл с радостью поглядеть на этого великого князя, которого видел только издалека, потому что мы, дети, убегали и скрывались перед чужими. Нам говорили, что перед ними едут люди с плётками, которые бичуют толпу и детей.

Этого дня, хоть я старый, и он мог бы не сохраниться в моей памяти, я до сих пор не забыл, а стоит он так живо перед моими очами, словно видел его вчера… Мы стояли на дороге у стены замка, а было нас достаточно человек, Гайдис всё же так себя и меня разместил, постоянно держа за руку, что мы были в первом ряду.

Через открытые ворота в замковом дворе виден был панский кортеж, который готовился; одни с собаками, другие с соколами, с ощипами, копьями, всадники, телеги для добычи за ними.

Я мог даже легко отличить поляков от наших литвинов по одежде и колпакам, потому что поляки были более нарядные и смелые, чем наши. Несколько панят, что ждали короля, почти так же выглядели, словно тоже были князьями или королевичами. Хотя они собирались на охоту, но наряды сверкали золотом и серебром, а сабли, колчаны и луки все блестели. Словно дрожь прошла по толпе. Тсс! Тсс! Все стали проталкиваться вперёд, открывались головы, кортеж начал выезжать из замка.

Сначала шла челядь с собаками и соколами, с сетями, с разным инвентарём, псари, ловчие, двор, а за ними только показались паны. Впереди ехал король, возле которого тут же следовал какой-то князик, так сдерживая коня, чтобы королевский шёл всегда впереди. Он сидел на гнедом коне, покрытом зелёно-золотым сукном, в собольем меху, потому что была осень, также в колпачке из куницы или соболя, с мечём сбоку, с другим у колена, лицо румяное, тёмное и словно загорелое, с живыми чёрными глазами, весело смеялось, так как было известно, что так же, как отец, он любил охоту и не имел более счастливого дня, как тот, в который выбирался в лес с собаками на неё. Длинные тёмные волосы падали ему на плечи, а фигуру имел такую панскую, что не надо было показывать на него пальцем, что он тут пан. Каждый в нём почувствовал короля.

Его лицо смеялось, когда он что-то рассказывал князю, который ехал рядом но, несмотря на это, что-то суровое и важное в нём у смотрящих на него вызывало тревогу. И позже я всегда это испытывал, часто приближаясь к Казимиру, хотя добрым, щедрым и милостивым он показывал себя, его, как всегда, окружало какое-то величие, а угроза и грусть смотрели из его глаз.

Заранее сняв с головы свою шапку, я также припал головой к земле, уже на приближающихся смотреть не смея, пока Гайдис меня не поднял, и велел просто стоять и быть смелым.

Когда я поднял на Казимира глаза, я заметил, что он начал всматриваться в Гайдиса и словно чего-то при нём искать глазами. Когда я увидел его глаза, внимательно уставленные на меня, я так испугался, что хотел заплакать, и если бы Гайдис не держал меня за руку, наверное, ушёл бы.

В ту же минуты король не спеша подъехал к нам, немного приостановился и обратился к тому, которого я называл отцом:

— Гайдис, это твой сын?

С низким поклоном смотритель конюшен подтвердил это, король в долгом молчании разглядывал меня, лицо его стало серьёзным, не сказал уже ничего, дал коню шпоры и двинулся далее. Я тогда только легче вздохнул, когда они отдалились, а Гайдис, коротко о чём-то поговорив с теми, что его окружали, проводил меня к дому.

Едва мы туда пришли, где Сонька уже беспокойно ожидала нас на пороге, Гайдисы о чём-то друг с другом начали шептаться. Я также, осмелевший и охваченный гордостью, что был так близко к королю, начал описывать Марихне кортеж и панов, и всё, что там видел.

Вечером того же дня Гайдис пошёл в замок и пробыл там довольно долго, а когда вернулся, они потихоньку совещались с женой.

На следующее утро Сонька снова взялась умывать меня и причёсывать, а когда я спросил, пойдём ли мы куда с отцом, она, подумав, ответила:

— Тебе пора учиться. Отец отведёт тебя к викарию, что живёт при замковом костёле, он будет твоим учителем.

Когда я это услышал, я очень испугался, потому что не мог понять, для чего мне могла понадобиться какая-то учёба, и что это могло значить. Я почувствовал также, что это грозило потерей той свободы, которой я до сих пор наслаждался, и начал плакать.

Учёба в моей голове представлялась мне вместе с розгой. Уж не знаю, как Гайдис затащил меня в канонию (дом причта), где от слёз поначалу я ничего не увидел, только услышал над собой голос в сводчатой комнате, в которую мы вошли.

Напрасно я сопротивлялся, прячаясь за Гайдисом, меня силой вытолкнули вперёд; две большие, сухие, костлявые руки схватили меня и склонённая рядом седая голова заговорила мягким голосом, вместе успокаивая меня и смеясь.

Я не очень понимал, что говорил мне этот будущий учитель, но, через мгновение немного прийдя в себя, меня охватило любопытство приглядется к этому новому пану, которому меня должны были отдать в добычу. Передо мной сидел старый человек, высокого роста, костлявого телосложения, худой, с продолговатой головой и лицом, в длинном чёрном одеянии, и смотрел на меня, что-то показывая руками, шепча что-то непонятное, но звучало это мягко и успокаивающе.

Я знаю, что в этот день он не мог добиться от меня ни слова, хотя и по голове гладил, и по плечам хлопал. Поэтому он оставил меня в покое, начал что-то говорить Гайдису, из другой комнаты вызвал мальчика, немного постарше, чем я, и вместе с ним отпустил меня к дому, объявив, что с завтрашнего утра начнётся учёба.

Ксендз-викарий Лукис поступил очень разумно, что в товарищи мне дал мальчика, которого я, хоть и не знал ближе, видел его на улице. С этим было легче договориться. Вот каким образом началась моя учёба у викария, который через несколько дней полностью меня к себе приручил и усмирил мою дикость. Пусть Бог будет милостив к его душе, я многим ему обязан и ежедневно молюсь за него. Ксендз Лукис был создан на учителя детей, потому что любил их, а терпения был святого и, можно сказать, сверхчеловеческого. С добродушной улыбкой на устах своей неутомимой мягкостью и неслыханной выдержкой он справлялся с нашими капризами, ленью и тяжестью ума.

Со мной случилось то, чего, наверное, ни он не ожидал, ни я сам от себя. Поначалу к этой науке я не имел ни малейшей охоты, только отвращение и брезгливость; я решил упираться как конь, который не даёт себя обуздать, потому что знает, что потом ему придёться носить на себе тяжесть. Между тем во мне что-то пробудилось: интерес, охота, желание и со дня на день я совсем изменился. Что это было и какая божественная душа меня коснулась, не знаю.

С этой минуты моя учёба пошла с такой лёгкостью, как будто я только вспоминал то, что давно знал и забыл.

Ксендз Лукис недоумевал и непомерно радовался, целуя меня в голову и сверх меры хваля. Недавно последний, я опередил других учеников и так меня охватило какое-то горячее желание всё уметь, знать как можно больше, что я отказался от всяческих детских забав и легкомыслия.

На второй год потом ксендз Лукис начал поговаривать, что меня нужно отдать в другую школу, но целый год потом я оставался ещё с ним.

Жизнь моя от этой науки полностью переменилась и в доме обходились со мной иначе, иначе на меня смотрели. Сонька была грустна, Гайдис молчалив, на прежние забавы с Марихной времени совсем не было. Постепенно осваиваясь с той мыслью, что мне куда-нибудь придётся ехать, я готовился к путешествию.

Ксендз Лукис говорил о Кракове, я также теперь не имел страха, но великое любопытство и желание. Жаль мне было Гайдисов и Вильна, потому что привязался к моим приёмным родителям, но обещал им и себе, что, отучившись в Кракове, вернусь назад.

Я уже несколько лет не видел ту незнакомую опекуншу, которая повесила мне крестик на груди. Гайдисова говорила, что она уехала далеко. Время от времени только приходили от неё подарки и поздравления, а когда я спрашивал, увижу ли её когда-нибудь ещё, старая Сонька, покачивая головой, с сомнением отвечала:

— Бог знает, дитя моё.

На третий год моего обучения у ксендза Лукиса в замок приехали из Кракова какие-то паны для совещания с воеводой, и ксендз Лукис, обнимая меня, объявил, что я, верно, с ними теперь доберусь до Кракова, что такие были приказы.

Но чьи они были, кто их давал, кто меня опекал, не говорили мне. В хате Гайдисов начались грустные приготовления к моему отправлению в свет. Они оба привыкли ко мне, расставались со мной с болью, хотя я обещал им, что к ним вернусь. Сам не знаю, больше ли я горевал от того, что оставляю их и Вильно, или горячее желал попасть в Краков. Молодой ум занимает каждая новость, а меня ещё больше жажда той науки, о которой кс. Лукис всегда говаривал, что это бездонный колодец, притягивала великим очарованием.

Однако я должен признаться, что, хотя тогда я был мальчиком, в возрасте которого обычно мало ещё заботятся о себе и своей судьбе, некоторые приключения жизни уже давали мне пищу для размышления. А когда я, не понимая их толком, просил объяснить Гайдисову, её ответы ещё больше дразнили моё любопытство.

Гайдисова очень долго отделывалась от меня молчанием, когда я спрашивал её о той пани, которая раньше велела называть себя моей матерью, а потом вдруг покинула, и о тех, кто меня сейчас опекал, и о том, для чего меня предназначали в будущем.

Только тогда, когда Гайдис начал что-то объявлять, что прибывшие польские паны заберут меня с собой в Краков, старуха, что меня воспитала, плача и обнимая меня, начала над этим сокрушаться и уста её развязались.

Правда, что и я тоже в течение этих нескольких лет учёбы у ксендза Лукиса, из общения с ним и со старшими учениками, очень для своего возраста созрел, стал даже слишком серьёзным и догадывался о всех причинах. Гайдисова хорошо понимала, что теперь может со мной разговаривать, как со старшим, и, тревожась за мою судьбу, хотела дать мне наставления и предостережение, не надеясь, что уже сможет меня увидеть, что также, к моему несчастью, оправдалось.

Поэтому, когда дошло до приготовлений к этому путешествию, которое пробуждало во мне и страх, и желание, а Гайдисова, то прибавляя мне мужества, то слезами своими его отнимая, ещё больше, чем когда-либо, суетилась вокруг меня, однажды вечером дошло до откровенного разговора с ней.

Я звал её матерью, на что она отвечала, вздыхая:

— Мой Яшка, знай, что, хотя тебя, видит Бог, я любила и люблю, словно была родной, всё-таки я не твоя мать.

А когда я живо спросил: «В таком случае, кто же мне отец, а кто мать?» — она сперва начала плакать, долго ничего не желая говорить, а потом отозвалась:

— Такова твоя доля, что ни матери своей, ни отца ты никогда знать не будешь… Сиротой ты пришёл на свет, не спрашивай, не ищи.

Меня это возмутило, потому что уже раньше ребята не раз меня преследовали, что из-под забора, у сороки из-под хвоста выпал… и не раз за это дрался с ними; поэтому очень горячо сказал:

— Пока жив, мать Гайдисова, — сказал я, — не перестану следить и разыскивать отца и мать… Будь что будет.

Испуганная старуха начала меня прижимать и успокаивать.

— Не осмеливайся, не думай, не забивай себе этим голову, — сказала она, — это обернулось бы для тебя злом и, может, жизнью бы, поплатился… до тех пор мир и опека над тобой, пока ты сирота. Что Бог тебе предназначил, то прими с покорностью, искать бесполезно, потому что ничего не узнаешь, а на себя гнев и месть привлечёшь.

Но мне, когда затронули эту болезненную струну, нелегко было уходить, а чем больше Гайдисова хотела успокоить и напугать, тем сильней меня раздразнила. Я напомнил ей о той другой матери, которую, хотя очень давно не видел, всё же помнил и чувствовал, что она была настоящей.

— Я встречу её где-нибудь в жизни, — прибавил я, — хотя не знаю, сколько лет пришлось бы это ждать, узнаю её, а она отречься от меня не сможет.

На что старая Гайдисова ответила:

— Ты должен отказаться, ты этого не понимаешь; насчёт того, что ты мог бы с ней встретиться, и не мечтай, не может этого быть.

Минуту подумав, она живо добавила:

— Она умерла, её нет уже на свете…

Почему я этим её словам не поверил, я не знаю, но был почти уверен, что она поведала это специально, чтобы выбить из моей головы поиски матери.

Потом пришёл старый Гайдис и разговор прервался. Но, отправившись на свой соломенный матрац спать, я не мог сомкнуть глаз, постоянно думая о том, что должен искать отца и мать и напоминать о своих правах. Я с детства видел, что родители заботились о тех, которых им Бог дал, за что я был лишён этого?

На следующий день и на протяжении тех нескольких дней, пока мы готовились в дорогу, Гайдисова, испуганная тем разговором со мной, постоянно к нему возвращалась, стараясь внушить мне, что если я хочу быть счастливым, должен из своей головы выбить родителей, потому что их не имел, но чем больше она желала мне это вдолбить, тем в душе моей рождалось более сильное желание открыть некую тайны, которая обнаруживала моё происхождние. Чтобы та мать в шёлковых одеждах, та красивая женщина, молодая, могла умереть, как заверяла Гайдисова, этому я верить не хотел.

Сколько в детской голове от этого всего народилось детских грёз и мечтаний, которые никогда не должны были сбыться, посчитать действительно было трудно.

Тем временем в дорогу всё приготовили, а Гайдис однажды из замка принёс новость, что завтра намеревается отвести меня и показать тому духовному лицу, который обещал взять меня с собой в Краков.

Когда я осмелился спросить Гайдиса, кто этим распоряжается и отправляет меня оттуда, он грозно посмотрел на меня.

— А тебе, юнец, что до этого!? — воскликнул он. — Воли своей не имеешь, что тебе прикажут делать, ты обязан выполнять и не спрашивать. Я, твой отец, попросил об этом, и будет так, как решили.

Я знал, что с ним нельзя было спорить, должен был молчать.

На следующий день, как объявил, он отвёл меня в нижний замок, в котором мы застали ксендза, правда, в такой одежде, какую они все носили, но фигуры рыцарской, как будто только что вылез из доспехов.

Тот, увидев меня, а, видно, уже обо мне знал заранее, нахмурил брови и лицо его скривилось, но встал из-за стола и приблизился ко мне; начал в каком-то грустном молчании меня рссматривать. Потом, выйдя из задумчивости, задал мне несколько вопросов. Хотя он выглядел довольно грозно, я не слишком его испугался и отвечал смело.

Он внимательно слушал, а в конце спросил:

— А учиться хочешь?

Я живо это подтвердил.

— Это хорошо, — сказал он, хлопая меня по плечу, — потому что ты сирота, не имеешь на свете никого и ничего, а то, что сам себе работой заработаешь, то твоё. Люди — милосердны, но милосердие заслужить нужно.

Это сиротство меня снова задело за живое. Затем этот ксендз, как я узнал позже, Ян из Жешова, что позднее был епископом, отвернувшись от меня, тихо спросил Гайдиса, как меня звать.

Кроме этого имени Яшка, я не имел другого, ксендз, не знаю почему, Гайдисом не хотел меня называть, и прибавил:

— Мы назовём его Орфаном.

И вот таким образом мне досталось это имя, которое осталось мне на всю жизнь, так как на другое никогда не имел права.

Не буду описывать, как я слёзно расставался с достойными приёмными родителями и как Гайдисова, вытирая фартуком слёзы, проводила меня насколько могла дальше.

Польские паны, которые забирали с собой сироту, ехали с красивым двором. Все они, не исключая духовных лиц, ехали верхом, но за ними следовало много повозок, потому что не было ни таких дорог и гостиниц, ни густых поселений, чтобы можно было обойтись без запасов для людей и коней.

Ехали с нами два ксендза-каноника, поэтому по закону мы могли заезжать в дома приходских священников и монастыри, прося о гостеприимстве, но на Литве в то время приходы, костёлы, более того, даже деревни не были многолюдными. Часто приходилось останавливаться на отдых в лесу и ночевать порой в возах и маленьких шатрах, которые у нас с собой имелись. Я уж толко не помню, какую дорогу мы выбрали на Краков, знаю только то, что ксендзы и паны обязательно хотели попасть к чудесному месту и образу, который не так давно Владислав, князь Опольский, привёз из Белза и отдал под охрану монахам паулинам.

Уже в то время много рассказывали об этом чудесном образе, о чём я хорошо наслушался, что он был изображён на столе, за которым восседало Святое Семейство, и ни кто иной как св. Лука с ангельской помощью его изобразил, всматриваясь в облик Божьей Матери. Рассказывали, как в том месте происходили великие чудеса и толпы людей сбегались, чтобы почтить и испросить благодати. Таким образом, и я решил в душе попросить у Божьей Матери в чудесном месте, чтобы она мне вернула мать и отца.

Не помню уже, сколько дней мы ехали в Ченстохов, а знаю то, что сначала был посажен в карету, а когда настаивал сесть на коня, как и другие, дали его мне.

Непривычный к такому дальнему путешествию на неудобном и твёрдом седле, я вытерпел страшные муки, но мне стыдно было возвращаться в карету и выставить себя на смех. Поэтому, хотя чувствовал в себе побитые кости, а, прибыв на ночлег, падал, как убитый, выдержал до конца, не жалуясь.

В путешествии, кроме ксендза Яна из Жешова, который присматривал за мной, никто не заботился и не думал о сироте. Двор панов охотно подшучивал над подростком, и хотя не обижали меня, также особенного расположения ко мне не имели.

Наконец мы остановились в Ченстохове, который я представлял себе совсе иначе. Костёл был тогда небольшим, монастырь при нём был недоконченным, много начатых стен. Местечко вокруг показалось мне деревянным и убогим.

Ксендзы паулины взяли нас в монастырь, а тот, кто из двора в нём не поместился, нашли постоялый двор в городе. На следующее утро мы все уже были перед образом на богослужении и, стоя на коленях, разглядывали это чудесное изображение, а я горячо молился, прося, чтобы Небесная Королева отдала мне отца и мать. Ни одну, а несколько месс тут выслушав, поскольку люди и кони нуждались в отдыхе, мы стояли на протяжении всего этого дня, слушая вечерни и литания в костёле. Людей было достаточно, давка великая.

Ксендз Ян велел мне ночевать рядом с ним в коридоре, где для нас разбросали немного соломы.

После вечерни и ужина, когда я лёг, меня сразу же охватил глубокий сон, но, несмотря на это, мне казалось, что я не сплю и вижу, что около меня происходит. В этом сне я увидел перед собой чудесную картину, но с неё словно смотрел на меня живой облик Богородицы и мне казалось, что слышу мягкий голос.

— Прими со смирением то, что тебе Бог предназначил и не бунтуй, ибо мать и отца вернуть не сможешь и не должен стараться об этом, если хочешь быть спокойным и счастливым.

Я расплакался сквозь сон, услышав это; но когда я утром проснулся, моё сердце так после этого сжалось, что я не хотел поверить в этот сон и пренебрёг им.

С утра первую святую мессу мы все ещё слушали у образа, после чего нужно было сразу садиться на коня и отправляться в дальнейшую дорогу.

Песчаные и пустынные тракты вели нас к Кракову и лесам, которые с той стороны широким рядом его опоясывали. Мы редко где встречали бедные поселения или замечали их издалека. Из-за того старого обычая, от которого и сейчас шляхта и урядники не смогли отучиться, что в деревнях своевольно забирали подводы, коней, людей, проводников и корм для лошадей, деревни убегали от больших трактов в леса, а постоялые дворы были редкие и бедные. Чаще всего большой сарай, плетёный из хвороста, не всегда закрытый воротами, а рядом с ним хижина с двумя старыми людьми, у которых чёрствый хлеб, а иногда кислое пиво, вино или мёд можно было достать, называлась постоялым двором. Кони могли спрятаться от слякоти и ветра, люди — притулиться, но есть было нечего. Только колодец и водопой должны были обязательно найтись, но и они часто были запущены и с гнилой водой. Также правда, что за постой в постоялом дворе мало что или ничего не платили. В таких гостиницах только последняя беднота селилась, поэтому там легче было шишек, чем грош выпросить. Редко путники со двором платили за что-нибудь.

Мы уже приближались, проехав суровые пески, к лесу, и люди ксендза Яна обещали лучшую гостиницу на опушке леса, но мы немного заблудились и приехали на ночлег туда поздно.

Кроме ксендза Яна, второго каноника и пана воеводы Сандомирского, был с нами подканцлер, а каждый из панов вёл с собой службу и имел нескольких придворных, так что, всех нас собрав, отряд был значительный, и одних желобов для коней нам нужно было достаточное количество, потому что челяди не хотелось каждый раз вбивать колья и растягивать дорожный холщёвый желоб.

Между тем, когда нам в сумраке показалась эта гостиница, мы увидели стоящую перед ней огромную панскую карету и достаточно людей возле неё. Это объявляло, что нам уже, наверно, негде будет разместиться и придётся стать лагерем на осеннем холоде, ибо в гостинице, как на мельнице, кто первый заедет, тот займёт. Карета же говорила о том, что, несомненно, приехали какие-то женщины, и известного рода, поскольку двор, видно, был многочисленный.

Всем это было наперекор, а нашим придворным было так досадно, что готовы были вмешаться и остановившихся на ночлег выгнать прочь, только подкоморий и наши ксендзы никакого скандала допустить не позволяли и сурово его наказывали.

Приблизившись к гостинице, в окно мы увидели горевший в ней огонь, суетящуюся службу, толпу мужчин, также немало женщин, значительный вооружённый отряд, словом, панский двор.

Я слышал, как ксендз Ян спросил вооружённого человека, который там стоял, кто это мог быть, а он ему ответил, что Навойова из Тенчина возвращалась от отца к мужу в Литву.

Я, который никогда о панах из Тенчина не слышал, не знал также, какой это был великий и могущественный род, но двор Навойовой показался мне почти королевским.

Подканцлер и ксендзы, услышав, кто это был, велели разбивать лагерь поблизости на поляне, сами даже к гостинице не приближались. Тот вооружённый муж, который был охмистром двора, спросил у наших людей о путниках, узнал кто едет, но не сблизило это одних с другими. Напротив, я заметил, что тенчинцы с нашими косо друг на друга смотрели…

Подканцлер сразу выдал суровый приказ, чтобы в гостиницу утром не ломились. Нам также ничего было в ней не нужно, так как на возах провизии было предостаточно, а водой колодец мог бы всех обеспечить.

В сумерках я с любопытством глядел на окна, в которых появлялись головы женщин, ещё прикрытые белыми платками и вуалями, как с дороги.

Сначала мы отошли в сторону, так, что от гостиницы нас отделял широкий тракт. Без особенной радости челядь, хоть бранясь, должна была из-за панов разбивать два шатра, ставить желобы и как следовало раскладывать лагерь. Дневное и ночное нападение на тогдашних дорогах не были чем-то особенным, и каждый должен был быть начеку, более того, даже на ночь ставить стражу.

Когда мы уже всё разложили, а делать было нечего, потому что еду мы должны были получить не скоро и крупник для нас только готовили в котелках, меня охватило сильное любопытство посмотреть на этих женщин и двор.

Таким образом, я подкрался к открытому окну постоялого двора, потому что их по причине дыма, который наполнял избу и выходил через них, ставнями не закрывали.

Зрелище было для меня интересное и новое; столько дам разного возраста, богато наряженных, хотя были в дороге, и окружённых разными предметами, каких я в жизни моей не видывал.

Слуги на столе, покрытом скатертью, поставили дорожные жбаны, кубки, медные блестящие миски. Запах еды, приправленной специями, доходил ко мне сквозь окно.

За столом сидели две женщины, одна из которых, старшая, повернулась ко мне; у неё было бледное лицо, длинное, исхудавшее, с впалыми чёрными глазами, окружённое белым ободком. Она показалась мне очень важной и суровой. Другая, лица которой я отсюда не мог видеть, должно быть, была младше, у неё были более живые движения и на голове, помимо белых ободков, был чепец, шитый богато, из-под которого струились тёмные волосы.

Остальная женская служба приносила миски, накрывала на стол и усердно подавала этим двум кубки и полотенца. Свет от огня, зажжённого в камине, и толстых восковых свечей на столе, падал на женщин, сидящих за ним, так что прекрасно были видны самые мельчайшие вещи. С большим любопытством, нагнувшись, я рассматривал это зрелище, когда младшая пани обернулась к служанке и лицо её, облитое светом, мне внезапно открылось.

Словно молния в меня ударила, я онемел, увидев её, и хорошо, что не крикнул. Ибо узнал в этой женщине ту, что велела мне называть её матерью.

Несколько остыв, я хотел сразу бежать к ней, не сомневаясь, что и она меня узнает и не оттолкнёт; но меня охватил какой-то страх. Что-то тянуло и отталкивало.

Пришёл, наконец, на память сон, который был у меня в Ченстохове, советы Гайдисовой, — я не знал, что предпринять. В глазах стояли слёзы.

Если бы послушался первого побуждения, я, наверное, вбежал бы в комнату и бросился к этой женщине. Но что если меня подвели глаза? Что если это была не она, а другая, похожая на неё? Сердце мне говорило, что этого быть не могло, что я не ошибался, но, однако, боялся.

Я стоял у окна, словно врос в землю, не в состоянии отойти и отвести глаз, хотя лица уже не видел. Теперь доходил до меня её голос, а тот ещё подтверждал, что она была не другая, потому что звучал мне знакомым, сердечным звуком.

Да, был это голос тот же самый, хотя одновременно другой, более строгий, более гордый, более суровый, а я его помнил мягким, приятным и слёзным.

Не знаю, как долго я остался бы у этого окна, если бы вдруг сильная рука не схватила меня за шею и не повергла на дорогу так, что я чуть лицом не упал на землю.

Из моих уст вырвался крик, и не знаю, утомление ли путешествием, волнение, этот удар или иная какая причина, привела меня в бессознательное состояние. Я помню, что, вытянув руки, зашатался, в глазах моих потемнело и уже не знаю, что стало со мной.

Потом я почувствовал холод на лице, а когда поднял веки, заметил свет факела над собой и два склонившихся женских лица, которые меня разглядывали. Вокруг стояла дворовая челядь, рассказывая, как меня схватила у окна.

Меня ничуть всё это не интересовало, ибо мои глаза смотрели на ту, в которой я узнал мать. Она склонилась надо мной, её тёмные брови были грозно стянуты, а губа впали, на лице было выражение почти гнева и страха.

Когда меня приводили в чувство и ратёгивали одежду, крестик, который я носил на шее, вылез на поверхность, и в страхе, как бы его не потерять, я потянулся рукой к нему. Женщина, стоявшая надо мной, не могла его не увидеть и не узнать, потому что он совсем отличался от тех, какие обычно носили. Я думал, что она меня по нему признает, но вместо чувства, на её лице нарисовались отвращение, тревога и гнев. Её чёрные глаза, казалось, угрожали мне.

Поэтому я не смел ни уст отворить, ни сделать движения. Затем из нашего лагеря прибежал беспокойный клирик ксендза Яна, потому что заметил моё отсутствие и какое-то заметил сборище.

Когда он подошёл, я услышал, как старшая женщина начала расспрашивать, кто ехал, откуда, как звали духовных ли, а младшая порывистым голосом спросила, кто я.

Клирик ей отвечал, что ксендз Ян вёз меня из Вильны в Краков учиться, потому что это было ему кем-то поручено, но не говорил кем.

Та, в которой я узнал свою мать, поднялась, гордо выпрямилась и резким голосом начала упрекать клирика, что меня без надзора отпустили подкрадываться к окнам и подсматривать за людьми.

Ни словом, ни взглядом она не дала мне понять, что угадала во мне того ребёнка. Я был уверен, что не ошибся, но также и в том, что она знать меня не хотела. Из моих глаз брызнули детские слёзы, я встал своими силами и, не давая клирику говорить дольше, потянул его за собой в наш обоз.

Тут я должен был выслушать наставления от ксендза Яна, что любопытство есть первым шагом к аду, что подсматривание, особенно за женщинами, и такое злодейское подкрадывание выдаёт недостойную натуру.

Не думая объяснять, я пошёл плакать на мою связку соломы. Жестокость этой женщины, которая хотя бы по крестику должна была признать во мне своего ребёнка, было так для меня мучительна, что я обо всём из-за неё забыл. Ничто меня не интересовало.

Значит, правду говорила Гайдисова, что я матери иметь не мог, а она признать меня. Меня, который так любил её, охватило предубеждение к ней, которое переходило почти в гнев. Привыкший к молитве и обращению к Богу, я спрашивал Его, почему мне одному предназначена такая судьба, потому что мне казалось, что, пожалуй, нет на свете другого, которого бы отталкивала собственная мать.

В этих слезах и мучениях я уснул потом таким глубоким сном, что только на следующее утро меня разбудил клирик, когда уже всё было готово к дороге.

Открыв глаза, я сначала невольно посмотрел на постоялый двор, но уже перед ним ни вчерашней кареты, ни двора, ни следа женщин не было.

Люди говорили, что с рассветом они поспешно выехали, чему те были рады, потому что изба осталась пустой и огонь в ней был готов.

Назавтра, хотя вчерашний вечер стоял перед моими глазами, остыв белым днём, когда всё снова начал взвешивать, хотел внушить себе, что эта женщина не могла быть моей матерью. Но и голос, и лицо, и то, что описанию не поддаётся, свидетельствовали об обратном.

На второй день, ближе к вечеру, я увидел перед собой Краков, который после Вильна уже издалека казался мне таким дивно великолепным, великим, поистине королевским гродем, что это впечатление отняло у меня немного боли.

Чем ближе мы были к городу, тем более сильное восхищение он во мне пробуждал. В Вильне ни тех башен, ни костёлов, ни половины таких величественных стен не было. Два замка, круговые стены с башенками, замковый костёл, едва несколько камениц в городе бросались в глаза, впрочем, почти весь Вильно был деревянный и у земли.

Здесь уже издалека громады стен и башен объявляли город, какого не было во всей Литве; а когда мы проезжали через Флорианские ворота по улице к рынку, я глаз не мог оторвать от необычайного зрелища, какое мне представилось.

Хотя был уже вечер и будний день, в городе мы нашли больше движения, шума и людей, чем в Вильне во время ярмарки. Дома, хотя много было деревянных, были побелены и окрашены на крыльце и крыше так искусно и почти на каждом из них какой-нибудь резной и позолоченный знак так притягивал глаза, что я не мог досыта на них насмотреться. Всё мне казалось чудом.

И люди, проходящие по улицам, одетые по-старомодному, также совсем отличались от виленских мещан. Мы встречали много необычных нарядов, богатых, дамских, каких-то заморских и на наши непохожих. Конное рыцари крутились на рынке, ехали огромные купеческие возы, под домами шли мещане в блаватах, цепочках и великолепных колпаках.

Притом, был вечер, следовательно, и колокола на разные голоса отзывались в костёлах и из некоторых открытых было слышно вечернее пение.

Я ехал опьянённый и восхищённый, видя теперь, что всё, что рассказывал о Кракове ксендз Лукас, вовсе не было преувеличением… но как тут мне, бедному сироте, от которого все отказывались, не имеющему опеки, было пробиться и не погибнуть стиснутым в этой толпе.

Я взывал только к Богу, став ещё более набожным: «Ты, Отец всех, а особенно тех, кто ни отца, ни матери не имеет…»

В этот первый вечер мы только в сумерках проехали по улицам, поэтому любопытство скорее пробудилось, чем удовлетворилась.

Клирик ксендза Яна, который был довольно ко мне расположен, и был на несколько лет старше меня, обещал, что назавтра, поскольку день был предназначен для отдыха, и он свободен, проведёт меня по городу и покажет всё самое красивое в нём.

Мне там всё казалось чудесным!

Ксендз Ян стоял с нами в постоялом дворе на улице Св. Анны, другие наши попутчики поехали в замок и по своим домам.

Вид этого прекрасного и великого города немного стёр во мне грустные впечатления того ночлега. Но когда он приходил мне на память, а особенно мой крестик, когда я до него дотрагивался, снова возвращалась моя первая боль.

Клирик на следующий день сдержал слово. Мы пошли в город и к костёлам, каких я в жизни моей не видел: к Деве. Марии, к нескольким монастырским, к Божьему Телу и ко всем, которые были в центре города, потому что за стены мы не выходили.

Я восхищался богатством и великолепием, многочисленным духовенством, величественным благочестием; меня только одно поражало: что кроме польской речи, почти столько же мы слышали рядом немецкой болтовни. Одежда мещан также позволяла угадывать среди них разных немцев, да и представителей других народов возле Сукенниц крутилось достаточно, дивно одетых купцов и немало путешественников, и языков там можно было наслушаться особенных.

Рынок и каменицы около него были более великолепными, чем княжеский Виленский замок. Ратуша с башней, огромные магазины, а дальше высокие дома, все окрашенные и покрытые резьбой, мне очень понравились.

Над воротами некоторых святынь стояли патроны, словно живые, с других изображений глядели короли и разные звери, словно окаменевшие олени, львы, орлы, бараны, вороны. Клирик смеялся, когда я останавливался рассматривать эти невиданные вещи. Ибо каждый дом на рынке имел что-то особенное, чем отличался от других.

Всё это свежее, блестящее, изящно разукрашенное, было словно живым. Что тут говорить о магазинах, о каких я даже и мечтать не мог, потому что они были полны товара, о котором я даже никогда не слышал. Клирик с гордостью всё это мне показывал и объяснял.

Пройдя пару улиц, от того, что тут видели, мутилось в голове. Каждую минуту я останавливался, потому что постоянно было на что смотреть и о чём спросить. В замок ехали отряды рыцарей, переливающиеся золотом, из замка возвращались паны со слугами и доспехами, для меня невиданными. Русинов, татар, турок, венгров я только теперь научился различать.

Я неустанно спрашивал и удивлялся без меры. Наконец клирик, утомившись, отвёл меня назад в каменицу и там оставил одного.

Какая меня здесь ждала судьба, в этом совсем чужом городе, среди людей, кои были для меня никем, я порядком не знал.

Говорили мне, что я должен учиться, но где и как, — глухо было. В Вильне при Гайдисовых я чувствовал себя словно в семье, тут все казались чужими и страшными. Кого мог тут интересовать такой, как я, сирота?

Клирик мне заранее поведал, что в Кракове таких, как я, бедняков, без отца, матери, сирот наплывало очень много, что при помощи добрых людей они справлялись и с голоду не умирали; он меня подкреплял, но таким образом, что, слушая его, меня ещё больше охватил страх.

Не буду чрезмерно расписывать те первые мои годы, потому что и без этого я должен многое рассказать о моей участи и приключениях; скажу только, что хотя ксендз Ян обо мне не забывал, в течение нескольких дней я ждал, по той причине, что ничего решено не было. Меня ни о чём не спрашивали, воли своей я не имел; но кто мной распоряжался, мне также не говорили.

На четвёртый день или около того утром ксендз Ян, идя в замковый костёл на мессу, велел мне идти с ним, объявив, что я должен служить ему для мессы.

Поэтому я шёл довольно гордый этим, а особенно мне понравилось, когда на меня в ризнице надели красивый, белый с лиловой лентой стихарь.

Месса была не первая, но называлась вотивой; в костёле было довольно людно, а в том месте, которое мне показывал клирик, сказав, что там обычно король слушал мессу, я правда увидел его и сразу узнал. Я глядел на него с какой-то тревогой, тем большей, что сколько бы я туда не смотрел, всегда встречал его направленный ко мне взгляд.

Он так ко мне присматривался, что меня охватывал всё больший страх.

С того времени, как я его не видел, он показался мне изменившемся. Молодой ещё и привлекательный, с обычными чертами лица и красивый, имел он на нём выражение какой-то грусти и заботы, которое с него никогда не сходило. Длинные волосы спадали ему на плечи.

Вплоть до конца мессы ксендза Яна он сидел так, слушая её, смотря на меня, а после бенедикции, когда мы вернулись в ризницу, исчез. Ксендз Ян, велев мне идти домой одному, направился в замок.

Не было его до обеда, который он тут съел вместе с двумя канониками, а тем, что осталось на их столе, мы с клириком подкрепились. Голода не было, но также никаких изощрений, потому что ксендзы обходились простым столом, а в постные дни мало даже что ели.

Под вечер меня позвали к ксендзу Яну. Моё сердце сильно билось, потому что предчувствовал, что моя судьба должна была скоро разрешиться. Так и случилось. Ксендз Ян объявил мне, что я должен был учиться, и ничего лучшего для выбора у меня нет, только так готовиться, чтобы позже быть достойным надеть духовное облачение.

Он начал много разглагольствовать над тем, какое это счастье быть избранником и священником Божьим; добавил, что он сам поначалу служил рыцарем, всё же вовремя прозрел и выбрал для себя лучшую участь. Таким образом, он советовал мне заранее готовиться духом к этому сану, который много требовал; потому что недостаточно было знаний, недостаточно мудрости, а нужно было приобрести для него благочестие, смирение и всяческие добродетели.

В итоге он объявил мне, что я буду сдан в опеку благочестивому мужу, я должен ходить в школу и ему прислуживать, на него смотреть и быть во всём послушным, как отцу.

Я с великой опаской, молясь, ждал, какая меня ждёт судьба и опекун.

Назавтра ксендз Ян, велев мне взять с собой узелок, повёл оттуда в неподалёку находящийся Collegium, где почти у самой двери постучал в маленькую келью. Мы вошли. Недалеко от двери стоял, словно нас ожидая, мужчина в самом расцвете сил, с красивым, ясным и почти сияющим, улыбающимся добротою и умным лицом.

С первого взгляда на него нельзя было удержаться, чтобы не испытать к нему какое-то чувство поклонения. Я был ребёнком, людей не знал, всё-таки этот муж произвёл на меня впечатление, словно я видел перед собой не обыкновенного человека, но какое-то существо, более высшее и совершенное.

Когда я робко входил за ксендзем Яном, глаза стоявшего были внимательно уставлены на меня и имели выражение такой любви, как бы хотели говорить это: Sinite parvulos venire ad me.

Взглядом он прибавил мне смелости.

— Вот тот мальчик, о котором я говорил, — произнёс, кланяясь, входящий. — Сирота, дали ему также имя Яшка Орфан[1]. Дай Боже, чтобы достоин был вам служить.

Когда он это говорил, стоявший напротив смотрел на меня, а я, по натуре немного дикий, так дивно осмелел от этого взгляда, он внёс мне в душу такое блаженство, что я отважился подойти и, взяв его руку, поцеловал её.

— Ксендз Ян, — сказал он голосом ясным и звучным, — опекать сироту — это обязанность и удовольствие, но я, вы знаете, не так свободен, чтобы мог за это приняться. Живу тут, в Кракове, есть дела в Академии и дома, а вы знаете, что я часто совершаю паломничества. Снова душевная потребность тянет меня в Рим; что же тогда с ним делать? Скоро и не увидите меня, — добавил он с улыбкой. — Хочу пешком отправиться к могиле апостолов.

Ксендз Ян, мгновение подумав, сказал:

— На это время доверили бы его, отец, особе по своему выбору, а если бы даже на короткое время он имел счастье у вас остаться, эти минуты многое могут.

Ничего не говоря, мой будущий опекун вздохнул, задумался. Ксендз Ян, наклоняясь к нему, что-то шепнул. Начали потихоньку разговаривать. Решалась моя судьба.

Я шёл туда, правда, с великим страхом, но теперь, когда увидел того, которому должен был служить, боялся только, как бы он меня не оттолкнул. Какой-то великой силой он притягивал меня к себе.

Каждый его взгляд был словно лекарством, успокаивающим душу.

В то время, когда два ксендза потихоньку разговаривали, я старался умоляющим взором добиться расположения этого человека, который произвёл на меня такое чудесное впечатление. Я сделался мягким, покорным, хотел казаться ему хорошим. Я потихоньку проговаривал молитву по поводу того, чтобы мог остаться с ним.

Никогда на протяжении моей долгой последующей жизни никто на меня не производил такого впечатления; а когда я, повзрослев, задумывался над тем, не мог его сравнить ни с чем, пожалуй, только с той силой Господа Христа, который также одним взглядом и словом тянул за собой толпы. Этот тоже той Христовой силой действовал на людей.

Не знаю, что ксендз Ян, который меня сюда привёл, поведал о сироте, чем его старался склонить, чтобы принял меня на свою службу, я заметил только, что в глазах священника рисуется милосердие, и в итоге ксендз Ян обернулся ко мне, приказывая мне благодарить. Я припал к ногам нового опекуна, который меня поднял и благословил.

С тех пор я остался с ксендзем Яном Кантом, как скоро расскажу. Это был очень учёный муж, неслыханно работящий и весь живущий в Боге, но превыше всех его добродетелей были несравненная доброта, сострадание и понимание людей.

Для самого себя он был палачом, потому что постанно изнурял своё тело постами, умерщвлениями, бичеванием, в отношении других же имел ангельскую доброту и милосердие. Уважаемый всеми, ибо в своё время Академия не имела более учёного мужа, чем он, он имел детское смирение. Никогда не видели его нетерпеливым и гневным, вид несправедливости причинял ему грусть, страдал до слёз, но не возмущался. Душа была спокойна и благословлена такой силой над собой, что кровь не могла против неё ничего.

Тут же в воротах kollegium у нас было несколько щуплых комнаток, в которых кс. Ян размещался со своими книжками и убогими вещами, потому что можно было сказать, что для себя ни в чём почти не нуждался. В одной из них у меня был свой сенничек на полу и помещение. Служба при нём не была тяжёлой, почти никакой, потому что он сам, молясь, служил себе, а часто в конюшню во дворе коллегиума с кувшином ходил, чтобы не прерывать мой сон.

Ни единой минуты отдыха в его жизни не было. Читал, писал или, стоя на коленях, молился. Его часто вызывали на совет и приходили к нему, чтобы посоветоваться с ним. Кроме того, лезли бедняки, которым он не раз отдавал от уст отнятую еду и последний плащ, если ничего иного не имел. Деньги тоже у него не залёживались больше одного дня, говорил, что в них не нуждается. А что удивительней всего — при постоянных умерщвлениях, работе, утомлении, я не видел его никогда уставшим, никогда грустным и хмурым. Ясное лицо улыбалось, он прибавлял надежды и мужества другим, а сам был мудрый, умел так говорить с простачками, что его каждый понимал, а слово его шло прямо от сердца.

После ухода ксендза Яна он сразу с невыразимой добротой занялся мной, а сначала отвёл меня на исповедь, спрашивая о прошлой жизни.

Я говорил уже, какое впечатление произвёл на меня благочестивый муж, не удивительно также, что я, до сих пор довольно замкнутый в себе, перед ним исповедался во всём, что лежало у меня на сердце. Поэтому выложил и ту самую дорогую мне боль сиротства, что отца не имел, мать от меня отказалась… и что прежде всего я желал о них узнать, их вернуть.

Тогда он очень мягко начал меня убеждать, что я должен был положиться на волю Божью, не бунтовать против неё и смирением получить себе милосердие.

Это окончилось слезами… но когда он меня перекрестил и благословил, я почувствовал так, словно какое-то спокойствие вступило в меня.

В последующие дни я начал ходить в школу. Учёба давалась мне без труда, а на службе у моего опекуна не было работы, которая отнимала бы время. Когда я подмёл и принёс воды, вечером зажигал свет, иногда отряхивал плащ, мог потом сидеть с книжкой и бумагой и следил только за тем, чтобы учёба не мешала молитве.

Так постепенно я освоился со школой и Краковом и, как зерно в песке, утонул в этих толпах молодёжи, которые тогда в школах и коллегиях искали тут науки.

Начиная с детей до мужчин с усами, учащихся было без меры, так, что в коллегиях не хватало самых больших зал и часто при открытых дверях те, что не помещались внутри, слушали из коридора. И не было ни одной польской земли, из которой не приехала бы туда молодёжь, что легко узнавалось по речи, и сословия, которые обеспечивали учениками, были самые разные. Шляхта, паны, мещане, сыновья купцов, более того, даже дети деревенских солтысов и простых кметов там собрались. Большая часть убогих и беднейших готовилась к духовному сану, потому что, хотя особенно большие бенефиции доставались только шляхте, в монастырях, викариях, в более отдалённых землях и плебеи кусочек хлеба с алтаря могли иметь.

К этому также нужно прибавить, что никогда, может, у людей не было такой охоты и горячки к учёбе, как в то время. Что-то их туда гнало, словно против собственной воли, часто на голод и холод.

Можно сказать, в воздухе была великая набожность и горячность духа, ибо никогда столько благочестивых мужей польская земля не выдавала, как в данное время.

Правда, что с другой стороны вкрадывался чешский гусизм и появлялся как злая язва, так что рядом со святыми было много бунтовщиков и даже злодеев среди самых первых, но хорошие преобладали.

Кроме нас, из Польши, Литвы, Руси и далёких земель с востока, что удивительней всего, наплывали чехи, сербы, много немцев и венгров, а также из тех земель, которые завоевали турки и в которых славянская речь, как у нас. Хотя в Германии тоже хватало школ, а в Праге у чехов была своя, в Краков тянула их слава здешних учителей.

Славились не только местные теологи, но астрологи и особенно математики, так, что те, что смотрели на звёзды, покоя не имели, составляя гороскопы и карты рождения, с чего шли деньги, а этого никто до избытка не имел, потому что Академия была шупло оснащена.

Описывая эти воспоминания моих юных лет, когда большой эрудиции у меня ещё не было, понятно, что только общими словами могу отметить, что помню. Много вещей сильно врезалось в мою память, но многое позже стёрлось, потому что людская память подобна той доске, на которой пишут в школах. Сначала она вся замазывается, а потом стирается из неё давнее, когда приходит новое, и след едва кое-где остаётся.

Из тех людей, которые больше других общались с ксендзем Яном и были его любимцами, я помнил нескольких, позднее, как он сам, прославившихся благочестием. Как я сказал выше, никогда так много набожных людей не было в Польше и Краков, как в это время. Я помню из них, тогда уже старого, но доживающего до очень пожилого возраста, Изаяша Бонера, монаха Отцов Отшельников Святого Августина, который сам редко бывал у нас, но ксендз Ян часто его навещал, говорил о нём и очень почитал его.

Жил он в монастыре Св. Екатерины на Казмиже в такой же маленькой келье, как у моего благодетеля, так же бедно, как он. Всегда ходил босым, летом и зимой, спал на голой земле и никогда более трёх или четырёх часов.

Несмотря на возраст, не раз, когда я к нему носил книги, потому что они с ксендзем Яном часто их друг другу посылали, я заставал его подметающим монастырские коридоры, выносящим мусор.

В другой раз я находил его стоящим на коленях перед образом Богородицы, но в таком воодушевлении и погружении, что, не смея прерывать, я должен был ждать часами, пока он не пробуждался от этой грёзы и не возвращался к жизни.

Этот благочестивый муж совсем не был похож на моего ксендза Яна. Похудевший, кожа да кости, пожелтевший, только с горящими глазами, казалось, он духом и мыслью уже на другом свете пребывает. Часто несколько раз нужно было повторять, с чем пришёл, прежде чем он понимал и отвечал — так был погружён в себя. Во время разговора, когда он приходил в коллегиум, не раз умолкал, забывался, глаза его наполнялись слезами, дрожал, складывал руки как для молитвы и только через какое-то время приходил в себя.

День за днём его можно было видеть совершающего паломничество от Св. Екатерины к Гроба св. Станислава на Вавеле. Тогда на улице могло быть, что угодно, он не видел ничего, не слышал ничего, когда шёл весь в своей молитве.

Он был уже старцем, потому что родился в прошлом веке, как говорили, вёл жизнь анахорета, не щадил себя, а чудесная сила его подерживала. В Великую неделю, говорили, за исключением воды, ничего не ел.

Совсем иным был другой, а на первый взгляд такой невзрачный, что в нём ни благочестивого, ни мудрого человека, каким был в действительности, угадать было невозможно.

Редко когда из его уст слышали слово. Звали его Святославом, а всем было известно, что прежде чем пришёл в Краков и стал викарием, был в Славкове простым сапожником и занимался своим ремеслом.

Бледный, маленький, сутулый, с длинными руками, с немного кривыми ногами, с большой головой, на которой ёжились коротко постриженные волосы, всё-таки что-то было в его пожелтевшем лице, что пробуждало уважение к нему.

Смирение в нём было чрезвычайное. Мой опекун любил его и заботился о нём, потому что он сам о себе не помнил. Было чудом добиться от него слова. Говорили, что дал некий обет молчания дал, но — нет, так как я его всё-таки говорящим слышал, только не любил много говорить.

Как ни странно, о нём рассказывали, что, став священником, прежнего ремесла не забросил. Имел к нему слабость или принял такое решение; достаточно, что в келье держал весь ремесленный инвентарь, а в свободные часы очень искусно мастерил мужскую обувь, какую тогда ещё некоторые носили, с длинными носами, красиво обшитую, так, что ему за неё дорого платили, а он тогда все заработанные деньги обращал на покупку украшений и вещей для костёлов.

Он ходил так и высматривал, где чего не хватало. Сидел на своём стульчике и, напевая набожную песнь, шил сапоги или башмаки, пока не замечал, что ампольки, подсвечника, какой-нибудь лампады перед образом не хватает.

Хотя он был простым человеком и рождённым бедными родителями, его не меньше все уважали, потому что благочестие больше дало ему, чем шляхетство.

Каким же образом из этого простого сапожника в Славкове он добился сана священника? Я слышал, что он сам рассказывал, как, будучи набожным, во сне имел видение, говорящее, чтобы вставал и шёл в Краков к Св. Станиславу. Послушный этому вдохновению, он отправился в Краков, где стал ходить в школу, потом надел платье семинариста и выбрал духовный сан, к чему не имел ни одного препятствия; и не желал также ничего большего только служить алтарю.

Также в то время, когда я был при ксендзе Яне, прибыл в Краков молодой ещё послушник августинцев из Быстрицы на Литве, о котором много говорили, и славился он как человек великого благочестия.

Рядом с этим сапожником из Славкова стоял тот из крови литовских князей, потомок знаменитой семьи, брат Михаил Гедройц.

Кто бы не знал, что он был ребёнком той славной крови, наверное, не угадал бы в этом смиренном бедняке князя.

Очень маленького роста, немного хромающий на одну ногу, худой, щуплый, с некрасивым лицом, но милым и окрашенным сладостью, брат Михаил не чувствовал себя достойным даже священства и не стремился к нему. Хотел и остался простым монахом.

Он прибыл в Краков с главой своего ордена, где из-за множества костёлов, реликвий, богослужений, очень его пленивших, позволили ему остаться при ризнице.

Какое-то время он ходил там в коллегиум учиться, где я видел его в сильно запущенной, убогой одежде, с большим деревянным распятием на груди, подвешенным на простой верёвке, видел, как он ютился в углу на последней лавке, избегая людских глаз.

Рассказывали о нём так же, как о Святославе, и о жизни его удивительные вещи, в их правдивости я не сомневался. Он имел маленькую келью при ризнице, в ней каминчик, при котором сам себе готовил бедную еду, наистрожайше соблюдая пост. Из ризницы же выпросил себе ключ от костёла, где проводил больше времени, чем в келье, часами лежа крестом на молитве.

Днём какое-то время он занимался ручной работой, выделывая из дерева чаши для заупокойной службы, очень искусно, а те раздавал священникам в костёлах.

От этого так же, как от Святослава, немного можно было услышать, потому что с радостью молчал или молился, а в разговоры не вдавался, время, потраченное на них, считая потерянным.

Уже в то время, когда ещё он был довольно молодым, все его считали чуть ли не святым, хотя он сам только на последнего из слуг и в монастыре, и на свете хотел походить. Поэтому и скрывал своё княжеское происхождение, и никогда, иначе как братом Михаилом или ризничим, не позволял себя называть.

Немного позже, как расскажу, к тем мужам прибыло ещё много, когда после свадьбы короля и визитах благочестивого Итальянца, о котором буду писать ниже, разгорелась набожность.

Каким образом, живя среди стольких людей, каждый день смотря на них и с ними общаясь, в возрасте, самом склонном для подражания и восприятия примеров, я в то время, хотя был набожным, склонности к духовному сану не приобрёл, объяснить не могу.

Меня тянуло именно туда, куда я не имел права идти. Когда проезжали рыцари на конях, когда устраивался в замке турнир, когда на рынке собиралась изысканно вооружённая и нарядная шляхта, мне милее всего было бежать на улицу. По ним билось моё сердце… конь и меч, только об этом я мечтал, хотя бы пришлось слугой и оруженосцем служить. Но об этом я не смел ни говорить, ни дать об этом узнать по себе.

Ксендз Ян меня расспрашивал, потому что было видно, что он хотел того, чтобы я позже надел облачение клирика, и не скрывал от меня, что это было желание тех, кто меня опекал; но я не мог ему лгать, и было невозможно.

Святой муж так читал по глазам мысли людей и имел такую силу добывать из них правды, что сказать ему ложь никто не смел. Я также молчал, а он это хорошо понял. И не склонял меня, и слишком не настаивал. Говорил спокойно:

— Разными дорогами Господь Бог ведёт к себе. Молись, дитя моё.

Я молился, природа побеждала, к духовному сану я никакого призвания не чувствовал. Мне была мила наука, я пил её жадно и легко. Она шла у меня хорошо, но с ней не приходило настроение сменить сословие. Впрочем, о будущем я особенно не заботился, всегда по-детски мечтая, что должен найти родителей, что они обо мне помнят; а что они должны были быть значительного рода и богаты, я в том не сомневался. У меня были такие мечты, от которых меня никто вылечить не мог, потому что о них не знали даже самые близкие.

Эти мои сны наяву, которыми я кормился, сделали то, что я научился замыкаться в себе и сторониться людей. Я знал, что то, что было мне дороже всего, вызвало бы смех, если бы я осмелился в этом признаться.

На второй год моего пребывания в школе и на службе у благочестивого ксендза Яна Канта то, что он предсказывал, преждевременно исполнилось. Он снова горячо хотел совершить паломничество в Рим и готовился к нему.

На самом деле он ни в каких приготовлениях не нуждался, потому что задумал его проделать пешком и с посохом, так же, как предыдущие, которых уже два ранее совершил. Таких пилигримов в те времена встречалось немало, по одному человеку и группами, которые шли к святым местам.

Принимали их везде и кормили монастыри, духовенство, а там, где отсутствовало пристанище, обходились сухим хлебом и водой, которые всегда носили с собой. Тыква у высокого посоха или бутылочка у пояса были полны, а в торбе на спине находились сухари.

Некоторые совершали паломничество, дав обет, босыми.

Когда ксендз Ян начал говорить о путешествии и, повернувшись ко мне, объявил, что уже кто-то есть, кому меня до своего возвращения хочет доверить, я, даже не подумав, бросился ему в ноги — ибо меня что-то кольнуло сопровождать его. Я начал просить его, чтобы разрешил мне идти с ним. Он немного удивился и задумался. Потом стал убеждать меня, что прерывать учёбу не должен, а неудобств и утомления долгого путешествия не вынесу.

Я, однако, не отступал, целуя его руки и ноги, пока он немного не смягчился. Не сопротивлялся мне, не обещал.

Шпионя за ним теперь, я сделал вывод, что сам он не хотел решать этого вопроса и должен был заручиться для меня чьим-то советом. Из этого я убедился, что был всё же кто-то, кто занимался моей судьбой, а это ещё мои нелепые мечты о будущем разбередили.

Вдруг однажды, когда он сам очень охотно и весело готовился к этому путешествию, с великим пылом в сердце, так и мне, поглаживая бороду, сказал:

— Готовь ноги для дороги, но помни, если где-нибудь ослабнешь, оставлю тебя в каком-нибудь монастыре.

— Пойду за тобой на край света, отец, — воскликнул я, бросаясь к его ногам.

Я думал, что с ума сойду от радости, когда мне ксендз Ян разрешил сопровождать его. Он сам, коль скоро это решил — а была ранняя весна и сама Пасха, когда это наступило, — после исповеди и принятия причастия отправился так, как я говорил. Одно платье, плащ, посох, тыква, саква и грубые тревики. Я был одет подобным образом. Обременить себя чем-то на дорогу было нельзя, а ксендз Ян взял с собой только бревиарий.

Сегодня, после стольких лет, я уже этого паломничества ни рассказать, ни описать не могу. Ежедневно столько новых видов проскальзывало перед моими глазами, что я постоянно был как в лихорадочном сне. После Вильны Краков мне показался таким городом, равного которому, пожалуй, не было, а когда мы начали проходить через немецкие города, заглядывая в гигантские костёлы, смотря на замки, дворцы и огромные крепости, каждую минуту можно было остолбенеть от восхищения.

Кроме того, сам мир, по которому мы проходили, совсем не похожий на наш, казался одновременно чудесным и страшным. В горах казалось, что свет кончается, засыпанный снегами, и только пройдя их, когда мы вошли как в зачарованный сад, милый Боже, человек сразу с ума сходил.

Я, увидевший эти чудеса впервые, шёл, очарованный ими. Ксендз Ян мало на них смотрел, молился или размышлял. Не прошли ни одной фигуры, часовни, костёла без молитвы.

От больших приключений Господь Бог нас как-то щадил, как если бы особенной заботой закрывал ксендза Яна. Не раз собиралась буря, не раз мы могли заблудиться и грабителей на дорогах было достаточно — всё нас миновало. Останавливались всегда вовремя на ночлег в монастырях, нигде нас не выпихнули.

За горами уже встречалось достаточно пилигримов, но ксендз Ян предпочитал идти в одиночестве.

Хотя из Кракова мы вышли холодной весной, там нас встретило ужасное пекло, так, что идти днём было почти невозможно. Поэтому мы шли вечером и утром. Лето было в высшей степени прекрасное, а для меня там всё было чудом, потому что почти не было травы, дерева, цветка, подобных нашим. Это казалось раем, хотя солнце палило как в аду.

В последние дни, когда мы приближались к Риму, которого совсем нигде видно не было, нас настигли сухие ветры, при свинцовом небе, с такими клубами пыли в пустыне, что меня первый раз охватил страх.

В горах меня не раз охватывала тревога, когда глядел на пропасти и вершины, покрытые снегом, на которых признаков жизни нигде видно не было, словно там протянулось государство смерти; но на том высушенном, безлюдном, пустынном пространстве, по которому безумствовал ветер, поднимая клубы пыли, страх охватывал ещё больше. А всё-таки Бог милостив, мы не заблудились, не погибли, а ксендз Ян шёл таким уверенным шагом, хотя перед нами ничего видно не было, словно ему кто пальцем указывал дорогу. Только однажды мы нашли рядом с нашим трактом каменный столбик, углублённый в землю, который, казалось, что-то означает.

Рим мы увидели только в Риме, когда, пройдя какой-то каменный мост, приблизилсь к группе стен. Там, войдя как в лабиринт, среди домов, костёлов, руин, поваленных зданий, гигантских башен трудно было ориентироваться. Но у самого входа, словно нас ждал, показался молодой клирик, который проводил в гостеприимный монастырь.

На протяжении всего путешествия я видел и чувствовал, что с нами делалось что-то необычное, как если бы какая невидимая сила бдила над нами и предотвращала опасность, потому что мы часто чудом её избегали, и люди недоумевали, видя нас целыми и здоровыми, выходящими из таких мест и опасностей, в которых можно было оставить кости. Ксендз Ян шёл всегда и вёл меня с собой, могу сказать, как если бы имел иной взгляд, достигающий дальше, и ту уверенность, что никогда не заблудится и избежит всякого зла.

По дороге он также весело молился, напевал благочестивые песни или останавливался среди роскошных и красивых видов, сам наслаждался ими и показывал мне эти чудеса Божьего закона и возносил хвалу Творцу. В Риме тоже так случилось, что там словно нас уже ждали, хотя никто на свете не мог ни знать, ни догадаться, когда мы прибудем.

Тот клирик, которого мы встретили сразу в воротах, снова чудом оказался поляком, послушником доминиканцев, из то-о монастыря, в котором некогда находились наш святой Яцек с Домиником. Этот монастырь, хотя не слишком обширный и великий, в те времена был как бы прибежищем для польских пилигримов и гостиницей. Клирик, перекинувшись с нами несколькими словами, повёл нас к нему.

Не буду пытаться описать тот Рим, на который я в ошеломлении смотрел, потому что это сверх моих сил. Руины, колонны, наполовину разрушенные гигантские здания, сооружения, раздавленные веками, склеенные заново, другие, недавно возведённые мы проходили, направляясь в монастырь, как бы целый лес, среди извилистых лабиринтов которого только человек, знакомый с этим огромным городом, мог перемещаться безопасно. Каждую минуту ведущий нас показывал нам то какой-нибудь костёл, то руину, происходящую ещё с языческих времён. Мы также от него узнали, что сейчас, как никогда, в благочестивых польских пилигримах в столице апостолов недостатка не было.

Так действительно всегда было, что не один так другой из наших духовных лиц либо один для молитвы и поклонения святым реликвиям, либо в посольстве от короля, от епископов и капитула совершал паломничество в Рим. Редко этот доминиканский монастырь и иные стояли без польских гостей. Кроме этого, молодёжь, которая ездила на учёбу в Болонью и Падую, а такой всегда было достаточно, в конце концов отправлялась в Рим, чтобы хоть увидеть Вечный город и на всю жизнь сохранить о нём воспоминания.

Правда, было бы интересно описать, как выглядел тогдашний Рим, но я браться за это не могу, ибо в нём видел только маленькую частичку того, что можно было посмотреть, а сегодня и памяти не хватает, чтобы рассказать о Вечном городе. Знаю и помню только то, что каждую минуту мне приходилось восхищаться и удивляться поверженному на землю одному миру и тому, который вырастал на его руинах.

Так же как поляков, там можно было увидеть и встретить пилигримов со всех частей света, говорящих и прославляющих Бога на разных непонятных языках, а в этом Риме каждый из них нашёл переводчика и гостиницу, потому что то была и есть столица мира.

В монастыре святого Доминика, который ни величиной, ни великолепием не отличался, приор принял ксендза Яна очень любезно и назначил ему келью, рядом с которой мне на ночь постелили в коридоре у двери, потому что я не хотел мешать моему благодетелю в его молитвах и разговорах с Богом.

Как уже говорилось, мы нашли там поляков: был один ксендз из Гнезна, посланный архиепископом, а кроме того, кучка рыцарей, как я узнал, пана Ендриха из Тенчина, который из набожности путешествовал в Лорет, Рим и к святым местам.

Сразу первого дня за гостеприимным столом (разумеется, я был только с челядью, потому что к панам доступа не имел), с этими я завёл знакомства. Было несколько человек молодёжи, жителей Кракова и Сандомира.

Широко расписывать не буду то, как мы с ксендзем Яном, потому что тот меня везде вёл за собой, обходили города, в которых были сложены реликвии, молились и осматривали. И не только могилы и кости мучеников, в каждом костёле и алтаре бывшие в изобилии, но там находились гораздо более дорогие памятники: целые куски святого деревянного креста, столб, у которого бичевали Христа, гвозди, какими его на кресте прибили, одежда, которую Он и Богородица носили. Я не мог бы сосчитать этих сокровищ и святынь.

Нам также показывали те места, в которых лилась мученическая кровь, как это написано в «Золотой легенде» и Житиях, камеру святого Петра глубоко в земле, сделанную как колодец, где с тех времён сочится источник, места, где Петра, уходящего из Рима, встретил Христос, и т. п.

Но превыше всего, что я когда-либо видел в жизни, восхищением и ужасом меня объяло то неслыханной величины здание, в котором могли поместиться десятки тысяч людей, некогда служившее для борьбы с дикими зверями, которым давали в добычу христиан. Эти стены, словно воздвигнутые нечеловеческой рукой, возвышающиеся, словно выкованные из скалы, спаянные из огромных каменных глыб, уже в те времена начинали разрушаться и, так же как из других, камни из них вывозили на новые костёлы и дома.

На улицах и пустых рынках, заросших травой, лежало столько разрушенных и целых мраморных колонн, которых у нас маленькие кусочки продаются втридорога, посчитать было трудно.

Можно сказать, что там нога не дотрагивалась до земли, не задевая что-нибудь, свидетельствующее о том, какая это мощь легла в развалинах, чтобы очистить поле христианству.

В Кракове, когда я первый раз туда прибыл, меня удивляли многочисленные монастыри, братства и множество монахов, но это не могло идти в сравнение с Римом, где можно было встретить тысячи монахов, покрытых капюшоном, которые длинными рядами шли по улице. А кто молиться хотел и побыть на молитве какое-то время, хотя бы и ночь была, всегда находил костёл или открытую часовню, горящую лампу, перед самым святым таинством бдящих ксендзов и пилигримов. Некоторые из них, видимо, великие грешники или люди великого благочестия, ползая на коленях, странствовали от костёла к костёлу, можно было встретить иных, лежащих по целым дням крестом на холодном полу.

В последующие дни сразу шляхетская челядь Ендриха из Тенчина со мной побраталась и познакомилась. Старшие, не смея расспрашивать ксендза Яна, потому что он избегал праздных разговоров, у меня узнавали о нём и о Кракове. Но я, слушая их разговоры, больше узнал от них, чем они от меня, так как, сидя у ксендза Яна в келье и ходя в школу, за пределами улицы Св. Анны, я мало что видел, и то, что делалось на свете, меня не слишком заботило.

Не сторонились меня в трапезной, где все собирались на еду: паны у переднего стола, мы в углу. Таким образом, я имел возможность наслушаться там вещей о Польше, о каких раньше вовсе представления не имел, о чём рассказываю сразу, ибо для меня это звучало сверх меры дивным и неожиданным.

Я был воспитан в Вильне и привык жить среди людей, которые любили и почитали короля и великого князя Литовского, и никогда я не слышал в его адрес слова пренебрежения. Я тоже, хотя мало видел Казимира, почитал его и, словно какое-нибудь высшее существо, признавал над всеми.

Каково же было моё удивление, когда среди поляков, которые тут собрались возле пана Ендриха, я первый раз услышал жалобы против короля, угрозы, обвинения и такие слова, из которых струился гнев. Поначалу мне это было совсем непонятным и страшным, как святотатство, а из чего это текло и к чему стремилось, думаю, что только позже понял лучше.

Не скрывали это те, кто обращался около пана из Тенчина, а среди них было много духовных лиц, которые боялись короля Казимира и чувствовали к нему сильную неприязнь. Что больше, я, который воспитывался в Литве, свой княжеский род верно уважал и окружал великой любовью, только там узнал, что значительная часть поляков грустила по своим Пястам, рода Ягайллы не терпела и даже намеревалась от него избавиться. Польские духовные лица также почти все вторили этому, опираясь на то, что Збигнев, епископ Краковский, предсказывал о Казимире худшее, провозглашая его врагом костёла и духовной власти.

В Кракове я часто имел возможность встречать епископа Збышка, который, как верховный опекун Академии, принимал в ней активное участие и часто в ней показывался. Позже в краковской столице я видел его преемников, но не один такою серьёзностью и величием не был покрыт, как он. Со своим двором, с большим числом родственников и клиентов он мог стоять рядом с королём, а иногда помпой и торжественностью своих выступлений затмевал короля. Все Тенчинские, Олесницкие из Сиенна и из Дубна, Мелштинский и иные краковские паны шли за ним, как за вождём.

Как я позже убедился, на сеймах и съездах он приказывал, первенствовал, давал знаки, что говорить и как должны поступать, панам и шляхте не только краковским, но и иных земель. Не имел я, однако, будучи там, понятия о том, что епископ что-то замышлял против короля и был его противником. Там это не скрывали и говорили открыто.

Мой ксендз Ян, который, как я думал, встанет на защиту короля, на самом деле не осуждал его, как другие, но также не очень защищал. Всех возмущало то, что Казимир очень тянул с подтверждением польских привилегий и явно был больше на стороне своей Литвы. Его подозревали, что такую Витовтову власть, какую имел в Вильне, хотел и в Польше ввести. Больше всего же возмущались тем, что уже в начале царствования, когда епископские столицы были без епископов, он не позволял капитулам выбрать пастырей, но посылал к ним и навязывал своих людей, настаивая, чтобы назначили тех, а не иных.

Пан Ендрих из Тенчина, овдовевший, бездетный, могущественный пан, человек уже немолодой, очень набожный, хотя совершал путешествие главным образом для поклонения свястым местам, не утаивал того, что имел поручение от епископа Збышка жаловаться в Риме на короля.

Там его, как кажется, выслушали, потому что папа или за капитулами хотел сохранить право выбора епископов, или себе оставить назначение пастырей непосредственно от Рима. В этом хоть, может, разнились мнения в Кракове и Риме, на данный момент все были согласны, лишь бы короля не допустить. Слушая все эти разговоры о делах Польши, я сначала немного понимал, не скоро мои глаза начали расскрываться.

К этому приложилось, что в кортеже пана Ендриха мне попался литвин, некий Слизиак, человек уже немолодой, который присоединился к нему из набожности, хотя слугой был другого Тенчинского. Тот сразу по моему протяжному певучему говору понял, что я также должен был вырасти в Литве. Этот Слизиак выглядел совсем особенно, и когда показывался на улице или в костёле, обращал на себя глаза всех. Старик был костистый, сильный, огромный и так весь обросший волосами, что на лице щёки, нос и лоб едва выступали посередине. Даже на ушах и на носу, хоть редкие, произрастали волосы. Из рук только ладони были нагие. Над глазами так свисали кустистые брови, что глаза под ними едва светились. Голос имел грубый и охрипший. И хотя так дико и страшно выглядел, злым не был, а чрезвычайно набожным; но когда разглагольствовал, разогревался, чувствовалось, что в нём внутри должен был гореть великий огонь. Когда молчал, то как пень, уставив в землю глаза, а когда начинал говорить и жестикулировать, то весь воспламенялся.

Этот Слизиак, едва услышав слово из моих уст, когда почувствовал во мне литвина, не имел покоя, пока, расспросив меня, не добыл из меня и то, что я хотел, и то, чего не хотел ему доверить. Это получилось не сразу, но, не спеша так ко мне подбираясь, он вытягивал понемногу, а сердце тронул тем, что мой Вильно, который я всегда вспоминал с великой любовью, любил так же, как я, и знал лучше меня.

Также оказалось, что он видел и обоих Гайдисов, знал о них, а что более странно, слышал даже что-то обо мне. Когда проведал, кто я такой, что воспитывался в посаде, не знаю почему, но его это так разволновало, а меня привязало к нему, что я разговаривал с ним по целым дням и рассказывал о себе. Он уже не оставлял меня, чему, впрочем, я был рад.

Вся это неожиданная для меня, сироты, встреча была ещё более странной от того, что он принимал во мне такое горячее участие. Впрочем, Слизиак, хотя и литвин, чему я удивлялся, так же не любил короля, как поляки, и держался с теми, которые выдумывали про него небывалые и страшные вещи.

Я молчал либо старался защищать. Слизиак затыкал мне на это рот тем, что я головастик и этих вещей и дел совсем не понимаю.

Меня сильно удивляло то, что старик так привязался ко мне, незнакомому мальчику; а ещё больше я удивлялся, когда после некоторого времени он стал настойчиво меня уговаривать принять духовный сан, доказывая, что сирота лучше всего бы сделал, если, попав в Рим, поступил бы там в послушники и никогда на родину не возвращался.

Почему он так хотел заботиться обо мне, оторвать от ксендза Яна, я не мог тогда себе объяснить; и он обещал даже, что пан Ендрих своим авторитетом добьётся у доминиканцев, чтобы приняли меня в послушники.

Хотя и набожный, я никогда не имел особого призвания вступить в монастырь, и даже к духовному сословию, а мой возраст также был слишком юным, чтобы о всей жизни решать. Я сопротивлялся старику, что не мешало ему постоянно меня этим докучать. Тогда я признался ему в том, что носил на сердце: что во что бы то не стало решил искать и найти неизвестных мне родителей.

Тут я должен сказать, как он принял это моё признание. Вскочил от него, словно испуганный и возмущённый, хотя я не понимал, чем его моя судьба так интересует, и начал меня гневно, остро упрашивать, упрекая в сопротивлении Божьей воле, подводя к тому, чтобы я отбросил эту глупую мысль. Он был так взволнован, словно это его особенно мучило и косалось, чем меня очень удивил и почти испугал. Ибо я не понимал, какое было с моей стороны преступление в том, что хотел искать родителей.

— Всё-таки у тебя должно быть столько здравого смысла, хотя юнец, — сказал он, — чтобы понимать то, что когда родители тебя не ищут, видимо, знать тебя не хотят, либо не могут. И о том ты должен знать, что искушаешь себя тем, чего никогда достичь не сможешь, потому что они, наверное, разума и силы имеют больше, чем ты. Следовательно, тебе нужно покориться Божьей воле и, не имея семьи на свете, искать её в семье святых Доминика и Франциска, которые с радостью приласкают сироту. Матерью тебе будет Церковь, отцом — патрон, братьями — монахи, а более счастливой жизни, чем в ордене, не найдёшь.

Но не только меня так старался обратить Слизиак. Я заметил, что специально он подошёл с этим к ксендзу Яну он и имел с ним долгий разговор обо мне, пытаясь его уговорить, чтобы я был помещён сюда в послушники. Кто-нибудь другой, не мой ксендз Ян, из этого посредничества мог бы заключить, что я сам, не смея о том просить, послал к нему Слизиака, чтобы он выхлопотал мне то, что я желал. Но тот имел особенный дар читать в людских мыслях, и что другого ввело бы в заблуждение, святого человека обмануть не могло.

В тот же вечер, когда я пришёл за благословением и приказом, и поцеловал его руку, он сказал мне, улыбаясь:

— Что же это тот старый литвин так заботится о тебе и хочет непременно отдать в доминиканцы? Если бы вы в действительности имели призвание, в чём я очень сомневаюсь, уж лучше пристало бы у нас, у Св. Троицы, среди своих искать себе братства и приёма.

Тогда я очень горячо запротестовал, что отродясь ни в какие послушники не напрашивался, как можно дольше желая оставаться на его службе и возвратиться с ним в родной край, а там ждать, на что меня Бог вдохновит.

И ксендз Ян молча только дал знак головой, что был не против этого.

Не ограничившись на этом, Слизиак пытался ещё использовать иные средства, чтобы меня отдать к доминиканцам. Поэтому с помощью пана Ендриха он снискал расположение самих тамошних священников, чтобы приняли меня к себе.

Всё это пробуждало во мне какие-то странные подозрения, хотя истолковать их себе совсем не мог, по поводу того, какие мотивы делали Слизиака таким ревностным обо мне и моём будущем.

Когда, наконец, он убедился, что всевозможные старания, должно быть, окончились ничем, потому что ксендз Ян, которому я был сдан, не согласился с ними, Слизиак одно старался мне вдолбить в голову: чтобы от этого неразумного поиска родителей я во что бы то ни стало отказался.

В итоге дошло до того, что он начал мне угрожать.

— Ясная вещь, что родители твои, если живы, знать тебя не хотят, навязываться им опасно, потому что легко могут избавиться.

Этого я совсем не понимал, потому что в голове не могло поместиться, чтобы родители добровольно отказывались от ребёнка и любви его. Своё сиротство я приписывал какому-то случаю или вмешательству неприятелей.

Слизиак, ежели хотел меня успокоить и разоружить, взялся за это неловко, потому что, напротив, раздражил меня и не дал забыть, что я себе обещал.

Среди этих с ним разговоров, поскольку он умел добывать из меня всё, речь также была о крестике, который я носил на груди; Слизиак мне за него предлагал другой, будто бы золотой и больше, желая получить его от меня, но я не дал к нему прикоснуться.

Я напомнил ему и о том, как, следуя по дороге из Вильна в Краков, я встретил мать и узнал; он это очень сильно отрицал, высмеивал меня и долго не давал мне покоя, пытаясь внушить, что мне это привиделось, что особ, похожих друг на друга, не мало бывало на свете, а моей матери, наверное, давно нет в живых.

В итоге этими настояниями старый Слизиак стал мне так противен, что я избегал его, уходил, увидев его, и отделывался молчанием. Это ничуть не помогло — он преследовал меня, ловил и не давал мне покоя.

Из моей речи он мог догадаться, что из Вильна я привёз великую любовь и почтение к королю Казимиру. С небывалой также настойчивостью он пытался меня от этого отговорить, выдумывая про него всё самое чёрное. Я не знаю, как это не подействовало на мой юношеский и впечатлительный ум, но я часто в моей жизни испробовал это на себе и других, что когда слишком налегали на одну сторону, сердце и голова в противоположную поворачивались.

Таким было это моё пребывание с ксендзем Яном в Риме, которое, хотя не долго продолжалось, очень повлияло на юношу, раскрыло мне голову и прояснило свет. Я должен был вернуться совсем иным, о самой родине привозя из-за границы новые впечатления и ведомости, которых не имел раньше.

Привыкший уважать духовенство, но вместе и почитавший короля, которого в Литве почти все беззаветно любили, я оказался в странном противоречии с самим собой, не мог согласиться с тем, чего требовали духовные лица, а король сопротивлялся и отпирался.

Во мне зародилось сомнение, действительно ли Казимир, наш пан, был прав, когда против него были Рим, святой отец, епископы и почти всё духовенство. С другой стороны оказывалось и то, что часть духовных лиц была на стороне короля, поддерживала его, и что в церкви также было раздвоение.

Для моей маленькой головы подростка всего этого было слишком много и произошла в ней великая неразбериха.

Эти дела были мне чужды, не интересовали меня, но преждевременно я уже имел такой ум, любопытный и беспокойный, который счастья не приносит. Таким меня создал Господь Бог.

Ксендз Ян всё время нашего пребывания в Риме проводил на богослужениях и на поиске книг, которые были ему нужны. Их и тут, в Италии, хоть клириков-переписчиков было достаточно, за мелкие деньги достать было трудно. Продавали рукописи, переписывали быстро, украдкой, для прибыли; когда ксендз Ян в них всматривался, они оказывались такими бледными и небрежно скопированными, что пользы от них нельзя было ожидать.

Тогда ксендз Ян, вздыхая и показывая мне их, первый раз подал ту идею, чтобы я учился каллиграфии; но у меня не было к этому особого желания, меня всегда тянули скорее рыцарские и придворные дела, конь и доспехи, чем стол, перо и пергамент.

Ксендз Ян также попал в Рим в пору для богослужений, потому что их было достаточно каждый день, а также там находилось много новых реликвий, которым поклонялись; но для покупок рукописей время было плохим.

Правда, что греки, убегая от турок, привозили их в Рим с востока очень много, но святой отец Николай V, который сидел тогда в апостольской столице, всё, что где попадалось, забирал для новой Ватиканской Библиотеки; был ревнивым и никому подкупить себя не давал.

Также сносили отовсюду у кто что было, и складывали святому отцу, который по целым дням, как говорили, эти рукописи рассматривал и радовался им. Не запрещали с них списывать копии и другим, но с каллиграфами даже в монастырях было трудно.

Греки, прибывшие в Рим, как Георгий из Трапезунда, Теодор из Газы, Деметриус и другие, имена которых могу забыть, по-видимому, привезли с собой больше греческих манускриптов, чем латинских; мало кто тогда был сведущ в греческом языке, и чтобы ими воспользоваться, сперва их следовало перевести, что также папа наказывал учёным, которые его окружали.

Поэтому большой урожай мой опекун вывести из Рима не смог, но и тому был рад, что Бог дал. Снова заказал другие для себя и для краковских коллег, которым они были нужны.

Так мы, пробыв самое жаркое время в Риме, поглотив множество богослужений, много наслушавшись — особенно я, который первый раз был на таких торжественных событиях — начали собираться к отъезду.

О себе я могу поведать только то, что у меня там на множество вещей первый раз открылись глаза. Я был бы очень рад этому путешествию, несмотря на неудобства и невзгоды, какие мы испытали, если бы не Слизиак и его избыточная забота. Давала она пищу для размышления и позволяла о многом догадываться, и убеждала меня в том, что, должно быть, к этому привязана какая-то тайна моего рождения и моей судьбы.

Всё-таки не случайно, проведав о том, кто я был, Слизиак так прилип ко мне, так вдруг пристал к сироте и в Риме хотел его навеки за горами поместить, дабы о нём не было больше, ни слуха, ни духа. Я был уверен, что этот человек, который бывал в Литве и знал Вильно, знал о Гайдисах, о моём происхождении тоже, должно быть, что-то знать и скрывал это. Было явным, что меня хотели удалить со света или, по крайней мере, с глаз.

Сердце моё обливалось горечью, когда я думал об этом, хотя маленький и слабый, говорил себе, что этот мрак должен пережить и найти родителей, если живы, а если их на свете не было, хоть информацию о них.

Это моё огорчение, мысли, которые я должен был скрывать, несоменно, посодействовали тому, что я не по возрасту стал серьёзным и зрелым.

Когда приближалось, наконец, время покинуть Рим, ксендз Ян удвоил богослужения, а я с ним, но вынести того же, что он, я не мог. Хотя днём была ужасная жара, иногда даже такая, что на улице и собаки не было видно, потому что все прятались по углам и в тени, ночами мучил пронизывающий холод, а ксендз Ян и ночи часто проводил на молитве, лёжа крестом.

От этого, или от воды, которой пили вдоволь, добавив инжира и плодов, в итоге я получил суровую лихорадку, которая несколько дней держала меня в ложе, а когда медик доминиканец каким-то горьким лекарством и святым крестом выгнал её, осталась у меня после неё такая сильная слабость, что, казалось, должен буду остаться в Риме, по той причине, что не выдержу путешествия. А я ничего так не боялся, как этого, потому что обязательно хотел вернуться на родину и молил об этом ксендза Яна, который жалел меня. К счастью для меня, сложилось так, что пан Ендрих из Тенчина также возвращался из Рима в Польшу. Поэтому я начал уговаривать ксендза Яна, чтобы, согласно данному обету, совершив паломничество пешком, поехали в Краков с ним вместе в карете, либо на коне, на что мой опекун в конце концов согласился, не столько из-за удобств, сколько из поспешности, потому что тосковал по Кракову, своему костёлу и улице Святой Анны.

Мне тоже было выделено место в карете, и я бы благодарил за это Господа Бога, потому что мне ещё трудно было держаться на ногах, но я боялся Слизиака, который своими уговорами уже конкретно меня достал.

Не сумев навязать мне этого в Риме, тогда он постоянно мне одно говорил: чтобы от нелепых надежд и предприятий в поисках родителей отказался.

Затем мы покинули Рим, поцеловав апостольские пороги, а должен признаться, что, хотя мне нетерпелось вернуться, всё же и к этим святым местам у меня родилась жалость. Я слышал там рассказы, что была в Риме одна вода, которая имела такое свойство, что кто её раз выпил, вечно её жаждал.

Мы долго оглядывались на город, далеко от него отдалившись, хотя он быстро исчез с глаз и нас окружала та пустынная равнина, через которую вела только дорога, выложенная каменными плитами много веков назад, а по обеим её сторонам, как холмы, стояли руины, которые называли языческими могилами.

Вечером второго дня из пустыни, окаймляющей Рим, мы уже въехали в очень красивые горы и ущелья, где нужно было ехать внимательно и вооружённо, потому что на дорогах убивали, и мы миновали немало могил и крестов, которые о том свидетельствовали.

Хотя пан Ендрих из Тенчина сопровождал нас, на обратной дороге мы также не миновали ни одного костёла, города, монастыря без богослужения, больше останавливаясь на ночлег в монастырях, чем в гостиницах. На самом деле путешествие продолжалось меньше, чем если бы мы с ксендзем Яном проделали это расстояние пешком, а, не знаю почему, оно мне показалось более долгим и неприятным, хотя всего хватало.

Уже поздней осенью, не знаю, сколько раз продираясь через крутые склоны, за каждым находя всё более холодный ветер, мы оказались в краю славянского языка, и чувствовалось, что приближаемся к Польше. Я ощущал великую радость, хотя в Кракове, за исключением нескольких товарищей, я не имел ни брата, ни свата, ни живой души, которую мог бы назвать своей. Но человек, когда не может к людям, привязывается к камням, такую имеет потребность сердца что-то любить.

По мере того как мы приближались к Кракову, у меня в глазах уже так живо стояли мой домик, моя коллегия и улицы, и школьные товарищи, что снились ночами. Приблизившись к границе, пан Ендрих из Тенчина должен был свернуть в свои земли, нам же остаток дороги пришлось отбыть пешком, но ко мне уже вернулось немного сил, а радость их добавляла.

Когда после ночлега нужно было расставаться с тенчинскими людьми, Слизиак отвёл меня ещё в сторону. Я знал, что он будет мне говорить. Действительно, старик начал с того, что со слезами на глазах, очень горячо сперва пытался мне доказать, что для моего собственного блага так заботится обо мне.

— Если хочешь быть спокойным и жизнь себе не отравить, — сказал он мне, — послушайся моего совета. Брось тщетные усилия в расследовании того, чего знать не должен. У тебя ведь столько ума, что понимаешь: если родители от тебя отреклись, то не без серьёзных причин. Ты причинил бы им, может, страдание и боль, открыв то, что они хотят скрыть.

— Милый пане, — отвечал я ему, — у меня мало разума, я молод, это верно, но знаю только, что обязанность родителей — не бросать ребёнка. Я не обвиняю их в том, что так жестоко от меня избавились, это — дело злых людей, их врагов. Бог знает! Какая бы мать своего собственного ребёнка могла оттолкнуть?

— А! А! Мой Яшка, — ответил Слизиак, — зелено у тебя в голове, зелено. Мир имеет много таин, которые только позже тебе откроются. Будь внимателен, ты на хорошей дороге, при очень набожном человеке, ты должен готовиться к духовному сану и искать счастья в Боге.

— Да, — ответил я смелей, — я бы тоже не желал ничего другого, только стать достойным этого призвания, но я неповинен в том, что конь, доспехи и рыцарство притягивают меня больше, чем монастырь.

На это Слизиак возмутился.

— Ты придумываешь это себе, — крикнул он, — и внушаешь. — Что тебя ждёт в рыцарском поприще? Всю жизнь должен быть оруженосцем и служкой, щит или меч за другими носить, потому что, не зная родителей, шляхетства не имеешь.

— Разве нельзя его заслужить на поле битвы? — ответил я. — Я всё-таки слышал не об одном, которого короли в битве посвятили в рыцари. А без шляхетства, — добавил я, — вы это знаете так же, как я, и в духовном сословии далеко дойти нельзя. Для шляхты доступны бенефиции и прелатуры.

— А в монастыре плохо?! — воскликнул Слизиак. — Прелаты и епископы очень обременены, им не позавидуешь.

Я не хотел с ним спорить, но остался при своём. Так расставшись почти у ворот Кракова, мы шли дальше, и я никогда не видел ксендза Яна таким весёлым и в таком хорошем настроении, как в эти последние дни. Он беспокоился только, чтобы я не потерял саквы, в которых нёс несколько книг, а глаза его смеялись, когда он глядел в сторону города.

В Кракове нас, видимо, так скоро не ожидали. Сначала мы пошли с благодарностью ко гробу святого Станислава, помолившись при котором, ксендз Ян с весёлым лицом поспешил в свою келью.

Но уже на улицах, кто его увидел, бежал к руке и за благословением, и все так радовались, что шли за ним, и, прежде чем мы добрались до коллегиума, целый отряд тянулся за нами.

Уже тогда мой ксендз Ян славился таким великим благочестием, что его при жизни признавали благословенным; он возвращался из Рима, ещё освящённый паломничеством и апостольским благословением, поэтому всякий хотел дотронуться хотя бы до края его облачения, хоть слово из уст его услышать.

Прибыв в коллегиум, у него едва было время постоять на коленях перед образом Христа, когда весть о вернувшемся из путешествия, уже расходящаяся по Кракову, собрала в келье, в сенях, в дверях профессоров, каноников, коллегиатов и столько всяких людей, что могли к нему не попасть.

Все целовали ему руки, приветствовали, забрасывали вопросами и радовались, что вернулся целым и здоровым туда, где по нему скучали.

Я видел в его глазах слёзы, потому что мало мог сразу говорить — так был взволнован.

Мной также завладели давние товарищи, прося, чтобы я им рассказал о путешествии, удивляясь, что я загорел, похудел, а другие сказали, что вырос. Хотя из Рима благословенных медальонов, молитв и разных святынь принесли мы достаточно, подарить их всем не было возможности.

В последующие дни я чувствовал такую усталость от дороги, что должен был ложиться, а на ксендзе Яне ничего не было видно, кроме великой радости, что, исполнив свой обет, вернулся в келью. На следующий день начался прежний ритм жизни, ни на один волос не отступая от него.

Радовало то, что, когда его спрашивали обо мне, он свидетельствовал, что в путешествии я помехой ему не был и хорошо справлялся.

Потом в течение довольно долгого времени никакой перемены в моей жизни не было. Я прилежно учился, потому что, хотя духовное звание мне никогда не было по вкусу, к науке отвращения не имел, а скорее, великий интерес.

И тогда проницательный ксендз Ян упрекнул меня, сказав, что наука только тогда благо, когда служит Богу и для него приобретается, а плохо, когда насыщает тщеславие и от Бога отводит.

Однажды, когда я проходил по улице подле епископского дворца, около которого, как в замке, всегда многолюдно и шумно, потому что ксендз Збышек стоял высоко и считался почти наравне с королём, я заметил знакомых мне людей пана Ендриха из Тенчина, которые в дороге были с нами. Те меня, однако, не видели или не узнали. Может, неприятное воспоминание о Слизиаке, или не знаю уже, что, так меня угнетало, что я вернулся в коллегию с каким-то страхом и плохим предчувствием.

Я сам себя в этом упрекал, потому что, какая же была связь между мной и этими людьми, и чего я должен был бояться? Но не один раз в жизни выпадало мне уже зло, которым грозило предчувствие. Но на другой день ксендз Ян, вернувшись в свою келью из города, позвал меня к себе. Я нашёл его с мрачным лицом прохаживающегося по комнатке…

Увидев, что я стою у порога, он сразу подошёл ко мне и погладил по голове. Это была необычная ласка и я немного испугался, чувствуя, что, должно быть, что-то нехорошее смягчило его. Я дрожал, целуя его руку.

Ксендз Ян остановился. Остановился, с какой-то жалостью глядя на меня, словно ему было трудно найти слово.

— Дитя моё, — начал он медленно, — дитя моё, Божьей воле и распоряжениям старших сопротивляться не нужно. Кажется, ты не такой сирота, как тебе кажется; о тебе пекутся милосердные люди.

Когда я слушал, моё сердце билось, как молотом.

— Наш пастырь, преподобный и значительный в Церкви Речи Посполитой муж, ксендз Збышек, услышал о тебе. Похвалили тебя перед ним, а юноши на дворе нужны. Хочет тебя взять к себе, отказываться от этого негоже.

Я стоял потрясённый.

— Неохотно с тобой расстаюсь, — добавил ксендз Ян, ударив меня по голове, — но приказу епископа сопротивляться не могу. Позже, кто знает, это может измениться. На дворе пастыра, в его канцелярии ты многому можешь научиться и получить пользу, а если он захочет тебя опекать, легко добьёшься всего.

Противоречить ему я не мог, но из моих глаз брызнули слёзы, наконец я объявил, что хочу остаться при нём, и что не желаю сейчас ничего больше.

— Ты должен быть послушен, — прибавил отец Ян, — на первом месте в юноше — добродетель, да и в старых она хороша. Так складывается, в этом должна быть Божья воля. Епископ велел мне, чтобы я прислал тебя, и чтобы ты объявил о себе маршалку его двора, Доливе Старому, у которого под надзором молодёжь. Не замучают там тебя работой, потому что у епископа есть двор и много людей.

Я всё время плакал, не в состоянии удержать слёз, наконец, поцеловав его ноги, получив благословение, видя, что нет другого спасения, кроме послушания, взял свой узелок и с глазами ещё красными от слёз пошёл во дворец епископа.

Мир там был иной, а после спокойной кельи ксендза Яна сперва в этом говоре разобраться и прийти в себя было трудно.

Среди прежних и более поздних епископов не было равных Олесницкому ни умом, ни отвагой, ни великолепием, ни силой. Те, кто его не знали и в те времена не жили, могут с трудом получить представление о нём.

Во время царствования Ягайллы и первого его сына он был могущественным, вторым королём, перед которым сам он дрожал не раз. Не боялся никого и никто ему противиться не смел, а кто его задел, тот был безжалостно раздавлен. Что было в краковских и во всех соседних краях храбрых панов, слушали Збышка и шли за ним. Он всем и всеми управлял. Около него также всегда было больше народу, чем не раз при самом короле. Он имел свою вооружённую стражу, так одетую и ухоженную, что была лучше королевской, имел своих урядников и канцелярию, канцлера, капелланов, маршалка, подчашего, а всё духовенство, можно сказать, войско, было под его приказами. За границей епархии через могущественные роды его влияние достигало польских окраин и чужбины.

Посылал король в Рим послов, отправлял их Збышек. Денег ему всегда хватало, потому что их даже Варненчику давал взаймы, беря в залог целое княжество.

Словом, это была сила, которая даже трон могла колебать.

Как я там очутился среди совсем чужих мне людей, поначалу запуганный и дрожащий, как меня принял старый Долива, описывать не стоит. Под вечер я должен был с ним вместе идти представиться епископу, который собирался решить мою судьбу.

Дворец епископа, хотя снаружи великолепным не был и не много обещал, внутри был убран превосходно и по-княжески. Никогда в жизни ничего подобного я не видел, а это королевское великолепие, эта роскошь и золото в первые минуты так меня заворожили, что я, должно быть, казался более глупым, чем был в действительности.

Комнат было много, потому что ксендз Збышек всегда принимал собирающихся, и каждый день у него столы и комнаты были переполнены.

На стенах обивка, на полах ковры, светящиеся столы, золотистые картины, серебряная и позолоченная посуда, всюду служба, ожидающая приказов, униженность, с какой приближались к епископу, должны были произвести на меня, бедняка, угнетающее впечатление.

Я вдруг увидел перед собой мужчину довольно высокого роста, полного тела, с красивым, но суровым лицом, с таким величием, что им на меня только тревогу нагонял. Взгляд его пронизывал.

Я испытал то же, что и ксендз Ян, когда читал в душе, но его взгляд проникал в глубь человека как солнечный луч, грея и оживляя; а епископ, казалось, обратит человека в пепел.

Когда я вошёл, медленно плетясь за Доливой, в комнаты, в которых уже было темно и только восковые свечи на столе рассеивали мрак, ксендз Збышек в молчании начал долго меня рассматривать. Он даже велел мне так встать к свету, чтобы была возможность видеть моё лицо. Грозно нахмурившись, двигая губами и не говоря ничего, он долго думал.

Наконец он отозвался сильным голосом, медленно:

— Ты тот, кто воспитывался в Вильне, сирота?

Я едва мог что-то буркнуть.

— Да, ты сирота, — прибавил он с акцентом, — и поэтому я хочу заняться твоей судьбой, но ты это должен заслужить… не терплю у себя своенравие.

Я не отвечал ничего; минуту погодя, он добросил:

— Тебя следовало бы облачить в духовную одежду. Умеешь что-нибудь?

Из моих слов епископ, наверное, не много мог понять, я путался и запинался, его взгляд пугал меня. Он, должно быть, видел, что я весь дрожал. Несмотря на это, я лгать не хотел, и истолковал это тем, что я сам себя не знал ещё.

— А всё-таки благочестивое паломничество с ксендзем Яном ты совершил и он хвалил тебя, — сказал епископ.

Я сегодня уже не могу точно вспомнить того разговора, знаю только, что Долива тоже в него вмешивался, и что, в конце концов епископ приказал прикрепить меня к своей канцелярии, прибавив:

— А что будет позже и в чём окажется полезен, увидим.

Он подал мне, уходящему, руку для поцелуя и благословил. Не угрожал мне, не пугал, не сказал ничего плохого; всё же, когда я возвращался с Доливой с этой аудиенции, с моего лица лил пот и я чувствовал непередаваемую тревогу.

Так началась моя жизнь и служба на дворе ксендза Збышка. В канцелярии, где нас было несколько, когда мне велели писать каллиграфией, оказалось, что я корябал, как курица лапой, и делал ошибки, — ни к чему не был пригоден.

Спустя несколько дней меня пересадили в побочную службу в комнаты и при епископе. Я не гневался на это, потому что предпочитал быть под властью Доливы и за столом и пюпитром не сидеть, а я также имел возможность приглядываться там ко всему, когда из канцелярии было видно немного.

На самом деле, трудно поверить в то, что скажу: что на таком великом и важном дворе, каким был двор Олесницкого, шутов и клоунов, или выполняющих их обязанности, было больше, чем где-нибудь. Правда, что ни на королевском, ни на могущественных дворах в них не было недостатка, но по суровому и серьёзному епископу трудно было догадаться, чтобы он такими своевольными словами и какими-то выдумками мог забавлять легкомысленных. Всё-таки это было общеизвестно и даже упрекали епископа Збышка, что с радостью окружал себя шутами. Но, познакомившись ближе с его жизнью, нельзя было этому удивляться.

Большую часть дня он проводил на совещаниях, в книгах, на важных разговорах, часто на утомляющих спорах, потому что каждый день приходили дела и не раз горькие; поэтому под конец дня, во время трепезы, когда дурачились возле него шуты и клоуны побуждали к смеху, хоть этим как-то мог развеселиться и отдохнуть.

Многие серьёзные люди, хотя не очень им хотелось смеяться, зная это расположение епископа, пытались шутить; на дворе было два шута и оба шляхтича (только что они не признавали своих щитов и фамилий), которые, выполняя обязанности придворных, хоть не носили шутовских цепей и колокольчиков, исполняли их функции. Одного звали Колькем (колесом), а другого Срокой (сорокой), но это были прозвища, не имена, за которые даже шляхта, Кольки и Челусьницы, гневались на первого.

Колек был мужчиной высоким, худым, гибким, ловким, средних лет и, трудно поверить, по природе своей человек мрачный, ворчливый, который, когда оставался наедине с собой, сидел чуть не плача, а когда шутил, равного ему не было. Потом, закрывшись в комнате, когда служба заканчивалась, доступа к себе не давал. Бывал злой. А во время обеда или ужина перед епископом и словом, и движениями, и лицом, которым кривлять мог, как никто, самых грустных побуждал к сердечному смеху.

Срока, маленький, круглый, как бочка, ни ума столько, как первый, ни остроумия, как он, не имел, но злость и жестокую язвительность. Не прощал никому. За всеми подсматривал, шпионил, выслеживал и имел высшее удовольствие, когда была возможность публично пристыдить и унизить; но знал, к кому приставать, не зацеплял никогда тех, кто был в милости у епископа, а если им доставалось, то так легко, что гневаться им было не на что… неприятных же пану безжалостно преследовал, и своим личным врагам не прощал.

Кроме Колка и Сроки — а мы все уже знали, что они были на дворе для того, чтобы забавлять ксендза Збышку, — другие тоже часто отваживались у стола и за столом выступать с шутками и такими играми, которые могли рассмешить, поскольку весь свет знал о том, что в то время его забавляли дурачества.

На самом деле, это придавало нашему двору и обычаю особенную черту, потому что полдня решали тут дела самого крупного значения, решалась судьба Речи Посполитой, собирались совещания, на которые съезжались наивысшие урядники и главы городов, сходилось за приказами духовенство, решались костёльные дела… а когда это всё заканчивалось, епископ в детской игре искал отдохновения, и так смеялся, держась за бока, как если бы утром не ругался и не был самым суровым судьёй.

Такие люди, каким был Олесницкий, не родятся на камне, и не знаю, скоро ли Польша увидит второго, подобного ему. Ибо он был создан для господства над умами, а был убеждён в том, что не был предназначен ни для чего иного, шёл, поэтому, смело и гордо, ничего не боясь.

Ещё при Ягайлле, когда он восстановил против себя гуситов, ему угрожали смертью; его предостерегли, что сговорились напасть на него зимой и убить, когда он пойдёт на утреннюю мессу в собор. Он не принял это в расчёт, и как ходил с одним клириком впереди, который носил перед ним фонарь, так и потом больше никого не брал. Никто не решался на него напасть.

На епископском дворе, как я уже говорил, царило оживление и такая занятость, что минуты отдыха не имел никто, а он сам меньше всех. Утром вставал сразу на молитву, слушал святую мессу, потом сам её совершал, а едва служба кончалась, ждали уже ксендзы, спрашивали паны и сенаторы, когда смогут быть допущены.

День начинали ни с чего другого, только с церковных дел, потому что Збышек привык говорить:

— Сначала я слуга Божий и пастырь в костёле, потом только сенатор и советник.

Таким образом, ксендзы, клирики, академики, монахи теснились туда с разной нуждой и просьбами. Епископ строил, основывал, старался увеличить количество Божьих домов, и поэтому, должен был знать, где не хватало кирпичей или дерева для связывания.

Только позже сходились паны Совета, сенаторы, многочисленная семья епископа, брат, племянники, родственники, которые у него были среди краковских первых родов. Тех он был настоящим главой и вождём, а что он сказал, то лучше исполнялось, чем королевский приказ.

Меня, что был среди домашних слуг, так же как и прочих домочадцев, совсем не остерегались, как, в общем, епископ не любил и из чего-либо тайн не делал. Шёл явно напролом. Когда я, который вынес из Вильна великое почтение и любовь к нашим панам, а особенно к королю Казимиру, очутился на том дворе, на котором иначе, как с презрением, с гневом, угрозами, с пренебрежением не говорили о нём, это поразило как молнией. В моей юной голове не могло поместиться, как люди могли так открыто угрожать тому, который был паном, не боясь его мести.

В первый раз в мои уши стали попадать всякие виды упрёков в адрес Казимира. Как сильно его любили и почитали в Литве, тут равно ненавидели… а во-первых, его упрекали в том, что сердцем был с Литвой, что Литве благоволил, и прозывали его Литвином. Ксендз-епископ Збышек, хотя приводил на трон сыновей Ягайллы и помогал королеве-матери в том, чтобы они удержались на нём, теперь громко говорил, что сделал плохо, что нужно было тогда, когда Казимир сопротивлялся, когда уже Болеслава Мазовецкого объявили королём, удержать Пяста, хотя бы пришлось потерять Литву.

Я, в сердце чувствуя себя литвином, хотя тогда мало что понимал в этих делах, страдал и возмущался, слушая это.

Мне даже никогда не приходило в голову то, о чём тогда там узнал. Епископ прямо собирал около себя людей, с которыми хотел при первых съездах нападать на короля, готовился его так же изводить и вынуждать к послушанию, как покойного Ягайллу.

Вечерами я не раз слышал, что, смеясь и торжествуя, он рассказывал об этих своих победах, как Ягайлло начинал с противостояния, с угроз, с недовольства, с бунта, и как потом через несколько дней должен был покорно просить прощения и делал то, что ему приказал Збышек. Так же он обещал поступать с новым паном, жалуясь только на доносчиков, на предателей в духовной облачении, которые подстрекали к сопротивлению молодого и неопытного Казимира.

К великому ужасу я убедился, что там готовилась формальная война против короля.

Епископ уже в малых вещах раздражённый сопротивлением Казимира, угрожал, что отошлёт его назад в Литву и опрокинет трон, если он не захочет уважать прав Церкви.

Молодого короля упрекали в том, что, хоть робко, но опустевшие епископские столицы хотел заполнить по-своему. Епископ Збышек вздрагивал от одну этой мысли.

— В Польше правит не король, а Совет и духовенство! — восклицал он. — А мы, как холопская Литва, своеволия не потерпим. Пусть о том Казимир помнит.

Признаюсь, что, слушая это всё почти каждый день, я был в ужасе, и не знаю, что делалось с моим сердцем, так как оно принимало сторону короля, хотя я его почти не знал. Жаль мне было беднягу и я боялся за него.

Почти ежедневно кто-нибудь из Тенчинских, из Мелштынских, из Олесницких приносил новые обвинения против короля, новые слухи, и всё кипело, а епископ гневался.

В Кракове тогда в первое время Казимира не было, потому что он любил жить в Литве и охотиться, но, несмотря на то, что он появился в замке, ничего не изменилось. Так же громко и отчётливо наступали на него.

Короля Казимира я до сих пор мало видел, хотя лицо его с Вильна мне хорошо врезалось в память, — поэтому я был рад, когда по возращении его в Краков, Збышек, посоветовавшись со своими, однажды из собора отправился в замок, а мы тоже, как двор, пошли с ним.

С ксендзем Збышеком был старый Ян из Тенчина и Добек из Олесницы, а оттого, что он хотел показаться в замке во всём своём блеске и силе, в этот день с ним шли нарядные урядники, челядь. Он сам в торжественном епископском облачении, предшествуемый распятием, окружённый этой великолепной группой, пошёл из собора в замок, где, видно, нас ожидали.

Для того, чтобы приветствовать епископа, королевские урядники вышли прямо на переднее крыльцо, но король только в зале у порога его ждал. Панский двор был также великолепен и многочислен, а в этот день по новым одеждам было видно, что не хотел дать затмить себя.

Король Казимир, красивый мужчина с серьёзным лицом, молодой ещё, с длинными волосами, смуглой кожей, появился с уважением, но как пристало пану… Хотя он был молод, но в нём было видно величие, которое он и перед епископом не скрывал.

Ксендз Збышек тем смелей, а можно сказать, нахальней, вёл себя с королём, не много ему показывая уважения. Правда, он с детства его знал и видел в пелёнках — но сейчас он был старым, а король в рассвете лет и власти.

В другой комнате ожидала королева-мать, которая оказалась там, наверное, для того, чтобы между епископом и сыном не допустить раздора. Я видел только издалека. Немолодая уже, поседевшая, богато одетая, она имела ещё чёрные, почти королевские глаза. Потом за ними закрылась дверь, и за ней только иногда были слышны очень громкие восклицания, которые выдавали Збышка.

Больше часа продолжалась эта аудиенция, во время которой королевский двор так переглядывался в приемной с двором епископа, словно хотели вызвать друг друга на поединок. Никто, однако, никого зацеплять не смел иначе, как глазами и фигурой, потому что у нас были приказы, чтобы не давать повода никакому спору. Королевские люди шёпотом насмехались, мы только могли догадываться, что над нами.

Простояв так немало времени, когда епископ, холодно попрощавшись с королём, пошёл назад, мы пошли за ним в порядке и молчании. Только во дворе у ксендза Збышка и у нас открылся рот.

Никто там, наверно, так усердно к королю не присматривался, как я, потому что чувствовал к нему сильное влечение; но по лицу его я мало что прочитал, кроме серьёзности не по возрасту, великой силы и твёрдого, замкнутого в себе характера.

Все о нём пренебрежительно рассказывали, что он был очень похож на отца Ягайллу; был таким же расточительным, как он, страстным охотником, как он, а из этого, якобы делали вывод, что он должен быть слаб, как отец. Но мне так не казалось.

Прости меня, Боже, что подозреваю его, а, сдаётся мне, что епископ Збышек гневался на него и был зол именно за то, что, надеясь видеть его послушным и слабым, нашёл твёрдым и упрямым.

У нас доброго слова о короле нельзя было услышать. Я слушал и молчал, не смея защищать, потому что и так меня Литвином из-за выговора прозывали. Но что я чувствовал и как страдал, сам не зная почему, мне рассказать трудно.

Теперь епископ среди других заранее объявлял, что Казимир, наверное, захочет воевать с крестоносцами, что на это шляхта ему ни подкреплений, ни налога не даст, и что, наверное, дойдёт до имущества и даже до казны и костёльного серебра. Тут готовились оказать ему окончательное сопротивление.

Мало я имел в те годы сознательности и разума, но мне приходило в голову, что епископ был бы рад смелому выступлению короля, чтобы начать с ним войну.

Я не единожды вечерами, когда был наедине со старым Тенчинским, слышал, как ксендз Збышек ясно говорил:

— Его нужно обязательно сломить, иначе на клык возьмёт и ни Совета, ни нас, духовенство, не будет уважать. Так было поначалу со старым Ягайллой, когда, только что прибыв в Польшу, хотел тут править по-литовски и своему мазовецкому шурину дал землю, не спрашивая об этом никого. Но тогда мы притормозили его и позже должен был подчиняться. Упирается и этот молокосос, мы должны сломить его и до тех пор бороться с ним, пока не сдастся. Пока я жив, ни на шаг ему не уступлю; когда меня не станет, вы тогда помните, чтобы литовского ярма себе на шею надеть не дали.

Тогда старый Тенчинский всегда начинал рассказывать, как они стояли на страже свобод духовенства и привелегий рыцарства, и знали, что должны были охранять их как зеницу ока.

— Помните то, — прибавил ксендз, — что нас прижмут, а Церковь себе подчинят, минуя епископов… тогда и свобода для рыцарства кончится, а неволя начнётся. Вы должны защищать духовенство, а духовные — вас; иначе запрягут и будут вами пахать, как захотят, как на Литве и Руси.

В течение долгого времени в моём положении на этом дворе совсем ничего не менялось. Меня там считали чужим и бродягой; я ни к кому привязаться не мог, но имел тогда ту улиточную натуру, что, чувствуя опасность, прятал рога и закрывался в своей раковине. Служба не была тяжёлой, хотя постоянно на ногах. Я следил, чтобы мне никаких претензий предъявить не могли; впрочем, мало кто обращал на меня внимания и интересовался мной.

Почти все придворные епископа, краковяне или сандомирцы, преследуя меня Литвином, считая чем-то недостойным, отталкивали меня, так что я ни с кем не завязал дружбы.

Ксендза Яна я видел редко. Встретившись со мной на улице, мой добрый опекун останавливался, расспрашивал, утешал, потому что он, что в людских душах так хорошо умел читать, чувствовал, что у меня на том дворе шло не всё гладко. Жаловаться мне не давал, потому что, как сам был всегда улыбчивым и ангельского терпения, так и других к этой добродетели с радостью приучал.

В то время, как я уже писал, великое благочестие и святость жизни не только в Кракове, но и, по-видимому, по всему царили миру. Люди превосходили самих себя в Божьей службе, забывая о себе. У нас не было недостатка в таких мужах, о нескольких из которых я уже поведал, как о ксендзе Михале и о сапожнике Святославе. Но вдруг громыхнула весть, что появился такой святой муж, который огненным словом обращал толпы и вёл, куда хотел.

Этот святой человек в простой одежде, опоясанный верёвкой, проходил страны, а везде после себя оставлял как бы огненную дорогу. Люди бежали на его голос в новые монастыри ордена святого Франциска, к которому принадлежал и он, — шли на войну против язычников, совршали публичные покаяния. С папскими письмами, рекомендующими его, пробегал он так разные края, а одного дня епископу донесли, что он в Моравии гостил.

Тогда Збышек очень возликовал, складывая руки и крича, что его обязательно нужно привести в Краков, что будет писать письма и выпросит их у короля, а хочет видеть святого мужа здесь, где ослабленная вера, и разбудить её было необходимостью.

Действительно, о том итальянской монахе, сицилийце, которого звали Иоанном Капистраном, рассказывали чудеса.

Помню, что, когда о том зашёл разговор, а епископ очень восхищался, Колек, который был в покоях, осмелился заметить, что, не зная нашего языка, хотя бы был самым красноречивым, у нас его поймут лишь немногие избранные.

Ксендз Збышек его разгромил.

— Дух Святой даёт дар языков апостолам, но и людям, когда они этого заслуживают, даёт дар понимать даже непонятную им речь. Где-то происходят чудеса, если мы достойны, и у нас будут чудеса.

Епископ не имел тогда покоя из-за страха, как бы Иоанн Капистран не проехал Польшу; даже в канцелярии приказал составить к нему письмо, о котором позаботился сам, а потом побежал к королю, также требуя письма. А сделал это через королеву-мать, которая хотела расположить к себе епископа; таким образом, она уговорила сына, он послушал её, и отправили пригласительное письмо, которое повёз любимый капеллан епископа, а ему поручили с величайшим смирением встать перед благочестивым мужем и умолять его, и склонять, чтобы не миновал Польши.

Как я узнал поздней, Капистран был также провозглашён папой Великим инквизитором и всякую ересь имел право доказывать и наказывать. Епископ хотел бросить страх на тут и там ещё блуждающих в Польше гуситов, о которых рассказывали и в Кракове, что тайно собирались на какие-то святотатственные богослужения и под обеими обликами своим верным раздавали причастия.

Долгое время прожив на свете, я много видел и был свидетелем разных приключений, всякого волнения в толпах, горячки, которая в них так же как болезнь, прицепляляется от одного к другому, такой внезапной горячки в умах, которая изо дня в день тысячи людей обращает и наполняет тревогой или надеждой.

Какова причина этого? Делает ли это сила Божья, или порою нечистая сила? кто же может узнать и поведать?

Мы смотрим, однако, собственными глазами на то, как иногда достаточно слова, вдохновения, я бы сказал, какой-то эпидемии, чтобы вогнать в безумие тысячи людей, и, чем больше оно их охватит, тем легче потом другие испытают опьянение, и с этим потоком полетят все.

Вот так было, не когда Иоанн Капистран приехал в Польше, но когда о нём только услышали.

О нём рассказывали чудеса, что слово его имело такую мощь, взгляд — такую силу, что обращал самого закоренелого грешника, что, когда говорил сбегающимся его послушать тысячам, даже те, до которых не доходил его голос, глядя на лицо, чувствовали в себе какую-то силу, которая в них входила и смягчала их, и растопляла как воск.

Мы ещё не знали, склонится ли святой муж на просьбы короля и епископа, чтобы посетить Краков, когда все уже были как бы какой горячкой охвачены. Не говорили ни о чём другом, только о нём, не думали ни о ком, только об этом новом апостоле, не ожидали ничего другого, только его прибытия.

В монастырях по тому случмаю, чтобы не проехал Польши, совершали богослужения. В доме епископа с утра до ночи только о том и слышно было. Рассказывали, что там, где он бывал дольше, везде столько людей приобщались к его ордену и уставу, что новые монастыри вырастали как грибы.

Я слышал, как епископ говорил:

— Дай Боже, чтобы у нас также нашлись добровольцы, немедленно схвачу принадлежащую моему брату площадь, хотя сил для этого не имею, и в мгновение ока поставлю монастырь.

Поначалу была большая неопределённость, захотчет ли прибыть, потому что его разрывали на все стороны. Посланный капеллан не возвращался. Высматривали, ждали, пока, наконец, он не приехал, и радость была неописуемая, когда сразу разошлось по городу, что Ян Капистран обещал вскоре прибыть.

Была это победа епископа, которая так его на мгновение осчастливила, что он забыл о своей неприязни к королю. Уже нельзя отрицать, что о славе Божьей он заботился, как мало кто; но и то его радовало, что он первый потребовал это и привёл.

Король, хоть собирался ехать в Литву, сделал то, что задержался, и хотел ждать приезда святого мужа, чтобы его вместе с королевой-матерью приветствовать.

Затем начались заблаговременные приготовления. В костёлах и монастырях было такое оживление, уборка, как никогда на самый большой праздник.

Но всего этого было мало, ибо что значил щуплый костёл для разглашающего тысячам слово Божье!

Капеллан, вернувшийся из Брна, рассказал, что везде, где Капистран проповедовал людям, ставили кафедру при наружной стене, чтобы народ, собравшись на площадях и рынках, мог его слушать. Добавляли же святому мужу, говорившему по латыне, переводчика, который тут же с кафедры его слова переводил и оглашал.

Капеллан, который дважды слушал Капистрана, со слезами рассказывал, что его речь могла смягчить каменных.

В Моравии большое число молодёжи немедля облачилось в монашеские рясы и подпоясалось верёвками. Кружились вести о чудесах, что прикосновением рук, благословением и молитвой он исцелял больных, а больше всего закоренелых безбожников склонял к покаянию.

Мы ещё не знали наверняка, когда он к нам прибудет, а Краков уже начал наполняться огромным скоплением набожных и любопытных.

В епископском дворце также начинало становиться тесно, потому что постоянно кто-нибудь приезжал из семьи и родственников, которым ксендз Збышек оказывал у себя гостеприимство. В городе с ним было трудно, так что Тенчинские, которые имели несколько своих усадеб, снимали у мещан.

Съезжалось множество духовных лиц, а стол епископа должен был кормить большую их часть, но, несмотря на это, я никогда нашего ксендза Збышка таким светящимся, весёлым и в таком хорошем настроении не видел.

Для приёма Капистрана он там был хозяином, а король при нём уменьшался и исчезал, он распоряжался и хозяйничал всем.

Когда мы так со дня на день ожидали объявления, а гостей прибывало всё больше, одного вечера стоя в приёмной, я услышал покоевых, которые говорили, что из Тенчинска приехала поклониться епископу Навойова. Меня задела фамилия, я выглянул.

Действительно, панская карета со службой стояла у крыльца, а из неё как раз выходила женщина средних лет, заметив которую, я был поражён как молнией, потому что в ней узнал ту, которую считал своей матерью, ту самую, которую я в последний раз встретил на дороге из Ченстохова.

Она была немного изменившейся с того времени и ещё красивой, очень богато убранной, но лицо её было покрыто какой-то грустью и как бы скрытым и подавленным гневом, и, глядя на неё, казалось, что, пожалуй, она никогда улыбаться и просиять не могла. Шла гордая, равнодушная, задумчивая, а за ней следовало двое Тенчинских! Мне пришлось встать на её дороге, но так дрожал, что думал, что свалюсь.

Среди двора Навойовой в сенях у двери я увидел — Слизиака. Я уже точно не знаю, что со мной делалось, как прошла возле меня женщина, видела ли. В глазах потемнело и не прояснилось, пока я не почувствовал, что кто-то меня резко тянет за рукав. Я увидел издалека Слизиака, который стоял на пороге, подавая мне знаки.

Хоть по заросшему его лицо мало что было видно, я читал на нём удивление и сильное замешательство.

Сам не знаю, кто меня подтолкнул к нему. Он потянул меня сразу в угол. По голосу я догадался, что он был сильно взволнован, потому что едва мог говорить.

— Откуда ты тут?! Боже милосердный! Откуда ты тут мог взяться и зачем?

Я отвечал ему, что не с радостью покинул ксендза Яна, но силой меня отдали епископу. Он задумался, удивлённый и расстроенный, а спустя минуту немного успокоился.

Он хотел знать, кто сделал так, что меня принесло на этот двор, но этого я поведать ему не мог, ибо сам не знал.

Казалось, он изучает меня, как я догадался, узнал ли я в прибывшей ту пани, о которой я говорил ему, но спрашивать о том не смел. Я также не имел охоту рассказывать ему, потому что в нём чувствовал врага.

Он был сильно взволнован, губы его тряслись, глаза бегали, и хотя он сам меня вызвал на разговор, вскоре не знал что говорить.

Я также молчал и попрощался с ним, не задерживая, спросив только, долго ли они собирались пребывать в Кракове.

— Разве я знаю! — ответил он неохотно. — Мы все сюда прибежали из-за этого святого человека, на которого мы должны поглядеть, а я слышал, что ещё не факт, что он приедет, и когда…

Я побежал расспрашивать, потому что ничего ещё об этом не слышал, и узнал, что именно в этот день принесли новость, что Капистран, вместо того, чтобы приехать в Польшу, был подхвачен немецкими князьями, которые его друг у дружки вырывали, и должен был сперва направиться к саксонцам, потом в Силезию, и неизвестно когда потом прибудет в Краков.

Наш епископ был этим очень удручён и обеспокоен, но не перестал усердствовать и письма за письмами посылал Капистрану, настаивая, чтобы нанёс визит в Польшу и на Русь. Говорили, что он также отправил письма к папе, дабы он своим авторитетом склонил апостола прибыть в Польшу.

Большая неопределённость в городе произвела впечатление, потому что все лихорадочно хотели поглядеть на чудотворца и услышать его слова. Епископ Збышек утешал, как мог, и ручался, что приложит усилия и склонит святого мужа.

Из этих толп, которые уже было собрались на отголосок о Капистране, много потом разбрелось и вернулось домой, а другие остались, снова доверя Збышку, который приучил людей к тому, что обязательно должно осуществиться то, что он решил.

Я знал то, что из канцелярии епископа письма за письмами отправляли в разные города, в которых апостол в то время мог пребывать: в Мейсен, Дрезден, Лейпциг и Силезию.

Слизиака потом я уж как-то не видел, а пани его видел только издалека, потому что та сразу, по-видимому, когда объявили о задержке, вернулась назад в свой замок.

Не знаю, тайному ли усилию этого Слизиака, или другим каким непонятным причинам я должен был приписать то, что вскоре Долива мне в двух словах сообщил: что епископ, может, отправит меня в Сандомир, потому что хочет сократить свой двор, а пора бы мне также поступить в seminarium и облачиться в рясу.

Я весьма горячо ответил ему, что не чувствую к этому призвания и к духовному сану готовиться не думаю.

Долива искоса посмотрел на меня и рассмеялся:

— Ты думаешь, что тебя будут об этом спрашивать? Ты ребёнок, должен слушать; а ты сам не знаешь и рассуждать не имеешь права о том, что с тобой будет.

Когда я, однако, расплакался, начал просить, чтобы он меня защитил, и ноги целовать, старик разволновался, махнул рукой и пошёл.

Не знаю, что и как он сделал, но потом в течение какого-то времени я был спокоен и о Сандомире речи не было.

Я избегал, насколько мог, попадаться на глаза епископа и напоминать ему, что я тут был, скрывался в углах, и когда другие старались о том, чтобы ксендз Збышек их видел, и прислуживали ему, я совсем этого не добивался.

Тем временем, дело прибытия в Краков Иоанна Капистрана всё ещё горячо всех занимало, так, что даже о скором королевском браке, о котором разошлись вести, почти не говорили. Я слышал только, что люди немало удивлялись тому, что этот брак с Елизаветой, который уже однажды, лет десять назад, был намечен и расшатался, должен был состояться. Теперь считали его предначертанным и неизбежным.

Но мало кого это интересовало, потому что только о Капистране было слышно, и о каждом его шаге, слове рассказывали в Кракове, разбирали, что они пророчат.

Очень усиленные настояния епископа окончилось тем, что священослужитель Иоанн Капистран, сам дав затащить себя в Саксонию, а оттуда в Силезию, для утешения нашего ксендза-епископа отправил тем временем ему в Краков Владислава Венгра, монаха своего ордена, и с ним двоих товарищей.

Они туда прибыли и епископ принял их благодарно, а король на их требование предоставил им временно монастырь при Св. Кресте — но, по правде говоря, не все им были рады. Из этого предсказывали, что сам Капистран приехать в Польшу не захочет и отделается от неё этими помощниками, которые, хоть люди благочестивые, но ни его духа, ни важности, ни той благодати неба, что он, не имели.

Другие в том напротив усматривали поруку, что за своими товарищами и отец Иоанн прибудет. Мнения расходились. Епископ имел сильную веру, что Капистрана приведёт, но также суетился ради этого с заботой, с чрезвычайным рвением. Когда кто-нибудь при нём выражал сомнения, он горячо прерывал.

— Прибудет! Не может это быть… Наша Польша так ущемлена не будет, чтобы её миновал; хотя бы мне самому пришлось ехать за ним… притянем его сюда.

Между тем, хотя с не слишком большой оглаской, постепенно делали приготовления к браку короля и Елизаветы. Говорили об отправленых послах, о начатых переговорах.

Епископ не очень способствовал этому супружеству, потому что и короля он не любил, и упрекал его в том, что, упаси Боже, оно когда-нибудь может втянуть Польшу в разногласия о венгерской и чешской короне.

Тогда я слышал из его уст, что он предсказывал как бы пророческим духом:

— Удалось Ягеллонам захватить Польшу, жаждут теперь всё больших узурпаций, ненасытные. Уже заплатили жизнью одного за венгерскую корону, старая королева постоянно мечтает и о Праге, и Буде для сыновей, а молодой король рад бы и Тевтонский орден прочь отсюда выслать на какой-нибудь остров. Они очень хотят захватить ещё больше земель, хотя и те, что есть, удержать трудно. Дай Боже, чтобы за эту жадность дорого не заплатили.

Я тогда толком этого не понимал, хоть слова его запомнил.

В замке, в котором до сих пор бывало довольно тихо, потому что и старая королева там редко бывала, и молодой король чаще в Литве, в Вильне или в Гродно, или в лесах просиживал, начало теперь оживляться и заполняться людьми.

Чуть ли не каждый день ходя с епископом на Вавель, мы могли поглядеть на это издалека. Стены, в некоторых местах обнажённые от штукатурки, белили заново, двор очищали, в конюшнях и домах прибавилось коней и людей.

Однажды, когда я случайно стоял на дворе дома епископа у крыльца с другими слугами, я заметил у ворот человека, который осторожно заглядывал внутрь, не смея войти. Все одновременно со мной видели это, а, взглянув на его одежду, легко было догадаться о причинах.

Уже в то время люди королевского двора, как и епископского и иных могущественных панов, легко распозновались по так называемому цвету. Этому была простая причина, что король, как епископ и прочие, одевая своих слуг, закупали у суконщиков фламандское сукно одно для всех, одни портные шили им одежду. Королевские люди имели тёмно-синий цвет, а обрамление его красное, по чему их узнавал каждый.

Такая же длинная епанча с капюшоном была на человеке, стоявшем в воротах, который во двор войти не смел. Из королевских людей к епископу мало кто решался зайти, если только не был послан, потому что между замковой службой и слугами епископа так же, как между нашим двором и Вавелем, как бы была вечная пропасть. Заинтересовавшись этим человеком, сам не знаю как, будто что-то толкало, я побежал к воротам, но, не доходя до них, чуть не крикнул от великой радости.

Я узнал в этом человеке моего Гайдиса, а сомневаться не мог, что он сюда прокрался не для кого-нибудь, а для меня. Я бы сразу бросился ему на шею, но и он дал мне знак, и я испугался, что на нас смотрит столько людских глаз; поэтому я спокойно подошёл и имел столько силы над собой, что велел ему пополудни ждать меня у костёла Св. Анны.

После чего Гайдис спешно удалился, а я, возвратившись к слугам епископа, на их вопросы сказал, что этот незнакомец о ком-то спрашивал, но на дворе епископа таких не было.

Все начали высмеивать королевского слугу, издеваться, и на этом кончилось.

Мне уже не терпелось пойти как можно скорее на улицу Св. Анны и увидеться с Гайдисом. Я не понимал, что он тут делал, как и зачем попал в Краков, а вид его так меня разволновал, столько напомнил, что, казалось, сердце вырвется из груди.

Мне на ум пришли мысли о тех временах, которые иначе как счастливыми я назвать не мог, когда у меня была мать, когда мне было так хорошо и свободно в их убогой усадебке.

По правде говоря, теперь я был на широкой дороге жизни, но шёл, сам не зная куда, гонимый какой-то невидимой силой, подталкиваемый… не в состоянии предвидеть цели.

Вскоре я сумел вырваться и выпроситься и стрелой побежал к костёлу. Гайдис, сидя на ступеньках, уже там ждал меня и, схватив в свои сильные объятия, плакал, целуя, словно действительно нашёл собственного ребёнка.

Я узнал от него, что многих из них привезли из великокняжеских конюшен Вильна, потому что на королевскую свадьбу были нужны и кони, и люди. Гайдис, хотя старый, поехал с другими, подумав, что увидит меня.

Я спрашивал его о матери и о Марыхне, и о тех, которых знал в Вильне. Все были живы, но он жаловался, что город теперь очень опустел, в замке редко кто пребывал; а все настаивали и желали, чтобы у них был свой великий князь, которого король им не давал.

Гайдис первый раз был в Кракове, большой и людный город практически привёл его в недоумение и страх.

От костёла мы пошли за город, где не так легко кто-нибудь мог за нами подсмотреть, и сели на колоду под забором на маленькой улочке. Только теперь Гайдис начал рассказывать, как ему там повезло, потому что два дня назад, когда он с приведёнными лошадьми находился около конюшен, сам король подошёл с конюшим и маршалком и, увидев его, сразу узнал, головой дал ему знак, потом отвёл его в сторону и спросил о Вильно.

— Ты думаешь, — добавил Гайдис, — он забыл о том, что ты у нас был на воспитании.

— Как это? — прервал я с радостью. — Разве король знает обо мне и помнит?

— Ещё бы, — сказал Гайдис, гладя усы. — Начал меня расспрашивать, что ты делаешь теперь, и видел ли я воспитанника. «Должно быть, у какого-нибудь ксендза в коллегиуме на учёбе». — «Пойди же к нему, посмотри, расспроси его, а потом мне скажешь, что с парнем стало». Ты рад этому?

Я остолбенел от удивления и радости, слыша это, потому что у меня и в мыслях не было, чтобы король обо мне знал и помнил. Гайдис радовался этому, может, больше, нежели я.

— Что мне сказать? — спросил он.

Я должен был долго и много рассказывать Гайдису всё, что тут со мной делалось: как я попал к ксендзу Яну, как совершил с ним паломничество в Рим и счастливым вернулся, и что мне при набожном человеке хорошо было, и что я был бы рад с ним остаться, когда меня потребовал епископ, и я должен был идти на его двор.

Я не скрывал от Гайдиса, что там мне было не так хорошо, прежде всего из-за того, что очутился среди врагов короля.

Я жаловался, из моих глаз даже побежали слёзы.

— Что король захочет, то сделает, — сказал я, — если бы меня на свой двор взял, я был бы счастлив. Но этого произойти не может.

Гайдис тоже покачивал головой и молчал.

Так, взаимно рассказывая друг другу, что у нас наболело, мы просидели до вечера, и позже я бегом должен был возвращаться на двор епископа, чтобы меня не наказали.

Обещали друг другу встретиться снова в Вавеле, когда получится прибыть туда на богослужение с епископом, а Гайдис показал мне конюшню, около которой я мог его найти.

Всю ночь потом и следующий день я только о том и думал, что сам король знал обо мне и помнил, и в случае необходимости я обещал себе, если бы мне было очень плохо на свете, бежать под его опеку.

Легко догадаться, что могло соткаться такими нитями в детской голове. Любовь, какую я всегда чувствовал к королю, от этого ещё возросла, а неприязнь, какую показывали к нему все епископские слуги, ещё её укрепила.

Прошло несколько дней, прежде чем я смог выскользнуть из костёла в королевские конюшни для свидания с Гайдисом. Хотя он хорошо поведал мне, где его искать, когда я вбежал в окружение сараев, конюшен, сенохранилищ, кладовых, которых там была тьма, я совсем заблудился и едва дозвался литвина.

Мы пошли с ним в сторону, к валам.

— Вы видели короля? — спросил я его.

— А как же, — отпарировал Гайдис, — почти каждый день его встречаю, Бог милостив, он добр ко мне. Если бы не это, пришлось бы пропадать среди ляхов, которые нас высмеивают и не любят, но вижу, что король к нам доброжелателен, поэтому боюсь портить отношения.

— Ну, — добавил, усмехаясь, Гайдис, — не только видел короля и говорил с ним, но и сделал то, что ты мне велел, так как рассказал ему о тебе.

— Что же король? — спросил я.

— Сам не знаю, что это значит, — говорил далее литвин. — Когда он узнал, что тебя взяли к епископу, лицо его изменилось и как бы гневом загорелось. Он нахмурился, топнул ногой, но затем сдержал себя. Я говорил королю, что ты рад бы ему служить. Он покачал головой, подумав. Подождав, он сказал: «Пусть будет терпелив. Сейчас нельзя… позже. Кто знает?» Даже спросил, как выглядишь, и сгодишься ли для слуги при дворе. Я говорил, что ты вырос приличным юношей.

Всё то, что мне рассказал Гайдис, хотя с одной стороны было для меня утешением, с другой мучило, потому что не обещало мне ничего так скоро, а мог ли король вспомнить обо мне, бедолаге, позже, и кто бы ему напомнил.

А тут висела надо мной угроза отправки в Сандомир.

К счастью, в то время все были так заняты — одни Иоанном Капистраном, которого ждали, другие королевской свадьбой, к которой готовились, что обо мне никто не подумал, никто не взглянул на меня.

Епископ снова торжествовал, хотя с королём продолжалась серьёзная война.

Заостряло её то, что король, как постановил, так после смерти епископа Премышльского следующего главу выбирать не допустил, а сам назначил нового.

Збышек хорошо видел, что когда однажды этот обычай сохранится, тогда король, имея своих епископов, будет управлять в костёле так же, как в стране. Епископ созвал съезд в Сандомире, где у него был свой Олесницкий воевода, подстрекая рыцарство и духовенство, чтобы королю отказали в послушании.

Король имел за собой только великополян. В Кракове на совете, когда Збигнев повторил против него угрозы, говорили, что тот перенёс их с хладнокровием и не уступил.

Я сам слышал, когда епископ не раз повторял:

— Я не доживу до этого, но вы с этим королём так легко, как с отцом его, не дойдёте до конца! Он молчит и упирается… Хоть внешне уступит, но что решил, то в сердце прячет. Беда нам, что мы не взяли Пяста и поддались на мольбу королевы-матери, когда уже был выбран Болеслав Мазовецкий.

На этом не кончилось, потому что так же, как в Премышли король назначил епископа, так теперь по смерти архиепископа в Гнезне отправил посланца в капитул, наказывая, чтобы выбрали Яна из Спрова.

Наш епископ, видя, что не сломил его, не запугал, пылал к нему ненавистью. Он не привык к тому, чтобы ему оказывали такое яростное сопротивление.

Таким образом, между замком и нашим двором дела обстояли хуже, чем когда-либо. Только одно ожидание прибытия Иоанна Капистрана, казалось, вселяет некую слабую надежду, что влияние этого богобоязненного мужа, быть может, смягчит короля, а совместные с епископом усилия в приёме его в Кракове сблизят их друг с другом.

Ксендз Збышек, однако, в замке совсем не бывал, посылал только курьера, короля избегал; два раза резко и напрасно против него выступив, уже больше не хотел напрашиваться на борьбу с этим, как его называл, молокососом.

Я в то время мало знал Казимира, и только по тому, что у нас на дворе о нём говорили, представлял себе, каким он был. Всё-таки даже в моём незрелом уме король представлялся, как муж великой силы, раз вступал в борьбу со Збышком, с тем, коего ни Ягайлло, ни даже Витовт осилить не могли.

Старый Тенчинский, Краковский воевода, упрекал его, что был молчалив, замкнут в себе и очень упрямый. Говорили, что королева-мать заклинала его и просила, чтобы помирился с епископом, и, хотя имела над ним большую власть, ничего не добилась.

Она только добилась того, что король гарантировал полякам подтверждение их привилегий, желая заполучить на свою сторону рыцарей, но в деле епископов ни на один волос не отступил.

У него уже было двое в епископских столицах, а у Збышка каждый день повторяли, что якобы перед Лутком из Бжезии тот говорил о том, что в будущем ни одного епископа капитулам выбирать не даст, ни навязывать себе в Риме.

Мы тогда ждали обещанного Капистрана, который в то время должен был находиться в Силезии. В епископе росло нетерпение… ибо во что бы то ни стало хотел привлечь в Польшу, так, что даже произошёл спор с королём, внешне прикрытый.

Браком короля епископ Збышек совсем не занимался, но, не прикладывая к нему руку, пророчил плохие последствия.

Приближались окончательные переговоры. Король на них неприязненного ему Олесницкого не вызвал. Были назначены Ян, епископ Вроцлавский, и Едрей, Познаньский, несколько панов, а из тех, что были на стороне Збышка и с ним шли, только воевода Краковский.

Накануне того дня, когда воевода должен был выезжать во Вроцлав для заключения контракта, он прибыл на ужин в епископский дворец. Я был на службе в комнате, когда Збышек поспешил к входящему, громко восклицая:

— Мой воевода, привезёте вы нам королеву или нет, будет ли её приданое составлять сто тысяч червонных золотых, или половину только, для меня это безразлично, но ежели вы мне сюда Капистрана не приведёте, пожалуй, не показывайтесь мне на глаза. Он во Вроцлаве, достаточно уже силезцев обратил, умоляйте его, упрашивайте, чтобы с вами вместе прибыл. Заберите его с собой, а когда будете уверены, что он согласится, гонца мне пришлите, чтобы мы достойно приняли святого мужа.

— Король и королева-мать мне то же самое поручили, — произнёс воевода. — Я надеюсь на Бога.

— Пусть Ян из Чижова, Ян из Конецполя и Дзержек из Рытвиян сидят над контрактом и свадебной речью, а вы Капистрана мне приобретите, — добавил епископ. — Скажите ему, с каким нетерпением мы его тут ждём. Души рвуться к нему… Хочу дожить до этого дня.

А через минуту он добросил, взволнованный:

— Король дал ему приют у Святого Креста… но я, я монастырь ему предоставлю, костёл ему построю. Пусть только приедет.

С таким поручением выехал пан воевода во Вроцлав и принял его к сердцу. Не прошло и десяти дней, как к епископу прискакал гонец с донесением от воеводы, что Иоанн Капистран вместе с послами точно прибудет в Краков.

Тогда снова те же самые, а может, более сильные горячка и нетерпение увидеть так долго ожидаемого охватила всех. А так как уже месяц в Кракове гостили двое товарищей Капистрана с Владиславом Венгром, которые много о нём рассказывали, разглашались чудеса, расходились повести о великой силе, данной ему небесами, — с ещё большей жаждой ждали того счастливого дня и часа, когда стопа его коснётся нашей земли.

В замке, в городе, у нас во дворце, в монастырях — везде готовились к торжественному приёму Капистрана, особенно же орден св. Франциска, к уставу которого он принадлежал, хотя его ужесточил и сделал более строгим.

Доминиканцы, которые всегда были в конкуренции с сынами св. Франциска, потому что один и другой орден прославляли и превозносили своего патрона, тоже готовились приветствовать Капистрана как великого инквизитора, обязанности которого до сих пор по наследству принадлежали их ордену. Исключений не было, потому что видели в нём и благословеннего мужа, и как бы легата и апостольского миссионера. Слава так его опережала, что никто равнодушным быть не мог.

Наконец наступил тот памятный день; во вторник, в самый праздник св. Августина, когда весь город с утра заволновался и, можно сказать, что, кроме тех, кто лежал в кровати и не мог двигаться, никто из христиан дома не остался. Одни вышли за город и ворота, другие на рынок и улицы — каждый размещался как мог.

Евреи из опасения, как бы при этом волнении умов, что не раз случалось, школьная молодёжь и озорная челядь на них не бросились, заранее закрылись в своих домах. Ни одного из них нигде нельзя было увидеть.

День был осенний, мрачный и хмурый, но спокойный.

Все ордена с хоругвиями, с крестами, городские атрибуты, светское духовенство, академия, капитулы, епископ со всем своим двором, в торжественных облачениях, вышли к воротам встречать. Старая королева и король также выехали достаточно великолепно и с многочисленным двором.

Мы с епископом Збышком ждали его на Клепаре.

Хотя было объявлено, что он несомненно прибудет, ждали довольно долго; а старые люди говорили, что помнили только королевские въезды такие торжественные и многолюдные.

Но на лицах всех нельзя было увидеть радости, а как бы тревога, когда судья прибывает к провинившимся.

Было тихо, глаза обращались на тракт, по которому ожидали прибытия, пока не пошёл ропот; поднялись головы, королева встала с сидения в карете, молодой король сошёл с коня. Показалась четырёхконная карета пана Яна из Тенчина, потому что ему досталась честь сопровождать святого мужа. За ним ехали другие послы со своими дворами.

Увидев короля и королеву, воевода дал знак вознице, чтобы остановился, и я заметил быстро вылезающего из кареты человека средних лет, с тёмным лицом, с длинной обнажённой шеей, в простой одежде, грубой, грязной, с капюшоном, подпоясанный верёвкой, у которого висели простые деревянные чётки с большим крестом. Босые ноги его были одеты в деревянные башмаки, а руки были длинные, почти до колен.

Я его иначе себе представлял, но таким, какой был, он показался мне совсем непохожим на других людей. По крайней мере, от наших очень отличался, и видно было, что происходил из иных краёв, потому что и черты лица, и глаза, и фигура были особенные и странные. Двигался быстро, взгляд имел смелый и огненный, но обхождение с людьми покорное.

Приветствовав короля и королеву, которые хотели поцеловать его руку, обе руки он сложил на груди и низко поклонился. Но когда потом поднял голову и посмотрел вокруг, на кого попал взгляд, по тому пробежали мурашки. Что-то такое пронзительное было у него во взгляде.

Все теснились к рукам, к ногам, а он благословлял, подняв правую руку и шепча молитву.

В этой простой сермяге, с некрасивым лицом, суровым, чёрным, исхудавшим, босой, бедный стоял он в эти минуты над толпами, как король и вождь. И ничего его не встревожило, не смешало: ни этот великолепный кортеж, ни тысячи людей, ни знаки почтения, которые получал. Он остался совершенно равнодушным и, когда шедший рядом с ним епископ дал знак, все в процессии бросились в костёл, ксендзы начали петь песни и все пешими пошли за Капистраном и епископом в костёл Девы Марии.

Для него и для товарищей, которые были с ним, потому что их не только хватало, но каждую минуту к нему прибывали новые, специально опустошили каменицу на рынке Ежи Сворца, из которой, можно сказать, сделали монастырь.

Эти новые монахи в удобствах совсем не нуждались, так как спали на голой земле, чуть ли не каждый день поддерживали очень строгие посты, даже возле печи погреться себе не позволяли; они сразу сделали себе ораториум и ограждение. Первая комната, у которой должны были поставить слуг, потому что люди с плачем и стоном туда ломились, служила для приёма тех, которых допускали к Капистрану.

Поскольку его принимал епископ, а я исполнял у него службу, мог и имел возможность поглядеть жизнь и обычаи благочестивого мужа.

Мы все привыкли к неутомимой работе нашего епископа, который почти с утра до ночи не отдыхал, но чем это было в режиме жизни этого человека, который всё своё время проводил как бы в набожной горячке. Ночью он едва засыпал на несколько часов, читая в разные периоды с братьями молитвы, а в течение всего дня проповедовал, исповедовал, учил, принимал людей, каждую свободную минуту обращая на молитву.

Во время молитвы этот человек совсем менялся — лицо прояснялось, глаза, казалось, увеличивались, дрожал в каком-то экстазе и, казалось, что забывал, устремившись духом к небесам, что был ещё на этом свете.

Будучи привыкшим к моему благочестивому ксендзу Яну, я недоумевал, как два человека, равные по набожности, так могли быть друг на друга непохожи. Ибо мой Ян был спокойным, мягким, как барашек, и в молитву погружался, не опьяняясь ею; Капистран, напротив, словно был в восторге, разгорячён, делал физиономию, в которой чувствовались угроза и тревога.

В следующие дни при костёле Св. Войцеха, на том месте, где, согласно преданию, этот апостол говорил люду, поставили деревянный амвон, который обвешали коврами и дорогими портьерами, но Капистран эти украшения велел сорвать.

Тут же рядом с ним стоял один из наших коллегиатов и по мере того как тот говорил, переводил нам его слова.

Ближе к амвону были сделаны сидения и коврики для королевы, короля, двора, духовенства и панов. Далее рынок, насколько хватало глаз, был полнёхонек, а среди этих набитых и стиснутых людей царила такая тишина, что, казалось бы, можно было услышать пролетающую муху.

Должен ли я покуситься на то, чтобы рассказать, как действовало его слово и каким образом? Этого ни я и никто не сможет.

Ибо происходило что-то чудесное. Мало людей могло услышать то, что он говорил, другие плохо понимали, всё-таки его речь волновала сердца, вызывала слёзы, обращала, притягивала.

Я не видел проповедника говорившего, подобно ему; беспокойно двигался, вытягивал к небу руки, падал, ходил, опускался к земле, бил себя в грудь; сам звук его голоса звучал так, что около сердца делалось тревожно, слёзы подступали к глазам.

Даже те, что совсем его не понимали, взволнованные, устрашённые, рыдали и теряли сознание.

То был Божий посланник и одарённый Его силой, но он не приносил милосердия и покоя, только страшные угрозы, призыв к мести за грехи, отголоски адских мук. По крайней мере, я это так чувствовал, а со мной многие другие.

Пока говорил, он держал так на привязи всех и только рыдания и крики боли иногда его прерывали; потом, когда, заканчивая, он обратился к кресту и пал перед ним, вытягивая руки к Христу, все со стоном упали на землю в пыль.

Не было человека, кто ушёл бы холодным, с сухими глазами.

И свершались чудеса. Люди толпами шли к исповеди, молодёжь сбрасывала рыцарскую одежду и надевала монашеское облачение. С первого дня начали вступать в орден люди, падая к ногам Капистрана и отца Владислава, чтобы их приняли.

Может, ничего страного не было в том, что обычный люд так чувствовал это слово Божье, которого из таких вдохновенных и пламенеющих уст, как эти, никогда не слышал. Я стоял и смотрел на епископов, нашего пана и других, на старших духовных лиц, на тех, кто слышал в своей жизни много проповедников, — не было ни одного, который бы не испытал того же, что простачки. Плакали и они. В эти минуты муж был вдохновлён так, как только может быть вдохновлён миссионер, помазанный Богом.

С первого этого дня началось такое набожное воодушевление всего народа, что можно было сказать, почти забыли повседневные дела. Куда бы ты не пришёл, что бы не услышал, везде только проповедник и апостол был предметом разговоров и восхищения.

Он не мог выйти на улицу, чтобы за ним не тянулись толпы. Приносили к его двери больных, привозили хромых, подкарауливали, чтобы дотронуться до края его облачения.

Тогда сразу самые набожные юноши надели монашеское одеяние. Одним из первых был молоденький Шимон из Липницы, который позже прославился благочестием и смирением. Вместе с ним вступил в орден Рафал из Прошовиц и Станислав Кажмирчик и много-много других, не считая таких панов, как Мелштынский. В одном Кракове тех, которые надели рясы, насчитали сто тридцать, и по всей стране потом этот орден рассеяли.

Однажды вечером уже поздней осени, когда велел Капистран, он начал выступать против игры в карты, легкомысленных игр и забав, траты времени, образа Божия, показывая из этих забав, которые часто заканчивались убийством и кровью, людскую развращённость. Он так разволновал и запугал слушателей, что на следующий день с рассвета под амвон люди начали приносить кто что имел, служащее для игры: шашки, кости, кубки, карты, шары и кегли; некоторые даже цитры и музыкальные инструменты, хотя они и для восхваления Бога могли служить.

Когда потом миссионер взошёл на кафедру и увидел эту огромную кучу, словно гору посреди рынка, потому что насобирали этого невероятно много, он дал знак, чтобы эти инструменты дьявольского искушения сожгли.

Они бросились, послушные, с факелами и тут же подожгли. В мгновение ока огромным пламенем занялась сухая куча, а, так как Капистран говорил и на него все смотрели и плакали, никто не заметил, когда эта куча вспыхнула огнём и уносимые ветром угли и искры стали падать на ближайшие крыши, так что на домах уже занималась черепица. Только тогда люди бросились на помощь, ударили в пожарный колокол у Девы Марии, а святой муж начал крестить этот начинающийся пожар, который тут же счастливо погасили.

Он восклицал, однако, что грешному городу, как Содоме и Гоморре, не дало сгореть Божье милосердие, ожидая покаяния и исправления.

В такой горячке мы пережили, можно сказать, всё те несколько месяцев, которые Капистран у нас провёл. Для его монахов и нового ордена, под девизом святого Бернарда, наш епископ на земле брата основал монастырчик и костёл, не допуская, чтобы по королевской милости при Святом Кресте остались.

Между тем они строили с такой поспешностью, что, по-видимому, ни один дом на людской памяти так быстро не появился, как эта постройка епископа.

Ксендз Иоанн с епископом и другими духовными лицами также выезжал из Кракова в ближайшие города, и где бы он не появился, везде происходило то же самое, что и в Кракове.

Я тоже в душе, наверное, получил пользу от этого роста набожности, потому что не был ни холодным, ни равнодушным, а кроме того, я был рад, что обо мне немного забыли среди этой благочестивой заинтересованности.

Иногда я мог незамеченным вырываться к моему Гайдису и поговорить с ним какое-то время свободней. Мне однажды посчастливилось; когда однажды я вёл с ним дружеский разговор, а мы не очень замечали, что делалось около нас, не увидели, когда подошёл король.

Я сначала хотел бежать, но мои ноги вросли в землю.

Тем временем милостивый пан приближался, быстрыми шагами, крича Гайдису:

— Это твой сын?

А когда литвин молча поклонился, король ещё подошёл ко мне, и я почувствовал, как он на меня смотрит. Голова у меня была опущена. Он велел мне её поднять и посмотреть смело. Хотя с сильной тревогой, я был послушен.

Тогда я увидел очень добрый королевский взгляд, направленный на меня; Казимир смотрел и молчал. Потом он спросил, как мне жилось у епископа, на что я ответил молчанием; и он уже не настаивал.

— Учись и работай честно, — сказал он, — я о детях моих слуг не забываю и о тебе также помнить буду.

Я упал к его ногам. Он казался сильно взволнованным и, потянувшись к калетке, которую всегда носил у пояса (был это обычай его отца), достал горсть монет и сунул их мне в руку. Она так у меня дрожала, что они попадали на землю, и Гайдис должен был их поднять; только тогда я заметил, что это было золото. Король очень быстро удалился.

Этого панского дара было десять монет и я хотел поделиться ими с Гайдисом, но он возмутился, разгневался, завязал золото в узелок и велел мне его, не трогая, беречь как зеницу ока.

Но это золото было безделушкой; королевский взгляд, непередаваемо милосердный, был для меня дороже, чем оно. Мне казалось, что читаю в нём, что он будет ко мне по-настоящему милосерден и вырвет меня из этой недоли и опасности, в каких я был. Ибо я очень боялся, как бы меня силой не взяли в семинарию и не облачили в платье клириков.

Почему я к этому сану охоты в себе не чувствовал, сам, по правде говоря, не знаю, но Бог, видно, призвать меня к себе не хотел, готовя мне иной жребий.

Так окончился этот год, который покрыл трауром всё христианство, потому что неверные овладели Константинополем и мощь их росла и угрожала святому кресту. Всё-таки и Иоанн Капистран, показывая это поражение как наказание Божье, не только взывал к покаянию, но и вооружению, и походу против неверных, и объединению всех христианских народов.

Между епископом и королём в это время не дошло до какой-либо договорённости и согласия. Два неприятельских лагеря стояли друг против друга, как перед тем, а, когда в следующем году прибыли послы пятидесяти шести прусских городов с просьбой к королю, чтобы вызволил их из-под ярма крестоносцев и занял силой прусские края, которые некогда принадлежали Польше, наш епископ, вместо того чтобы быть в помощь королю, выступил против объединения с Пруссией. Из этого он предсказывал войну, долгую, дорогую, изнурительную и безрезультатную, в чём был прав только наполовину, поскольку война в действительности была мучительной и долгой, но окончилась счастливо хоть частичным возвращением Пруссии.

Давний неприятель ордена, епископ Збышек, оттого ли, что на его стороне был Рим, или наперекор королю, теперь почти за него вступался. Это, однако же, ничуть не помогло, потому что и королева-мать, и король, и значительная часть панов была за то, чтобы собравшихся пруссаков не отталкивать.

Тем временем приближалась назначенная дата свадьбы короля, а в замке, несмотря на огромную спешку, ещё не всё было готово. Королева-мать и молодой король равно не хотели принимать молодую пани кое-как и показать себя неподготовленными. Свадьбу хотели отпраздновать с большим великолепием, а замок в эти времена был довольно заброшен и всё в нём должны были обновлять.

В Ягайлловы времена король в нём жил мало, позже королева Сонька чаще пребывала в других более маленьких замках, в Саноке и в своих владениях. Казимир также с радостью жил и охотился в Литве. И хотя были урядники, которые должны были следить за стенами и комнатами и за всем порядком, они очень пренебрегали, и теперь только оказалось, что для приёма достойных гостех места и вещей не хватало.

Поэтому работали дни и ночи, что я видел своими глазами, заглядывая к Гайдису.

Перед днём Обращения св. Павла король уже был в Кракове, где две тысячи человек самой первой рыцарской молодёжи, которые должны были выехать навстречу молодой пани и сопровождать её до Кракова, были готовы.

Моё сердце рвалось наружу, глядя на них, так я завидовал прекрасном фигуре и свободе, какой они наслаждались.

Ещё королева не прибыла в Краков и даже послы за ней не выехали, когда эта приглушённая война между кардиналом Збышком и королём снова началась на ином поле. Хоть король внешне не вмешивался в это, между архиепископом Гнезненским, верным и милым Казимиру, и нашим Збышком разразился спор о том, кто будет короновать королеву.

Архиепископ ссылался на своё извечное право, а наш пан, как князь Церкви, после папы занимающий наивысшую кардинальскую должность, никому не хотел уступать.

Король стоял в стороне, не решая этого, потому что дело было церковное.

Кардинал имел за собой святого мужа Капистрана, а тогда его мнение над всеми преобладало. Поэтому можно было предвидеть, кто победит. Даже сами приятели кардинала тогда признавались в том, что, чувствуя, что старел и не имел того значения и преимущества, как при Ягайлле, был всё более раздражителен, резок и высокомерен.

Когда перед свадьбой в канцелярии кардинала издавалось множество разных писем и всякой писанины, и отовсюду привлекали скрипторов, какой-то негодник, да не вспомнит ему Бог, и мне навязал, что я должен сесть за стол и взяться за перо, к чему в то время у меня не было ни желания, ни практики.

Предводительствовал тут над нами всеми любимый кардиналом, его правая рука, ксендз-каноник Ян Длугош, который славился своими сочинениями, трудолюбием и набожностью. Постоянно пребывая при епископе Збышке чуть ли не с детства, он лучше всех понимал его, угадывал и так же думал и чувствовал, как он.

Может, только он ещё больше не любил короля Казимира и всех Ягеллонов, королевы-матери тоже не выносил, хмурился на неё, а я слышал тогда его пророчество, что король Казимир вырастет тираном. Но это был незаурядный муж, хоть пылкий, живой, горячка, видящий людей в чёрном свете и очень мнительный. Более работящего, чем он, трудно было найти, потому что и десяти начатых работ не боялся.

В канцелярии у него был только один стол, в комнате епископа — другой, а у себя дома все комнаты были завалены книгами и пергаментами так, что пройти было нельзя, и у дверей должен был стоять тот, кто туда к нему пожаловал.

Все эти фолианты, разложенные, прижатые камнями, обозначенные закладками, поднимались стопками вокруг рабочего стола, из которых он потом списывал, выбирая, свои хроники.

— Ты не знаешь эту дороговизну времени! — восклицал он. — Что же дороже него? А ты мне его растрачиваешь и вырываешь!

Поэтому он ни минутки не тратил. Прибыв домой, когда имел свободных четверть часа, он не отдыхал и шёл к шкафу, дабы писать дальше или проверить написанное. На улице никогда не видели его медленно идущим, бежал, несмотря на возраст и тело, запыхавшись, редко шёл с пустыми руками, потому что всегда нёс с собой какие-нибудь книги или бумаги.

Для Академии он был очень влиятельным, ревностным и для молодёжи заботливым опекуном, но вместе с тем он был строг с ней, суров и неумолим.

По должности и положению ему часто подобало находиться в замке, но он избегал этого, отказывался и от короля и двора убегал.

Люди его любили и в то же время боялись, потому что слово и перо имел острые, а не щадил никого и правды и в себе закрыть не умел.

Я у него тогда был не в фаворе, хотя не провинился перед ним ни в чём. Он постоянно упрекал меня в том, что я не хотел надеть облачение священника, хоть кардинал этого желал, о чём Длугош знал, потому что епископ не имел от него никаких тайн.

Был это, может, единственный человек, который полностью имел его доверие.

Кроме прочих достоинств, кардинал заключал, что это была ходячая библиотека. Ибо у него действительно была необычайная память и она редко его подводила.

К счастью, при свадебных и коронационных обрядах кардинал должен был выступать со всем двором и рядом с прибывающими князьями не хотел показать себя беднее, чем они; таким образом из канцелярии меня отобрали в покои. Силезские князья из Рацибора и Освенцима должны были прибыть на свадьбу, ожидали и прочих достойных панов.

Наконец эти две тысячи рыцарей, так красиво вооружённые и наряженные, что на них, как на цветочки, можно было смотреть и смотреть, выехали за королевой. Мы все вышли на них поглядеть, и было на что. Каждый надел самое лучшее и дорогое, дабы покрасоваться перед немцами в Цешине; поэтому лошади были как можно более красивые, доспехи эмалированные и позолоченные, шишаки с разноцветными перьями, которые спадали на плечи, сбруя на конях была особенная, а хвосты, щиты были инкрустированы каменьями, колчаны — обшиты серебром и золотом, сабли сверкали от богатых ножен. Король мог смотреть на них с гордостью, потому что мало кто из монархов поставил бы две тысячи такой молодёжи, холоп в холопа.

Ехал с ними за королевой, хоть королём был недоволен, воевода Краковский, Ян из Тенчина, потому что он и другие из его рода, которого он был главой, держались с кардиналом. Тот никогда от службы не отказывался, потому что, как и воевода, был первый к ней обязан и не хотел дать себя опередить другим. С ним были Станислав Остророг и Пётр из Шамотул, Познаньский воевода, люди, как их звали, королевские, так как те всегда были с паном, и Ян из Тамова с женой, дабы была женщина в спутницы молодой пани.

Я хорошо помню те дни, которые предшествовали прибытию Елизаветы, которая позже так долго и счастливо жила с нашим паном, и я должен тут написать, что в то время, как было в обычае во всём искать пророчества, во всём видеть знаки будущего, у нас на епископском дворе духовные лица, астрологи сообщали самые грустные для королевского супружества гороскопы.

Кардинал, который не любил Казимира, также предвидел то, что ему желал.

И то правда, что всё как-то складывалось шиворот-навыворот, усложнялось, не шло. Королева была уже на границе и должна была вскоре прибыть, а в двух передних комнатах замка ещё не были выложены полы, в других штукатурка не высохла.

Никто на это, наверное, так не гневался и не жаловался, как старая королева-мать, Сонька. Эта пани всегда была склонна к гневу и очень вспыльчива, а когда речь шла о достоинстве её детей и рода, готова была пожертвовать что имела. Король Казимир переносил промедление по-своему, молча и терпеливо, пани мать кричала, бегала и обвиняла виновных и невиновных, что специально делали наперекор ей и сыну.

Полученную в Цешине молодую королеву везли через Пшчин, Освенцим и Скавину, и она уже ехала, когда из Кракова должны были послать к пану воеводе, чтобы ещё на три дня её в дороге задержали, потому что в замке было не готово.

А тут, плохим предсказателям на потеху, случилось ненастье, слякоть, ветер, как бы специально, чтобы испортить дороги, наполнить грязью город и у торжественного въезда отобрать всю праздничность.

Кардинал это также приписывал Божьему гневу на короля, который вмешивался в дела Церкви и присваивал себе власть над епископами.

Случилось так, как прогнозировали, потому что, когда в четверг, в день Св. Дороты, приехала юная королева, дождь лил как из ведра; навстречу ей выехал молодой король на коне, упряжь которого была вся украшена дорогими каменьями, блестела золотом и разноцветными украшениями, оценёнными в сорок тысяч золотых, он и дружина в парче, в шелках, корлева-мать в позолоченной карете. Дождь не прекращался ни на минуту, когда молодая королева пересаживалась в карету королевы-матери и когда потом медленно с процессией, с музыкой, при звуке труб и котлов, ехала в замок.

Всё промокло, размякло, а карета, хоть запряжённая восемью конями, иногда должна была останавливаться, так глубоко погружались колёса.

Король и двор, которому очень жаль было дорогих одежд, все ехали гневные, злые и грустные, а эта свадьба при дожде почти до отчаяния доводила старую пани.

Мы с кардиналом допоздна ждали молодую королеву в костёле на Вавеле; ждали и ждали, потому что кортеж, который должен был там остановиться в полдень, притащился по грязи лишь в приличные сумерки.

Сразу на следующий день разошёлся у нас слух, что будущая королева Елизавета была очень некрасивой, что король, увидев её, проявил к ней сильную неприязнь, даже матери пришлось его умолять, чтобы ей этого не объявлял и врагам радости не доставлял.

Правдой это было или нет, не знаю, но позже от тех, кто видел первые дни брака молодых, я слышал, что, хотя король сначала проявил к ней холодность, Элжбета своей весёлостью, произношением, обхождением так быстро смогла его очаровать, что он привязался к ней сердцем и душой.

Я смотрел потом на долгую их совместную жизнь и не знаю, встречал ли когда-нибудь двух людей настолько созданных друг для друга. Король имел доброе сердце и немало ума, но королеве следует признать, что не только ему не уступала, но умением обращаться с ним, понравиться намного его превосходила.

Вскоре её узнали люди. Пани, несмотря на молодость, была довольно умна и много знала; была некрасива, но мила, проницательна с людьми, быстра, обходилась с каждым так, что всех привлекала на свою сторону. Серьёзная, внимательная к себе, никогда с нахмуренным лицом ни королю, ни двору не показывалась. Лицо имела всегда ясное, мысль свободную, улыбку на устах, а чем мрачней выглядел обеспокоенный король, тем более весёлой она старалась быть, дабы прогнать с лица короля эти тучи.

Как я сказал, что этот брак поначалу не был удачным и был трудным, так вплоть до конца этих обрядов, пиров и торжеств постоянно что-то его мутило.

Когда дошло до коронации, а архиепископ с кардиналом, ни тот, ни другой уступать не хотели, решили, чтобы их обвенчал Капистран, а хотя бы и корону надел. Но это не могло быть. При бракосочетании не знающий языка монах должен был вызвать на помощь кардинала. Богослужения растянулись и коронация прошла только ночью.

Не говорю уже о тысяче более мелких невзгод и хлопот, которые встречали короля на каждом шагу. По нему не много можно было узнать, как всегда, он был с суровым и спокойным лицом, но люди на двор епископа приносили любой слух, зная, что кардинал этому будет радоваться.

А что Колек и Срока и иные насмехались над молодой пани, над её службой, над нарядами, над обычаями, этого бы я на воловьей шкуре не написал.

Я должен был слушать, кусая губы, когда моя любовь к королю становилась ещё сильней, от того, что видел, что его преследуют и почти угрожают.

Потому что кардинал, как был неприятелем, так им и остался, а чем больше он убеждался в том, что короля не осилит, тем запальчивей становился.

Однажды вечером, стоя у дверей на страже, я слышал, как он говорил Тенчинскому:

— Бог мне дал больше, чем я заслужил, дал мне милость свою для наивысшей церковной должности, на протяжение долгих лет посылал мне власть над покойным королём, сделал паном этого королевства и всё это сегодня на старость, у конца отравлено тем, что не могу избавиться от одного молокососа, которого я поднял на этот трон, и сегодня, униженный, я вынужден смотреть, как он правит по своему глупому желанию.

Воевода утешал его тем, что он достойно сражался, что не уступал, что победить не дал себя — но утешение было маленькое, потому что кардинал не только сам хотел властвовать, но семье своей, племянникам хотел обеспечить эту власть.

Из всего, что он говорил, можно было заключить, что, выступая так резко против короля, епископ Збышек имел целью довести его до потери терпения, до взрыва, до какого-нибудь дерзкого выступления против него и духовенства. Он рассчитывал на горячую кровь молодого пана, но ошибся, потому что Казимир пламенел и бледнел, как говорили люди, но сохранял такое хладнокровие, что им приводил кардинала в ярость.

В этом году решили принять пруссаков, идти на Пруссии, чему кардинал также был противником, и сопротивлялся изо всех сил напрасно.

Мало того, что сам королю становился помехой, но от неустанного побличного нарекания на короля, что Бог за него и грехи его преследует Польшу катастрофами, в умах людей это убеждение укоренилось.

Пришёл мор на скот, на людей, неурожай, голод, всё это сваливали на короля. Казимир был виноват во всём.

Уже с прибытия Капистрана в умах поднялось беспокойство, тревога охватила людей.

Святой муж, проповедуя на рынке Кракова, предсказал Польше, что на неё нападут турки, займут её, и что на этом самом рынке вскоре будут стоять верблюды. Недавний захват Константинополя, о котором рассказывали, потому что тогда много греков, которые видели этот штурм и благочестивую смерть Константина, разошлось по свету, бросал тревогу и на Польшу. Таким образом, и другие предрекали страшный конец и Божью месть. Набожный муж, Судзивой Судек, с великой горячностью духа молящийся перед образом Господней Муки, неожиданно имел страшные видения будущего, и пешком во власянице пошёл в Брест, где в то время был король, а там в костёле рядом с Казимиром по-польски говорил проповедь, не колеблясь делать королю упрёки, ругать его, как самого виноватого, и обещая ему жестокое Божье возмездие, а с ним всей стране.

Он угрожал не только пану, но и его потомству, а эта проповедь, когда разошлась по стране, потому что муж был благочестив, подняла людей против короля.

Казалось, что так притесняемый и преследуемый, Казимир уступит, особенно, что всегда был набожным и богобоязненным, всё-таки ничего не изменилось. Судзивой Судек вернулся в Краков, оплакивая его твёрдость.

Кардинал Збышек, всё больше чувствуя, что сломить упорство Казимира не сможет, хотя тому в Пруссии не везло и намечалась долгая война, начал болеть, недомогая и теряя силы. Даже дурачества Колки и Сроки его не забавляли, сидел задумчивый, словно не слышал, что делалось вокруг.

Как бы специально, чтобы его больше раздражить, король евреям, которые тогда просили подтвердить бывшие свои привилегии, и, как говорили, предложили за это существенный подарок, действительно, прежние их вольности приказал заново запечатать.

Итак, на него за это снова поднялся шум и предсказывали Божью месть.

В Великий пост, как часто это делал, кардинал привык от суеты удаляться на богослужения и проводить какое-то время в более тихом Сандомире, так и теперь туда выбрался. Он брал с собой обычно небольшой двор, и я надеялся, что меня минует это путешествие, о чём я просил Господа Бога. Случилось иначе.

Я очень встревожился, когда старый Долива, послав за мной, отчётливо мне объявил, что была воля самого кардинала, чтобы я ехал в Сандомир.

Меня не без причины охватил страх, потому что мне была обещана семинария в Сандомире. Следовательно, если меня туда везли, я думал, что не для чего иного, только, чтобы запереть и вунудить сменить одежду. Ни болезнью, ничем на свете от такого конкретного приказа отказаться было невозможно.

Я должен был быть послушным, но в духе себе сказал, что, когда придёт необходимость, скорее убегу в свет, чем дам себя запереть в неволе.

Где я мог приютиться, я не знал сам. Хотя бы в Вильне, на дворе короля, который бы, может, не отказал мне в своей опеке. Впрочем, свет был широк, а в узелке, зашитом на груди, я имел те десять штук золота, которое мне выдавали таким великим скарбом, словно на всю жизнь хотели обеспечить.

Когда мы выехали из Кракова, маленькими днями, по плохим дорогам в Сандомир, появились препятствия, а так как тогда на малейшую вещь обращали внимание, видя в ней какой-то прогноз, так и перед этим путешествием было достаточно несчастливых предзнаменований. Когда карета епископа выехала из ворот двора, одна лошадь упала, а задние колёса, зацепившись за порог, остановили карету, так что люди её должны были поднимать. Дальше во время поездки все видели, что стая воронов постоянно летела по правую нашу руку и как бы сопровождала, крича, кортеж.

Кардинал в дороге был молчалив и недомогал. В Сандомир мы прибыли на день позже назначенного, потому что в карете порвались ремни, поломалось колесо.

Оттого, что я никогда там не бывал, города и околицы не знал и не видел, Сандомир мне показался невыразимо грустным и пустым. Чуть отдохнув, мы стали готовиться к пасхальной исповеди, ибо до вербного воскресенья оставалась только одна неделя.

Больше времени уходило на Божьей службе, чем на служении кардиналу, который также почти весь день проводил в костёле. С утра месса за мессой шли до полудня. Потом песнопений и вечерни хватало до вечера.

Ксендз-епископ, хоть явно страдающий, грустный, слабый, не освобождал себя от костёла. Вставал с утра на молитву и продолжал её до ночи, перед Вербным воскресеньем он, однако, занемог так, что позванный доктор велел ему оставаться в кровати. Силы его вдруг оставляли.

До последней минуты он, однако же, не пренебрегал своими капелланскими обязанностями. Месса совершалась в другой комнате, так что он мог слушать её со своего ложа. Послали за племянником и братом, дали знать в Краков.

Лекарь молчал, но по лицу его можно было прочесть, что встревожился. Сам возраст и великие труды, какие предпринимал ксендз Збышек, исчерпали силы.

Он уже не вставал с ложа, когда Долива по отчётливому приказу пана привёл меня к нему. Я шёл как на казнь. Он повернулся ко мне, долго смотрел и произнёс изменившемся голосом:

— Я привёз тебя сюда, дабы ты вошёл в духовную школу и надел облачение. Ты сирота, без отца и матери, не сделаешь ничего лучше, а должен Бога благодарить, что тебя к себе призывает. Что на свете лучшего может тебя ожидать? В опеку тебя отдаю, учись и молись.

Говоря это и не желая слушать, хотел ли я что ответить, он поднял руку, благословил и, видимо, дал знак Доливе, потому что тот сразу же взял меня под руку и увёл. Только за порогом у меня брызнули слёзы.

Долива сначала хотел отвести меня к регенту, но, целуя его руки и прося, я выхлопотал, чтобы до Пасхи остался при дворе, на что, хоть неохотно, он в конце концов дал согласие.

Мне не оставалось ничего другого, кроме побега, и я принял сильнейшее решение сбежать.

Тем временем готовили похороны умершего Конецпольского, люди и духовенство были ими заняты, болезнь кардинала также беспокоила и занимала. Мало обращали на нас внимания.

Я высматривал и обдумывал средства, как бы выскользнуть отсюда незамеченным и уйти от погони, которую обязательно должны были за мной послать. Я не знал ни людей, ни страны, не имел ни малейшего опыта. Нужно было поручить себя Богу.

В Вербное воскресение кардинал заболел сильнее, показалась явная опасность. В понедельник не улучшилось, напротив, доктор сказал, что приближается последний час.

Во вторник после Вербного воскресения, когда мы были в костёле, и как раз пели пассию, я заметил нескольких входящих, что были при кардинале; они быстро взяли из ризницы крест и подсвечник и живо что-то между собой шептали.

В костёле, где мы стояли, из уст в уста передавали друг другу: кардинал умер.

Когда я это услышал, зазвучало оно в моих ушах, как приговор, выданный мне. Никогда более удобного для бегства случая не могло бы мне подвернуться, как в то время, как все, занятые приготовлением к погребению, и как бы оглушённые великим горем, не имели времени обращать на меня внимание.

Упав перед большим алтарём на колени, горячо помолившись Богу и поплакав над своей судьбой, я выскользнул из костёла через ризницу и пошёл прямо к избе, которую мы занимали втроём.

Тут, набросив на себя только одну епанчу, не взяв другой одежды, потому что боялся обременять себя, среди замешательства и шума, какой возник во дворе, потому что уже стали набиваться люди, услышав, что били в погребальные колокола, я выскользнул на улицу и, сам вовсе не ведая, куда иду, пустился в город. Не скоро я остыл настолько, что смог собраться с мыслями.

Пешком побег казался мне ещё более трудным, чем если бы я имел коня, но для него нужны были какие-нибудь сёдла и уздечки, а потом кормить его также по дороге. Я охотно бы достал втихаря, чтобы моего скарба не показывать, одну или две штуки золота и решился на покупку коня, но цены его не знал, не ведал, где его найти.

Когда я так поспешно шёл по улице, мне навязался мещанин, человек пожилой, с палкой, с вопросом, не в замок ли я иду.

Я отвечал утвердительно.

— Правда, что кардинал умер? — воскликнул он, приступая ко мне.

Мне блеснула какая-то мысль и я быстро ответил:

— Да, и я как раз послан в Краков с этой ведомостью, но ни коней, ни подвода мне не дали, и искать их должен. За нанятую подводу я бы заплатил, но мне её нужно очень спешно…

Старик обернулся и, кивнув мне, сказал:

— Пойдём со мной.

Так, отважившись на ложь, дальше я уже пробивался ею, не обращая внимания на то, что, если бы я даже достал подводу до Кракова, на большом тракте меня легко могут схватить. Но моя глупая голова закружилась.

Свернув в другую улочку, мещанин привёл меня к усадебке, громко крича во дворе:

— Хромой! Хромой!

Из конюшни на этот голос вышел маленький человек, с коротко остриженной головой, хромая на одну ногу. Лицо имел пятнистое, недоброе, глаза — неспокойные и отвисшую губу, которая делала его ужасно отвратительным.

Мой мещанин начал говорить о подводе, а я только одно повторять. Я ссылался на то, что сразу нужно было сообщить о смерти епископа.

Хромой тем временем хвалил своих коней, и сказал, что на них без отдыха готов по самой плохой дороге пять миль сделать.

— На тракте, — сказал он, — земля сырая, я не дурак, чтобы по нему ехать. Мы двинемся малыми тропками, которые я знаю, где ещё держится заморозок и дорога твёрдая. Не заметите, как мигом мы будем в Кракове.

Дошло до торга, а я цены на подводы вовсе не знал. Попробовал только её снизить. Мой мещанин вмешался, как посредник, я согласился на то, что он решил, а затем приказал запрягать.

Я имел несколько белых грошей, которых дал задаток. Сразу выкатили повозку и Хромой взялся её смазывать, а я под предлогом, что был измучен ночным бдением, постелив себе сена, бросился на повозку, покрылся епанчой… и ждал уже, что Бог даст.

Затем мой хромой вывел пару коней и, чуть подождав, мы двинулись.

Когда я очутился в поле, на тракте, почти один, на Божьей милости, я не знал, радоваться ли, тревожиться или отчаиваться. Хромой погонял, я, хоть лежал, сон меня вовсе не брал. Поначалу нас объезжали возы, люди, всадники, а, так как в голове я имел погоню и жестокий страх, я прижимался к телеге, чтобы меня как можно меньше было видно.

Это был напрасный страх, потому что, как я узнал позже, моего побега не заметили вплоть до поздней ночи, когда и богослужение закончилось, и постный ужин, на котором меня не было.

И даже, когда кричали, звали и искали меня напрасно; думали, что я заблудился где-то в местечке, зайдя туда, не допуская даже, что я мог убежать. Один Долива, как мне говорили, многозначительно качал головой, но, как если бы не имел избыточной охоты преследовать меня, не говорил ничего.

Хромой тем временем объездными дорогами вёз меня в Краков, и первые три мили кони шли довольно резво, но, утомив их, мы были вынуждены дать им попастись, а дальше, хоть возница кричал, погонял, много обещал, мы тащились очень медленно.

Он обвинял эту дорогу и время года, потому что, по его мнению, кони всегда были очень слабы весной, из-за того, что ленились, и люди также слабели в эти месяцы, для чего им пускали кровь.

Ехал он медленно, но зато говорил много и, если бы я слушал, многому мог бы научиться от него, но в голове у меня было что-то иное.

Я сказал — до Кракова, а только теперь я подумал: куда я там пойду? Что буду делать? Как я спрячусь? Кто меня примет?

Словно какой-то внутренний голос тогда шепнул мне, чтобы я направился к королевскому двору и под опеку пана. Если не сам, то через Гайдиса я мог напомнить о себе, а готов был хотя бы в конюшнях при королевских лошадях служить, чем насильно стать клириком, чтобы исчезла у меня всякая надежда отыскать родителей.

Я хорошо знал, что, надев духовное облачение, приняв послушничество, уже не буду сам себе господин. В конце концов, почему я это делал, что меня подталкивало? Я сам, по-видимому, толком тогда не знал. Это было решение Провидения и моей судьбы.

Тех различных историй, что я наслушался от Хромого, потому что его рот не закрывался, сегодня не вспомню, знаю только, что дорога мне выдалась смертельно долгой, с этими лошадьми, что должны были быть такими неутомимыми, а потом каждую минуту нужно было из-за них останавливаться, то, чтобы что-то исправить, то напоить, то, чтобы отдохнули, то накормить, то, чтобы какое сомнение в упряже понять.

Наконец показался Краков, — слава Богу! — и я сложил руки для молитвы. Мне казалось, что я уже спасён.

Хромой заехал на постоялый двор на Клепаре, где обычно останавливался, и тут мне пришлось ему заплатить, и из того золота, которое было отдельно приготовлено, мало что осталось.

Мы прибыли поздним вечером, так что я сомневался, найду ли открытыми замковые ворота. Поэтому я переночевал на постоялом дворе в телеге, а как наступил день, прежде чем в городе началось движение, я вышел, решив направиться прямиком в замок к Гайдису.

Улицы ещё едва начинали оживляться, когда, пройдя ворота, я сначала зашёл в костёл, чтобы поблагодарить Бога и просить его об опеке.

Я знал, что в ту пору ксендзы и викарии, которые в замке не жили, обычно отправлялись на богослужение; я должен был усердно оглядываться, чтобы меня никто из них не увидел и заранее не выдал. Пройти ворота удалось удачно и я направился прямо к конюшням, но с бьющимся сердцем, потому что не был уверен, найду ли Гайдиса.

Некоторые меня там уже знали и от них я проведал, что Гайдис и правда был на месте, но уже несколько дней лежал больной и плохо ему предсказывали. Мне указали маленькую тёмную комнату, где на сене, обвязанный войлоком, побледневший и изнурённый, стонал бедняга.

Узнав меня, он задвигался с великой радостью. В то время, когда на его лицо упал свет от двери, я испугался, увидев его таким изменившимся, что едва узнал его. Он был жёлтый, как воск, кожа его сморщилась и глаза только страшно поблёскивали. Не давая мне говорить, он, как в горячке, начал рассказывать, как был несчастлив, как ему пришлось болеть среди чужих, а может, и умереть. Плакал по своей Литве и Вильне, по усадебке, а тут ему всё казалось плохим: воздух, хлеб, вода, люди. Говорил, что если бы мог туда вернуться, наверняка бы выздоровел.

Не скоро он позволил мне заговорить и в свою очередь рассказать, что со мной произошло. Он очень испугался и заломил руки. Встать и идти просить со мной к королю он не мог и думать, потому что на ногах не держался, использовать кого-нибудь посредником, как он сказал, было нельзя, что он сам должен был говорить о том с паном.

— Нужно ждать, — докончил он, вздыхая. — Ежели Бог даст, что он зайдёт сюда посмотреть на коней и конюшню, потому что каждый день ходит к своим собакам, может, дотащусь до двери. Тем временем сиди тут и жди, нет другого выхода.

Таким образом, я остался на услугах при больном, и в его комнате положил себе соломы, на что никто не обратил внимания. При кое-каком надзоре, когда было кому принести воды, тёплой пищи, поправить постель, тепло укрыть, Гайдису сделалось лучше. И то, наверное, помогло, что мог с кем-то поговорить о Литве, потому что теперь только о ней думал, и просил Бога, чтобы тут не умирать.

После моего путешествия и страха, какой испытал, два дня я лежал у Гайдиса, как колода, когда он во мне не нуждался.

Короля как-то не было видно. Правда, он ходил смотреть своих охотничьих собак, потому что очень их любил, а в нашу конюшню не входил.

Я уже думал, что придётся самому решиться заступить ему дорогу, пасть к ногам и просить, чтобы взял меня в свою опеку, пока на четвёртый день Гайдис, который хорошо знал его голос, услышав, вскочил и подбежал к дверям в самую минуту, когда подходил король.

Увидев его так жестоко измученным, король остановился. Гайдис поплёся к нему и из последних сил начал что-то быстро говорить, кланяясь до колен. Достойный человек просил так за меня. Из-за двери я заметил, как Казимир сильно зарумянился, задумался, пожал плечами — стоял, как бы неуверенный, что решить. Наконец махнул рукой.

— Где он? — спросил король.

Гайдис позвал меня. Я подбежал, плача, к его ногам. Он не дал мне говорить, лицо приняло суровое выражение.

— Пойдём со мной! — сказал он коротко.

По дороге от конюшен к замку король кивнул стоявшему в воротах слуге.

— Бурчака мне сюда дай! — воскликнул он.

Мы остановились посерёдке двора, король, равнодушно оглядываясь вокруг, я за ним.

Из замка выбежал мужчина с седой головой, старший над покоёвыми короля, Бурчак, с красным лицом, которое дивно контрастировало с серебряными волосами.

Король указал ему на меня.

— Возьмёшь этого мальчика, — сказал он, — к моим слугам, под особую опеку. Он сирота, отец которого мне некогда служил.

Бурчак поклонился.

— Не дай его обидеть, — добавил король, — помни.

Бурчак спросил наполовину меня, наполовину как бы королевское желание, под каким именем меня записать.

Пан повернулся ко мне.

— Яшко меня звали, — пробормотал я, — больше не знаю.

На этом кончилось, потому что король уже, словно ему этого было достаточно, отвернулся, а Бурчак потянул меня с собой.

Меня вписали в реестр, дав имя Орфана, что должно было означать сироту.

Каковы были мои начинания в придворной службе, описывать не стоит. Человек везде, прежде чем с ним освоятся и прежде чем он привыкнет к людям, должен много пережить; также было и со мной.

Мальчики на службе короля, которые уже раньше были на дворе и знали повадки, велели мне окупить себя разными услугами по отношению к ним. Поначалу даже шло тяжело, но когда Бурчак пару раз за меня заступился, а король бросил доброе слово, это постепенно наладилось.

С королём, а иногда и с молодой королевой мы ходили в костёл, где меня клирики и ксендзы из дворца епископа узнали. Мой побег был уже разглашён, а когда оказалось, что я был принят ко двору, не понимали, как это произошло. Бояться было уже нечего. Кардинал умер, никому, как мне казалось, дела не было, где я буду пребывать и размещусь. Поэтому я мог мечтать, что позже стану оруженосцем у рыцарей, к которым тогда тянулось моё сердце.

На панском дворе я мог лучше ко всему присмотреться, на что раньше поглядывал издалека и знал больше по слуху, чем по собственному суждению.

Мне казалось, что со смертью кардинала окончится эта война, которую он вёл против короля, но его дух, который так долго предводительствовал костёлом, пережил его. Тенчинские, Мелштынские, многие из панов, много прелатов и каноников так же непреклонно, недоверчиво и непримиримо выступали, как при жизни епископа Збышка. Олесницкие, родня его, соединённая с ними многими узами, примириться не хотели.

Король так же, как в Гнезне и Пжемысли, велел выбирать епископов по своему усмотрению, и после смерти кардинала также послал в краковский капитул, чтобы выбрали Стжепинского. Так и случилось, но в этом Казимир разочаровался.

Если бы и более смелый, чем он, после кардинала получил Краковское епископство, ему было бы тяжело его поднимать. Капитул был Збышковский, сопротивление в нём уже стало пороком. Епископ не мог себе проложить новых дорог. Поэтому немного позже, когда король от всех костёлов потребовал серебро на войну против пруссаков, Стжепинский, хоть, может, дал бы его, как другие, должен был сопротивляться, стоял твёрдо и выдать серебро отказался.

Само же это королевское требование, чтобы костёл и духовенство способствовали обороне страны, создало ему только новых неприятелей. Уже вошло в обычай всё сваливать на короля, обвинять его в каждом поражении и, что случалось плохого, приписывать ему.

После смерти кардинала колокол, называемый Збышком, сорвался и упал, это сразу приняли за знак Божьей мести, а когда потом тот пожар, что начался в доме оружейника Томаша, обратил в пепел улицы Гродскую и Канонную, костёлы Св. Петра, Св. Енджея, Св. Марцина и Св. Магдалены, коллегиум юристов и более ста домов, — говорили, что король был в этом виноват, потому что дал привилегии евреям.

Во время этого пожара и у нас в замке был немалый страх, так как горело сильно, а ветер нёс на замок сорванные остатки крыш, и нужно было быть очень бдительным, чтобы защитить деревянные здания, от которых занялись бы другие.

Трудно описать и рассказать, на что я насмотрелся в те времена, и как много пережил молодой король, и с какой он силой духа и терпением всё преодолевал, никогда не жалуясь. Он имел при себе маленькую кучку верных, которая шла, послушная ему, туда, куда он указывал, но против него могущественных панов, рыцарства, духовных лиц было гораздо больше.

Поддержкой и утешением для него была именно та женщина, о которой во время свадьбы разгласили, что не понравилась королю, и он жаловался, что ему её сосватали. Нужно было видеть, как она умела, не раздражая его, не терзая никого, утешать, веселить, добавляя отваги и оказывая некое влияние на его ум.

Когда мы с королём не раз путешествовали, ездили на собрания шляхты в Пиотрков, в Брест, в Литву, и там поили его желчью и уксусом, аж жалость брала, тогда к нему присоединялась королева и добавляла ему надежду своим мужеством, к нему возвращалось более весёлое расположение. Женщина была, может, более знающей, чем многие клирики, жадно читала книги, любила разговаривать с мудрыми людьми, а имела такой дар привлекать к себе всех, что врагов у неё не было.

Внешне в дела страны она совсем не вмешивалась, не говорила о них, хотя, видимо, её молчание больше значило, чем уговоры и просьбы старой королевы-матери. Ибо та не давала сыну покоя, горячо всё принимая к сердцу, собирая всякие слухи, подозревая людей, пробуждая тревоги, то склоняя к согласию, то к мести. Такой имела ум и горячую кровь, которые ей никогда не давали покоя. А поскольку в своё время она много делала и даже кардинала умела склонить на свою сторону, ей казалось, что и теперь должна руководить королём. Казимир уважал её и слушал, когда мог, но был он такой человек, которого против его убеждений никто не толкал. Промолчал, а своё сделал.

Гораздо более ловкая молодая королева знала, что можно и нужно, а, так как любила мужа, разделяла его мысли.

Король ни одного дня никогда не бездельничал, а если хотел отдохнуть, сразу ехал на охоту, потому что её очень любил. Милее всего ему было, когда мог попасть в Литву, но завистливые поляки его сразу оттуда отзывали. Вырывали его себе, потому что Литва уже жаловалась, что он слишком много отдавал себя Польше, а там находили, что слишком мало.

В этом году после съезда в Корчине, когда мы с королём и королевой ехали в Литву, пришла новость, что в Венгрии умер благочестивый муж Иоанн Капистран, по которому было великое горе, но его сразу провозгласили святым.

В Кракове на короля бросили новую клевету за дело, в которое он вовсе не вмешивался. Миколай из Турска, которого прозывали Краковским схоластиком, со своим двоюродным братом Миколаем из Гнойник, также каноником, вступили в конфликт с местными купцами. Мещане утверждали, что они себе тайно присвоили бархат и кое-какие деньги.

Дело получило огласку. Мещане, зная, может, что король был в войне с духовными лицами, больше себе позволяли, чем когда-либо. Это может быть. Угрожали этим духовным лицам, а вместо того чтобы направиться с ними к духовному суду, решили обоих обвинённых схватить.

Оба эти Миколая, пребывающие в монастыре св. Франциска, прослышав о том, сбежали. Начали их искать, выслеживать и 15 февраля, в понедельник, схватив в укрытии, публично привели в ратушу. Наглые судьи их, не обращая внимания на сан и одежду, отдали их на пытки, пока они не признались в присвоении денег и бархата.

Узнал капитул, учинили ужасное насилие, чтобы их найти. Короля в городе не было. Мещане не хотели слушать посланцев капитула. Отделались от них не тем, не этим.

Никто не думал, что они совершат акт правосудия. Тем временем, когда капитул кричит и протестует, советники на следующее утро приказали вывести обоих к Флорианским воротам, а палачу их обезглавить и там же на месте похоронить.

Никогда я не видел такого возмущённого города, как в тот день, когда это происходило. Дерзость мещан была беспримерной, поэтому думали, что король сам приказал обезглавить виновников, хотя он в это дело не вмешивался, а мещане так быстро собрались, что времени не было что-то предпринять.

Никто также не допускал, что они на это решатся.

Едва это случилось, под вечер уже все костёлы в городе епископ приказал закрыть, опечатать, колокола умолкли, богослужение прекратилось. На советников, магистрат и мещан наложили интердикт. Только тогда они сообразили, остыв, что совершили большое преступление и что духовенство следовало простить. Особенно набожные женщины, больные, к которым нельзя было пригласить исповедника, начали жаловаться; ни крестины совершить, ни свадьба, ни похоронить было невозможно.

Город принял труарный вид. Когда потом вернулся король и советники пошли к нему с просьбой, чтобы вступился за них, он сказал им коротко:

— Вы сами этого пива наварили, должны его выпить. Я как о том вовсе не ведал, так и ведать не хочу. Я знаю, что меня также обвиняют в вашем пособничестве, не хочу, чтобы эта клевета подтвердилась.

Итак, мещане должны были сами идти к епископу, но тот с ними говорить не хотел. Только спустя какое-то время, в пост, когда советники заручились поддержкой панов и короля, а духовных лиц уговорили и показали покаяние, интердикт сняли и костёлы открыли.

В тот день, несмотря на пост, радость была великая, и все святыни были наполнены людом.

Под конец года мы с королём и королевой ехали в Литву, уже после рождения первого сына Казимира, с приходом которого на свет была великая радость.

Более красивого ребёнка, как говорили все, людские глаза не видели, а предсказатели, которые сразу пророчили из того, в каком знаке и конъюктурах он родился, говорили, что должен был счастливо править многими краями, что отчасти подтвердилось. Дали ему имя Владислава, как по деду, так и по брату.

Отправив на Литву короля, когда он должен был ехать в Гданьск, нас, двор свой, он отправил назад в Краков.

Я был так счастлив, что отвёз выздоравливающего Гайдиса и снова увидел ту усадебку, в которой прошло моё детство. Оно так живо встало перед моими глазами и та мать, которая меня там ребёнком прижимала к своему лону, что я с Гайдисом чуть ли не каждый день говорил о ней, утверждая, что, если она жива, не могла отказаться от любви к ребёнку и, верно, обо мне вспомнит.

Я помню, что старик, покачивая головой, тогда ответил мне:

— Ты в этом разочаруешься. Ничего я не знаю, но, если жива, она больше тебя сейчас, может, боится и рада бы избавиться, чем думает любить. Но ты этого понять не можешь. Я только скажу тебе, чтобы ты никогда её не искал и не спрашивал о ней… Даже материнская любовь может перемениться в ненависть.

Не чувствуя себя ни в чём виноватым, я крикнул, что этого быть не может, а не предчувствовал того, что вскоре со мной должно было произойти.

Тут с грустью и болью приходиться мне приступить к рассказу о периоде моей жизни, который, если бы не был правдивым, показался бы мне самому не похожим на правду. Однако всё то, что пишу о тех временах, не только не вымышлено, но сегодня в моей памяти рисуется слабей, чем было.

Отправив из Вильна часть двора, король нас также, нескольких слуг, выслал с Бурчаком. Возвращаться нам срочности не было, поэтому мы тянулись малыми днями, иногда приостанавливаясь и отдыхая. А так как Бурчак вовсе суров к нам не был, наши же молодые головы кружились, всю дорогу мы проделали так весело, радостно, в прекрасную пору, что удовольствием было о ней вспоминать, а когда мы приблизились к Кракову, сердце почти сжалось.

В замке мы нашли сильное запустение; делать было нечего, мы могли играть во дворе, гоняясь, кидая копьё, стреляя из лука, пробуя коней и проказничали.

Бурчак тогда и в город нас пускал, с тем только, чтобы возвратились, прежде чем запрут ворота, чем я воспользовался, навещая моих знакомых, иногда заходя к ксендзу Яну, потому что любил его как отца.

Однажды, когда я возвращался в замок уже под вечер, гляжу, навстречу мне идёт Слизиак, которого из-за медвежьей щетины я бы и в аду узнал, а чувствовал к нему отвращение. Я был бы рад его избежать и обойти, но, увидев меня, он пошёл мне навстречу.

— Я вас уже в замке искал, — отозвался он, приветствуя меня и присматриваясь ко мне.

— Благодарю вас за это, — сказал я весело, — ежели вы хотели узнать, как я поживаю, могу вам похвалиться, что, благодарение Богу, я попал на двор наилучшего пана и имею немного его расположения.

Слизиак, нахмурившись, начал меня расспрашивать, а я так был глуп, что, хвалясь, рассказал ему всё, очень гордясь тем, что король оказывал мне особенную милость.

Я ещё не докончил повествования, когда в замке начали трубить закрытие ворот; таким образом, попрощавшись с ним, я живо убежал.

На следующий день как-то под вечер Слизиак притащился ко мне в замок. Он уселся, заболтался и когда уже опускались сумерки, начал меня уговаривать проводить его до постоялого двора и выпить с ним подслащённого вина.

Он был так навязчив и настойчив, что я наконец согласился на это, не обращая внимания на поздний час.

Мы вышли в город к какому-то постоялому двору аж на Клепаре, прибыв в который, я заметил только, что стояла одна запряжённая крытая карета, а кони были осёдланы, словно Слизиак собирался ночью в дорогу.

Мы вошли в комнату, где нам, действительно, подали подслащённого вина в двух кубках. Хоть я чувствовал в нём сладость, но смешанную с каким-то таким привкусом, что оно не шло мне в горло. Слизиак пил и меня непременно вынуждал. Я быстро осушил свой кубок, он налил мне другой.

Я ещё не допил его, когда почувствовал какое-то головокружение и сонливость, мне прямо стыдно сделалось. Я тёр руками лицо, силой открывал глаза, они странно у меня склеивались. Наконец я полностью потерял сознание и уже не знал, что со мной делалось. Я уснул каким-то каменным сном.

Когда я снова начал приходить в себя, то, что я ощущал, мне показалось странным; я чувствовал, что лежу в кровати, а она переваливается со мной в разные стороны. Я с трудом приоткрыл веки, вокруг царила темнота. Я хотел поднять руки и почувствовал, что они были крепко связаны.

Меня охватил невероятный страх, я не знал ни что со мной делается, ни где я нахожусь. Я не мог вспомнить, как там оказался. Медленно приходя в сознание, я понял, что меня везли связанным на повозке и рот был завязан так, чтобы я мог только дышать, не кричать.

Отовсюду плотно закрытая повозка не позволяла ничего увидеть, при мне никого не было. Я слышал только топот нескольких коней, которые, казалось, шли тут же, окружая повозку.

Я припоминал, всё сильнее чувствуя жестокую головную боль, как этот недостойный Слизиак вытянул меня из замка в свой постоялый двор и напоил вином.

Что со мной потом учинил, и для чего связал и вёз — этого я понять не мог. Я был уверен, что меня везли на смерть — чтобы избавиться… и пришли на ум прогнозы старых Гайдисов.

Отваги и силы, чтобы спастись, мне было не занимать, но, попробовав разорвать верёвки, я убедился, что этого не сумею. Я, может, мог бы их зубами разгрысть, но рот был завязан. Я хотел крикнуть, но платок заглушал мой голос.

Как давно меня вывезли из Кракова и как долго продолжалось это путешествие — я понятия не имел. Через шкуры, которые со всех сторон закрывали воз, пробивался очень бледный, как бы вечерний или утренний, свет. Голова у меня болела и была тяжёлой, но сон меня уже не брал, а из глаз лились слёзы.

Через некоторое время воз остановился, шкуры немного раздвинулись, до меня дошёл свежий воздух и голова в железном шлеме нагнулась надо мной. Это был не Слизиак, но человек совсем мне незнакомый. Увидев, что глаза мои открыты, а лицо распухло от крови, он погрозил мне сначала нахмуренными бровями, а потом вынул мне изо рта платок.

— Молчать, — сказал он грозно, — а не то убью тебя.

Я закричал, прося воды, но голос у меня был так слаб, что он едва услышал. Он снова задвинул шкуры, повторив мне, чтобы молчал, и ушёл. Вскоре он вернулся с кубком воды и напоил меня, не развязывая. Я начал стонать и жаловаться — он велел молчать. Сжалившись, однако, он развязал мне на руках верёвки.

Повозка остановилась, кони пошли пастись. Мне казалось, что было утро. Несколько человек крутилось вокруг, я слышал ржание коней.

Спустя некоторое время тот же, который подавал мне воду, вернулся, посмотрел снова на меня и спросил, не хочу ли я есть. Я вовсе о еде не думал, чувствовал себя больным и уставшим, не понимая, что произошло со мной и что меня ждало.

Я стал его спрашивать, но он скоро замкрыл мне рот, приказав молчать и угрожая.

После короткого отдыха я услышал, как снова запрягали коней; повозка двинулась. Мы ехали так весь следующий день, а я от усталости, страха и грусти чувствовал себя таким больным, что под вечер потерял сознание. Я припоминаю только, что вокруг меня кружили люди, развязали, положили удобней, что-то мне говорили, поили водой, поднимали голову, которая страшно болела, и наконец один из них, сев в повозку, должен был меня держать, потому что я метался в горячке и вырывался.

Как сквозь сон я видел незнакомые усатые лица, каких-то людей, потом помню только темноту и сильную боль.

Когда я начал приходить в себя и, открыв глаза, мог понять, что со мной делалось, я оказался на кровати в маленькой сводчатой комнате. Старая женщина с прялкой в руках, прядя и дремля, сидела подле меня.

Комната, в которой я находился, достаточно чистая, окружённая лавками, имела в кирпичных стенах множество шкафов и полок. Рядом с моей кроватью был стол, а на нём миски, кубки и горшки. Напротив я заметил несколько лестниц, идущих наверх к двери, глубоко посаженной в стену. Одно зарешечённое окно, которое находилось высоко, впускало свет. Вокруг была могильная тишина, только веретино в руках старушки, сидящей при мне, минутами ворчало.

Понемногу в голове начало проясняться, я что-то припомнил… похищение, дорога, Краков. Я сильно вздохнул.

Тут же баба, сидящая при мне, отставила кудель, взяла кубок и хотела меня поить — но я отпихнул напиток.

Нагнувшись, она долго присматривалась ко мне, что-то бормоча. Через какое-то время спросила, не чувствую ли я голода. Я сам ещё не знал в этом пробуждении, чего мне было нужно для жизни.

Я начал с вопроса, где я был, что со мной делалось; потому что это было наиболее важно. Она не дала мне ничего говорить, а отвечать вовсе не хотела. Она поочерёдно подала кубок, принесла с печки в углу миску с мясной полевкой и хлеб, показывая мне их, а, видя, что я ничего не хочу, села спокойно прясть, не спуская с меня глаз.

После короткого раздумья, однако, поставив кудель, она взобралась по лестнице к двери и вышла, закрывая её за собой. Оставшись один, я смелее начал рассматривать комнату, попробовал немного подняться, но был так слаб и болен, что сразу упал назад на кровать.

Баба через некоторое время воротилась и пришла искушать меня снова едой, так что, в конце концов, я выпил немного полевки, что меня подкрепило; но потом сон напал снова, и не знаю, как долго я спал.

Мне казалось, что во время этого сна надо мной шептались и склонялись, но проснуться я не мог.

Не скоро я открыл глаза, чувствуя себя немного более сильным и голодным. Старая баба, обёрнутая в тряпьё, сидя неподалёку, спала в углу, а при ней стоял горшочек с ложкой. Через открытое окно входил свежий воздух и весёлый луч солнца. За ним я слышал щебетание птичек.

Я поднялся на ложе. Затем и старуха пробудилась, протёрла глаза, и, увидев меня сидящим, поспешно подошла. Я уже не отпирался теперь от еды и принял миску, мне поданную, с полевкой, и немного мяса. Хлеб также мне был по вкусу.

Старуха поласкала меня по голове, указала, чтобы лежал, и на мои несколько вопросов отвечала только непонятным бормотанием. Силы мои теперь возвращались словно чудом, но страшное бспокойство и неизвестность моей участи мучили.

Ни этого дня, ни следующего, кроме старухи, которая за мной присмаривала, никто не приходил. От бабы ничего узнать было нельзя. Служила, поила, кормила, бдила — но на вопросы отворачивала голову и нетерпеливо наказывала молчать.

После этих двух дней я пожелал встать с кровати. Баба была не против, сама же вышла прочь, и я слышал, как дверь за собой закрыла на замок. Я поспешно оделся, желая выглянуть в окно, чтобы сделать вывод, где находился — окно, однако, находилось так высоко, что я не мог до него достать. Комната, хоть не так была бедна, как тюрьма, но производила на меня впечатление тюрьмы.

За что меня тут закрыли? Как долго это могло продолжаться? Один Бог знал. Я сел плакать на лестнице, ведущей к запертой двери, когда та отворилась и в ней показался Слизиак.

Я встал, пропуская его, и бросился к нему с плачем.

— Что же ты со мной сделал? За что ты невольником меня учинил? В чём я виноват?

В этом гневе я даже начал ему угрожать:

— Ты не знаешь, что сам король меня опекал, что я был у него в большой милости. Меня будут искать и не пройдёт это безнаказанно.

Слизиак слушал мои упрёки вполне спокойно.

— Гм, — сказал он, — ты себе сам этого наварил, ты сам. Больше тебе не скажу, потому что ко мне это не относится. Я слуга, делаю то, что мне приказано. Не возмущайся напрасно и не срывайся, потому что это тебе не поможет. Ты должен сидеть тут, такова твоя доля.

А через минуту насмешливо добавил, как бы наполовину сам себе:

— Кто это знает? Может, именно потому, что король к тебе милостив, тебя постигла эта неволя. Сиди и не вырывайся напрасно, потому что выйти не сможешь. Стены толстые.

Я начал плакать, бросившись на лавку. Это ничуть не помогло, Слизиак равнодушно посмотрел и повторил:

— Глупый!

Наконец он вышел, но за собой не закрыл дверь.

Заметив это, едва он имел время отдалиться, я бросился к ней. Она отворилась. За ней был полутёмный коридор с маленькими окошками, как стрельницы, а рядом с комнатой, в которой сидел я, две похожие на мою. Выход из коридора я нашёл запертым и это мне объяснило, почему мою дверь Слизиак не закрыл на ключ.

Из этих комнат, таких же сводчатых, как моя, одна находилась выше, другая ниже. Посередине находилась та, в которую посадили меня. Поскольку в комнате выше, пустой, окно было расположено ниже, вытянувшись, я мог что-нибудь увидеть. Стена из камня и кирпича была очень высокой, сходящей в глубь зарослей кустов, между которыми поблёскивала вода. Глубина эта тянулась широко, а напротив виден был каменистый берег, пустой, выше поросший деревьями. Справа и слева стены этого замка, потому что я понял, что это был большой замок, тянулись далеко, а потом поворачивали и на углу торчала как бы башенка, только подножие которой я мог разглядеть.

Под окном этот ров казался чёрной пропастью, в нём можно было расслышать журчание протекающей среди кустов речки. В густом, красивом, старом лесу на противоположном берегу не было видно и следа человеческих ног. Была какая-то дикая пуща. Когда я, высунув голову из окна, прислушивался, не уловлю ли в этом замке какого-нибудь голоса, признака жизни, движения — кроме шороха речушки внизу ничего не мог услышать. Глухое, страшное молчание царило вокруг.

Поскольку из моей комнаты к окну не было доступа, а там по крайней мере хоть деревья мог видеть и кусочек неба, не хотелось мне отрываться от этого вида. Там меня, свесившегося в открытом окне, увидела баба и почти силой отвела в первую комнату, хоть я просил её оставить меня там.

Что такое неволя в молодые годы, когда человек нуждается в движении, свободе, воздухе, поймёт только тот, кто был их в этом возрасте лишён. Быть приговорённым на бездействие и молчание привыкшему к бегу и к весёлым товарищам, равняется смерти.

Старуха, присматривающая за мной, или по природе была молчаливой, или имела приказ не разговаривать со мной, на настойчивые вопросы отвечала знаками нетерпения, гнева и угрозы.

Она служила охотно, но потом погружалась в свою кудель и, погружёная в неё, казалось, что-то ей шепчет, ласкает её. Этого ей хватало.

Слизиак также не приходил; сидя по целым дням, дремля и плача, мне казалось, что так и зачахну в этой тюрьме. У меня на поясе был ножик, который я нашёл; из принесённого для камина дерева я принялся выстругивать, но то, что вырезал, от злости ломал. Баба даже в другую комнату, к окну, не пускала, когда я её просил.

Так прошло несколько дней. Пришёл наконец Слизиак. От этого отчаяния у меня по голове сновалы самые разнообразные мысли. От скуки я вспомнил, как в Риме у доминиканцев видел братьев, каллиграфирующих и рисующих рукописи. Тогда я смотрел на это их занятие с жалостью, но теперь мне казалось, что был бы счастлив, если бы хоть это мог делать и чем-нибудь сократить долгие, как века, дни.

Я сразу напал на Слизиака, говоря, что, если не хотят меня умертвить, должны мне позволить хоть из окна другой комнаты смотреть на мир, а потом я потребовал хотя бы чернила и бумагу, чтобы от скуки не сдохнуть. Старый молчун выслушивал эти мои просьбы терпеливо, не отвечал ничего, посмотрел на меня, находя, что у меня из глаз смотрело здоровье — и пошёл, ничего не обещая.

Снова день прошёл, как первые. Слизиак пришёл только на третий. Комнаты заменить не хотел, но иногда подходить к окну разрешил. Опасности не было, потому что под ним находилась ужасная глубина, а в нём была решётка, вделанная в камни, толстая и мощная. Больше всего, однако, меня порадовало, что он обещал мне чернила и бумагу, и даже какую-то книгу для переписывания принести. Но когда это должно было произойти, не говорил.

У меня никогда не было большей тяги к книгам, к письму, к сидению за столом… но что я мог теперь делать?

Это обещание Слизиака я должен был очень ждать; ни результат обещания, ни Слизиак не показывались. Зато со мной случилось нечто такое, что и страхом, и любопытством меня чуть снова не довело до болезни.

От нечего делать я по целым дням то сидел на лавке, то лежал на кровати и часто часами дремал, а когда приходила ночь, сон или бежал от меня, или был такой неспокойный, что меня будил любой самый лёгкий шелест.

Когда приходила темнота, наступала ночь, среди этих молчаливых пустых стен иногда просыпалась неописуемая тревога, какие-то явления, о которых наслышался. Мне привиделось, что я слышал стоны, что до меня доходил звук кандалов из глубины той бездны, которую видел из окна. Я просыпался, крича и боясь каких-то призраков, дьяволов, упырей. Только ближе к утру, когда светало, я засыпал крепким сном.

Одной ночью, когда я лежал на этих пытках, мне показалось, что на самом деле слышу в коридоре шаги, потом шелест у двери, вижу и свет. Она отворилась. На лестнице я заметил высокую, всю закрытую фигуру, в длинном платье, с лампой в руке.

Я испуганно вскрикнул, баба проснулась и вскочила. Заметила входящую и, прибежав ко мне, закрыла мне рот рукой.

— Молчи! Молчи! — начала она грозно.

Медленным шагом это приведение начало приближаться ко мне. Лампу поставило на стол.

Я не мог различить ни лица, ни даже фигуры, потому что она вся была обёрнута платками, а голова была так укрыта, что черт совсем видно не было.

Я весь дрожал от страха.

Баба давала мне знаки, а сама стояла как бы на страже. Заметив, что эта моя сторожиха в явлении ничего чрезвычайного не видела, и я немного успокоился. Я обратил глаза на завуалированную женщину, ибо по всему было видно, что это, должно быть, женщина.

Ничего не говоря, она подняла со стола лампу и осветила ею моё лицо, долго смотрела и вскочила с каким-то испугом и возмущением. Она встала с лавки и отошла, задумчивая. Это продолжалось минуту, я видел её стоящую как бы в изумлении.

Остыв немного, только теперь я предположил, что эта страшная женщина, может быть, имела мою судьбу в своих руках. Она не обращалась ко мне.

Я вытянул руки и начал стонать:

— За что меня держите в заключении? За что убиваете? Никому в жизни я ничего плохого не делал! В чём я провинился?

На это она нетерпеливо топнула ногой. Вдруг, словно к ней пришла какая-то мысль, она бросилась ко мне, на меня, схватила за горло и, прежде чем я мог заслониться руками, схватила висящий на шее крестик, данный мне матерью, пытаясь его сорвать.

Было это для меня самое дорогое сокровище на свете, которое я бы защищал, рискуя жизнью. Я едва догадался, чего она хотела, когда так резко сопротивлялся и начал отпихивать её, что, наконец, она должна была уступить.

Во время этой короткой борьбы со мной, на которую испуганная баба смотрела с заломленными руками, из её уст не вырвалось ни слова. Я чувствовал только горячее дыхание и как бы скрежет зубов. Вырвавшись из её рук, я убежал в противоположный угол помещения. Она посмотрела на меня, схватила лампу и вышла, хлопнув дверью.

Долго потом, испуганный, не в состоянии успокоиться, я не шёл в кровать. Я опасался какого-нибудь предательства, коварства, силы, а свой крестик решил защищать, хотя бы пришлось умереть. Однако светало, никто не появился, и это ночное приключение показалось мне днём каким-то ночным кошмаром.

На следующий день пришёл Слзиак. Принёс с собой, что обещал: бумагу, чернильницу, перья и толстую рукопись, от которой я подскочил, задетый любопытством.

Были это «Откровения св. Бригитты», которые я уже видел у ксендза Яна.

Как только я начал жаловаться Слизиаку на ночное нападение, он мне тут же закрыл рот.

— Тебе почудилось, — сказал он, — молчи.

Он не дал мне ничего говорить, вышел.

Следующей ночью я не ложился, не думал спать. Добавил огня в камине, чтобы кое-как светило, и сидел в тревоге, не придёт ли это страшное привидение снова крестик у меня отбирать. Но длинная ночь прошла спокойно. Впечатление этого страха стало постепенно исчезать.

Я взялся сначала за чтение «Откровений св. Бригитты». Не шли они легко, потому что рукопись была написана мелкими буквами с сокращениями, а я большого опыта не имел. Но уже через несколько дней я заметил, что у меня начинало идти всё легче.

От бумаг я имел только ту пользу, что вместо того, чтобы писать на них, вспомнив виденные в Риме рисунки, которые молодые монахи выполняли на полях разными цветами и золотом, хотя не имел других красок, кроме красной и чёрных чернил, и я также начал пробовать рисовать пером. Это шло неловко, но я по-детски пробовал малевать птичек и цветочки. Время шло. В рукописи «Откровений» было несколько больших нарисованных литер, а в заголовках каждой книги были миниатюры и поля. На них также сидели птички на ветках и различные цветы были переплетены вместе с эмблемами Господней Муки. Я принялся копировать эти рисунки.

Я, что раньше так гнушался всякой канцелярской работой, теперь благодарил за неё Господа Бога. Также чтение св. Бриггиты перенесло меня как бы в иной мир. Я почувствовал себя бедным и малюсеньким, хоть несчастливым; но если бы я больше страдал, не годилось мне жаловаться на свою долю, сравнивая её с мученичеством самого Бога. Я узнал тогда, каким великим благодеянием может быть книга.

Слизиак, дав мне однажды то, о чём я просил, больше не показывался. То ночное явление также не вернулось.

Теперь, если бы старик пришёл, я подумывал обратиться к нему с тем, что всё-таки даже преступникам позволяют слушать святую мессу и исповедаться; за что же я был лишён этого утешения? Я рассчитывал, что по дороге в костёл на карете или пешком, мог бы, может, что-нибудь придумать, а ксендзу на исповеди пожаловаться на угнетение.

Но Слизиак явился не скоро. Казалось, словно обо мне все забыли. Даже старуха, которая мне прислуживала, закрыв меня на ключ, ушла прочь и только приносила еду. Ночью же с некоторого времени она ложилась спать в другой комнате.

Пришла зима. Ничего не изменилось. Но так как человек ко всему на свете привыкает, ко всему послушно становится равнодушен, так и я в той недоле, могу сказать, окаменел.

Появился наконец Слизиак с палкой, сгорбленный, словно только что встал от тяжёлой болезни. Я почти с радостью его приветствовал, хоть ненавидел этого человека, видя в нём причину всевозможных моих несчастий. Едва он сел, когда я начал то, к чему приготовился, требуя костёл и ксендза. Было это таким правильным и естественным, что слова против он не мог найти. Когда я настаивал и нажимал, он забормотал:

— Я тут не пан, я делаю, что мне прикажут, не могу ничего!

— Скажите это тем, кто может! — воскликнул я. — Убить тело может тот, кто Бога не боится, но убивать душу — ещё более страшная ответственность. За это отпущения грехов нет.

Старик избавился от меня молчанием.

Кажется, он был прислан, чтобы забрать у меня рукопись «Откровений», но я сказал, что не дам, пока не буду иметь другую.

Слизиак, который, как сам признался, в действительности только что выздоровел, был каким-то равнодушным, остывшим, не сопротивлялся.

Он выслушал то, что я говорил, покачал головой, зевнул несколько раз и вышел.

Снова долгое время его не было. Я уж боялся, как бы он не умер, так как потом, быть может, вовсе никого бы не увидел. С бабой сторожихой разговаривать не было возможности, она не говорила ничего, а, вынужденная, кричала несколько слов и уходила.

Тем временем и одежда на мне, потёртая в дороге, начала спадать и изнашиваться, потому что я днём её носил, а на ночь ею укрывался. Никто на это не обращал внимания, не спрашивал никто.

Голодом меня не морили; правда, тем, что мне приносили, я мог жить, но эта еда была жалкая, бедная, остывшая, и никто обо мне совершенно не заботился. Баба, которой запретили разговаривать со мной, боялась, смотрела искоса, убегала. Слизиак, когда приходил, словно только за тем, чтобы убедиться, жив ли я ещё.

В этой моей покинутости и несчастье, предоставленный самому себе, читая только благочестивые книги и будучи измученным, я всем духом обратился к Богу, взывая к Его помощи. Мне казалось, что молитвы невинного преследуемого создания пробьют небеса и какое-нибудь чудо должно свершиться. Итак, я размышлял, вспоминая, что видел на свете, в путешествии с ксендзем Яном, в Риме, особенные богослужения, посты и умерщвление.

Я сделал себе крестик из простого дерева и повесил над ложем. Утром я опускался на колени для молитвы и значительную часть дня проводил в этом положении. Баба, когда приходила, чаще всего находила меня или лежащим крестом на полу, или перед моим крестом на горячей молитве.

В итоге меня так всего охватило это благочестие и в нём такую я находил отраду, что почти ни о чём больше не делал, только повторял молитвы, какие знал, и даже сам себе придумывал новые и потом старался записывать. Но по-польски никто нас тогда писать не учил, поэтому, когда приходилось переносить на бумагу то, что говорилось, шло и плохо и трудно.

С каждым разом, когда приходил Слизиак, я напоминал ему о костёле и ксендзе; он ничего мне не отвечал.

Так прошла зима и приближалась весна, но я потерял счёт дням и месяцам, а, когда порой вырывался в верхнюю комнату, я видел в окно деревья в почках и ивы в серёжках; догадался, что приближался тот весёлый весенний праздник Пасхи.

Одного дня, когда как раз я лежал крестом на молитве и плакал, отворилась дверь и я увидел сходящего по лестнице тощего, как скелет, человека в длинном чёрном одеянии. По шапке и чёткам в руке я узнал в нём клирика.

Он не был очень старым, но никогда в жизни я не видел никого, кто бы, как он, имел кости да кожу. Из-под сморщенной и отвисшей кожи только набухшие жилы можно было увидеть и сосчитать. Лицо было тоже похожим чуть ли не на череп, потому что зубов не было, губы широко впали, а глаза были глубоко посажены.

Я очень обрадовался, увидев его, какая-то надежда вступила мне в сердце, но когда я поднял к нему глаза, он прошил меня таким холодным взглядом, что я онемел. Я поцеловал его руку, он сел на лавку, спокойно и долго мерил меня глазами. Мне казалось, что я растрогаю его и разбужу в нём милосердие, рассказав ему о себе.

— Отец мой! — воскликнул я. — Смилуйтесь надо мной, спасите меня! Невинного, меня силой схватили, заключили в тюрьму и наказывают незаконно!

Он не дал мне говорить дальше, нахмурил брови.

— Тихо! — сказал он. — Что ты знаешь? Разве те, что тебя заключили, не имеют права? Может быть, больше, чем кто-либо другой.

— Отец, это быть не может! Король — мой опекун! Я — слуга его.

— А! Король! Король! — хмуро начал ксендз. — Тот безбожник, тот слуга Ваала, тот богохульник, что духовным лицам хочет приказывать и костёлы грабить… король! Вскоре он ни над кем никакого права иметь не будет, пойдёт босым, с верёвкой на шее, целовать стопы тех епископов, которым навязывает свою тираническую волю.

Брошенные с великой страстью и гневом, эти слова закрыли мне рот; я залился слезами и начал не по-мужски плакать. Ксендз смотрел на меня с равнодушием тех людей, которые привыкли смотреть на страдания; они уже даже их это не трогает.

Так прошло какое-то время. Я бросился целовать его руки, которые он вырывал, и начал умолять его, чтобы вступился за меня, чтобы от этой неволи спас меня.

— Это не в моих силах, — сказал он. — Бог тебя приговорил на эту судьбу, сноси её терпеливо, обрати страдание на искупление.

Потом, видя, что я не мог утешиться, он начал читать молитву, приказывая мне её повторять за собой. Когда та закончилась, я снова принялся его умолять. Он дал мне говорить долго.

— Ты хочешь быть свободным? — спросил он — А знаешь, что ты, став им, будешь потом позором и причиной стыда и несчастья для тех, которым обязан жизнью. Говоришь, что хочешь знать своих родителей, потому что, не зная их, любишь, а знаешь ты, не будет ли эта твоя любовь для них проклятьем и несчастьем? Ежели любишь их, ты должен отказаться и не думать искать их по свету. У тебя отец на небе.

Когда я на это молчал, ксендз медленно начал говорить:

— Если ты когда и сможешь быть свбодным, то не иначе как приняв на кресте тело и кровь Господа; поклянёшься, что удалишься из страны навсегда, никогда не вернёшься в неё и забудешь даже молодость и своё происхождене.

Я испытующе глядел в глаза, но даже не отвечал. Такой присяги дать не хотел. Я покачал головой.

— Тебе дали бы средства для того, чтобы ты мог выехать прочь из Польши и вступить в монастырь, — говорил он дальше. — Подумай, когда дашь клятву… кто знает, смягчатся, может, сердца, приобретёшь милость.

Я изменил разговор, прося уже только об исповеди, святой Евхаристии и святой мессе. Он не обещал мне ничего и не отказал, однако, казалось, словно его немного тронуло сострадание. Слова были суровые, но голос более мягкий. Он говорил ещё о том, что нужно сдаться Божьей воле, потом встал, перекрестил меня и вышел.

Я остался один. Не знаю уже, как и откуда в моём угнетении и недоли взялась во мне такая сила, что требуемой присягой не хотел купить свободы.

Но, когда после ухода ксендза я задумался о том, что должен был бы похоронить себя в чужом краю в монастыре, такой же тюрьме, как та, в котором я сидел, предпочитал уж эту неволю, потому что в ней мне всегда какая-то надежда освобождения чудом сверкала.

Через несколько дней ксендз вернулся. Говорил мне почти то же самое, что раньше; я ему почти не отвечал. В итоге, выслушав мою исповедь, он обещал, что завтра утром я услышу святую мессу и получу Евхаристию.

Этой ночью я не мог заснуть, так надежда выйти хоть на какое-то время из этой тюрьмы наполнила меня какой-то радостью. В моей монотонной жизни это была по крайней мере временная перемена.

Едва наступал рассвет, когда за дверью зашлёпали чьи-то шаги; вошёл Слизиак, несущий в руках факел, и воскликнул:

— Иди и помни, что если осмелишься сделать от меня шаг и захочешь убежать, убью на месте.

Из коридоров мы вышли на воздух, но дорога вела тропинкой под высокой круговой стеной со стрельницами. С другой стороны стояла высокая, без окон, замковая стена. Мы прошли несколько калиток, наконец Слизиак отворил одну, вошёл сперва сам в тёмные ворота, впустил меня, запер их и потянул меня за собой в тесный, как колодец, двор замка, окружённый стенами, поднимающимися вверх. Там не было видно живой души. Он велел мне идти за ним по лестнице.

Найдя дверь открытой, мы вошли в маленькую ризницу, в которой никого не было, за исключением знакомого мне ксендза. Тот стоял на коленях перед крестом и молился. Когда мы вошли, он окончил молитву, обернулся и спросил, умею ли я служить для мессы.

Он не мог в том сомневаться, потому что всё-таки в каждой школе начиналось с того, что нас учили министрантуре. Вместо ответа опустившись на колени, я сразу взялся помогать ему одеваться.

Через узкую дверь ризницы была видна тёмная, сводчатая, высокая маленькая часовенка, с одним алтарём в глубине, над которым висел на кресте распятый Христос, чёрный, только большая серебряная корона светилась на его голове и серебряное сердце в пронзённом боку.

При алтаре стояли уже графинчики и горели две жёлтые восковые свечи.

Когда мы выходили из ризницы, я хотел потянуть за колокольчик. Часовенка была пустой, чёрной, как могила. Только у двери ризницы Слизиак опустился на колени. Затем мои глаза невольно обратились на стены.

Тут же у алтаря выступали из стены два надгробных камня. На одном лежал высеченный муж в доспехах, облокатясь на руку, с длинной бородой; на другом была женщина, с ногами, опёртыми на собаку, с чётками в руке. Когда я украдкой поглядывал на них, над могильным камней заметил окно, но оно вряд ли выходило на двор, так как было тёмное. Мне что-то за ним мелькнуло, точно белые локоны женской головы.

В часовне царила такая тишина, что ксендз, служивший мессу, и я не смели её прерывать, говоря громче. Колокольчик, который я нашёл под рукой, едва звучал.

Вдруг во время воодушевления из этих надгобных камней будто бы послышались плач, рыдания и сильные стоны. Я видел, как ксендз вздрогнул. Слизиак вскочил на ноги, а я, испуганный, припал к земле. Откуда исходило это проникновенное рыдание, я не знал, но внезапно оборванное и подавленное как бы силой, оно утихло.

Странным образом этот плач из могил также пробудил во мне слёзы. Пригнувшись на ступени алтаря, я плакал так, не в состоянии укрыться, так что, когда ксендз обратился ко мне с причастием, я должен был вытереть мокрое лицо.

Месса окончилась, мы вернулись в ризницу, в дверях которой стоял Слизиак, а когда я раздел ксендза, он кивнул мне и вывел с собой. День прошёл большей частью на мессе. Я мог теперь лучше присмотреться к внешним и внутренним стенам, камням, потому что больше смотреть было не на что.

Эти валуны много веков назад, должно быть, были вмурованы в высокие стены, потому что на них росли плесень, мох и местами травы. Узкие окна с решёткой, чёрные отверстия, во дворе несколько огромных каменных ядер — ничего больше я не увидел. Той же самой дорогой Слизиак, ничего ни говоря, отвёл меня в моё узилище и закрыл в нём.

Несомненно, милостивому заступничеству ксендза я был обязан тем, что в этот день мне принесли еду лучше, хлеб белее, которого я давно не видел.

А потом всё пошло своим чередом.

Поскольку я постоянно забавлялся бумагами и рукописями, кои мне дали, а из окна, помещённого сверху, падало мало свта, я стал проситься в другую комнату, в которой окно было ниже, чтобы там хоть днём мог сидеть. Баба сама разрешить этого не хотела, но на другой день согласилась.

У меня там было то утешение, что, сидя у окна, мог смотреть через решётки на лес, на деревья, которые как раз начинали зеленеть. Мало что там было видно, но мне этого хватало. Дул ветер, доходил аромат листьев и травы, журчала вода, пролетали ласточки, чирикали воробьи. Однажды, когда я отошёл дальше, какая-то птица села на раму окна, а это мне доставило такую радость, словно она пришла с какой-то доброй вестью.

Однако чаще всего я просиживал у окна, просовывая голову между решёток, чтобы видеть дальше и вдохнуть воздуха.

Кроме деревьев и птиц, не было там никогда иного вида. Лес на противоположном берегу стоял глухой и пустой.

Запоздавшая весна теперь со дня на день живей спешила зеленеть. Я приветствовал листья. Вечером, когда смеркалось, баба приходила ко мне и забирала назад в первую комнату, из которой ничего видно не было.

Однажды в полдень, а было воскресенье, потому что я мог это узнать по моей сторожихе, которая надела на праздник свежее бельё и завязала голову красным платком, я сидел, как обычно, заворожённый, выглядывая в окно на противоположный берег и деревья, когда — о чудо! — передо мною будто бы промелькнули два человека, пробирающиеся в чаще.

Я весь вытянулся с невыразимым любопытством, с бьющимся сердцем. Я не ошибся. Действительно, у самого берега медленно шли двое мужчин, внимательно оглядывая замок.

Ров и речка не были очень широкими, а зрение я всегда имел отличное. Я сразу увидел, что это были не простые крестьяне, но будто бы охотники, которые заблудились. Почти одинаково одетые, с мечами с боку, в таких именно шапках, какие носили при дворе, они показались мне молодыми и словно чужими тут, потому что шли свободно, внимательно осматриваясь, останавливаясь, совещаясь, показывая на стены.

Я думал, что мне снится или двоится в глазах, когда, лучше к ним присмотревшись, мне показалось, что я узнал двух королевских придворных, которых видел каждый день и был с ними в лучших отношениях.

Я бы поклялся, что это были никто иные, как Задора из Бнина и Марианек из Боров.

Но как и откуда они могли там взяться, Боже милосердный!

Сам не зная, что делаю, я не только голову, но насколько мог высунуть грудь через решётку, высунулся в окно и крикнул.

Я сам испугался, когда мой голос, отражённый от стен, разошёлся по окрестности. Задора и Марианек остановились у самого берега, глазами ища, откуда исходил голос. Сдаётся, что Боровский меня первый увидел и рукой указал в ту сторону, на что я также отвечал.

Но в ту же минуту я услышал в коридоре шаги, и едва у меня было время выбраться из решётки, прибежать к столу и схватиться за бумаги. Вошла баба, глядя на меня испуганными глазами, точно услышала мой крик, но, увидев меня сидящим спокойно и склонившимся над столом, перекрестилась только и ушла.

Когда я потом вернулся к окну, уже этих двоих на противоположном берегу не было.

А здесь я должен сказать о них слово, потому что на королевском дворе Казимира не было людей, более ему преданных, чем они. Задора был таким, что никогда не спрашивал, чего хочет король, почему и справится ли он с этим; было достаточно, чтобы он кивнул и шепнул — шёл в огонь и воду.

Марианек же, который не имел такой головы, как первый, и сам бы, может, с большими делами не справился, держался с Задорой, не отступая ни на шаг. Они были неразлучны, где один, там и другой, с той разницей, что первый приказывал, другой слушал, а так друг к дружке привыкли, что, посмотрев друг другу в глаза, приходили к согласию. Марианек был храбрый, сильный, как зубр, рьяный. Задора — хитрый и ловкий.

Я не очень был уверен, на самом ли деле это были они, но, когда я напал на эту мысль, я подумал: что, если король сжалился и приказал искать меня; что если нашли какой-нибудь след, что если они меня вызволят!

Это меня привело в такую горячку, что я ходил как пьяный.

Назавтра, снова вбежав в верхнюю комнату, я сразу побежал к окну, но ничего не увидел. На противоположном берегу никого не было.

Боясь, как бы в том случае, если они снова придут, я не пропустил это видение и не убедился, действительно ли это был Задора, я не отходил от окна ни на минуту. Я напрасно высиживал — никто не пришёл.

Поэтому меня снова охватило отчаяние, а после этой напрасной надежды мне было ещё больней, чем перед тем.

Миновало несколько дней. Я почти уже перестал походить к окну, когда одного дня, опершись там о решётку, почувствовал, словно она сгибается под рукой.

Лучше присматриваясь, я заметил, что она была подпилена, и держалась только для того, чтобы было не видно, что с ней стало… Я был весьма уверен, что решётку должны были подпилить недавно. На стене я заметил свежие царапины. Я снова чуть не обезумел. В этот день я упёрся, поссорившись с бабой, спать в той комнате. Говорил, что в нижней меня доставала духота.

Она долго отказывалась, наконец прекратила; свой сенник я бросил на пол.

Ночь была тёмная, я имел какое-то предчувствие, что что-то должно произойти, что кто-то думает о моём освобождении. Но даже выломав решётку и вылезши из окна, спуститься со стены вниз я не видел возможности, а откуда взять лестницу? В этих мыслях я то ложился на постель, то срывался к окну. Мне что-то говорило, что я возвращу свободу.

В ту ночь, однако, я ждал напрасно и, снова перед утром заснув, я начал жаловаться и отчаиваться. Но держался верхней комнаты и сидел в ней постоянно. Две ночи я так промучился, и меня уже оставила надежда, когда на третий день, едва стемнело, и я лежал на моём сеннике, в окне увидел человеческую голову.

Я бросился к решётке.

— Яшко? — спросил тихий голос, в котором я узнал Мариана.

— Я! Я! — простонал я, наклоняясь к нему.

— Живо! Решётка плохо держится, выломай её в комнату, а сам лезь, есть верёвочная лестница. Свернёшь шею, я в этом не виноват. Двоих нас верёвки не выдержат.

Потом я услышал, как кто-то взбирается по стене, и утихло.

Как я тогда справился, один Бог знает. С решёткой не было много проблем, она сразу сломалась, так что я едва её схватил, чтобы с звоном не упала. Как я встал, вылез в окно, царапаясь об остатки железа в стене, но этого не чувствовал… Сперва ногами начал искать верёвку, потом руками. Лестница гнулась и качалась. Я спускался, держась что есть сил, постоянно оглядываясь, когда стану на землю; но стена была высокая и я почти ослаб от страха и этого ощупывания, когда, наконец, почувствовал, что меня кто-то схватил за плечи.

Под ногами плескалась вода.

За валом было так темно, что ни я их, ни они меня видеть не могли, а когда мы, убрав лестницу, пошли, чтобы выбраться из той ямы, нужно было пробираться наощупь, хватаясь за ветки и перебираясь через кусты на другой берег, а местами было по колено воды.

Задора и Мариан почти ни слова не сказали.

На другой обравистый берег было также нелегко взбираться, а Мариан тихо ругался, что не попал в воду, по которой сходили вниз. Мы поднимались вверх и спускались, прежде чем, наконец, не попали на холм и в лес. И там ночью Задора и Марианек с трудом, должно быть, искали дорогу к своим лошадям, кричать людям не могли, чтобы не выдать себя.

Уже начинало светать, когда мы нашли коней, стоявших на полянке, и спящих людей. В мгновение ока всё было готово. Для меня также стоял осёдланный конь, нашли мне шапку, так как у меня её не было. Итак, мы сели в седло и пустились в дорогу. Не было времени ни разговаривать, ни спрашивать, ни благодарить. Как я, ослабевший и отвыкший от коня, на него сел, сам не знаю. Мы ехали рысью и галопом почти до полудня и такими дорогами, что на них не нужно было опасаться погони. Край был гористый и лесной; в конце концов мы спустились на равнину и в деревне, которая находилась у подножия гор, остановились на отдых.

Когда я слез с коня, разбитый, закачался и упал. Меня пришлось приводить в чувство и подкреплять водой и вином, которые были у Задоры. Когда я поднялся, начал их благодарить.

Задора смеялся и так был счастлив, что сам чуть не благодарил за то, что ему удалось меня спасти.

— Боже милосердный, — воскликнул я, тронутый благодарностью, — но как же вы напали на след?

— Нам не было надобности его искать, — произнёс Задора, — послушай, как это было: король, когда узнал, что тебя нет, приказал следить за теми, с кем ты ходил и где бывал, только поначалу сильно гневался. Но у него достаточно дел в голове, особенно с этими пруссаками, чтобы думать обо всём. Не скоро потом вспомнил о тебе. Вроде бы какой-то литвин ему что-то шепнул. Велел позвать меня к нему.

«Не спрашивай ни о чём, — сказал он, — сделай, что скажу; награжу тебя хорошо».

«Милостивый пане, — сказал я, — и без награды жизнью рискну».

«Яшку Орфана похитили, — говорил далее пан. — Жаль парня; если жив, то найдётся ни где-нибудь (донесли мне), только в Навойове, в замке. Замок старый и укреплённый, трудно в него попасть, — говорил король дальше, — но для чего тебе разум и руки?»

Посмотрел на меня король, — продолжал Задора, — а я, кланяясь ему до колен, улыбался.

«Милостивый пане, — сказал я, — раз я знаю, где его искать, надеюсь, что Яшка, даст Бог, достану, но позвольте мне взять с собой Марианка. Когда нас будет двое, мы вряд ли пропадём».

Король положил на уста палец.

— Бери и иди, а об этом всём не болтай, ни куда, ни зачем и, вернувшись, если Яшко жив, пусть не болтает, что с ним случилось, где был, кто его спасал. Смотрите, а то буду гневаться.

Пан подскарбий дал мне достаточно денег на дорогу, — докончил Задора.

Я, слушая, только одно имел в голове: что король обо мне всё-таки заботился, спрашивал, был милостив ко мне и хотел спасти. Моя любовь к нему ещё возрасла, и я воскликнул, ударив себя в грудь:

— Да будет воля Божья, буду жить только для него. Хочу быть его рабом, последним слугой.

— Помни только одно: когда вернёмся, — добросил Задора, — чтобы о своей участи, о том, что с тобой случилось, молчал. Король приказал, понимаешь.

— Рта не открою, — сказал я, — хотя, Бог свидетель, не знаю и не понимаю, за что меня, бедного сироту, кто-то может преследовать. Чем я провинился? Кому мешает, что по свету хожу?

Так мы, отдыхая, разговаривали, не очень спеша ехать дальше, потому что Задора и Марианек, может, не так устали, но я был сломлен и так страдал, что сам не знал, как долго просижу на коне. Когда я это сказал, Задора проговорил:

— Держись хоть зубами за седло, а мы не можем ночевать вблизи гор и Навойова. Кто знает, что готовится? Если им, этим разбойникам, так важно держать тебя под ключом, могут нас преследовать. Тут они как дома, деревни и постоялые дворы принадлежат им. Крикнут, люди придут им на помощь, а к нам никто. Нас двое, четверо слуг, это шесть голов и шесть мечей, а твоего я не считаю, потому что тебе сперва перекусить нужно, прежде чем начнёшь воевать.

Едва договорил он эти слова, как вокруг постоялого двора послышался цокот копыт. Марианек вылетел, как камень из пращи. Задора нагнулся к окну и начал считать прибывших людей, сердце моё заколотилось. Из комнаты мы слышали только, как Марианек велел челяди собираться в группу.

— Четыре всадника, — отозвался Задора, — ежели их не больше и не подъедут другие, не побоимся.

В комнату вбежал Мариан с искрящимися глазами.

— Много?

— Четверо. Нет смысла суетиться.

Только он это договорил, когда на пороге я увидел Слизиака. Всунув голову в полуоткрытую дверь, он глазами искал по комнате, несомненно, меня. Я сидел в тёмном углу за Задорой и видно меня не было. Я ударил того локтём и шепнул:

— Вот тот, кто меня похитил!

Задора дал Марианку знак головой и они договорились. Слизиак тем временем стоял на пороге, не зная, войти или нет. Сидевший рядом со мной заслонил меня спиной, так что я не был на виду.

Заколебавшись немного, старый медведь, восславив Христа у порога, вошёл тяжёлым шагом. По мне бегали мурашки.

Ничего не говоря, он оглядел по кругу помещение.

— А откуда Господь Бог ведёт? — высокомерно спросил Задора.

— Из околицы, — отпарировал Слизиак. — А вы?

— Мы из-под Кракова, — сказал мой товарищ.

Слизиак положил шапку на стол и вытянулся. Сел на лавку, а так получилось, что увидеть меня не мог.

Велел шинкарке принести себе пива. Видно, его тут знали, потому что сразу обслужили.

— Не проезжал ли кто-нибудь сегодня туда? — спросил он хозяина.

— Солтыс из Бжезан и два кмета из Навойова.

— А чужие?

— Первыми приехали сюда вот те, что перед вами.

Я сидел, как на углях, потому что мне каждую минуту казалось, что своими волчьими глазами он высмотрит меня и бросится, как на свою жертву. Сумрачный Слизиак пил пиво. Задора его разглядывал, точно заранее взвешивал его силу, на случай, если бы с ним пришлось столкнуться.

Они договорились глазами с Марианком, как то они умели, что им слов для этого было не нужно. Мариан приоткрыл дверь в конюшню, чтобы поглядеть, были ли в готовности люди. Тем временем те, кто прибыли со Слизиаком, расседлали коней, сняли с них узду и привели их к кормушкам. Задора это всё, должно быть, подметил и, выждав немного, встал, беря меня за рукав. Потом сразу схватился за рукоять сабли и, надев колпачок, вышел на сердину комнаты. Кивнул головой Слизиаку, указывая на меня.

— Будь здоров, старик! — засмеялся он.

Только теперь увидев меня, этот медведь вскочил, словно его кольнули копьём.

Он хотел бежать на нас, но Марианек выхватил из ножен его собственный меч и с ним встал напротив.

— Не двигайся, а то голову проломлю! — крикнул он.

Мы с Задорой были уже в дверях, я видел только, как Слизиак обеими руками схватился за голову. Мы влезли на коней, когда прибежал Марианек с обнажённой саблей и вскочил на свою клячу. Мы пустились растянутой рысью. Когда я невольно обернулся, увидел только на пороге корчмы людей, стоявших со Слизиаком — но гнаться за нами не думали. Было нас, молодых, семь голов, а их четверо.

Как молодым всегда весело, когда судьба им кое-как помогает, так и мы, едва отъехав со страхом, будучи в дороге вплоть до вечера, постоянно только шутили. Я меньше всех, но Задора и Марианек смеялись, радовались, что им так повезло, обещали себе золотые горы, немного подшучивали надо мной, бедным, пели, свистели, кричали, — и так наконец уже ночью мы заехали в маленький городок, название которого не помню. Мы остановились на пустом рынке, потому что люди уже позакрывались в домах и мало даже где был свет. Задора высматривал только, куда бы заехать. Затем из одних ворот вышел еврей и начал приглашать к себе. Поэтому, не много думая, мы потянулись к нему. Сарай был пуст.

— Ну, тут уже мы безопасно можем выспаться и ничего бояться не нужно, — сказал Задора, — а завтра с Божьей помощью будем в Кракове.

Меня, ибо я ещё не вполне остыл от страха, что-то кольнуло — прежде чем мы въехали на постоялый двор, той же дорогой, по которой приехали мы, прискакал какой-то всадник, остановился на рынке и, спешившись, оглядывался. Никто на это не обратил внимания.

Въехав на постоялый двор, поставив коня, Задора сам пошёл за едой, потому что был голоден, а там в этот час в постоялом дворе, кроме хлеба, яиц, пива и мёда, не нашёл ничего. Таким образом, он попросил приготовить яичницу, постелить постель, принести мёда и, как только нам подали миску, с которой мы в мгновение ока расправились, он разделся и лёг на сено.

Мне было не до сна.

— Слушай, — сказал я. — Хоть это местечко и хоть тебе кажется, что уже нам нечего тут бояться, я бы на ночь стражу поставил.

Задора и Марианек начали надо мной смеяться. Я немножко устыдился своей трусости, но сказал себе в духе, что спать не буду.

Я ещё не докончил вечерних молитв, когда мои товарищи начали храпеть. Сон меня не брал, но та мысль, что могу снова попасть в руки Слизиака, который, наверное, не будет меня кормить, пронимала меня тревогой. Я молился, сидя на постели. Среди этой ночной тишины, прерываемой только пением петухов, слышен был малейший шелест; но, кроме голосов животных и иногда срывающегося ветра, который носился по рынку, ухо ничего не уловило.

Я считал часы до наступления дня, потому что весенняя ночь коротка. Ближе к утру мне самому начало казаться, что напрасно тревожился, когда сперва послышался глухой топот, а затем шаги возле дома. Ставни были закрыты, но щели в них были такие, что через одну из них я мог выглянуть. В сумраке я заметил на рыночной площади около двадцати лошадей, с которых слезают люди и, казалось, потихоньку направляются к нашей гостинице.

Не много думая, я разбудил Задору, у которого был такой удачный сон, что, вскакивая из него, едва протерев глаза, он пришёл в себя.

— Около двадцати коней и людей, — шепнул я ему, — дом осаждают.

Он подскочил, как был, раздетый, к окну и поглядел. Действительно, прибывшая кучка тихоньку разложилась у постоялого двора.

В мгновение ока мы разбудили Марианка и выбежали в сени. Там уже я не знаю толком, как и что с нами делалось; я чувствовал, что сижу на коне. Задора, только наполовину одетый, без седла, с одной стороны, Марианек — с другой, ворота потихоньку отворяются, мы выглядываем. Сзади никого не было. Напротив между заборами бежала узкая улочка, хорошо, что песчаная, ведущая к зарослям. Мы пустились по ней.

Мы все были безоружны и, если бы на нас напали, пожалуй, пришлось бы колья из заборов вытаскивать; но мы добрались до кустов и спрятались в них, не заметив за собой погони.

Люди, оружие, одежда, остальные кони остались на постоялом дворе. Тут Задора показал, какой имел разум и как везде и всегда мог справиться. В зарослях и в лесу был он как дома. Мы пустились по бездорожью, а он так уверенно управлял, точно видел уже перед собой Краков. Хладнокровия он не утратил ни на минуту, страху не показал ни малейшего, почти можно было подумать, что его развлекало то, что так должен был выкручиваться и показать, что умеет.

В дороге через лес сначала наступило полуясное утро, потом день. Ехали мы не быстро, так как были большие дебри; но через четыре часа мы сделали часть дороги. Мои товарищи молчали; Задора не скоро отозвался:

— Я зверски голоден! Вчерашнюю яичницу проспал и на коне растрёс, если бы хоть кусок хлеба!

Но что тут было говорить о хлебе, когда на нас были только рубашки, головы были непокрыты, ноги босы!

— Нужно искать людей, — прибавил Задора и, как собака, начал втягивать воздух с разных сторон.

Потом он повернул коня влево, и мы снова ехали молча.

Спустя полчаса мы попали на тракт. Задора слез с коня, чтобы рассмотреть следы на нём. Мы ехали снова, пока не доехали до постоялого двора в лесу.

Как там люди нас в воротах увидели, оборванных, без шапок, босых, даже выбежали к нам. Задора спешился, но в таком хорошем настроении, точно возвращался с турнира.

— Что уставились? — воскликнул он. — На нас на ночлеге напали разбойники, нам пришлось удирать, нечего делать больших глаз! Это у нас и в белый день не новость. Спросите купцов, которые ездят из Кракова в Люблин мимо Песчаной Скалы.

Мы вошли в избу, а Задора настойчиво просил есть.

По счастью, нашёлся на ночлеге человек, хоть незнакомый нам, но бывавший при дворе; Дзержек из Бани. Он ехал четвёркой коней в Краков, к королю. Задора перекинулся с ним парой слов и, не доверяя ему ничего, поведал только, что был из королевского двора, ездил по панскому поручению и разбойники на него напали.

У Дзержека было с собой достаточно одежды и обуви, чтобы кое-как нас одеть. Мы договорились ехать вместе с ним.

— Я полагаю, — сказал Задора, — что наши люди с лошадьми найдутся где-нибудь на дороге, и что они уцелеют.

Он не объяснил, как это могло статься. Дзержек, оживлённый и весёлый, велел зарезать нескольких кур и приготовить из них крупник. У него имелась с собой бутылочка вина, потому что человек был богатый, и на ночлеге нас такая охватила жажда, как если бы мы беды и страха не испытали.

Кони попаслись, мы оделись, ну, и поехали далее к Кракову. Но уже в этот день останавливаться нечего было думать, сделали значительную часть, нужно было через каких-нибудь две мили ночевать. Исполнилось пророчество Задоры, потому что под вечер на постоялом дворе нашлись наши люди и вещи, от которых мы должны были сбежать. Они сказали, что натерпелись немалого страха, потому что, едва мы выскочили из постоялого двор, в него уже вломились какие-то люди и, увидев ещё тёплую постель, не допуская мысль о побеге, обыскали весь дом, от верха до подвалов. Они ругались и угрожали, хотели устроить допрос, в местечке поднялся шум и только какие-то вооружённые люди, которые подошли, вынудили нападающих бежать.

Слуга поведал Задоре, что видел того самого лохматого старика, который встретился с нами на ночлеге. Стало быть, это был Слизиак с какой-то своей группой, который так преследовал меня.

На этот раз опасность, казалось, мы предотвратили; мы вернули позаимствованную одежду Дзержеку, и так счастливо окончилось моё приключение.

На следующее утро мы остановились в Кракове, а я, как был, едва слезши с коня, пошёл прямо в костёл благодарить Господа Бога.

Короля в то время в замке не было, он выехал на охоту, была только одна королева. Я имел время хорошо отдохнуть, а нуждался в том отдыхе, потому что, когда я только почувствовал себя в безопасности, был вынужден лечь в кровать и отболеть. Болезнь, точно ждала этого, схватила меня только в Кракове, так что я лежал бессознательный, в горячке и должны были за мной смотреть и держать, потому что вскакивал, как безумный.

В этой моей болезне я испытал то, что не раз в моей жизни подтверждалось: что человек привязывается к тому, кому окажет благодеяние, больше, может, чем тот, которому оно было оказано, к своему благодетелю. Так этот Задора, а с ним Марианек, к которым я сначала был равнодушен, теперь, когда я по их милости вернул свободу, привязались ко мне как родные братья. Ухаживали за мной по очереди, звали королевского лекаря, поили, кормили, бдили. Никогда за мной никто так не ухаживал. Я поклялся им также в вечной благодарности.

Короля сразу по возвращении я видеть не мог, а вскоре потом, когда меня свалила болезнь, он был вынужден поехать в Пруссию, и так протянулось до осени.

Встав потом, хотя востанавливал силы, не быстро они ко мне вернулись. С моей головы выпали волосы, которые, хоть потом частично восстановились, такими пышными, как до этого, уже не были. В себе самом, в душе я тоже чувствовал большую перемену. Прежняя юношеская гордость и отвага, тот смелый взгляд на мир, некие большие надежды на будущее, прекрасную судьбу — всё где-то в болезне выветрилось. Осталась тихая набожность и необходимость спокойной жизни. К рыцарскому ремеслу я уже не имел излишней охоты. Я желал одного — чтобы король мне позволил по своей милости остаться при нём и, всё, что бы он мне не приказал и предназначил, я хотел исполнять, служил бы ему и под его опекой мог спрятаться. Для меня было очевидно, что существовали такие, которые хотели стереть меня с лица, которым я мешал и, не в состоянии держать в неволе, готовы были и жизни лишить.

Эта угроза тяготела надо мной, этот страх обмана, новой засады делали меня робким и пугливым. Долгое время я почти не выходил из замка, а когда потом направился к ксендзу Яну Канту, которого очень хотел увидеть, договорился с Задорой, чтобы он сопровождал меня в коллегиум и обратно.

Когда я предстал перед моим бывшим опекуном, целуя его руки, он меня начал расспрашивать, что со мной приключилось, почему я так устало и болезненно выглядел; в соответствии с королевским приказом, я не поведал ему ничего больше того, что пережил тяжёлую болезнь.

Только позже я осмелился признаться ему, что король приказал мне молчать о том, что со мной произошло. Но святой муж, будто бы и не нуждался в словах, читал он человека насквозь. Он больше ни о чём меня не допрашивал, только о состоянии моей души, а потом благословил и велел надеяться на Бога.

В Кракове мало что изменилось. Я всегда надеялся, что со смертью кардинала, который создавал королю неприятелей, сердца обратятся к нему. Я нашёл в духовенстве и у панов ту же враждебность, что и раньше. Его упрекали и в том, что делал, объясняя фальшиво, и в том, о чём вовсе не думал.

В этом году жаловались на затянувшуюся прусскую войну, которая шла довольно неудачно, и на то, что король после смерти Владислава Венгерского и Чешского справедливо требовал обе эти короны, переходящие на него наследственно. Рыцарство не было против войны, потому что оно от неё получало пользу, и бездельничать не любило, но землевладельцы, которые должны были давать налоги, акцизы и деньги, жаловались. А так как и от духовенства король требовал жертв, оно весьма громко кричало, что это были кощунственные намерения.

Упрекали короля в том, что на его монетном дворе чеканили плохую монету, что страна из-за его амбициозных капризов обеднела, что всю казну пожрала война, и наконец его подозревали в покушении на тех, кто решался выступать против него.

Слушая то, что приносили из города в замок, особенно от Тенчинских, потому что там собирались всякие сходки недовольных, бедного короля охватывало негодование. Готовилась буря.

Когда король вернулся в Краков, а я, восстановив уже немного сил, начал ходить, но сам ему на глаза навязываться не смел, он спросил однажды Задору, как у меня дела. Тот сказал ему, что больному немного стало лучше. Он не звал меня к себе, следовательно, осталось так, как было. Я ел, пил и ничего не делал. А так как в замке именно тогда лучший краковский художник Ян Великий расписывал стены в двух комнатах, я сидел, часами к нему присматриваясь и разговаривая с ним.

Это был мастер в своём искусстве, который раньше по Германии и, возможно, даже по фламандским краям бродил, присматриваясь к нему и учась. Потом, вернувшись, осел в Кракове, где, показав, что умел, вписался в гильдию, а теперь в ней уже старшим был и, можно сказать, единственным.

Никто его тут не преуспел не только в образах Божьей Матери и страдающего Христа, но в таких, в которые входило много особ. В этом он умел так разместить людей, придать им такие лица, что, казалось, словно их каким-то волшебством перенёс на полотно.

Человек был бедный, а дивно весёлый и не заботящийся о деньгах и заработке. Когда начинал рисовать, его лицо прямо смеялось и руки тряслись от радости. Это было всё его счастье. Лицом рябоватый, бледный, некрасивый, когда он оживлялся за работой, казался почти красивым.

Люди пользовались тем, что он не очень заботился о себе. Гильдой была принятая цена за картины: столько за Матерь Божью, столько за Христа, с позолотой, с вырезанными украшениями или без них; столько с руками или без рук. А тот, кто хотел иметь ангела или двух, должен был доплатить отдельно. Но он, когда ему нравилось рисовать ангела, делал даром и смеялся.

— Что для меня значит эта презренная оплата? — говорил он. — Я, когда рисую, прославляю Господа Бога; в моей душе так тепло и в сердце так весело, что никакие сокровища мира этого не оплатят. Поэтому картины отдаю подешёвке.

Я видел его рисующим и много времени просиживающим над доской; потом однажды утром он махнул по своей работе и замазал… уничтожил. Мне было ужасно жаль.

— Но ведь не годится выпускать в свет того, что человек видит нехорошим. Я работаю до тех пор, пока надеюсь, что мысль моя выльется на доску; когда отчаюсь, нужно стирать и заново пробовать. Человек есть таким слабым существом, что не каждую минуту может то, чего хочет. Когда момента не уловлю, ничего не получится.

У Великого была огромная работа со стенами замка стенами, так, что он почти сомневался, справится ли с ней; но в то же время он так хотел её выполнять, что рисовал бы даром. На одной из них король хотел видеть изображённый турнир, на другой коронацию.

Было над чем подумать; где должен был расположить столько различных фигур, и знать, как одеть каждую, и дать ей отдельное лицо, людское. Поэтому Великий брал пример прямо с тех, на которых ежедневно смотрел, и не раз по-рыцарски одевал слуг, а нищих по-сенаторски. Как ему чьё-нибудь лицо приходило на ум, он брал оловянный прутик и записывал его себе на бумагу, а потом с неё переносил на стену. Когда у него хорошо получалось, он пел и смеялся.

Смотреть на него и слушать его было одно удовольствие. Когда он порой оставался один, а кто-нибудь, кто его не знал, подходил к нему незаметно при работе, мог заподозрить, что он был безумен. Он смеялся над своими картинами, разговаривал с ними, забавлялся, как с детьми. Иногда перед собственной картиной вставал на колени и молился.

Притом был это наимилейший на свете человек для цеховой челяди и для цеховых панов братьев. Никогда ни над чьей работой, хотя бы самой плохой, не насмехался, и в каждой выискивал и поднимал что-то хорошее.

Зато свои работы он осуждал очень сурово. Однажды, когда нарисовал Матерь Божью, кормящую младенца Иисуса, а она была очень красива, и я сам начал ею восхищаться, он сказал мне грустно:

— Что из того! Что из того, что она красива, но по-людски. так себе достойная и богобоязненная мещаночка, а той Божьей Матери, которую я в небесах вижу, когда молюсь, на землю стянуть не могу, потому что мы не достойны на неё глядеть. Или Христос, Господь мой, что показывает разодранную рану в боку, страдает, но так, как человек бы страдал, не как Бог.

Однажды молодой, только что освободившийся художник гильдии, Седлак, пришёл в моём присутствии к нему, прося, чтобы разрешил взять его набросок для своего образа Божьей Матери.

— Можешь, — сказал Великий, — но тебе это ни на что не пригодится, потому что ты должен иметь в душе свой собственный набросок, а раз его там нет, позаимствовать его нельзя.

Как раз в то время, когда от нечего делать я сидел и смотрел, как рисовал Великий, прибыл, занесённый бурей аж сюда, в Польшу, некий Басилидес, грек, который занимался в Константинополе тем же искусством, что и наш художник, и был в городе, и даже в храме Св. Софии, в то время, когда султан верхом въехал с плотную толпу. Он тогда чудом спасся и сбежал на острова, откуда его венецианская галера отвезла в Италию, а оттуда к нам забрёл.

Тот имел с собой ценную рукопись о рисовании всяких картин, по которой Великий также учился и хвалил её, хотя говорил, что на западе в Европе много вещей иначе уже делали и свободней. Эта греческая живопись, говорил он, была красива, но жестка и холодна, и в ней отражалась судьбы несчастного государства, потому что все их святые образы были полны ужаса и строгости.

Великий же говаривал, что Христа и святых не стоило изображать иначе как исполненных доброты и милосердия, чтобы пробуждали любовь.

У него также имелась рукопись некоего монаха Теофиля, из которой учился многим вещам и очень её ценил.

Так у меня с ним довольно сносно проходило время, а когда я признался ему, что каллиграфирую, пробовал рисовать на полях цветы, он поведал мне, что это также было немалое и иное искусство, не хуже, чем рисование на досках, которому нужно было учиться, а мало кто в нём доходил до совершенства. Временами этот Басилидес Грек, который также знал славянский, и мы могли понять его, сидел в комнате и, опёршись на руку, рассказывал нам о тех страшных последних днях Константинополя, при воспоминании о которых у него лились слёзы.

Когда он начинал рассказывать, вспоминать, описывать, со времени строительства турками замка Лаемокопия (Багас-Кессе), который сделал пролив закрытым, вплоть до тех последних майских дней, когда пал Константин, не желая пережить захвата столицы, а потом и казнь Нотараса, все мы должны были с ним плакать, такой болью дышало каждое его слово по потерянной родине, отцовским могилам, домам семей и всему прошлому в руинах.

Басилидес, рассказывая об этом, весь дрожал, жалуясь на то, что венецианцы, генуэзцы, папа, всё христианство покинули последнего из греческих императоров и отдало его в добычу тем дикарям.

Однако из того, что он рассказал нам о Константинополе перед взятием, видно было, что гибель его, приготовляемая долгими веками, была неизбежна, а всё мужество и самоотречение Константина неумолимой судьбы отвратить не могло.

Не помню, чтобы что-нибудь в моей жизни произвело на меня такое впечатление, как боль этого человека, который потерял родину и пошёл странствовать, везде и всегда нося с собой воспоминания невосполнимой потери.

Басилидес рисовал маленькие позолоченные и искусно разукрашенные образы, которые продавал особенно на Русь. Он мог легко жить на это, но от слёз, кои постоянно проливал, взгляд его слабел и грозила слепота.

Когда однажды под вечер после ухода Великого я стоял в той комнате, которая и позже всегда называлась Разукрашенной, засмотревшись на его работу, отворилась дверь и неожиданно вошёл король с ксендзем Лутеком из Бжезия.

Узнав меня, он живо подошёл, и сперва, когда я поцеловал ему руку, он поласкал меня по голове. Лицо его омрачилось.

Ксендз Лутек оступил к стене, а король ласково начал меня расспрашивать.

— Ну что? Здоров ты уже?

А когда я ответил, что ожидаю приказов и рад начать службу, он задумался.

— Ксендзем ты быть, видимо, не хочешь, — произнёс он, — среди рыцарства как сирота без дома и без щита не пробьёшься… что с тобой делать? Учись, — добавил он через минуту, — лишь бы был степенным; дети мои подрастут, когда-нибудь, может, будешь за ними присматривать.

Но и обучать их придётся. Говорю тебе, учись. Служба на дворе при мне не тяжёлая. Охмистр избавит тебя от неё, старайся чему-нибудь научиться и для себя, и для меня. Ты сирота, а раз мне выпала над тобой опека, не брошу тебя. О том, что с тобой приключилось, не рассказывай, огласка не поможет, а помешает. Теперь с тобой ничего уже случиться не может, а то, что было, нужно забыть. Отца и мать ты напрасно бы искал, когда они тебя не хотят или не могут взять, а я буду тебе опекуном, — повторил, и добавил ещё раз: — Учись!

Я так был тронут милостью ко мне и благодарностью к нему, что, не обращая внимания на свидетеля, бросился ему в ноги и клялся, что готов отдать за него жизнь и как пёс быть ему верным.

Услышав упоминание о собаке, король невольно рассмеялся.

— О! Мой Яшко, — воскликнул он, — это напрасно, с собакой в верности ни один человек не сравнится.

Потом он повернулся к ксендзу Лутке и спросил:

— Не правда ли, отец?

Тот наклоном головы это подтвердил. Затем король начал рассматривать живопись Великого, особенно турнирных рыцарей и их вооружение, удивляясь, что этот простой человек, Великий, так хорошо понял применение всякого оружия, и лица рисовал, как живые.

Ксендз Лутек показывал на стене некоторые фигуры, похожие на известных людей, и находил неправильным, что они могли там узнать себя, но король хвалил.

Когда они так рассматривали картины, а я стоял сбоку, король, собираясь уже уходить, ещё раз приблизился ко мне и повторил мне то, что раньше: чтобы я учился и был в хорошем расположении духа, потому что он нуждался в верных слугах, имея много плохих, только сидящих на дворе, чтобы доносить королевским неприятелям, что тут делалось.

В этот день, могу поведать, окончился первый период моей жизни, который был решающим для будущего. Я созрел в той неволе и понял, что против своей судьбы и предназначения не должен был плыть, но поддаться им, благодаря Бога за то, что дал мне опеку в сильной руке короля, за которой я мог оставаться в безопасности, как за щитом.

Король в то время имел уже двух сыновей: Владислава и Казимира, и дочку, дай Бог памяти, одну Ядвигу. Каждый год также прибывали дети; над теми, что взрослели, я имел уже назначенное будущее место надзирателя. Поэтому я начал думать, как к этому приготовиться, прежде чем мальчики подрастут. До определённых лет они должны были оставаться на женских руках у королевы, я же имел время поучиться и подумать над тем, как бы им потом служить.

Я не мог себе льстить, чтобы меня сделали охмистром или учителем. Для этого выбирали обычно серьёзных, старших и учёных людей, но меня, наверное, предназначили быть им товарищем, нянькой и охранником. Следить, чтобы не случилось с ними плохое.

Не доверяя самому себе, хотя после моего приключения со Слизиаком я один не рад был идти в город, я решил направить свои стопы к моему ксендзу Яну и попросить совета, признаться ему в счастье, какое мне выпало.

Я не написал тут ещё, что на следующий день, когда король нашёл меня в Разукрашенной комнате, маршалек и охмистр объявили мне о назначении мне постоянного жалованья, содержания для двух коней, сукна на одежду, кожуха и всего, что получали старшие придворные.

Охмистр же объявил и то, что я мог использовать время для учёбы и посещения коллегий, как хотел, учиться языкам, потому что ни к какой службе не был обязан, кроме появления каждый вечер в замке.

— Смотри же, — кончая это, добавил он мягко, — что собственное счастье у тебя в руках, а теперь оно от тебя одного зависит.

Я пошёл тогда к ксендзу Яну, зная его привычку, и был уверен, что в этот час, найду его на молитве и размышлении перед распятым Спасителем. Так и случилось; я ждал, пока он встанет, и хотя ожидать меня и знать, что я приду, он не мог, обернулся ко мне так, точно ожидал меня. Не единожды я убедился, что он имел такое предчувствие ко всему, с чем сталкивался. Лицо его, ясное и светлое, никогда не выдавало удивления, никакого беспокойство.

— Что же, мальчик? — сказал он. — Глаза твои смеются? Ожил уже.

А когда я поцеловал его руку, он благословил меня и добавил:

— Ты принёс мне что-нибудь новое?

— Совета просить пришёл, — ответил я тихо.

— У меня всегда один, — сказал ксендз Ян, — ora et labora, молись и работай. Это всё.

Я хотел и должен был во всём ему исповедаться, он терпеливо слушал. Не только ко мне имел он это святое снисхождение, что всегда давал выговориться с тем, о чём давно знал, о чём мог легко догадаться. Я видел его так на улице терпеливо слушающего нищих, жалующихся баб, стоявшего в окружении жаков.

— Благодарение Богу! — произнёс он спокойно в конце. — Путь у тебя обозначен. Учись, работай, старайся стать достойным доверия короля, и помни, если Бог тебя когда-нибудь сделает близким к уху и сердцу этого пана, — будучи верным, не запятнай себя лестью и ложью для приобретения милости. Иногда и короли пользуются плохими людьми, но их презирают. Только добродетель даёт постоянное уважение, веру и удачу.

Потом он советовал мне часто ходить в коллегии, внимательно слушать, запысывать то, что говорят с кафедры, а доброго времени молодости не растрачивать.

Этот разговор прервал подошедший отец Ян из Дукли, набожный и благочестивый муж, который принадлежал к тем, кто был пойман речью Капистрана в новый орден. Он уже давно был в том ордене св. Франциска и числился старшим, когда Капистран напутствовал в Кракове.

Он прибежал тогда из Львова, чтобы его слушать, и сразу принял очень строгий его устав; стал опорой и гордостью нового ордена.

Итак, я ушёл, не смея дольше навязываться, дабы вернуться в замок.

В хорошем настроении, беспечно я зашагал к Вавелю, когда на улице Св. Анны ещё встретил панскую карету, которой пришлось уступить дорогу. Каковы же были мои испуг и удивление, когда, минуя её, я чуть не столкнулся со Слизиаком.

Старик ехал верхом тут же при карете. Бросив взгляд внутрь, я увидел суровое лицо женщины средних лет. Я отскочил в сторону… Слизиак заметил меня, брови его ещё сильней взъерошились, когда он меня узнал, а часть лица, которая не была покрыта щетиной, побледнела. Он бросился за мной, словно хотел преследовать.

На улице было нечего опасаться, всё-таки, гонимый страхом, как стрела, бессознательный, испуганный, я пустился к замку.

конец первого тома

Том второй

Начиная описывать вторую часть приключений моей жизни, потому что теперь она сложилась иначе, и из детского возраста я также вышел, я должен повторить то, что постоянно говорил себе в душе к утешению и подкреплению:

— Да будет благословенно имя Господне и всё, что по приговорам Божьим на нас приходит, ибо человек никогда не знает, от чего будет горевать, а чему радоваться, чего желать, от чего убегать, а Бог судьбы тех, кто в Него верит, направляет к доброму концу.

Это я испытывал в течение всей моей жизни и убедился, что то, чего я боялся, вышло мне на пользу, а чего добивался — во вред. Людские суждения — поверхостны, или же видят только одну сторону всех вещей.

Меня очень испугала эта встреча со Слизиаком, но я о ней не упомянул никому, а, вернувшись в замок, сказал только себе, что из-за него один в город не двинусь. Там под королевской опекой я чувствовал себя в безопасности. Всё-таки Слизиак и те, которых он сопровождал, всегда в Кракове жить не могли, а в замке показаться бы не посмели.

Между тем то, что уже раньше для меня было явным, хоть я тогда не много больших дел понимал, начало казаться более очевидным.

Наш король имел против себя большой отряд духовенства и могущественных краковских панов, которые как бы приняли наследство после кардинала Олесницкого. Из могилы этот враг ещё давал о себе знать и не оставлял в покое.

Как раз в то время, когда Слизиак появился в Кракове, съехались, как рассказывали в замке, почти все Тенчинские, некоторые их родственники, из Мелштина, из Тарнова, из Рытвиан, и не делали из того никакой тайны, что королю на грядущем съезде готовились объявить суровую войну.

У короля и королевы были там свои люди, которые им обо всём доносили, но этими угрозами довольно пренебрегали. Король, хоть молодой, знал уже своих настолько, что, я сам слышал, не раз ксендзу Лутку из Бжезия повторял:

— Нужно дать им накричаться. Когда наругаются и нагрозятся, перестанут. Я им, однако, уступать не думаю.

Каждый день приходили слухи, что Тенчинский с другими кричали, что короля нужно лишить трона и отослать на Литву; потому что ему этой Литвой постоянно выжигали глаза.

На это король, с хладнокровием улыбаясь, отвечал:

— Когда я хотел остаться в Литве, а принять корону отказался, меня потянули силой, принудили; теперь, когда я её взял, они рады бы отобрать её у меня, но этого я не допущу.

Я слышал, как король сразу потом приказал собрать свои придворные полки и стражу, значительно их увеличил и сильней вооружил. Поручил собирать новых волонтёров на свои расходы. Весть об этом громыхнула; следовательно, и выводы, что король готовит какое-то покушение на шляхту, когда он только хотел защищаться от её нападений.

Тут, под замком, в городе, Тенчинские имели пару своих усадеб; там тогда явно, в белый день, сходились, съезжались, выбирали и безнаказанно устраивали заговоры против короля. В городе ничто тайной оставаться не могло, и всё, что решалось в том осином гнезде, сразу доносили в замок. Но также и из замка, даже то, что король потихоньку шепнул своим, какие-то нечестивцы выносили в город. Было невозможно узнать, кто предавал.

Среди этих врагов короля готовилось и кипело, в замке было тихо и спокойно. Наш пан мало кого на Совет вызывал, самым лучшим советчиком была для него королева, а та, ничем испугать себя не давая, мужу также прибавляла отваги, повторяя, что он должен твёрдо стоять при своём, не давая чинить вред своей власти и правам, когда уже и так много у его предшественников и у него паны выторговали.

Пани была, как я уже вспоминал, большого ума и сердца, мужественная, степенная, спокойная, и не как другие женщины, которые беспокоят мужей преждевременным страхом, скорее подкрепляющая и добавляющая храбрости.

Мы не раз видели пана, когда он входил к ней с мрачным лицом, а, посидев при королеве и послушав её, возвращался сияющий и весёлый.

Задора и другие ежедневно выскальзывали в город, хотя их туда никто не посылал, следили, прислушивались, что там делалось, что где говорили против короля, чем угрожали.

Помогали им в этом краковские мещане, которые почти все держали сторону короля, а много из них влиятельных особенно ненавидело Тенчинских. И не без причины.

С давних времён Тенчинские имели значительную собственность в городе, дома, площади и земли, с которых городу податей не платили и повиновения оказывать не хотели. Ввозили в город без всяких оплат то, что им нравилось, продавали там под их именем и защитой чужеземные торговцы, а вооружённая челядь Тенчинских конфликтовала и рубилась с городскими слугами.

Шляхтич же и его слуги ни к одному суду не давали себя привлечь. Отсюда споры и шум, конфликты и бунты, но в итоге мещане подчинялись и молчали. Это им уже очень надоело.

Кроме немногих беднейших, которые кормились при панах и были обязаны им за это, старшины, наиболее влиятельные, советники, вынужденные подчиняться преимуществу тех панов, скрежетали зубами. Теперь же, когда влиятельные начали открыто устраивать заговоры и бунтовать против короля, легко было понять, что мещанство пошло на его сторону, поджидая только, не предоставится ли возможность отплатить за то, что так долго терпеливо сносили.

В мещанах король имел самых ревностных союзников, но имел друзей и верных подданных и в стране, потому что не все были на стороне Тенчинских.

А прежде всего почти вся Великопольша была королевской, чему самым лучшим доказательством было то, что когда было нужно подавить сопротивление королю кардинала Олесницкого, на это решились одни великополяне, и Казимир обращался к ним.

Старая ссора о лучшем между этими двумя землями теперь ожила, и король, кроме Литвы, имел на кого опереться.

Тенчинские, памятуя о том, что они и малополяне при Ягайлле были на первом месте, правили и сотрудничали, перекричав великополян и во всём опережая, теперь также ими принебрегали, вовсе не обращая на них внимания.

Взяв всё это вместе, легко понять, как тогда на рынке и в замке живо двигались люди, а те, что не имели много дел, с радостью бегали со слухами то из города на Вавель, то из замка на двор Тенчинских.

Задора, так как был парень горячего сердца, неспокойный, который с радостью поджигал огонь, чтобы иметь что гасить, крутился как ошпаренный, влезая где только мог. Не всегда приносил что-то важное, часто пустые слухи, но никогда с пустыми руками не возвращался. Король не придавал значения этим разговорам, потому что лишь бы кого с ними не допускал к себе, но через старшину доходило до него много.

Спустя несколько дней после моей встречи со Слизиаком, когда во дворе Тенчинских как раз очень готовились, однажды вечером прибежал запыхавшийся Задора, со сверкающими глазами, довольный, объявляя, что уловил особенную историю, которая является или чудовищной клеветой, или Бог знает из чего высосанной новостью, от которой волосы на голове от удивления могли встать, потому что никто ничего подобного на короля не решался выдумать.

Откуда он это взял, говорить не хотел, но ручался, что источник был не лишь бы какой.

— Что-то в этом, должно быть, кроется, — воскликнул он, — потому что верно то, что там баба Навойова у Тенчинских всем заправляет и на короля больше всех натравливает.

Тогда Задора рассказал, что когда молоденького Казимира выслали на Литву править, в то время, когда славной памяти Варненчик был отправлен в Венгрию, дабы кардинал Збигнев мог один в Кракове царствовать, — одни начали против него составлять заговор, другие пытались приобрести. Даже его жизни угрожали.

На Виленском велкорядстве сидел тогда воевода Гастольд, человек хитрый, скрытный и ловкий. Тот сперва взял королевича в свою опеку и бдительно начал ходить около него, выдумывая ему развлечения, устраивая охоты, чествуя его в своём доме. Там, хоть сам был вдовцом, имея только сына и дочку, всегда по первому знаку находилось весёлое общество, песни и всякие развлечения, какие могли привлечь молодого, хотя Казимир даже для своих молодых лет легкомысленным не был.

В то время едва подростком он начинал править в Литве. В доме Гастольда великий князь познакомился с дочкой воеводы, ещё младше него и неописуемой красоты. Девушка была не по возрасту пробуждённой, живой и смелой. Гастольд не только не запрещал сближаться с дочкой, но навязывал возможность к сближению, а женщины, находящиеся при девушке, смотрели сквозь пальцы на ухаживания детей.

Но спустя год или два королеве-матери донесли, к чему это идёт: что Гастольд будто бы хотел дочку великому князю в жёны навязать. Таким образом, она, гневная, поехала в Вильно, а что там произошло, один Бог знает; но Гастольдовна на какое-то время исчезла, гневный воевода выехал, Казимир ходил очень печальный и задумчивый, а люди, люди рассказывали, что Сонька опоздала с прибытием, потому что ей раньше Господь Бог дал внука.

Была свадьба или нет, но супружество и любовь были разорваны. Казимир по приказу матери выехал в Гродно, потом на Русь, и не скоро вернулся в Вильно. Гастольд же, который был телом и душой предан Казимиру, стал его заядлым недругом.

Дочка его, богатая приданым и благами после матери, красивая и молодая, вскоре была выдана за одного из Тенчинских, когда уже не было надежды, чтобы король Польский к ней вернулся. Отсюда растравленная ещё больше мстительной женщиной ненависть Тенчинских к королю. Задора рассказал, что она была душой и пружиной всяких заговоров.

Сказка это была или правда, потому что другие считали её вымыслом, крепко застряла в моём уме.

Я спросил тогда Задору, что стало с тем внучком, о котором он вспомнил, потому что ребёнок был королевский. Он пожал на это плечами и сказал, что о том никто не ведал, потому что его или королева-мать убила, или молодой король, или, может, Тенчинская, дабы мир не знал его и глаза им потом не выкололи.

Затем продолжаю дальше о моей судьбе. Богатый купец и краковский мещанин Миколай Кридлар имел в то время на рынке каменицу Под королями. Были на ней изображения всех прошлых монархов, очень красиво вытесанные, вырезанные, изукрашенные и позолоченные. Люди не могли им надивиться.

Мой приятель, художник Великий, заведовал этой работой но для резьбы взял себе молоденького помощника, о котором говорил, что когда-нибудь он станет известен по всему миру. Они вдвоём создали это произведение. Великий рисовал, Вит Ствошик высекал, а потом вдвоём разукрашивали и позолачивали; а когда открыли стену, казалось, что с неё смотрят живые короли.

От этого каменица стала самой красивой и самой славной во всём городе.

Было в то время и есть ещё обычаем до сего дня, что каждый более или менее видный дом подбирает какой-нибудь знак, эмблему и по ним зовётся. На одних каменицах стоят святые патроны, Христос, Матерь Божья, святой Кжиштоф, на других разные создания, лев, баран о двух головах, олень, лодка, но Кридлар своими королями всех других загнал в угол.

В первые дни, когда открыли стену, перед ней по целым дням стояла разглядывающая толпа, указывая друг другу пальцами и споря, которыми были Мешко и Болек.

Восхищённый первой пробой, начал молодой Ствош работать в Кракове в костёлах и усадьбах.

У Кридлара, могущественного пана, были только две дочери, девушки очень красивые и так воспитанные, обученные, что и шляхетский двор бы не позорили, а так как за ними можно было ожидать значительное приданое, а шляхта уже тогда богатыми мещанками не пренебрегала, они также не считали себя хуже их, у Кридлара не было отбоя от юношей с королевского двора и рыцарей.

Они очень весело проводили там время, чуть ли не каждый день.

Кридлар, тучный, румяный, громко смеющийся, бочкообразный, приземистый, весёлый человечек, был щедрым и гостеприимным. Льстило ему то, что имел на дворе связи, и хорошо желал выдать дочек.

Девушки — Мартохна и Жихна, выглядели, как ягодки.

К ним привлекало то, что умели держаться, а притом были смелые, весёлые, поющие и каждая из них даже говорила на нескольких языках. Об этом заботился отец.

Меня, который сторонился людей и от женщин до сих пор убегал, потому что они мне внушали какой-то страх, Задора и Марианек стали уговаривать обязательно сходить с ними к Кридлу. Я сопротивлялся, они почти силой потащили меня с собой, доказывая, что в одиночестве я одичаю и поглупею.

В первый раз я осматривал дом такого богатого мещанина и удивлялся его достатку. Обычай был более панибратский, чем где-либо, чрезвычайная простота, кланяться в ноги было не нужно, смеялись свободно во всё горло, а притом хлеба и напитков вдоволь, подавали самое лучшее, потому что мещанин делал акцент на то, что, как Верзинек, мог даже королей принимать.

К нему также сыпала королевская челядь. Отсюда получали информацию о Тенчинских, врагом которых был Кридлар, как и другие, и, по-видимому, не с сегодняшнего дня имел с ними что-то для ссоры. Краковские мещане с очень давнего времени угрожали им и мотали на ус, щепча: «Отплатим мы им это с лихвой».

Между тем, только косо на них поглядывая, уступали им дорогу.

Кридлар, как других, так и меня принял добрым сердцем, но; войдя, я забился в угол и не смел открыть рта. Потому что было на что посмотреть и чего послушать.

Большая комната, словно биржа, сводчатая, освещённая большими многоруким подсвечниками, убранная лавками и столами, покрытыми скатертями, большими шкафами, выглядела по-праздничному, хотя день был будний.

Войдя на порог, у меня закружилась голова, такой в ней повсюду царил шум, столько там было смеха, звона и веселья. Кроме Мартохны и Жихны, нарядных девушек, дам постарше и молодых замужних хватало. Всё это, украшенное в цепи, в позолоченные завойки, в чёлки, инкрустированные жемчугом, в атлас и бархат, все руки в кольцах; девушки в венках, дамы в ободках, как принцессы.

Я только издалека приглядывался и прислушивался.

Я был рад, что Задора и Марианек немного забыли обо мне, когда первый из них начал искать меня, упрямого, нашёл, вытянул и привёл с собой, где пели и играли на цитрах.

— Смотри-ка, — сказал он мне шутливо, рукой указывая на девушку, которая сидела неподалёку на лавке, — ведь эта девушка как для тебя создана. Прежде чем надумаешь с ней заговорить, у неё будет время вырасти.

Я робко поглядел — и увидел настоящее чудо, какого в жизни не видел. Была это девушка, едва вышедшая из детства, красивая как ангелочек, с чёрными огромными глазами, которыми попеременно, то будто бы тревожно, то чересчур робко, то слишком дерзко и неловко водила по кругу. В улыбке и выражении губ было что-то такое притягательное, что я был ошеломлён.

Наши глаза встретились, и я бы убежал от страха, но давка была такая, что, вместо того, чтобы пойти назад, меня подтолкнули вперёд, и я тут же оказался рядом с девушкой и нарядной женщиной средних лет, которая сидела рядом с ней.

Та, хотя незнакомая, указала мне место рядом с ней на лавке, и таким повелительным образом, что я, не подумав, послушно сел.

Она повернулась ко мне.

— Вы со двора? — спросила она.

— Да.

— А как вас зовут?

— Яшком Орфаном, — сказал я тихо.

Она улыбнулась — не знаю чему.

— Вы тут что, первый раз? — говорила она дальше. — Потому что встревожены, словно кролик!

Я не смел отвечать, опустив глаза. Она как-то так резко за меня взялась, что мой страх ещё увеличился; но потом я потерял дар речи, когда, наклонившись к моему уху, она шепнула:

— Ну что? Вы уже отошли и ожили после своего плена в замке?

Об этом плене никто на свете не мог знать, и я думал, что никто о нём не знает. Королевский приказ о том, чтобы мы молчали, был очень строг. Не скоро я поднял глаза и промямлил, что ни о каком плене не знал.

— Я не лгу, — ответила она, смеясь. — Это для всех тайна, но мы, женщины, через стены слышим и подсматриваем.

— Задора, вероятно, выдал! — вздохнул я с тревогой и беспокойством.

— Ни он, ни товарищ его не сказали никому ни слова, — ответила она живо, — а, несмотря на это, всё известно.

Сказав это, она похлопала меня по плечу.

— Ну, со мной, старой, не развлечёшься, юноша, — сказала она весело, — присядь к Лухне, — она указала на чудесную девушку, — и познакомься с ней. Ваш возраст лучше друг к другу походит.

Она подтолкнула меня так, что я, сам не зная как, оказался перед той Лухной. Старшая дама, как если бы не хотела нам мешать, обратилась с разговором к кому-то из проходящих, а я, робко подняв глаза, увидел перед собой улыбающееся личико красивой девушки. Какое-то время я с восхищением смотрел на неё, не зная, как начать разговор.

— Вы тут, по-видимому, такой же чужак, как и я? — начала она первая щебетать.

— Действительно, я в первый раз; пришёл с товарищами, — сказал я, — и, кроме них, не знаю никого, а вы?

— Я из деревни, — отвечала смело Лухна, — но город мне очень, очень нравится. Тут так шумно и весело, а у нас так тихо, а часто и скучно. Не могу насмотреться на Краков, таким кажется мне красивым. По целым дням с тётей бегаю, и снится мне потом, что видела, целыми ночами. А вы? — спросила она. — Я слышала, что вы со двора короля.

— Это так, — отвечал я. — Это великое счастье для меня — служить такому доброму пану.

— Ну, и на дворе также весело должно быть? — подхватила девушка с любопытством.

— Не так, как тут, — отпарировал я. — Развлечений у нас мало бывает, потому что король, если развлекается, то только охотой, а королева детьми занята… Когда приезжают заморские гости, князья и паны, пиры бывают большие, великолепие на них королевское, но всем управляет серьёзность. Смеха слышно мало, песни редкие.

— А! Тогда уж двор мне не интересен, — начала девушка, — потому что я очень люблю смеяться и забавляться.

Я поглядел на неё, её уста были наполовину открыты и ряд маленьких зубок, белых как жемчужинки, выглядывал из-за розовых губ.

Я должен был также из-за неё невольно улыбнуться.

Так началась этот мой первый в жизни разговор с девушкой, которая меня очаровала. Не знаю, что мы уже говорили потом, но знакомство завязалось очень легко и так нам друг с другом хорошо было, что когда никто не прерывал, мы просидели час, обрывочными словами рассказывая друг другу разные вещи.

Лухна меня так заинтересовала, что я даже забыл о том, что меня напугало — о выданной тайне моей неволи.

Девушка мне как бы вскользь рассказывала, в каком костёле будет завтра, на какой улице её можно встретить, наконец назвала мне домик, в котором жила с тёткой.

Как долго там ей придёться жить, она не знала.

После музыки начались танцы, и Лухну у меня забрали, а я, только что остывший, когда подходил час возвращаться в замок, должен был выйти оттуда с Задорой и Марианком. Я почти был уже на пороге, когда меня встретил последний взгляд Лухны, улыбка и кивок головы.

Мне будто послышалось:

— До свидания!

Едва мы были на улице, когда я напал на Задору, рассказав ему, что я узнал, и что мне на ухо шепнула старуха. Кто же мог выдать тайну, ежели не он или Марианек? Я боялся, как бы это не упало на меня. Я начал их настойчиво упрекать.

Задора стоял в недоумении.

— Человече, — воскликнул он, — обезумел ты что ли! Я! Разве я пошёл бы против панского приказа! Перекрестись! Клянусь всем самым святым, что рта не открыл!

— А кто же? Потому что не я! О моей шкуре речь! — крикнул я.

— В этом всё дело, — поспешно сказал Задора. — Эта старуха мне подозрительна. Не знаю даже, как она у Кридла оказалась, потому что это гордая шляхтинка, а муж её вроде бы слуга Тенчинских! С нею нужно быть осторожным!

Он беспокойно задумался, я тоже. Меня охватил страх, но чёрные глаза Лухны разгоняли его.

Мы были уже у замка, когда Задора добавил:

— Нужно узнать, откуда баба могла достать эту информацию, а на всякий случай держаться от неё вдалеке. Кто знает, какая в этом тайна. Старая Святохна очень тебе племянницу навязывала… а когда баба с кем кокетничает, это опасная вещь и не без умысла. Ты не богат, большого имени не носишь… прими во внимание, чтобы снова в какие путы не попал.

Задора говорил разумно, но меня не убедил; чёрные глаза Лухны так мне смеялись, что я благодаря им забыл обо всём. Я смолчал, решив завтра искать девушку и обязательно её увидеть.

— Что мне может угрожать? Что со мной может быть плохого? Всё-таки в этом невинном создании предательства бояться не стоит!

До самой смерти мужчина от женщины и её очарования не в безопасности; Бог дал им великую силу, чтобы подвергнуть нас испытаниям и проверить добродетель, но в более поздние годы, когда уже прошли ни один огонь, опыт учит и сердце не так легко волнуется. Первая любовь всегда более страшная, потому что ослепляет, оглушает и лишает разума.

Так было и со мной. Всю ночь я грезил и думал о Лухне, а на следующее утро был уже в костёле Св. Троицы, где надеялся её встретить.

Я пришёл пораньше на одну мессу и только ближе к ней увидел Святохну, за которой шла её красивая племянница. Тётка заметила меня прежде, чем она, и, мне казалось, что по губам её пролетела усмешка, как бы издевательская.

Потом поглядела и она на меня… а тут встали на колени слушать мессу, которая как раз начиналась. Я также ради них был набожным.

После службы, уже сам не знаю как, я решился поздороваться с ней в дверях. Святохна первая обратилась ко мне:

— Проводи нас до дома, потому что мы одни, а на улице, чем позже, тем больше народа.

Она ничем не могла сделать меня счастливее. Я пошёл с ними, попеременно разговаривая с тётей и глядя на племянницу… Моё сердце внутри росло от великой радости.

Но что же? Та дорога от костёла Св. Троицы до усадьбы Германов показалась мне такой короткой, что, остановившись на пороге, я с грустью начал прощаться.

— Зайди отдохнуть, — сказала тётка любезно.

Мы оказались в избе. Святохна пошла сбросить верхнюю одежду, я остался один с Лухной. Вчерашняя беседа началась с равной живостью, хотя каждую минуту я боялся возвращения тётки. Однако она оставалась там дольше, чем я ожидал. Вернувшись, она села и начала меня расспрашивать о дворе, о моей жизни, о короле, о королеве и т. п.

Я говорил почти не думая, что пришло в голову. В конце концов, пробыв там довольно долго, я должен был нехотя прощаться.

— Время от времени, — сказала старуха любезно, — можешь нас навещать… У нас тут мало знакомых, а моя Лухна скучает.

Я вышел, как пьяный! Что делалось со мной, что делалось. Я с радостью бы в эти минуты всему свету хвалился моим счастьем, а тут как раз нужно было сохранить тайну. Не знаю, как в замке по моему лицу не прочитали, что я обезумел.

Что со мной, неопытным, делалось! Повторяю ещё раз: второй раз в жизни я уже этого не испытал. Какое-то опасение, огорчение, беспокойство и одновременно желание, чтобы это всё, что делало меня таким несчастным и счастливым вместе, не переставало, продолжалось как можно дольше, пронимало меня всего.

Я рад бы сразу назавтра пойти к пани Святохне, но боялся быть навязчивым. Третьего дня пошёл, дошёл почти до ворот, испугался и убежал. Кто это всё опишет!

В конце концов я постепенно стал там бывать и набрался большей смелости. Тётка и племянница хорошо меня принимали. С Лухной мы как-то дивно соглашались и прекрасно понимали друг друга. Я ужасно в неё влюбился, но уже тогда столько разума имел, что понимал — из этой любви ничего не может быть. Сирота без имени, бедный, как я мог позариться на шляхтинку, о которой сама тётка говорила, что должна получить прекрасное приданое! О женитьбе нечего было и думать.

Я только того не мог понять, почему пани Святохна, у которой был опыт и которая видела, к чему это идёт, не только не отгоняла меня, но даже чересчур давала свободы в доме, чтобы побыть с Лухной. Она иногда немного с нами сидела, потом под каким-то предлогом выходила в другую комнату, дверь в которую оставляла открытой, и бросала нас одних.

Мы были с ней, как брат с сестрой… каждый день лучше, сердечный с каждым днём.

Однажды я застал пани Святохну одну. У Лухны, как она говорила, болели зубы, и выйти не могла. Тётка начала со мной разговор, так же решительно и смело, как обычно.

— Ну что, Яшко, — отозвалась она, — моя Лухна тебе приглянулась, более того, и в сердце запала. Ну, что же из этого будет? Я против тебя ничего не имею, юноша ты вежливый, честный и степенный, хоть сирота и без состояния… но чтобы из этого что-нибудь получилось, нужно бы двор королевский покинуть и поселиться в деревне. Эта придворная жизнь ни к чему не годится!

Она строго посмотрела мне в глаза, я промолчал, ошарашенный и удивлённый. Потом я начал, бормоча, покорно её благодарить, говоря, что полностью зависел от короля, и если бы что решилось, должен просить у него разрешения.

Из прошлых разных разговоров я заметил, что пани Святохна как-то короля не любила.

Она покачала головой.

— Тебе нет смысла просить короля и говорить ему об этом, — сказала она, — он не разрешит тебе, скажет, что слишком молод. Надобно так или этак между ним и Лухной с нами выбирать. Ты лучше бы сделал, — добавила она, — если бы, никому ничего не говоря, сел на коня, и, когда мы будем выезжать, двинулся за нами… остальное найдётся.

Потом стала вводить меня в заблуждение разными обещаниями, говорить о деревне, которая должна была быть в приданом, хвалить девушку, превозносить деревенскую жизнь и порочить придворную.

На это всё я не мог ничего ответить, выпросил только один день на раздумье, и убежал в замок. Бросило меня как в горячку! Что тут делать? Не доверяя собственному разуму, потому что тут дело шло о судьбе всей моей жизни, к королю также чувствуя сильную привязанность, я долго бился с собой, пока наконец не решил исповедаться перед Задорой и просить его совета. Он непомерно удивился, когда я, отойдя с ним в сторону, стал рассказывать ему всю мою историю. Он не подозревал меня вовсе в такой ранней влюблённости, а, услышав о пани Святохне и её ко мне расположении, он насторожился.

— Человече ты простодушный, — крикнул он, когда я закончил, — какой же ты глупец, или ты так слеп, что не видишь, что на тебя силок поставили? Определённо, что это ловушка. Муж Святохны — слуга Тенчинских; хотят схватить тебя снова, и в этот раз так засадят, что тебя ни король, ни я не достанем из дыры! Девушку поставили, как гуся на волчьей яме, чтобы она соблазнила тебя и ты попал в яму! Это бросается в глаза! Эту тайну тебе потому велели хранить, чтобы никто глаз открыть не мог; твоё счастье, что мне доверился.

Я слушал и это не укладывалось в моей голове, я пробовал опротестовать. Задора гневался, а поскольку он был вспыльчив, прямо ругать меня начал, повторяя, что я глупец. Но как же я мог допустить, чтобы Лухна, она, эти чёрные глаза, замышляли такую чёрную измену.

Наругавшись, навозмущавшись, Задора ушёл, грозя мне, что, если я сделаю такую глупость на собственную погибель, он выдаст меня и охмистру велит, пожалуй, посадить меня в башню, как пьяного, пока не протрезвею.

С намыленной головой я весь вечер провёл в размышлениях, а поскольку я всегда был набожный, решил сходить на завтрашнюю святую мессу у алтаря Н. Панны Розанцовой, по собственному случаю и за добрым советом.

Тогда утром — а была уже осень — я вышел, укутавшись епанчой. Не доходя до костёла, гляжу, моя Лухна идёт маленькими шажками, с опущенной головкой, задумчивая, прямо также к собору Св. Троицы. За ней шла не тётка, но старая служанка, которую я знал, и которая была со мной, как все в доме, в дружеских отношениях.

Я приблизился к ней. Она сперва отпрянула, как в испуге, я заметил покрасневшие и будто бы заплаканные глаза; она схватила меня за руку.

— После святой мессы, — сказала она изменившимся голосом, — встань на паперти, мне очень срочно нужно тебе кое-что поведать. Сам Бог тебя сюда привёл…

Меня кольнуло тяжёлое предчувствие… я видел уже, что нас ждало что-то плохое. Я молился тем горячей, а Лухна, на которую я иногда поглядывал, казалась взволнованной. Едва ксендз нас перекрестил, а она поднялась, я ждал её у святой воды. Она дала знак служанке, мы отошли немного в сторону.

Она долго стояла, не в состоянии заговорить, наконец нашла в себе голос, дрожащий и тихий.

— Нам нужно расстаться, — сказала она, — расстаться, может, навсегда. Только вчера я случайно узнала, что тебе угрожает великая опасность, а меня использовали, чтобы тебя втянуть в неё. Не следуй с нами и за нами! Уверяю тебя! Они ждут этого! Ты бы света больше не увидел! Не скажу тебе остального, потому что не стоит… но откажись от Лухны… подадим друг другу руки и будь здоров навеки.

Из глаз её покатились слёзы, я потерял дар речи.

— Откуда, каким образом ты только вчера об этом узнала? — спросил я.

— Уже ночью, когда была в кровати, а тётка думала, что я сплю, — сказала она потихньку, — приехал старый слуга пани Новойовой.

— Тот, обросший, как медведь? — прервал я.

— Он самый, Слизиак, — продолжала дальше Лухна, вытирая слёзы. — Начали говорить с тёткой о том, а она хвалилась, что с моей помощью уже имела тебя в руках. Я онемела, услышав, чем Слизиак угрожал, и решила, хоть бы мне пришлось бежать в замок, предостеречь тебя и объявить.

Девичья жалость сделала меня таким жестоким, что я начал рвать на голове волосы. Затем я ударился в жалобу на свою судьбу, которая дала мне счастье только на минутку, чтобы его навеки потерять.

— Может ли такое быть! — сказал я. — Мне не остаётся ничего другого, только одеться в облачение монаха и посвятить Богу остаток никчёмной жизни.

Лухна сквозь слёзы старалась меня успокоить.

— Кто же знает, — сказала она, — как позже всё обернётся? Если захотят выдать меня замуж, не вынудят так легко… сделаюсь больной, и тому, кого мне предложат, буду противна. Мы оба подождём, я клянусь быть тебе верной до конца, ты — мне, а остальное поручим Богу. Он смотрит на сердца, и знает, что должен быть к ним милосерден, нам в помощь придёт.

Так мы дали друг другу слово, оба обратившись к алтарю; а так как старая служанка давала знаки, Лухне пришлось вернуться; мы прошли с ней часть дороги, не говоря уже ни слова, потому что отчаяние сжимало мне горло; мы попрощались.

— Не приходи больше, — шепнула она мне. — Только в замке дай знать кому-нибудь из челяди, что король забрал тебя с собой на охоту, или выслал в свет.

Так закончилось моё первое в жизни счастье.

Когда я пришёл в замок, я был так подавлен, что Задора, увидев это, подошёл с руганью.

— Не будь глупцом, — сказал он. — Отряхнись и плюнь на это. Девушка сожаления не стоит, раз дала себя использовать такой приманкой…

Не в состоянии сдержаться, я обхватил его за шею и во всём признался. Задоре было лестно, что он так хорошо всё угадал, крутил усы и повторял:

— Ну, видишь! Трутень! Старших слушай… на горячее дуй, когда раз ошпарился. Вот те на… Но девушка заслуживает доброго слова и награды за честность.

Всё потом так случилось, как было задумано. Святохна два раза присылала за мной в замок, ей сказали, что и через два месяца не вернусь. Задора, который за всем наблюдал, через несколько дней потом узнал, что женщина с приманкой выехала на деревню домой.

Но в сердце и на глазах моих осталась заплаканная Лухна, такой, какой я видел её последний раз на паперти, когда мы поклялись друг другу в верности.

Жизнь моя погрустнела и опротивела.

Спасаясь, ходил я в коллегии, слушая и не слыша, что там говорили; просиживал при Великом, когда он рисовал; наконец, искал своё призвание, когда ни к чему моё сердце так особенно не тянулось; поскольку король предназначил меня для своих детей, я начал готовиться на бакалавра.

А поскольку мне этого не хватало, и я думал, что наставнику детей не помешает также уметь следить за здоровьем, я стал поглядывать на медиков, дабы и из этой науки что-нибудь слизнуть.

Придворным врачом короля был в то время Павел Гаскевич, помимо других.

С этим я был более смел, потому что человек был молодой, весёлый и негордый. Он носил духовную одежду, хотя священником не был, но в ней так спокойно себя чувствовал, что она ему ни в чём не мешала.

Я почти ежедневно встречался с ним на дворе. Когда я очень слабый вернулся из своего плена, он по приказу короля давал мне какую-то микстуру, поил меня ею и ухаживал за мной, пока я не пришёл в себя.

После художника Яна Великого это был человек, который лучше пришёлся мне по сердцу. Какой-либо спеси вы в нём не нашли бы, хотя за знание и разум его хвалили. Любитель пошутить, сам над собой и другими издевался охотно, никем не гнушаясь, над любым простачком насмехался так же охотно, как над самым мудрым человеком, говоря, что от глупых и неучей разуму также можно учиться.

Когда меня осенило в голове, чтобы хоть лизнуть медицины, я признался ему в том, что король предназначил меня для надзора за детьми; стало быть, это могло пригодиться, когда лекаря не всегда и не везде можно было найти. Гаскевич был маленького роста, почти карлик, только голову имел большую, был ловок, изворотлив, скакал и поднимался на цыпочках. Его все любили.

Слушая меня, он так широко разинул рот, что в нём все зубы можно было пересчитать. Он молчал, но кожа на голове, которою мог двигать, словно вовсе к черепу не прилегала, начала у него передвигаться со лба на затылок, с затылка на лоб и виски.

— Хе! Хе! — отозвался он, смеясь. — Вот молодец! Немного медицины! Немного! Но медицина не яблоко, чтобы её можно было разрезать на половины и дать кусок, а мы все, которые съели весь её разум, такие ослы, что нас часто старая глупая баба в угол загонит. Ну, прошу! Немного медицины! — повторил он и взялся за бока. — Ты упрямый…

Потом, поглядев на моё погрустневшее выражение лица, он стал серьёзным и сказал, взяв меня за руку:

— Учись порядочно и старайся выучить как можно больше; увидишь, что тебе этого даже слишком мало будет! Никакая наука человеку никогда не навредит, разве что, если плохое настроение будет и закружит голову. Почему бы тебе не быть доктором? Латыни тебя учили, возьмись за Гиппократа и Галена.

Я просил его разрешить иногда приходить к нему и пользоваться его поучениями.

— Но я ничего не знаю и сам учусь, и чувствую, что на эту науку одной жизни мало, — сказал он, пожимая плечами. — Мы всё угадываем, а ничего не знаем.

Несмотря на эти выговоры, Гаскевич мне и доступа к себе не запрещал, и не гнушался мной, и рассказывал разные вещи, как бы подготавливая к учёбе. Он, однако, был чудаком. Я спрашивал его, например, почему такое-то лекарство производит тот, а не иной эффект. Он начинал смеяться.

— Разве мы знаем? — отвечал он всегда. — Говорят, что, нося в желудке аметист, напиться нельзя. Какой пьяница это первым испробовал, не знаю; но знаю то, что одно лекарство каждому даёт неодинаковый результат; что же тут спрашивать о причинах, когда каждый шаг — тайна! Я даю лекарство, гарантированное веками, и… напрасно. Баба придёт, сделает движение пальцем, что-то пробормочет и прогонит болезнь. Ты спрашиваешь причины?! Один Бог знает всё!

Гаскевич держал у себя королевскую аптеку, там было на что посмотреть. Банок, баночек, бутылок, коробочек стояло на полках сотни; были в них такие ингредиенты, что на вес золота и дороже продавались.

— Человек так создан, — говорил он потихоньку, — что, когда ему дашь чистой воды и скажешь, что в ней дорогое и особенное лекарство, он выздоровеет от неё; поэтому эти эффективные порошки делаются таким образом, что сперва вылечивают ум, а через него тело.

Он пожал плечами.

Несмотря на это неверие, лекарь он был отличный, только всегда использовал очень простые способы… и везло ему. Когда не мог помочь больному, бывало, что посылал его или к ксендзу Канту, или другому какому-нибудь благочестивому человеку.

— Пусть он благословит тебя и помолиться, — говорил он, — это лучше подействует, чем аптека.

И было так, как говорил, хотя ксендз Ян гневался и говорил, что у него нет такой благодати от Бога, чтобы приносить ею пользу.

Интерес к этим секретам природы немного укротил мою грусть и огорчение. Затем последовали иные события, которые нас всех горячо захватили, потому что в Кракове и во всём крае закипело, как в котле.

Но, прежде чем я начну о них рассказывать, должен сперва напомнить об одном человеке, который имел большое влияние на то, что будет происходить, хоть не хвалился этим.

Год или два тому назад вернулся в Краков из Германии, куда его отправляли на учёбу, сын влиятельных родителей, юноша рыцарского сословия, Остророг Ян из Великой Польши, которая вся, как я говорил, была предана королю. Как только он показался тут, в Кракове, громыхнула сразу весть, что он был мужем особенных знаний и большого ума. Некоторые хвалили его без меры, другие нападали на него за какие-то, как они говорили, недозрелые мысли, которые он очень дерзко бросил в свет.

Король, который о нём услышал, потому что говорили много, велел ему появиться на дворе, куда его привёл ксендз Лутек из Бжезия. Я видел его тогда первый раз. Трудно было встретить более красивого рыцаря, чем он, а у него была такая панская осанка, что если его переодеть в сермягу, лицо и движения выдали бы, что происходил из великой крови.

В глазах и на лице его был также прописан большой ум, некоторая степенность и серьёзность не по годам. В тот вечер, когда его привели к королю, наш пан, что с другими обычно времени не тратил и быстро от них избавлялся, с ним остался до позднего вечера при закрытых дверях на беседе. Не было никого, кроме него и ксендза Лутка. С уходящим король очень любезно попрощался на пороге.

Назавтра он прибыл снова, а в последующие дни был таким частым гостем, что это обратило взгляды всех. Начинали ему завидовать; предвидели большие должности, на которые и кровью своей имел права. Тут же не кровь, только разум его так высоко ставил у короля.

Откуда и как, не знаю, в недружелюбном к нашему пану лагере разошлась новость, что тот молодой Остророг привёз из Германии королю какие-то опасные науки и советы, как должен был управлять дома.

Ему приписывали то, что он надоумил короля, чтобы капитулам не давал самовольно избирать епископов и навязывать их себе из Рима; что уговаривал увеличить силу наёмников, преобразовать в послушное войско и использовать против строптивых силу, когда разумного слова не хватает.

Духовенство поглядывало на него с опаской и недоверием, чувствуя неприятеля. Остророга, казалось, не волновали ни те, ни другие слухи. У короля он был в явной благосклонности, впрочем, мало с кем общался, кроме нескольких учёных, которые было любопытно, что он привёз домой от чужеземцев. Этого он лишь бы перед кем не разбалтывал.

Король и королева так его ценили, что поначалу, когда несколько дней в замке его не видели, посылали за ним, скучали по нему. Закрывались с ним, как будто на тайный совет, откуда пошли эти недоверие и опасения.

В том, что о нём рассказывали, должно быть, была доля правды, вещь несомненная. Диспутируя с учёными, возможно, он мыслей не утаивал. Покачивая головами, утверждали, что из этих советов, даваемых королю, может вырасти великое несчастье.

В лагере тех, что были разгневаны на короля, потому что он не давал им собой командовать, особенно много говорили про Остророга, а в итоге, мнимые или реальные, пошли по рукам те советы, которые приветствовали криком ужаса.

Накануне дня святого Эгидия, на который был назначен съезд в Пиотркове, с обеих сторон поднялся сильный и грозящий перейти в бурю ураган. Это уже все видели.

Королю доносили, что Тенчинские, Тарновские, Мелштынские и другие, что раньше держались с кардиналом, метили прямо к тому, чтобы сбросить короля с трона и лишить королевства. Об этом громко говорили на дворе, повторяли слова тех, кто обсуждал средства, особенно Яна из Рытвиан, старосты Сандомирского, который был известен несдержанной речью.

С другой стороны, когда все те, кто держался с королём, начали стягиваться, вооружённые и многочисленные, а королевские полки и стражи получили приказ ехать с ним в Пиотрков, Тенчинские стали разглашать, что на них готовится покушение, что Казимир намеревается заключить их в тюрьму и судить за то, что хотели защищать свои права.

В эти часы, когда с обеих сторон готовились к гражданской войне между паном и его подданными, нашего короля нужно было видеть.

Нам, стоявшим вдалеке, гнев разрывал грудь, кипело в тех, кто любил Казимира; а он? Так спокойно это переносил, с таким ясным челом, как самое обыденное дело.

Его величие и сила всегда были в том, что никогда гнева не показывал, как если бы стоял выше тех, кто там бросались и метались, а в своей силе был уверен, вовсе не заботясь о конце. Нужно было видеть тех, кто его окружал, кто советовал: Остророгов, Шамотульских, ксендза Лутка, Кмитов, Горьков, Чехела и других, как не имели минуты спокойствия, как неустанно бегали, совещались, угрожали, приносили новости, обдумывали средства, а, стоя среди этого кипятка, лицо короля не хмурилось.

Таким образом, все двинулись в Пиотрков, а мне также, когда я напрашивался, больше из любопытства, чем из нужды, в панский кортеж, дозволили их сопровождать.

Правда, что король ещё никогда с таким многочисленным и таким вооружённым отрядом не выбирался ни на один съезд. Это выглядело так, будто он ехал на войну, а по дороге он, будучи в хорошем настроении, охотился, как обычно, и, пожалуй, о своих собаках говорил больше, чем о том, что нас ждало в этом Пиотркове.

Когда мы туда прибыли, нас сразу поразило то, что и краковские паны, и бывшие на их стороне сандомирцы наехали такими кучами и с таким вооружением, что было негде разместиться.

Для королевской стражи место под лагерь вокруг замка наметили заранее, а краковяне ютились и располагались, как могли. Было очень тесно… Тем из панов, кто не привёз с собой корма для коней, хлеба для челяди, еды для продажи не хватало.

Уже с вечера, когда мы с Задорой пошли рассматривать город, можно было предположить, какая непримиримая готовилась борьба. Все будто бы свои, каждый, где упал, там сел, великополяне рядом с краковянами, вперемешку, но так все отделялись, косо друг на друга смотрели, словно хотели схватиться за мечи.

Проходя, вы слышали за собой:

— Королевская служба! Челядь его! А это наши!

Марианек пошёл к своим родственникам, которые прибыли с Тенчинскими. Его кисло приветствовали, почти не желая с ним говорить. С давними знакомыми от Мелштинского Задора заговорил по-своему дерзко:

— А что же вы так вооружились, или отсюда прямо на пруссов думаете идти?

Те ему на это отвечали:

— Голыми руками нас не возьмёте, мы не в такой безопасности, чтобы не быть готовыми.

— А кто вас думает брать? — отпарировал издевательски Задора. — Мне видится, что, если бы вы давали себя, никто бы вас не захотел.

Вечера в замке ксендз Лутек и Остророг объявили королю, что завтра против него выступят краковяне.

— Да ну, с Богом! — сказал король. — Послушаем!

До наступления дня королевские люди получили приказ на всякий случай быть готовыми и от замка не отходить. Другие, по-видимому, без ведома Казимира, в воротах и на дворе, у комнат короля, везде поставили двойную стражу.

Когда Тенчинские это увидели, их охватил ещё больший гнев… они начали тогда во всеоружии тиснуться в комнату заседаний, как если бы боялись нападения и намеревались защищаться до конца.

В самой комнате, когда вошёл в неё король, я не был, потому что туда лишь бы кого не впускали, и наступила ужасная давка, что и те, кто имели право там находиться, не все туда попали. Только издалека мы слышали голоса и сильный шум; король там пробыл долго. Потом рассказали, что там делалось. Вперёд вырвался всем известный быстрой и смелой речью староста Сандомирский и напал на короля, что он вооружается против своих рыцарей, что называет их своими неприятелями, что готовит на них засады. Он сказал королю, что Ян Куропатва, якобы с его руки, арестовывал едущих на сейм в Пиотрков землевладельцев и раненых держал под ключом. Дальше он упрекнул его в том, что всегда Литве благоприятствовал больше, чем Польше, и земли от неё отрывал.

Он так загорелся, видя, что король спокойно слушает, а другие пожирают его глазами, что решился упрекнуть пана в растрате казны, чеканке плохих денег, наконец пригрозил, что, если он будет управлять не по желанию землевладельцев, они не придут ему на помощь ни пожертвованием денег, ни жизни. После старосты Сандомирского другие, которые хотели взять голос и обещали, побоялись говорить.

Король, не показав гнева, закусил губы, пренебрежительно слушал, поглядывал сверху на оратора, и таким поведением внушил страх и уважение, закрыл им рты.

Остророг позже сказал, что, выступи король пылко, испортил бы своё дело, а хладнокровием всё спас.

Когда Ян из Рытвиан, весь дрожа, докончил речь, чуть ли не удивляясь своей дерзости и предвидя, какой конец ждёт это объявление войны, в комнате воцарилось молчание. Король не побледнел, не покраснел, как сидел, так медленно стал отвечать не Сандомирскому старосте, на которого даже не глядел, но всей комнате, словно считал её оратором.

Очень холоднокровно он объяснял, почему землю Луцкую позволил захватить Литве: потому что не мог в своё время её занять; вспомнил о деньгах, и наконец сказал, что любил Польшу не меньше, чем Литву, и обе страны занимали одинаковое место в его сердце.

Так в нескольких словах убил Казимир весь этот шум, не давая ему созреть. Обратились к прусским делам, решили брать налог. Правда, краковяне ему противились, откладывая предложение, но, впрочем, то, чего хотели они, поднимая весь шум, результата не дало. Король спорить с ними на словах не хотел, обошёл их и отложил, а когда Яну из Рытвиан не удалось его разгневать и вызвать ссору, никто после него не решился это пробовать. На дворе говорили, что этим поведением король больше сделал, чем если бы одержал самую большую победу. Тенчинский и все краковяне заметили, что он их не боится и на поле битвы с ними выступать не думает.

Будучи тогда молодым и стоя вдалеке от поединка, я не мог о том судить, только из того, что рассказывали около меня серьёзные люди. Однако, панские неприятели не сдались. Бунтовали дальше, только уже о том, чтобы сбросить с трона, о послушания речи не было.

Чтобы докучать королю, не давать ему покоя, в Пиотрков созвали повторный съезд, на котором собирались представить уже все переписанные жалобы и недовольства, и хотели навязать королю Совет, без которого он ничего делать бы не смел.

В день св. Николая поехал король и на это собрание в Пиотрков и бесстрастно выслушал эти двенадцать обвинений, которые он ясно показал пустыми. Вместо того чтобы землевладельцы решили что-нибудь против него, король, напротив, ввёл на съезде налог на оплату прусских солдат.

Всё это он достиг одним постоянством ума и тем, что никогда не гневался, а стоял как скала, не давая сдвинуть себя и побеждая этим постоянством, которого другие не имели.

Накричавшись, нагрозившись, в конце концов измученные и обессиленные, враги были вынуждены сдаться. Правда, и за пана было много, которые послушно шли по его желанию, но те тоже в словесное диспуты не вступали и вели себя по примеру государя.

Всю эту историю с крестоносцами, о которой в то время очень много говорили, о договорах с ними, а послах в Рим я расписывать не могу, потому что мало был об этом осведомлён, а обращал глаза на ближайшие дела.

В следующем году у Казимира родился сын, названный его именем, который красотой своей был похож на старшего Владислава. В это же время, именно, когда больше всего наш пан был занят войной с крестоносцами и переговорами в Чехии, пришло обстоятельство, которое должно было испортить ему много крови и громко потом разошлось по всему королевству.

Я уже говорил, что король, с совета ли Остророга, или по собственному почину, решил не разрешать капитулам выбирать епископов, если выбор расходится с его мнением, также не ждать приказов из Рима для их назначения.

Уже два епископа так по воле короля были посажены.

Осенью того же года в своём замке в Изли умер, поражённый параличом Томаш, епископ Краковский, благочестивый, учёный муж, славящийся такой необычайной памятью, что до самых преклонных лет, если что-нибудь услышал, хотя бы очень длинную речь, или прочитал, повторить мог дословно. Капитул собирался заранее, в страхе, как бы у него, как у других, король не отобрал право выбора, вызвать в столицу такого человека, который был бы мил королю, но не назначен им.

Прежде чем дошло до выборов, король, который в то время находился в Пруссии, прислал от себя в капитул калишского пробоща Жихлинского и краковского мечника Вислицкого с поручением, чтобы никого иного не смели выбирать, только назначенного им Яна, епископа Вроцлавского.

А был этот Ян из Грушчина, сын Яна, хорунжего Серадзкого, клича Порай, великим королевским любимцем. Он происходил из Ивановиц. У него были братья: один был каштеляном Калишским, доругой подчашием Серадзким. Род был могущественный и значительный, он же сам человек гибкий и послушный, придворный, умеющий служить, притом милый в обхождении, с красивой и серьёзной фигурой, с чёрными волосами и глазами, с очень подкупающими привычками.

Он умел служить королю и пробудить в нём такую веру, что тот его с радостью использовал для разных дел.

Капитул его боялся и не желал, чтобы он был над ним. Были такие, которые уже предвидели, что, когда он сядет в столице, а королю понадобится на войну костёльное серебро, он готов ему отдать его, хотя предшественник отказал. Тогда поднялись великие шум и страх, о которых рассказывали по всему городу.

Я поведаю то, что слышал, на что почти смотрел. Тенчинский и некоторые другие королевские недоброжелатели тоже были неравнодушны к делу, которое надеялись учинить наперекор Казимиру.

Накануне дня Непорочного Зачатия, на который была назначена элекция, так тревожились, разговаривали о ней, рассылали пароли, точно речь шла о важнейшем деле, интересующем всю страну. Не выдумали ничего лучше, только бы и короля не послушать, и в то ж время не подвергнуться опасности с его стороны, то есть выбрать по собственному желанию, но такого человка, который был бы приятен пану.

А казалось, никто милее и ближе ему не был, чем ксендз Лутек из Бжезия, который постоянно был у королевского бока. Ксендзы говорили, что всё-таки Казимир его не отпихнёт, а они сохранят своё право.

Но с нашим паном, когда он однажды что-нибудь решил, зная, для чего это делал, соперничать было трудно. Ксендз Лутек из страха вызвать немилость пана выбора не думал принимать.

Таким образом, надоедать королю взялись другим способом, думая, что его этим сломят.

Тенчинские и Мелштинские постарались о том, чтобы в Риме папа Пий II своей апостольской силой назначил епископом родственника покойного кардинала, сына воеводы Сандомирского, Якоба из Сиенны, в то время пребывающего в Риме.

Поэтому король уже не с капитулом имел дело, а с папой и с Римом. Двоюродный брат кардинала, наследник его ума и приятель тех, кто открыто объявили войну нашему пану в краковской столице!

У короля в голове была тяжёлая война с пруссами, поэтому думали, что с этим делом он не справится и сдастся. С этим другим Олесницким хотели начать поддерживаемые всей мощью духовенства интриги против королевской власти. В лагере Тенчинских и Мелштинских были рады, что дали королю такой орех грысть, с которым он справиться никоим образом не мог.

Тогда вещи стояли остро: или король со всем своим величием должен был пасть, признать своё поражение и пойти в неволю, или Рим готовил ему войну и месть, именно тогда, когда Казимир нуждался в поддержке против крестоносцев. Неслыханное никогда дело было на столе — на одно епископство три претендента: королевский ксендз Ян, капитульный ксендз Лутек, римский ксендз Якоб. Послыли к королю на разведку: что думает. Те, что были на стороне Якоба, ожидали, что король разгневается, пригрозит, но перед словом и приказом Рима уступит.

С большим нетерпением ожидали тогда возвращения посланцев. Они скоро прибыли, но привезли то, чего никто не ожидал. Казимир, когда ему донесли о назначении Якоба в Риме, явно и громко объявил, что в столицу его не пустит.

Все недоумевали… К папе были вынуждены отправить посла. Тенчинские знали, что Пий II не уступит, а для собственного авторитета будет поддерживать Якоба, угрожая королю.

Мне, оставленному в Кракове, случилось быть свидетелем всего того, что делалось, и слышать.

Как перед тем Пиотрковским съездом, так и теперь было такое же чрезвычайное беспокойство в умах, а враги короля питали надежду, что короля победят.

Ксендз Лутек не думал занимать столицу, хотя капитул остался на его стороне. В Риме были на стороне Якоба, а король, хоть об этом деле говорил неохотно, обсуждать не думал, на упрёки не отвечал, в итоге одно повторяя:

— Раз ксендз Ян, епископ Вроцлавский, назначен мной в краковскую столицу, иного не знаю и не допущу.

Затем родственные с Олесницкими Ян из Тенчина, Ян из Мелштина, Рафал из Тарнова, Ежи Олесницкий поехали к королю просить за своего родственника, назначенного в Риме.

Те, что были при короле в то время, когда появилось это посольство, рассказывали потом, как Казимир его принял.

Он приветствовал их таким лицом, как если бы не видел, с чем приехали. Ян из Тенчина взял голос, тот слушал его терпеливо; уговаривали другие, он не прерывал их. В конце, когда всё исчерпалось, просьбы и угрозы, король, который, стоял, опираясь рукой на стол и постоянно глядя вверх, весьма холоднокровно обратился к старому пану из Тенчина:

— Вы взяли меня на трон этого королевства, рисованным тут паном не хочу быть и не могу. Что я раз сказал, от того не отступлю. Если бы я был послушен, солгал бы себе и показал, что хотел сделать то, чего выполнить не мог. Вы бы потом уважали и слушались того, который сам признался в ошибке? Папа есть паном в Риме, я — в Польше. Я уважаю его власть в том, что касается религии, но навязывать себе епископов не дам. За одним пошли бы все и имели бы тут две головы и две власти. Это я не позволю. Это моё последнее слово.

Он сказал, кивнул головой и ушёл.

Напрасно уже потом через капелланов, через урядников, через разных особ пытались попасть к королю. Они только того добились, что Казимир поручил объявить, что каждое сопротивление очень сурово накажет. С великим возмущением в сердце против этого короля, который не уважал прав духовенства, голоса из Рима не слушал, уехали послы, не желая смириться.

По их совету решили ксендза Якоба наперекор королю рукоположить, с их помощью решили захватить владения епископа. Думали, что, если раз совершится рукоположение, введётся римский номинат, король в конце концов смирится.

Сказать правду, не могу описать я того, а память сегодня уже не всё сохранила, что тогда делалось, когда королю объявили эту новую войну, а он её принял и, не уступая на волосок, сам начал.

Ксендз Лутек из Бжезия уже вовсе ни в чего не вмешивался, оставаясь всему чуждым. Тем временем Тенчинские, Мелштинские, Олесницкие готовились к борьбе за своего епископа. Вышел суровый королевский декрет, осуждающий Якоба из Сиенны на изгнание, угрожающий его особе и имени, ежели решится тянуться за митрой.

Всё это делалось так гласно, а самых маленьких людей так живо интересовало, что не было в Кракове человека, который бы в это время не был вынужден признаться, на чьей стороне был: с королём или с теми, что были против него.

На рынке, в ратуше, в магазинах, на улицах останавливались люди, делились новостями, разглашая то, чего им было желательно: одним — близкая королевская победа, другим — унижение короля. Из того, что выше говорилось о краковском мещанстве, легко догадаться, что оно было полностью на стороне короля. Все желали, чтобы непомерная дерзость панов была укрощена.

Те же люди, что недавно, ни на что не оглядываясь, дали обезглавить двух духовных особ, принадлежащих к капитулу, и чувствовали, что духовенство забыть и простить им этого не могло, желали теперь, чтобы король вынудил его к послушанию, и Тенчинским верховодить над собой не давал.

В городе хорошо знали о том, что господа из Тенчина досаждали королю, устраивали заговоры против него, не давали ему покоя. Мещанство, чувствуя, что король на их стороне, становилось всё смелее.

Если бы паны из Тенчина и их союзники не были совсем слепыми и от долгой безнаказанности не привыкли к тому, что им всё сходило с рук, могли бы заметить, что их тут, как раньше, не уважали. Не снимали шапку перед ними и не кланялись, дорогу так быстро, как раньше, не уступали. Несколько заворчало, но на это не обращали внимания.

Из семьи панов из Тенчина Анджей, который имел в Кракове дом и часто там показывался, был одним из наиболее агрессивных. Немолодой уже, рыцарского ремесла, лагерный человек, больше привыкший к войне, чем к спокойному обхождению с людьми, был известнен грубостью и резкостью.

Знали его по этому. Не любили их всех, но Анджея мещане и боялись, и не выносили.

В замке я почти никогда его не видел, потому что он там редко гостил; любил у таких только останаливаться, которых особенно уважать было не нужно. Самым милым ему товарищем была шляхта из-под той же хоругви, которая его сопровождала.

На улицах он не раз устраивал склоки. Ему ничего не стоило громко обругать, высмеять, толкнуть мещанина и купца. Казалось, что для него то, что не было шляхтичем, герба и клича не имело, то и человеком называться не могло и ни на какие отношения претендовать. Как огня его боялись и избегали, потому что многим досадил.

Было это в июле следующего года. Король, занятый в то время войной с Пруссией, был под Иновроцлавом, а мы при королеве в замке, потому что она недомогала. Это был четверг, как сегодня помню, а день жаркий, так что от нечего делать и не желая задыхаться в душных комнатах мы вышли на валы. Марианек был со мной, потому что ему часто хотелось вырваться в город и он был рад найти себе товарища для прогулки.

Он тогда говорит мне:

— Что если мы сходим на холодное пиво к Михне?

Я был ни за, ни против этого.

Он потянул меня за собой и, напевая, положив руки в карманы, предшествовал мне.

Мы шли по городу, осматриваясь. Улицы кишели людьми, как это обычно бывает после жаркого дня, когда наступает прохлада. Улицы были полны. Так мы шли, смеясь и шутя, и постепенно дошли до рынка.

Там с Сукенниц, из магазинов, из лавок, отовсюду наплывал люд и было шумно. Смотрим — собираются зачем-то кучками у ратуши, а некоторые поднимают руки и что-то выкрикивают. Было нетрудно понять, что что-то случилось, о чём разговаривали, сильно хватаясь за сердце.

В самих дверях ратуши стояла огромная толпа, стиснутая, точно что-то ожидающая. Из неё слышались какие-то голоса, но мы их понять не могли.

Марианек, которого всегда свербило сунуть нос куда не следовало, побежал. Я, желая его задержать, побежал за ним.

Мы не заметили, как люди нас сжали, окружили и мы оказались в толпе, которая колыхалась, как волна в бурю. Я слышу вокруг восклицания: «Что случилось?» Другие говорят: «Клеменс, оружейник, как безумный побежал в ратушу».

Тут, когда договаривали эти слова, из ратуши вырвался тот, о котором говорили, Клеменс, с непокрытой головой, волосы разбросаны, одет он был, как дома при мастерской, в кожаном фартуке, с молотом за поясом. В городе этого оружейника все знали, давали ему работу и в замке, потому что был лучше всех, и знал это. Мало кто мог обойтись без него, потому что никто так усердно не занимался разного рода оружием, и не знал его лучше, чем он. Побитое на турнирах оружие он не раз так умел выпрямить и отполировать, что становилось, как новое. Из того общения с людьми, которые в нём нуждались, а не раз были вынуждены просить, чтобы принялся за работу, приобрёл Клеменс великую смелость и ни кому не кланялся, скорее велел себе кланяться, когда в нём кто-нибудь нуждался. Человек был известен тем, что никому не давал собой верховодить, не боялся ни советников, ни войта, но сердце у него было доброе, был деловитый и за бедных с радостью заступался. Его слово, когда говорил, значило много. Цеховая челядь, ремесленная, смотрела на него на собраниях как на своего главу и вождя, дожидаясь кивка.

Выбежав из ратуши, Клеменс, махая руками, не отвечая тем, что ему заступали дорогу и спрашивали, стал прямо пробираться на рынок к каменице Миколая Кридлара, краковского советника, той, что была под Королями. Любопытный люд стекался за ним, а меня так толкали, что, если бы не хотел, не мог бы сделать иначе, только следовать за другими.

Гляжу, перед самой каменицей Кридлара стоит Анджей Тенчинский и с ним несколько вооружённых домочадцев, а подле него советник Кридлар и Вальтер Кеслинг. Тенчинский что-то им горячо доказывает и выкрикивает, Кридлар с Кеслингом отвечают. Старый пан при мече, с гордо поднятой головой поднимал голос всё громче, как бы жаловался или угрожал.

Затем, когда Клеменс увидел его издалека, побледнел. Остановился, нахмурился, сжал свой огромный кулак и смелым шагом пошёл прямо на Тенчинского.

Тот не скоро его увидел, уже тогда, когда тот стоял рядом.

Оружейник Клеменс, подняв руку кверху, почти к лицу Тенчинского, и громким голосом, дрожащим от ярости и гнева, закричал:

— Думаешь, что тебе это сойдёт с рук? Ей-Богу, нет! Тебе это вскоре лучше оплатится, чем ты думаешь.

Он ещё не успел договорить эти слова, когда Анджей метнулся, как кабан, на которого собаки в лесу нападают, и крикнул своим:

— Возьмите-ка этого негодяя! Тебе мало… я научу тебя уму-разуму!

Произошло сильное замешательство, среди которого я слышал только голоса Кридлара и Кеслинга:

— Побойтесь Бога! Что делаете? Это разбой… для обиды есть суды.

Но вскоре их заглушил шум, и люди, что шли с Тенчинским, бросились на оружейника. Уже хорошо разглядеть было невозможно, что там делалось, потому что Клеменс защищался как лев, но много врагов на одного. На вооржённых слуг никто с голыми руками не смел бросаться. Было видно только сбившуюся в кучку челядь Тенчинских, которая вокруг, кто попадался, осыпала ударами, а посередине, одолев и повергнув на землю Клеменса, издевалась над ним, давила и топтала ногами.

— Бей, убивай мерзавца, — кричал Тенчинский, — поголовно заплачу… пусть знает, на кого посмел нарываться.

Кридлар и Кеслинг стали хватать его за руки и оттягивать, просили помощи, всё тщетно.

Только когда Тенчинский увидел на земле испачканного кровью оружейника, отступил и ушёл прочь; его челядь, бросив свою избитую и оскорблённую жертву на улице, поспешила за ним, потому что заметила, что мещан и вооружённых собирается всё больше.

За собой я услышал людей, которые рассказывали, что это было не начало, а окончание истории, начатой полчаса назад. Тенчинский дал Клеменсу оружие для починки и исправления. Через неделю оно должно было быть готово. Встречает его на улице, останавливается и кричит:

— Ах ты, негодяй! Я на войну не могу пойти из-за оружия… почему не готово?

И издали пригрозил ему. Оружейник подбежал.

— Я не ваш холоп и не наёмник… не имеете права приказывать. Когда закончу, возьмёте.

Тогда Тенчинский, так как был порывистый, ударил Клеменса по голове, хотел схватить его за волосы, но тот сильно толкнул и побежал в ратушу с жалобой.

С этого всё потом выросло.

Когда слуги Тенчинского отбежали от оружейника, тот, перепачканный кровью, ползал по земле, крича:

— Смотрите, смотрите, паны советники, как с мещанами тут обращаются. Что нам сегодня — вам завтра. Шляхетским убийцам всё можно, даже тут, на нашем мусоре, не мы хозяева, а они.

Не нужно было и этого крика, потому что Кридлар и Кеслинг, приняв это горячо к сердцу, подняли Клеменса и начали кричать:

— В ратушу! На жалобу к королеве!

На рынке всё ожило, готовилось и кипело; людьми словно двигала какая-то сила… Из кучек вокруг вырывался крик:

— Ударить в набат! Ворота закрыть, чтобы злодей не ушёл. Кто жив, путь идёт сюда с тем, что под рукой. Это ему так не пройдёт…

Со всех сторон толкались. Из толпы, которая меня окружала и не давала двигаться, я разглядел и узнал тех, которых мне не один раз показывали, говоря, что без них в городе ни одно волнение с евреями, ни одна заварушка и свалка не обходились. Тешнар, Вольфрам, Кусниг, Шарланг, художник Войцех, которого я видел при Великом, пьяница, и несколько иных крутились, поднимали руки и собирали себе добровольцев.

Кридлар и Кеслинг тем временем побежали в ратушу дать знать, чтобы сходились другие советники; за ними текли грозные и кипящие толпы.

Можно уже было догадаться, что, если советники не захотят, народ сам готов был искать правосудия. Едва некоторые могли его удержать тем, что выслали посла в замок к королеве.

Иные уже и королеву знать не хотели, и сами собирались мстить Тенчинским. В городе женщин охватил страх, потому что, когда массы кипят, никто не уверен, останется ли жив и сохранит ли имущество. С криком и треском закрывали ворота, испугавшись бури, хотя почти не знали, с чего это началось, никто не предчувствовал, чем кончится.

Но в ней уже чувствовалась гроза и то, что нелегко волны затихнут. Я всё время был заперт в этих тисках и собой ещё не владел. Мне хотелось вырваться, как можно скорей дать знать в замке, но шага сделать не мог. Меня толкали и бросали мной то влево, то вправо; а хуже того, Марианек где-то остался или отбился. Не было его видно.

Один среди незнакомой толпы я был как в бане.

Меня так сжали, что я едва мог справляться с удушьем, и сам не знаю, как очутился у ратуши.

Советники стягивались со всех сторон, кто в чём стоял, когда ему дали знать: одни в кафтанах, другие в платье, наброшенном на один рукав, запыхавшиеся, испуганные. Писари, войт, магистрат пробивались через толпу в комнату совещаний, на улицах их преследовали криками, хватала рассвирепевшая толпа, требующая мести за Клеменса. Некоторым грозили кулаком.

— На то мы вас выбрали… защищайте теперь.

В беспокойном ожидании прошло мгновение; народ не только не думал расходиться, скорее всё большие толпы его наплывали… ярость, гнев росли. Я смотрел не первый раз в жизни, как раздражённая лишь бы чем чернь собирается в толпу. Там уже ни слово, ни разум ничего не значили. Один подстрекает другого и хочет его переусердствовать; рождаются всё более горячие слова, а от крика до кулака недалеко. Потом любой безумец замахнётся рукой и даст знак, и все бросятся.

Вокруг меня мещане начали роптать:

— Посмотрим! Послали советников к королеве, посмотрим, что скажет. Не даст она правосудия, тогда его себе учиним сами, хоть бы жизнь пришлось отдать! Кровь за кровь, как хамов нас тут хлестать будут.

От этого крика толпа становится всё более яростной. Кто хотел вставить более разумное, более холодное слово, того перекрикивали, был вынужден замолчать. Напротив, уговоры действовали ещё хуже, точно как в бане, когда льют воду на раскалённый камень и идёт пар. Я тут уже точно и понять не мог и уловить, что говорили. Королева в замке, которая в то время надеялась родить, знала уже, что на рынке кипело. Звали в совет Пеняжку, подчашего Обулца и маршалка.

Но те вовсе не ожидали, чтобы из этого могла вырасти опасность, а может, для них, Боже упаси, не очень важны были паны Тенчинские, если бы даже им непоздоровилось. Испуганная королева приказала известить советников, что торжественно объявляет и даёт восемьдесят тысяч гривен поруки, что завтра, так как уже наступала ночь, дело рассудит, согласует и уладит.

Советников это не успокоило; они объявили, что тут надо что-то сразу предпринять, потому что ужасно раздражённый народ сдержать трудно.

На что им староста Пеняжек сказал:

— Ваше дело — мещан привести в себя, вы за всё отвечаете.

Советники, которым это упало на плечи, вышли весьма возмущённые и недовольные.

Кридлар постоянно кричал:

— Будь что будет… у нас нет сил.

Тут у замковых ворот ждал их народ с предводителями: несколько более значительных купцов требовали усмирения, помощи. Затем Кридлар бросил им в глаза то, с чем вернулся.

— Королева, а скорее староста, отделался от нас честным обещанием. Мы уже сами не знаем что делать. Пожалуй, мы должны свершить правосудие, на какое нас хватит.

Тут от слова к слову, когда один передавал другому, что делать, а никто не мог эффективно помочь, умы распустились и распоясались так, что их никакой силой сдержать было нельзя. Клеменс с Лургом и Шарлангом, который должен был пойти домой, дабы исчезнуть с людских глаз, побитый и окровавленный, специально стоял и кричал, что справедливости нет, что рыцари белым днём на улицах убивает мещан.

У тех, кто на него глядел, переворачивалось сердце; у кого что было в руках, начиная от ржавого корда до обитого прута, до вил для навоза, каждый побежал, готовый бить и убивать.

Было двадцать три часа, опускался вечер; город, который должен был затихнуть, всё страшней, всё громче, всё фанатичней оживлялся.

На улицах было слышно одно:

— Бей, убивай!

Вот только никто ещё не начал и не дал сигнала.

Советники уже ни отпираться, ни настаивать не смели, заботясь о собственной жизни, а тем людям, что были с ними, приказывала толпа. Тешнер, художник Войтек, Шарланг, которых в каждой уличной стычке можно было встретить на первом месте, тут также подливали масла в огонь.

Никогда в жизни я не бывал на таких беспорядках, тревожился за себя и за Марианка и не предвидел, как закончится страшная заварушка; не в состоянии ещё вызволиться из этих живых уз, в которые попал, я защищался только от удушения и давки. В этой толпе, которая наполняла почти весь город как бы одним телом, что содрогнулось на другом конце улицы, тут же из уст в уста перебегало, передавалось, стократно отбивалось. Чего глаза не видели, невольно улавливало ухо.

Сначала начали кричать, что советники весь народ созывают под ратушу, но тот так же хорошо, как всё, заполнял рынок. Вертельники давно уже закрыли городские ворота и поставили в них сильную стражу, для того, чтобы живой души не выпускали, потому что виновник мог бы ускользнуть.

Тем временем, как мне на следующий день рассказывал Боровский, потому что он вовремя вернулся и ему быстро удалось сбежать в замок, королева посылала и посылала гонцов к пану Анджею Тенчинскому, умоляла его, чтобы как можно быстрей уходил из города, так как обезумевшие городские массы угрожали непосредственно его жизни.

Просили его об этом все приятели, Сецигновский, Мелштинский и сын Ян, который был с ним, чтобы уступил, а тогда ещё сбежать или где-нибудь скрыться и выскользнуть незамеченным было легко.

Хотя челяди и вооружённых людей с ним было немного, гордый пан, очень разгневанный, ещё уступать не думал, будучи уверенным, что покуситься на него не решатся.

— Не дождутся, чтобы я испугался и бежал от них.

Он так прохаживался от дома к дому, крича и задевая людей.

Королева звала его ещё в замок, где он мог быть в безопасности, лишь бы ворота заперли, а никто бы на королевский дворец броситься не посмел. Но, будучи в плохих отношениях с королём, Тенчинский ни ему, ни королеве ничем обязанным быть не хотел.

Когда готовились на него напасть и угрожали, а возмущённые толпы совещались под ратушей, как действовать дальше и как его схватить, тот тем временем, насмехаясь над мещанами, водя за собой маленькую кучку, прогуливался по Брацкой улице, и только когда уже крикнули, что толпа течёт огромной кучей, он закрылся для обороны в доме Кеслинга.

Именно тогда, когда это произошло, и Войтек с Шарлангом дали знак, а толпы двинулись с места, мне удалось выбраться из давки. Это движение освободило немного места, и я, пользуясь свободой, пустился вперёд. Только идти против потока не было возможности, потянули меня также на Брацкую улицу; но, передвигаясь под домами, где было немного места, я вырвался вперёд.

Затем на башне собора П. Марии, неизвестно по чьему приказу, с одной стороны забили в набат колокола и дали как бы знак к нападению.

Меня охватил страх, потому что вокруг тут же раздались крики:

— Бей! Убивай! Кровь за кровь!

Обезумевший народ ещё сильней задвигался, уже указывали и кричали:

— На Брацкую улицу! К дому Кеслинга.

Ужасный шум, который предшествовал толпе, пугающий ропот и крики, видно, и Тенчинского наконец вынудили подумать о себе; поэтому почти в ту минуту, когда подходили вооружённые люди, он, решив, что в этом доме сопротивляться не сможет, потому что тот был наполовину деревянный, и его бы или разрушили, или подожгли, вырвался оттуда со своими, с Сецигновским, с Мелштинским, челядью и сыном в костёл Св. Франциска.

Я был впереди и видел, как вдруг распахнулись двери и вооружённой кучкой они вырвались из дома и побежали к костёлу.

Последним бежал сын Тенчинского, Ян, который тащил за собой длинный меч; он смотрел на отца и кричал что-то, но услышать было нельзя.

Похоже, он не отдавал себе отчёта.

Заметив, что они направляются к костёлу, я считал их почти спасёнными, но любопытство меня гнало с ними.

Покуда стоит мир, даже самым большим преступникам, которые прятались в святыни и алтари, прощали… Невозможно было допустить, что фанатичное простонародье будет его искать в костёле.

Сецигновский, Спытек из Мелштина и все, сколько их там было, спешили, толкаясь, только Анджей не прибавил шагу, не оглянулся. Ян тянулся в самом конце, я сбоку за ним.

Везде по дороге стояло достаточно людей и видели убегающих, но никто не покушался.

Добежав до костёльной башни, Сецигновский подскочил к двери, схватил замок и отворил её. За ним сразу вошли Мелштинский и другие, вошёл и Тенчинский. Там было, верно, безопаснее всего, потому что, крепко завалив дверь или разрушив лестницу, можно было держаться против тысячи. Бог знает, что случилось, достаточно, что Тенчинский, едва войдя, не позволил Сецигновскому сдержать себя, не дал упросить себя, и выбежал сразу назад с одним Дойшвоном, своим слугой. Уже с завыванием приближались толпы.

Тем временем Сецигновский и Мелштинский, слыша крики, сразу забаррикадировали двери, а Ян, сын, остался один на улице, потому что о нём все забыли.

Тут же был дом вдовы Крачковой, которую я знал по тому, что бельё мне стирала; домишко был бедный.

Жаль мне стало покинутого, а тут уже толпа была на повороте. Я схватил его, не много думая, за рукав.

— Живо пойдём, спрячу вас.

Я подскочил к окну и постучал в него.

— Крачкова, ради Бога, отворяй, быстро.

К счастью, она узнала мой голос, потому что дверь была уже заперта и вдова читала молитву. Она отперла дверь. Я имел только время сказать ей:

— Если любишь Бога, речь о человеческой жизни, спрячь где хочешь.

Наполовину мёртвая от страха женщина ломала руки. Где тут искать пристанища? Я поглядел вокруг, только печь с чёрными челюстями стояла открытой. В июле её издавна не топили, я указал на неё Тенчинскому; он немного колебался, но времени не было, потому что улицу уже наполнила плотная толпа. Он залез в печь, а я как можно живей завалил отверстие досками.

За себя мне не было смысла опасаться, потому что меня защищал королевский цвет и многие люди знали. Я остался у Крачковой на страже какое-то время и велел, чтобы, когда он выйдет, без меня не отпускала его, потому что я надеялся спасти его эффективней, чем он сам бы мог, потеряв голову.

Теперь я доскажу окончание, которого, хоть не видел, но мне свидетели хорошо рассказали.

Выскользнув из башни вместе с Дойшвоном, в ризницу вбежал Тенчинский. Кажется, что вёл его тот слуга и указал ему наиболее безопасное место. Не знали уже сами, что делали. Страшная тревога охватила всех, слушая этот дикий рык, который распространялся по городу. Обезумевшие толпы выли местью и призывали к крови.

Горожане с Брацкой улицы бездействовали, но подходящая толпа теперь их устрашила и согрела. Они не думали защищать Тенчинского, и на первый вопрос о нём показали на башню и костёл. Видели, как они там спрятались, выбежав из дома Кеслинга.

Костёл, уважаемый в любое другое время, теперь при этом остервенении ничего не стоил, не мог защищаться. Толпа святыню уважать не думала, не жалела, не помнила о том, что делала. В горячке человек не знает ни что говорит, ни что делает, а толпа бежала, воодушевлённая именно такой горячкой. Так же пошла бы на смерть, как смертью угрожала.

Окровавленный Клеменс шёл впереди, крича и ведя за собой пьяных убиц.

— Кровь за кровь! Бей и убивай! — кричали Войтек и Тешлар, поднимая вверх секиры.

Одна кучка сразу направилась к указанным дверям башни, и в мгновение ока начала по ним долбить.

Тем временем услужливые уже кричали:

— Там его нет! Он один в костёл сбежал, там только его помощники.

Нападающие разделились, потому что одной жертвы им было мало. Часть людей не переставала долбить в башню, потому что им бы сгодилась любая жертва, чтобы удовлетворить жажду крови, другая бросилась на боковые двери костёла. Не задержали они их ни на минуту, никто не смотрел даже, что на них стоял крест, который должен был защищать.

Безудержность делала из них язычников!

Дайшвон, которому Тенчинский отдал быстро деньги, какие носил при себе, а было их до двухсот золотых, услышав крик палачей у ломающихся дверей, потерял голову и не знал, где спрятаться, потому что в ризнице укрытия не было. Он выбежал из неё во двор, но там попал в руки людей, которые ворвались, выломав дверку.

Его схватили те, что шли первыми, и, узнав в нём слугу Тенчинского, начали бить и рвать на нём одежду, требуя, чтобы показал им место, где укрылся его господин. Дайшвон сперва, бормоча, защищался, наконец дрожащей рукой указал на ризницу.

Его отпустили, толкнув так, что упал на пол, а чернь, топча, поспешила прямо к ризнице. Там ещё стояла чаша со святым Причастием, принесённая с вечерни, но и на неё не обращали внимания.

Тенчинский, не найдя иного места, спрятался за большим сундуком, в котором складывали ризы, но часть его спины выступала.

Первые немедленно бросились на него, схватили и на руках вынесли на середину ризницы. Тенчинский пытался схватить меч, хоть он выскальзывал у него из рук, когда затем кто-то из предводителей обухом или топором ударил его по голове так, что мозг с кровью брызнул, и Тенчинский, крикнув только: «Иисус-Мария!» — свалился на пол.

Тут его, кто чем хотел, палками, прутьями, ножами и секирами добили. Издевались, хоть он уже не жил.

Вся ризница стала лужей крови.

Потом с криком и ужасным шумом, с насмешкам выволокли оттуда труп за ноги.

Мальчик-мясник привязал к ним верёвки, запряглось несколько человек и, напевая и вереща, потащили так по желобам тело, головой по грязи, прямо в ратушу. Там его бросили под ноги панам советникам.

Прямым свидетелем окончания этой кощунственной и бесчеловечной трагедии я не был; я закрыл глаза, когда тащили труп, а вокруг него худшие из общества бежали, волоча по грязи, оплёвывая и насмехаясь.

— Вот тебе! Вот тебе за всё, убийца!

Этого пьяной толпе было ещё не достаточно, потому что половина убийц была не в себе. Где по дороге попадалась пивная и шинка, хватали кружки и пили. Выносили им из страха.

Весь лагерь расположился вокруг башни, осаждая её, хоть вышли ксендзы, призывая опомниться. Не помогло ничего, ещё бесстыдно над ними насмехались. До пяти часов утра беспрерывно ломали двери, обитые железом, которые им сопротивлялись; а когда устали, не ушли с места и постоянно стояла стража.

Сецигновскому, который выглянул в окно, объявили об участи, какая постигла его приятеля.

В течение всего следующего дня, хоть уже штурм не предпринимали, осаду не оставили… пока советники не приняли в этом участие, пришли сами, и, ручаясь за безопасность жизни, забрали их с собой под стражей в ратушу, откуда на третий день, договорившись как-то, выпустили.

К счастью, они сразу не заметили, что Яна, которого я спрятал у Крачковой, в башне не было; а они думали, что он там скрывается вместе с Мелштинским и Сецигновским. Я тем временем, смело выйдя на улицу, осматривался.

Ещё раз поручив старой хозяйке, чтобы его без меня не смела выпускать, я побежал к угловому каноническому дому, в котором тогда ещё под замком жил ксендз Ян Длугош старший.

Я давно знал, что у него было милосердное сердце, а кроме того, он благоприятствовал Тенчинским. Я был уверен, что застану его на ногах. Боялись всего. Колокол на башне Панны Марии по-прежнему бил в набат.

Когда я вбежал, запыхавшись, слуги меня не очень-то хотели впускать к пану. На шум у двери вышел тогда сам ксендз Ян с чётками в руках, с лицом суровым и нахмуренным, какое обычно делал. У него было доброе сердце и большой ум, но в душе носил много горечи и из уст его она выливалась с радостью, никого не щадя.

Он узнал меня или вспомнил, что видел у ксендза Яна.

— Чего хочешь? Чего добиваешься? Что делаешь среди этих пьяниц? — крикнул он на меня. — Разве тут место придворному и королевскому слуге?

Затем я, осмелев, сказал, что ради милости Христа прошу, чтобы разрешил мне минуту поговорить с ним лично.

— Отец, — прибавил я, — речь о человеческой жизни.

Не говоря ни слова, он повернулся и повёл меня в комнату, в которой работал, и где из-за книг, пюпитров и бумаг, что её заполняли, было трудно повернуться.

В немногих слова рассказал я ему, что сделал. Он удивился и, благословляя, начертил над моей головой крестик.

— Отец, — сказал я, — нет другой помощи, если мы хотим спасти жизнь младшему, я должен привести его сюда, а отсюда в более светлую минуту либо в замок, либо за город.

— И как ты заберёшь его отсюда, — спросил он, — когда этот сброд улицы наполняет? Это нужно сделать, пока не рассвело, а то его узнают.

Мне пришло в голову надеть ему чёрную епанчу ксендза и берет, какой носили клирики и ксендзы, и так одетого привести в дом ксендза Длугоша.

Выбирать было не из чего. Свернув узелок, я побежал с ним к Крачковой. Когда приближался к печи, вызывая его оттуда, первое слово, которое я от него услышл, было:

— А отец! Отец! Что с ним?

Я не хотел разрывать его сердце и шепнул:

— Не знаю, наверное, спасся бегством.

Я объявил, что Длугош ждёт его в своём доме. Он не долго колебался, вышел до неузнаваемости испачканный сажей, свой огромный меч бросив в печь. Я надел берет и епанчу, и, взяв под руку, потянул его за собой.

От дома Крачковой до каменицы каноника было недалеко, но мне никогда в жизни ни одна дорога не казалась длинней, чем эта. Хотя самое фанатичное простонародье находилось под ратушей, и там хватало безумцев, между которыми мы должны были проходить, почти за них задевая.

Тенчинский, к счастью, или не слышал, или не понимал кричащих во всё горло и рассказывающих о кровавой мести. Никто по дороге не зацепил нас и, когда мы очутились перед отворяющимися нетерпеливо дверями дома ксендза, я вздохнул легче.

Я впустил его внутрь, а так как мне там уже нечего было делать, поспешил к замку.

О себе, с какой раной на теле и душе я вышел из этой горячей бани, рассказывать воздержусь. Раздавленный, побитый, оглушённый, встревоженный тем, что видел и что пережил, я уже утром добрался до калитки, а потом до своих. Марианек и Задора уже оплакивали меня, видя, что не возвращаюсь, и думали, что и со мной там стряслось какое-нибудь несчастье, а Задора уже на разведку собирался идти.

Увидев, что я цел и невредим, они окружили меня с криком и радостью, просили, чтобы я рассказал им, что со мной случилось, но по некоторым причинам полностью им исповедоваться я не хотел. Неприятно мне было хвалиться тем, что было больше делом случая, чем моим, и наконец, на дворе так не любили Тенчинских, что меня могли упрекать за то, что исполнил из христинского долга.

Мне нужно было сразу идти в баню, а потом отлежаться, такую боль чувствовал в костях и всём теле, которое было покрыто синяками.

Подошедший доктор Гаскевич смеялся:

— Поделом тебе! А зачем в толпу полез! Любопытство ведёт и в ад, и к шишкам. Получил, чего хотел.

Он дал мне мазь, и на этом кончилось.

Пока в городе продолжалась эта горячка, никто не догадывался ещё, чем это обернётся для города и советников; только, когда на третий день, после выдачи трупа, который в течение этого времени лежал в ратуше, все начали понемногу остывать, поняли паны советники и весь город, что за эту минуту яростной мести и выпитую кровь дорого придётся заплатить.

Пустяки, если бы были одни Тенчинские, хоть и тех нашлось много и богатых, и людей большого значения, но все их родственники, а дальше землевладельцы и рыцарство земли краковской, так же как иных, сорвались на весть об убийстве Анджея как один человек, метаясь и восклицая, что, пока не будет примерной мести и строгой кары, все пойдут прочь от короля из лагерей, из войска, не захотят служить и защищать такую страну, где не было уважения к проливающему свою кровь рыцарству.

Поднялась сильная тревога, страшные угрозы и жалобы, чему вторило неприязненное духовенство.

Несомненно то, что в начале паны советники и мещане верили в то, что Тенчинские были королю неприятны, что он остынет и суровой мести не будет. Но тут шла речь не об одних Топорчиках, а обо всём том рыцарском сословии, которое чувствовало себя оскорблённым и обиженным, обвиняя короля в том, что он всему был причиной.

Пошло это, действительно, на пользу врагам нашего пана, потому что, как привыкли всё валить и бросать на него, как ему приписывали ту поспешную казнь двух ксендзев, поджёг городов в Чехии, фальшивую монету, всё, что плохое где случалось, также и убийство положили ему на шею, говоря, что своей снисходительностью подбадривал мещан и подстрекал их против шляхты.

На королеву возложили вину за то, что в первые минуты не смогла защитить Тенчинского, хотя это была недостойная клевета, потому что королева давала поруку, посылала людей, делала что могла, а потом горькими слезами эту кровь облила.

Перед жестокостью народа, который ею больше себе навредил, забыли о том, что всему причиной были дерзость и гордость убитого Тенчинского, обхождение его с оружейником, и что не с сегодняшнего дня имели зуб на его семью, которая тут с очень давнего времени считала себя созданной для приказывания и предводительства, и никакого права и управления признать над собой не хотела.

К королю, который продолжал ту прусскую войну, а конца её видно не было, пошли со всех сторон донесения, жалобы, угрозы.

Поехали сами Тенчинские, не так, чтобы принести жалобу, а скорее, чтобы, рассказывая в лагере рыцарям об обиде, подстрекать и настраивать его против короля.

Громко говорили, что не при одном правлении мещанство таким наглым не было, и никто иной, только король с королевой его к этому привели, стараясь его получить против землевладельцев.

В замке мы испытали сильное беспокойство; особенно королева, хоть храбрая пани, страдала от того, что уже и так обременённому супругу это доставит новые трудности.

Имел он их и без того достаточно, потому что ещё то дело о краковском епископстве не было закончено, в Пруссии мира не было, землевладельцы отказывались платить налоги на войну, а тут ещё для того чтобы удержать рыцарей в лагере, пришлось гарантировать, что наказание будет примерным. Иначе рыцарство уже готовилось бросить короля и вернуться назад домой.

И могу повторить здесь то, что не один раз я тогда слышал из уст самого пана, и что было правдой и нескоро ею быть перестало: что в Польше не было короля, которому бы выпало более тяжёлые бразды правления, чем ему.

Любви у людей, хоть её заслуживал, он заслужить не мог; неприятелей становилось больше, трудности, которые нужно было преодолеть, росли, а за то, что сделал, никто ни малейшей благодарности ему не показал. За тот один прусский край, который он вернул, никто ему доброго слова не сказал, хоть он заслужил большую благодарность; его только постоянно упрекали в жертвах этой войны.

Пан другого склада ума, может, больше бы страдал от этого, он же привык всё плохое и хорошее переносить спокойно, а своё делать, неблагодарность его не обескураживала.

Спустя несколько дней после той памятной для меня июльской ночи король послал меня в город, и я первый раз увидел его отрезвевшим и на первый взгляд спокойным. Всё вроде бы вернулось к своему прежнему порядку, но, если присмотреться, чувствовалось, что после того безумия последовало значительное беспокойство и позднее раскаяние.

Все чувствовали, что убийство безнаказанно не пройдёт и тем, что его совершили, и тем, которые его не предотвратили. Вину возлагали на Кридлара и Кеслинга, что в первые минуты горячо приняли сторону Клеменса и побежали в ратушу созывать людей, а потом поруку, данную королевой, не приняли и позволили бить в набат.

За обиженного оружейника советники могли потребовать правосудия у короля, но сами себе его чинить не имели права, и то ещё такой кровавое и кощунственное.

Все теперь жаловались на старшину, а каждый от соучастия в беспорядке отрекался. Те, что больше всех проказничали, самые первые скрылись.

Прежде чем подъехал король и происшествие отдали на его рассмотрение, его уже многократно разобрали и обсудили на рынке, в Свидницкой пивнице, в Сукенницах и на улицах.

Клеменс, недолго дожидаясь, не говоря никому ничего, забросив свою мастерскую, сел на коня и, не дожидаясь суда, отъехал во Вроцлав, другие говорили, что в Жегоций, где имел семью.

Другие тоже ускользнули в Силезию и Венгрию, но советникам, которые имели каменицы, магазины, торговлю, сбежать было невозможно, хоть поплатиться головой боялись.

Из людей более авторитетных никто к этому убийству руки не приложил, верно то, что этой жестокостью замарался самый бедный сброд; но ратуша молчала и ничего не делала, и дала люду распуститься.

Тенчинские разглашали, что хотят иметь месть такую же жестокую, каким было преступление.

Более весёлых лиц никто теперь в городе не встречал, ни песни, ни музыки. Все ходили мрачные. Более заботливые втихаря увозили своё имущество, дабы его у них не забрали, потому что штрафы могли быть большими.

Мы с Задорой пошли под Королей, чтобы достать информацию и утешить Кридлара. У него мы застали пустошь, у девушек были заплаканные глаза. Он сам ходил с опущенной головой, широко раздвигая руки, доказывая и клянясь, что Тенчинскому никогда плохого не желал, что людей не подстрекал, но сдерживал, а покойный сам настроил толпу против себя, раззадоривая её и оружейника публично.

В замке и у людей, которые имели доступ к королю, хлопотали над тем, чтобы смягчить панский гнев; но не было никого, кто бы взялся быть посредником, а духовенство теперь попрекало и разглашало об убийстве схоластика и каноника, что за них тоже следует кровавая месть, а Бог сам за неё возьмётся.

Таким образом, дела для горожан заранее обстояли плохо, а те, что за жизнь не опасались, знали, что заплатят кошельком, потому что убийцы денег не имели, а мещане побогаче должны были заплатить огромный штраф. Его заранее рассчитывали на десятки тысяч гривен. Возвращению короля предшествовало обещание, что по своём приезде соберёт суд и виновных накажет. Тенчинские этого ждали, а так как первое время после похорон Анджея никто из них в городе не показывался, спустя пару недель въехал в несколько десятков всадников, сам весь облачённый киром, с людьми и всадниками в чёрном, пан Ян, сын Анджея, белым днём направляясь к своей каменице под костёлом святого Михаила.

Было видно, что он уже ничего не боялся.

Потом, как бы по данному паролю, отовсюду начали приходить паны из Тенчина на совещание с ним, но в замке у королевы ни один из них не появился.

Встретившись однажды днём с ксендзем Яном Длугошем недалеко от замкового костёла, когда я ему издалека поклонился, он подозвал меня к себе пальцем.

— Пан Ян из Тенчина говорил мне, — сказал он, — что рад бы с вами увидеться и поблагодарить за то, что спасли ему жизнь. Почему вы такой гордый, что не хотите заглянуть к нему, зная, что он в городе?

— Не из гордости это делаю, — сказал я, — но чтобы не был заподозрен, что за добрый поступок хотя бы доброго слова желаю. Я сделал это из любви к Христу и от сердца, ничего я не заслужил.

— Ты сказал честно, — сказал мне каноник, — ведь если случается совершить добрый поступок, не нужно его унижать милостью. Иди к нему, спроси о здоровье и поклонись. Хоть королю служишь, злом это тебе не посчитают.

Поклонившись, я ушёл, не говоря ничего, но в душе думал иначе, и идти не хотелось. Затем в тот же день я шёл по улице, когда услышал за собой шиканье… оборачиваюсь — стоит пан Ян из Тенчина на пороге дома и даёт мне знаки. Невольно в моей голове промелькнуло, как он гордо теперь стоял и каким был в то время, когда я посадил его за печь Крачковой!

Было нечего делать, я подошёл с весёлым лицом и поклоном.

— Что же вы знать меня не хотите! — воскликнул он. — Думаете, что у меня неблагодарное сердце? Ещё бы. Я просил Длугоша, чтобы пригнал вас ко мне, я с радостью заплачу за жизнь, потому что вы мне её при милости Божьей спасли.

Я быстро прервал:

— Вы хорошо сказали, Бог это сделал, а я был инструментом Его милосердия и за собой ничего не признаю; а усиленно прошу вас, чтобы вы мне не портили доброго поступка мыслью о каком-то вознаграждении.

Он немного удивился и, входя в дом, потащил меня за собой, позвал слуг, чтобы принесли вина. Велел мне тогда сесть за стол рядом с ним и стал спрашивать о моём происхождении, о службе, от чего я отделался, отвечая краткими словами, что был у короля в опеке. Потом он сразу встал и принёс цепочку немалой ценности, стал её мне втискивать и уговаривать, чтобы я взял её как сувенир, не для уважения его.

Я защищался, как мог, но, когда он начал уже гневаться, я должен был, не обижая его, принять. Сразу потом он начал беседу о той страшной ночи, о судьбе отца, и разогрелся весь, когда дошло до того, какой мести будут требовать Тенчинские.

— Повинна не пьяная толпа, — сказал он запальчиво, — потому что эти глупцы спешат на голос своего пастуха, на голос колокольчика, на любой шум; виновны советники, которые вместо того, чтобы сдерживать, велели закрыть ворота и в набат ударить.

Говоря это, он то бледнел, то краснел и трясся, когда отца вспоминал; по его лицу так текли слёзы, что сдержать их не мог.

Поблагодарив и выслушав его, я намеревался уходить, когда к усадьбе подъехала карета, и тут же в комнату вбежала женщина в чёрном, по чему я понял, что она принадлежала к Тенчинским; а с ней родственники, приятели и все землевладельцы и рыцари, которые с ним держались.

Я не увидел её лица, когда она входила, но, услышав голос, я испугался. Поскольку узнал в ней ту, которая меня преследовала. Она также обратила ко мне лицо, когда увидела, что я стою за столом, побледнела, как платок, и губы её задрожали. Она повернулась к хозяину, как бы хотела его спросить, что этот человек тут значил и делал.

Ян из Тенчина, опережая вопрос, сказал, вытянув ко мне руку:

— Вот тот королевский придворный, который спас мне жизнь.

Долго не в состоянии прийти в себя, она смотрела то на меня, то на комнату, только слышалось её тяжёлое дыхание. Мне тоже хотелось как можно скорее уйти, а ноги будто приросли к полу.

Я уже было ушёл, когда, обратив своё сморщенное лицо и грозные глаза ко мне, она произнесла:

— Кто это?

Так, будто бы она вовсе не знала меня. Я не знал, что сказать на это, и молчал, когда она постоянно этими глазами и взором, казалось, мне угрожает.

— Я сирота, — сказал я, подумав, — без отца и матери. Один Бог соизволит знать, Он сам сделал меня им, отбирая родителей, или они безжалостно от меня отказались. Только милосердию короля и пана я обязан, что жив и нужду не терплю, а, оставаясь на его службе и имея опеку, уже таким круглым сиротой не чувствую себя.

Услышав упоминание о короле, женщина ещё суровей нахмурила брови, её лицо побледнело, руку, которую держала на столе, сжала и ударила ею.

— Не верьте королю, — начала она резко. — Охотничьи собаки ему, наверное, милее, чем люди; если положитесь на его милосердие, немного приобретёте. Мы все его хорошо знаем: любит легко, забывает быстро.

Не дав говорить ей, я горячо стал защищать короля.

— Мне даже не годится ничего слушать, — сказал я, — против пана моего, потому что не только для меня, но для всех он всегда самый лучший. Он любит своих собак, но у него от этого и к людям сердца хватит, потому что оно у него большое.

— Сердца! — прервала она, крикливо смеясь. — Никогда он его не имел! Никогда!

Наступило молчание, когда затем подошедший Спытек из Мелштына потянул хозяина к себе; я также хотел уходить, но сидевшая за столом женщина дала мне категорический знак, чтобы остался.

В ней была некая власть, так что мне пришлось быть послушным. Подумав немного времени, изменившимся, беспокойным голосом она живо обратилась ко мне:

— Вы любите короля? А он вас? Говорите!

— Не могу жаловаться, — отозвался я, — я маленький для него; у него большое бремя на голове и плечах, а всё-таки время от времени обо мне спрашивает и помнит о сироте.

— Он обещает вам большую судьбу? — спросила она.

— Я её не желал и король мне никаких обещаний не давал, — сказал я. — На что мне лучше, чем та, когда останусь при пане на службе и жизнь ему свою посвящу.

Она сильно покраснела.

— Вы спасли жизнь Яну, — прервала она. — Тенчинские умеют быть благодарными. Бросьте двор короля, Ян вас возьмёт к себе и у него скорее что-нибудь приобретёте.

Я молча поклонился, но она могла прочесть по моему лицу, что никакими уговорами оттащить меня от короля не сможет. Преследуемый страшным вглядом этой женщины, попрощавшись у двери с хозяином, я как можно скорей ушёл, такую чувствовал тревогу и опасность.

Только пройдя часть дороги по улице, я вздохнул легче, благодаря Бога, что вырвался целым.

В этом году умерла старая королева Сонька, русская княгиня, до преклонного возраста здоровая и крепкая, и всегда деятельная, которую так интересовали дела страны и гражданские, что ничего не случалось, о чём бы не знала, с чем бы не справилась и в чём бы не приняла участия.

Привязанная к сыну, к невестке и внучатам, она постоянно принимала в них участие. От фруктов у неё случилась лихорадка; ни Гаскевича, ни других лекарей слушать и лекарств она принимать не хотела, болезнь и возраст взяли верх.

Пришлось посылать к королю за приказами насчёт похорон, положив тело в костёле Св. Михала, а так как сам он так скоро приехать не мог, похоронили её в часовне, которую она сама за свой счёт построила. Говорили, что в наследство сыну, кроме немногих драгоценностей, она оставила только долги.

Между тем короля задержало предательство тех прусских городов, которые то ему сдавались, то переходили на сторону крестоносцев; и вернулся он нескоро, а сперва должен был заняться делом краковских мещан, на котором Тенчинские и всё рыцарство настаивали.

Судить их должны были не в Кракове, а в новом городе Корчине, куда их позвали, дабы не возмущать мещанства снова и не дать повода для бунта.

Они взяли себе защитником и адвокатом Сренявиту, шляхтича Яна Орачевского, который за большие деньги хотел за них заступиться. Он им также сначала советовал, хотя некоторые прибыли в Корчин, не представать перед судом, потому что имели старый королевский привилей, что к суду привлечены не могут быть нигде, только в Кракове.

Орачевский чуть жизнью не поплатился за то, что дал мещанам купить себя. Сренявиты и другие считали позором, что он против шляхты заступался за мещан.

Ему уже угрожали, когда шёл к суду, так что его должны были окружить и охранять, чтобы не зарубили саблями.

Там, когда остановился перед королём, его сразу спросили, какую власть он имел, чтобы заступиться за краковских мещан. А так как он не обзавёлся бумагами советников, потому что никто не думал, что его о них спросят, наказали самозванца на три гривны. Оказалось, что их у него не было, приказали посадить в тюрьму.

На самом деле, это сделали для того, чтобы спасти ему жизнь, потому что, если бы не слуги, он не ушёл бы от них целым. Родственники Тенчинских договорились напасть на него и убить, когда он будет возвращаться, за то, что смел поддерживать дело мещан.

Когда об этом заранее нашептали королю, он таким образом приказал охранять его, а потом украдкой отпустить, чтобы ушёл живым. Этот первый шаг в деле мещан обратился в ничто, чему Тенчинские тоже были не рады, приписывая королю то, что специально был снисходителен к виновным.

Кроме того, вернувшись, король попал на умы, ужасно возмущённые на него по поводу того дела о краковском епископстве, о котором речь была выше.

Столкнулись с одной стороны железное сопротивление духовенства, с другой — несломимая воля короля.

Все каноники громко кричали, что желают мученичества и готовы на него, хотели его вызвать, а король знал готовность слуг, что не колебались поднять руку на священников.

Это были дни грусти и траура.

Из капитула, в котором больше всех и громче всех сопротивлялись, Пеняжек, Краковский староста, приказал своим слугам всех схватить и выгнать прочь из города.

Не было милосердия с одной стороны, а с другой будто бы хотели, чтобы при виде насилия народ возмутился на короля.

Я этого не видел, но весь город потом рассказывал и не мог успокоиться, когда каноника Кржижановского, Николая Богдана, несколько викариев и мансионеров слуги, выгнав из их домов, как стояли, в стихарях и алмациях, гнали через город, как преступников.

Народ толпами сбегался и сопровождал их прямо за ворота, не в состоянии понять, за что они были изгнаны, а все их имения разграблены. Но про короля, однако же, мало что говорил, потому что легко догадывались, что без большой вины он никогда бы так не наказал.

Те, кто из этого мученичества много себе обещали, обманулись. Об этом рассказывали в течение нескольких дней, покачивали головами, наконец забыли. Те, кто хотели защищать короля, доказывали, что не он выдавал такие суровые приказы, а Ян, епископ Влоцлавский, который мстил за себя на капитуле, потому что не хотели его принять.

Мало кто из духовенства советовал слушаться короля, иные прикрывались папой, а те, кто помнили времена кардинала Олесницкого, всё ещё уповали на то, что вернутся к ним и к правлению.

В субботу, после Св. Фомы, мы вместе с королём из нового города Корчина прибыли назад в Краков. Сколько бы раз наш пан сюда не приезжал, меня то к службе, то в покои назначали; не знаю, по приказу ли его, или случайно.

Теперь я также постоянно был у его бока и был осведомлён о том, что делалось, потому что, хотя сам никогда не имел привычки подслушивать, другие много рассказывали, что где кто-нибудь подхватил.

Вопрос о мещанах, как я мог убедиться, не столько волновал короля, сколько епископа. Когда его о том спрашивали, хоть он никогда не терял хладнокровия, глаза его заострялись, а из уст всегда выходило одно:

— Такова моя воля, должно быть так, не иначе.

Чем больше становилось сопротивление капитула, тем сильнее король стоял на своём. Пеняжку он не сказал ничего, когда ему с жалобой донесли на него, что он слугами каноников из города выгнал. Думали, что получит нагоняй — тот смолчал.

К тем, кто, угождая королю, очень резво ему во всём готовы были служить, ни на что не глядя, принадлежали двое из Курозвек: Стах и Добек.

В субботу вечером, чуть только король прибыл и пошёл сначала к королеве, потому что для облегчения сердца сперва должен был пожаловаться ей и поговорить обо всём, с чем он столкнулся, оба Курозвеки появились в замке.

Король вышел к ним. Я уловил ухом, когда старший с какой-то неприязнью произносил имя ксендза Яна Длугоша. Я внимательней насторожил уши.

Речь была о тех, которых Пеняжек выгнал из Кракова, а Стах из Курозвек доказывал, что те гораздо меньше были виноваты, чем Длугош, воспитанник и любимец покойного кардинала, который всех подстрекал, призывал к сопротивлению, приводил им на память то, как в подобных случаях Олесницкий побеждал своим непреклонным постоянством.

Пасмурный король молчал.

Оба Курозвек настаивали, что духовенство не сдастся до тех пор, пока король на Длугоше не покажет пример и не накажет его наравне с другими.

Услышав это и зная, что у пана в этом деле епископа лежало на сердце, чтобы победить, я не сомневался уже, что Курозвеки получат поручение тоже его выгнать из города, из каменицы и из того, что держал.

Меня охватила сильная жалость, потому что я уважал этого человека. Знали его, как не слишком расположенного к королю; знали, что дал приют Тенчинскому, всё это казалось мне угрожающим.

Недолго думая, я отпросился у охмистра для выдуманной необходимости в город. Никогда мне этого не запрещали, потому что я свободой не злоупотреблял. Дом каноника был тут же поблизости, я побежал к нему. Я был уверен, что застану Длугоша над книгами или молитвой. Помочь ему было не в моей власти, но предостеречь его я чувствовал себя обязанным.

Увидев, что я у него в эту необычную пору, он грустно рассмеялся. Он положил перо, с которым сидел над книгой, и, обращаясь ко мне, спросил, не нужен ли снова для кого-нибудь приют.

— Нет, отец мой, — сказал я, — и даже, может, я совершаю сейчас предательство, вынося из замка то, что ненароком услышал, но мне Господь Бог этот грех простит.

Он сурово поглядел на меня и покачал головой.

— Говори яснее, — произнёс он, — время дорого.

В нескольких словах я завершил свой рассказ. Он слушал, не моргнув, не показав ни удивления, ни страха, смотрел в пол.

Когда я окончил, он не спеша поднял голову и глаза.

— Я давно этого ожидал, — сказал он спокойно, — это не могло меня миновать. Бог воздаст за твою добрую волю, юноша, потому что по крайней мере бумаги и книги я спрячу в более безопасном месте. Впрочем, они у меня не поживятся. Сокровищ я не собирал и не имею их. Княжеское имущество в костёлы и на бурсы пошло, как было должно.

Он пожал плечами.

— Возможно, лучше не давать им побуждения к новому греху и исчезнуть с глаз.

Сказав так, он встал, поглядел на стол и книги, словно ему было жаль их бросать, вздохнул, и, подойдя ко мне, обнял за голову, благословляя. Я как можно живей вернулся в замок, споря с собственной совестью, хорошо ли сделал, и на чьей стороне она была.

Так в то время, наверное, многие другие испытывали беспокойство, видя неясную дорогу: кто был прав, а кто виноват. Если послушать духовенство, то король заслуживал отлучения, а на дворе вину за непослушание возлагали на духовенство. То, что Казимиру эта гражданская война была неприятна и что как можно скорей рад был её окончить, доказывала сама резкость используемых средств.

Уступить он не мог. Он уступал рыцарству; делали, что хотели, землевладельцы, войско бунтовало… если бы он поддался духовенству, потерял бы остаток власти и уважения.

Когда я проснулся на следующий день и остыл, упрекал себя за то, что напрасно испугал Длугоша, ибо не могло быть, чтобы на такого уважаемого повсеместно человека могли покусится. Вдруг, не дождавшись полудня, в замок принесли жалобу, что Курозвецкие ограбили дом Длугоша. Король изрёк на это коротко и сурово:

— Он заслужил худшей кары.

Наконец духовенство поняло, что короля не осилит, однако всё ещё оглядывалось на Рим. Казимир молчал, потому что тоже отправил туда послов и письма от себя.

Наконец был созван суд для мещан. Через королеву заранее пытались выхлопотать у короля милосердие; однако он не мог и не хотел делать поблажки действительно виновным, и враждебное рыцарство нужно было заново привлечь на свою сторону.

Он приказал сказать им только, что наступать на горло никому не будет, но от правосудия не может заслонить виновных.

Какая-то часть из них давно ушла из Кракова. Клеменса не было. Палачей никто не думал щадить, дело шло о советниках.

В замке расследовали дело, а в городе, хоть никаких сборищ не было, царило беспокойство и ужасная тревога. От королевского приговора уже не было спасения, пожалуй, только у Бога. Всех советников спасти было невозможно, жаловались на них Тенчинские за созыв людей, набат и закрытие ворот.

Мы, что были в замке, до конца не ведали, кто будет. Ожидали с тревогой. В замке совещались, писали, бегали, заступалась королева, но Тенчинские следили и настаивали, король не мог сделать поблажку.

После дня Трёх Волхвов в субботу король наконец послал в ратушу с декретом каштеляна Калишского Миколая Шкуру с Лугов и Пеняжка из Витвиц, старосту.

Были осуждены как виновники, потому что на них клятвенно жаловался Ян Тенчинский, который видел, как преследовали его отца, простолюдины: Ян Тешнар, скорняк Вольфрам, художник Войцех, Шарланг, который делал шпоры, и Миколай, командир городских вертельников; а из советников те, кто громче всех отзывались и волновались: Конрад Ланг, Леймитер, Шарлей и Марцин Белза.

Спасая остальных, город должен был ими пожертвовать, и там же сразу выдали их старосте Пеняжке, хотя имели надежду, что у старосты Рабштынского откупятся.

День они просидели в ратуше, а на следующее утро, чтобы людей не распалять, втихаря их в сумерках привели в замок.

Прошло пять дней, прежде чем дошло до исполнения декрета; тем временем им позволили исповедаться и попрощаться с семьёй. В течение этого времени затрагивали все пружины, чтобы у Яна Тенчинского выпросить отсрочку наказания.

Марцин Белза, советник, который был большим благотворителем ордена, недавно основанного Капистраном, так называемых по их костёлу Бернардинцев, имел за собой всех этих монахов, которые вместе со своим аббатом якобы шли в процессии к каменице Тенчинских, во Имя Христа прося милосердия для него.

Тенчинский отделался от них гневом и ничего не обещал, но, когда уходящий благочестивый муж Шимон обратился к нему с речью, проникающей в сердце, тот, хоть ничего не ответил, всё-таки позже, остыв, даровал ему жизнь.

А тут открыто выявилось, какую неприязнь питали Тенчинские к королю и к королеве. Из советников был менее или совсем невиновным Миколай Шарлей. Падали в ноги королю, чтобы он заступился за него, сам этого сделать не мог. Тронутая слезами и мольбой королева сильно заволновалась и решила идти просить за него старосту Рабштынского.

Зрелище было особенным и приобретающим королеве сердца, когда эта пани пешком с малым двором сама пошла ко двору Тенчинских просить за Шарлея. Надеялись, что женщине, королеве Тенчинский не сможет отказать.

Но случилось обратное.

Староста принял королеву холодно, с почтением, но вовсе не тронутый; может, именно поэтому не желал прощать Шарлею, чтобы показать, что короля и королеву он не много ценит. И в том, в чём отказал бернардинцам, отказал и Елизавете.

Он гордо отчеканил, что кровь отца должна быть отомщена, и не может простить тем, кто содействовал её пролитию. Напрасно повторяла свои просьбы королева, он стоял молча, не дал себя задобрить.

Было это в последний день перед исполнением приговора.

Когда смешанная королева со слезами на глазах вернулась в замок, Казимир вышел ей на встречу, и не спросил даже о причине грусти, так был уверен, что ничего не получит. Он вынес это со своим обычным видимым равнодушием; закрылись потом оба и нескоро вышел король со спокойным лицом. В городе королеву превозносили, а на Тенчинского все роптали за то, что оказался жестоким. В пятницу пятнадцатого января вывели виновников к костёлу Св. Михаила перед каменицей Тенчинских, на пороге которой стоял сын убитого, окружённый толпой родственников и приятелей.

Там, среди рыданий и плача людей, которые пришли на это грустное зрелище, Пётр Вашмут, сандомирский судья, громко прочитал приговор.

Староста Рабштынский требовал, чтобы здесь, перед его домом, исполнили для них приговор, но против этого выступил король. Простонародье и так приведённое в отчаяние, опасалось бунта, а более сведущие знали, что условились толпой напасть на палача, отбить выновных. Кто знает, как бы эта кровавая история тогда закончилась.

Несмотря на требование Тенчинского, Конрада Ланга, Леймитера, Шарлея, художника Войцеха и ротмистра Миколая отвели в замок; в одной из замковых башен, которую называют Дороткой или Тенчинской, их обезглавили.

Тела их король потом велел отдать городу, и похоронили их в общей могиле у костёла Девы Марии.

Наш знакомый Кридлар, был виновен или нет, ушёл от страха под опеку Мелштынских, о которых говорили разное; потом говорили, что он откупился, но вскоре после того, что пережил, захворал, болел и скоропостижно умер. Клеменс тоже долго не жил.

Я так подробно расписал это дело потому, что оно не осталось без последствий и оставило после себя в сердцах и умах нестераемые следы; на мою же собственную судьбу, чего я никогда ожидать не мог, повлияло плачевно, как я сначала сказал.

Король, раньше не расположенный к Тенчинским, сохранил предубеждение за пренебрежение королевой, которая умоляла напрасно; королева также им этого простить не могла, особненно, когда иным, как Белзе, простили, только в башне Рабштына их подержав.

Паны из Тенчина торжествовали, что вышло по их воле, также много гривен они вытянули с города, но между ними и мещанством навеки была непримиримая ненависть.

Когда это в те дни происходило, мне случилось практически поссориться с одним из королевских придворных, шляхтичем из Рожичей, имя которому было Яцек. Наполовину в шутку, наполовину взаправду он очернил меня, упрекая в сиротстве и моём происхождении, за что я сразу отплатил пощёчиной.

Прибежали другие, чтобы предотвратить драку. Мы рубились, потом подали друг другу руки, потому что это приказал Задора, а что он сказал, то всегда должно было исполняться. Яцек Рожич, хоть внешне помирился ко мне, той пощёчины мне простить не мог.

Парень был услужливый, ловкий и умеющий тем понравится королю, что кормил панских собак, а они его на удивление знали и любили. Он был хитрый, умел этим пользоваться. Его брали на псовую охоту, а он льнул к пану и, выбирая минуты, когда тот был один, от неприязни рассказывал ему разные вещи, которыми себе служил, а другим мог навредить.

Его достаточно подозревали, что наговаривал на тех, на кого был обижен. Я не очень его боялся и остераглся, ибо был уверен в большой панской милости.

Между тем, как это позже открылось, поехав в Неполомницы с королём, Рожич, который ведал, не знаю откуда, что я посадил в печь старосту Рабштынского, что за это получил от него цепочку, и даже, что ксендзу Яну Длугошу вечером дал знать, что против него интриговали Курозвечи; всё это он пропел королю.

Он будто бы хвалил меня за очень доброе и милосердное сердца, но прекрасно знал о том, что королю не могло понравиться то, что я делал для тех, которые показывали ему явную неприязнь.

Наш пан как раз был зол на Тенчинского из-за жены, а Длугошу простить не мог, потому что ему приписывали все сопротивления капитулу, который его слушал и уважал, будучи к этому привыкшим ещё со времён кардинала.

Вернувшись из Неполомниц, король, когда я попался ему на глаза, не сказал мне ничего, но также, против своего обыкновения, не сказал мне доброго слова и не взглянул на меня.

На то, что с тех времён у него было много забот и ходил он хмурый, я не обращал внимание. Через пару дней охмистр, старший над нами, приказал позвать меня к себе.

Он меня достаточно любил. Только я вошёл, взглянул ему в лицо, которое у него всегда было такое прозрачное, что в нём можно было читать, сразу догадался, что что-то плохое надо мной нависло.

Он мгновение молчал, потирая волосы.

— Ну что, Яшко, — отозвался он медленно, — я должен объявить тебе недобрую весть. Ты потерял милость у короля.

Я заломил руки.

— Да, — добавил он. — Ты знаешь, что если наш пан раз сказал, это неукоснительно. Король знает, что ты вмешался с Тенчинскими в ссору с мещанами и спас старосту, что получил от него цепь, что бегал доносить к ксендзу Длугошу, что тут о нём в замке говорили. Сегодня с утра наказал мне король прогнать тебя со двора. Говорил он так:

«У него, видно, приятелей достаточно, в опеке моей не нуждается. Выплати ему жалованье, дай на дорогу и пусть не приходит мне на глаза, и не прощается со мной. Пусть себе идёт, куда хочет, знать о нём не хочу».

Я заступался за тебя, — говорил дальше охмистр, — но напрасно. Пан слушать не хотел. Ты сам виноват, Яшку… а потерял больше, чем думаешь.

Из моих глаз полились слёзы, я стоял немой. Знал и я, что этот приговор был неотвратим, и догадался, кому им был обязан.

В одну минуту из беспечной жизни под панским крылом я переходил в наистрашнейшее сиротство и несчастье. Все знали, что я был под покровительством короля; изганный прочь, я не мог надеяться, что мне кто-нибудь даст приют. Должны были подозревать меня в том, что я стал недостоин панской милости. Даже если был бы виновен, кара меня ждала чрезмерно тяжёлая.

Я мог, пользуясь опалой короля, пойти к Тенчинским, а они бы меня охотно, наперекор ему, пригрели, но сделать это не решался. Я льстил себе, что король позже смилуется надо мной. На жалованье, которое мне должны были выплатить, я, по правде говоря, мог жить в течение какого-то времени, а в крайнем слуаче и ту несчастную цепочку старосты продать, но этого всего не хватало. Нужно было что-то решить, начать какую-то новую жизнь, а не знал, куда и как повернуться. Никакого призвания в то время в себе не чувствовал.

Выйдя от охмистра, я поплёлся прямо в нашу комнату, чтобы забрать свои узелки, ибо знал, что оставаться здесь долго мне не дадут. Люди сразу подсмотрели, что я собираю вещи и хожу как безумный. Узнал Задора и прибежал как буря. Я бросился ему на шею, рассказывая, что со мной стряслось.

— Это дело Рожица, — сказал он, — даже незачем о нём дознаваться. Уж мы ему тут, несмотря на его собачьи ухаживания, такую баню приготовим, что он её долго не выдержит. Но чем поможет тебе, если он отсюда вылетит. Что думаешь с собой делать? — спросил Задора.

— Это ударило в меня неожиданно, как молния, — отвечал я, — я не имел времени собраться с мыслями. Знаю только, что, наказанный за Тенчинских, я не расположен к ним и не пойду к ним. Буду в городе искать себе кусок хлеба, бакалаврства, какую-нибудь работу, а может, и ремеслу учиться…

Задора на меня закричал:

— Если ты это допустишь, я знать тебя не хочу! Можешь у шляхтича наёмным рыцарем служить; а когда руки себе измажешь ремеслом, то ты пропал. Писать и читать умеешь и латыни хорошо лизнул, проще всего надеть сутану. Это уже лучше, если ничего другого не найдётся.

На это я покачал головой, потому что не чувствовал себя созданным на ксендза.

— Хотя король, когда раз говорит слово, никогда его не меняет, — добавил Задора, — не удаляйся из города. Просиди какое-то время у Крачковой в коморном… мы тут за тебя вступиться не вступиться, но что-нибудь сделать попробуем. Кроме Рожица у тебя нет врагов.

В этот же день вечером со слезами на глазах я выехал из замка, так, чтобы люди не заметили, когда я выходил, не жаловались и не расспрашивали; Рожиц сразу почувствовал, что его подозревали, хотел очиститься, но никто с ним даже не говорил, от него молча все отворачивались. Не делали ему никаких выговоров, но также их и слушать не хотели.

Задора, который к нему забегал, рассказывал мне потом, что Рожиц ходил жаловаться к королю, на что тот ему ответил: «Раз тебе тут плохо, иди с Богом. То, что ты сказал мне, безнаказанно пройти не могло, ты во всяком случае потерял товарища и отправил его на погибель».

И Рожиц также вскоре за мной должен был уйти со двора, но мне это утешения не доставило.

В первые дни, когда со мной приключилось это суровое несчастье, я сидел у Крачковой в её бедном дворе, прибитый, подавленный так, что, не двигаясь, упал на лавку, и так весь Божий день с неё не встал.

По моей голове кружились разные мысли, а одна другою не задерживалась. Возвращаться в Вильно к моим старикам не было смысла, к Тенчинским, даже если бы с голоду умер, не хотел. Тут, в Кракове, не знал, где и как искать хлеба.

Только через пару дней, помолившись, мне на ум пришло идти к ксендзу Яну Канту и ему исповедаться в вине и наказании.

Я давно его не видел, но застал его так, как если бы вчера ушёл. В этом святом муже ничего не изменилось, даже возраст не выражался на дивно ясном, светлом и таком блаженно-спокойном лице, словно ничто земное коснуться его не смело.

Прежде чем я поцеловал его руку, он открыл уста и дал мне понять, что обо всём был осведомлён. Откуда и как — спрашивать я не мог.

— Помни, Яшко, — сказал он, — что Господь Бог испытывает и затрагивает тех, которых любит. Не жалуйся, а думай, как бы зло на пользу своей души обратить.

Я хотел объясниться, что вовсе вины не чувствовал, но он мягко прервал меня, что я действительно не совершил никакого преступления и мог ожидать скорее награды, чем наказания.

— Всё-таки, дитя моё, — добавил он, — время такое тяжёлое и мучительное, что и добродетель должна страдать. Видишь сам, как много духовных, капелланов, почтенных людей пошло в изгнание, как иные потеряли милость… Бог знает, что делает.

— Милостивый отец, — сказал я, — Бог, верно, знает, что нам готовит, но мы, то есть я, бедный умом, дороги перед собой не вижу. Укажите мне её.

Он подумал немного, подняв кверху глаза.

— Ты возьмёшься за какую-нибудь работу, лишь бы не бездельничал и в распутство не бросался, хорошо будет. Ищи в себе то, к чему чувствуешь призвание, и молись.

Не знаю почему, отказав мне в совете, он благословил меня и отпустил. Он влил в меня немного мужества, но в голове как было мутно, так и осталось.

Выйдя из коллегиума на улицу, я встретил Великого. Он узнал меня и приблизился. В замке из-за холода он перестал расписывать стены, работал над чем-то другим дома. Кто-то ему обо мне уже, должно быть, что-то поведал, так как, подступив, он сразу сказал:

— Что же это вы с придворной жизнью расквитались?

— Она со мной расквиталась, я не добровольно уволился, — сказал я. — Король на меня разгневался.

— Знаю, — сказал Великий, — хоть пан справедливый, но панская милость всегда непостоянна, а эта придворная жизнь не каждому здорова. Найдёте что-нибудь лучше.

— Не так легко, — сказал я, вздыхая.

Великий поглядел мне в глаза.

— Такую лёгкую жизнь, к какой вы привыкли, не трудно найти. Сесть на коня, покручивая саблей, участвовать в турнире, кому этого достаточно, тому долго не нужно искать занятие. Если бы вы, как я, бедный человек, имели дело с мыслями, которые нужно облачить в тело, с жизнью, которую мы должны создать почти из ничего, только тогда вы узнали бы, какие трудные нужно людям решить загадки.

Взмахнув рукой, он пошёл дальше.

Я завидовал ему, потому что он был счастливее многих, хоть на своё призвание жаловался. Одна минута платила ему за великий труд, когда то, что было в уме, видел вживую перед собой. Борясь так с мыслями, я вернулся к той, которую уже имел раньше, — чтобы учиться лечить и изучать медицину, и с неё искать себе хлеба.

Но Гаскевич, который был достаточно ко мне расположен, из-за того, что жил в замке и там имел аптеку, меня, уволенного оттуда, принять к себе не мог. Поэтому мне было нужно искать другого учителя.

С Гаскевичем теперь и встретиться было трудно, потому что по своей обязанности он почти постоянно должен был находиться при своей аптеке в замке, а королеве он тоже то для себя, то для детей и для двора постоянно был нужен. У меня не было даже надежды с ним сойтись и посоветоваться, а упрямая мысль учиться медицине преследовала меня. Видно, было моим предназначением, чтобы я не из одной печи хлеб ел, а испробовал всякое ремесло.

В той неуверенности, что с собой делать, я проявлял нетерпение от потери времени и, предоставленный самому себе, то просиживал у старой Крачковой на лавке, погрузив руки в волосы, вздыхая, то летал по улице как ошпаренный, будто бы ища той судьбы, которая должна была мне попасться.

Я очень верил в Провидение, даже больше, чем в свой собственный слабый разум.

Так прошло впустую несколько дней, когда около полудня, однажды в субботу, когда я так мучился, перед домом Крачковой слышу шум, крики и стук в дверь. Старая хозяйка пошла отворить, и через полуоткрытую дверь я увидел старосту Рабштынского, который стоял у порога с часто сопровождающим его Сецигновским.

Он показывал мне на ту печь, в которой скрывался, а, увидев хозяйку, громко сказал ей:

— Тебе положена награда за то, что спасла жизнь Тенчинскому. Тенчинские требуют мести над убийцами, но и заплатить за добро умеют. Держи вот, чтобы помнила о Рабштынском старосте.

И он вложил ей мешочек с деньгами, когда старушка, хватая его за колени, благодарила.

Я хотел спрятаться, чтобы он меня не увидел, но, бросив взгляд на комнату, он воскликнул:

— А! И ты тут!

Сказав это, он быстро вошёл, направляясь ко мне. Я встал с лавки.

— Я велел вас искать, Орфан! — начал он живо. — Я знаю уже о том, что король вас из-за меня и ксендза Длугоша приказал выгнать со двора. Простая вещь, что вы должны были обратиться ко мне. Почему этого не сделали?

Я молчал, раздумывая ещё над ответом, когда он настойчиво добавил:

— Пойдём, будете иметь у меня место придворного, наверное, не хуже того, какое было у короля.

Я поклонился, благодаря.

— Не могу принять вашей милости, — сказал я. — Правда, что его величество король прогневался на меня и я потерял место, но я не меньше привязан к моему пану, а вы, пане староста, причисляетесь к его неприятелям.

Рабштынский ужасно нахмурился.

— Я не утаиваю то, что не люблю его, — выпалил он, — и не я один, нас достаточно, которые от него страдаем. Как он нам, так мы ему. Съесть себя ему не даём.

Он посмотрел на меня гордо и издевательски улыбнулся.

— Силой тебя тащить не думаю, — сказал он, — с Господом Богом. Смотри только, если король тебя отталкивает, как бы ты, презирая мою милость, не остался ни с чем, а потом сам не пришёл проситься, когда будет напрасно, потому что я такой, что, раз сказав слово, не отступаю от него. Сейчас в самый раз, потом не возьму, даже если бы молил.

— Хочу остаться верным королю, — сказал я, — хотя бы и с голоду умер.

— Благослови тебя Бог! — засмеялся Тенчинский.

И он отвернулся от меня, а, подумав минуту, ещё раз на меня взглянул.

— Два дня тебе даю на размышление, потому что мне тебя жаль, — прибавил он, — потом дверная ручка опустится.

Сказав это, он начал говорить что-то Сецигновскому, и не спеша вышел из дома.

Я, смущённый, остался на месте, но настаивая на своём и не нуждаясь в двух днях размышления, ибо Тенчинским служить не хотел, не думал. Этим хвалилсь бы королю, а он бы ко мне ещё большую питал неприязнь. Я предпочёл испытать бедность, между тем взвешивая и раздумывая, что предприму.

На следующий день, я ещё не оделся, как постучали в дверь, и Крачкова кого-то привела в каморку, в которой я ночевал. Хотя было темно, я узнал Слизиака и по мне даже дрожь прошла. Входя, он хвалил Господа Бога таким весёлым голосом, как если бы между нами никогда ничего не было, а я к нему не мог иметь никакой обиды.

— Староста Рабштынский говорит, что хотел вас на свой двор забрать, а вы презрели его милость. Я пришёл вам сказать, что вы обезумели.

— Слушай, старик, — вырвалось у меня, — когда человек раз даст себя схватить и обмануть, виноват тот, кто его предал; когда в другой раз разрешит подойти, сам тогда на себя должен жаловаться. Не знаю, за что и почему вы меня преследуете и навязались мне.

Затем Слизиак резко меня прервал:

— Вы никогда не будете знать того, почему мы так вас опекаем, и не должны! Напрасно на это не напрягай разума.

Тут он ударил себя в грудь.

— Однако уверяю тебя теперь, — докончил он, — что ничего тебе не грозит. Раз ты не служешь королю, король тебя не опекает и равнодушен, можешь за себя не опасаться!

Он вдруг замолк, как если бы и так слишком много разболтал.

— Не будь ребёнком, — сказал он, — не презирай то, что тебе предлагают. Староста Рабштынский желает тебе добра и о судьбе твоей может подумать, а у короля, кто раз милость потерял, тот её никогда не восстановит, это напрасно… Пропадёшь напрасно.

— А почему вдруг у вас ко мне такое великое сострадание? — отпарировал я. — А тогда, когда я больше всего в этом нуждался, вы мне его не показывали.

Старик покачал головой.

— Я сказал тебе, что ты этого никогда не узнаешь и не поймёшь, — прервал он.

— А как же я поверю в то, чего не понимаю? — спросил я.

Слизиак задумался.

Он взглянул на бедную комнату, в котором мы находились, как бы искал себе место, куда сесть, увидел пустой ящик в углу и растянулся на нём. Он сменил тему разговора и голос.

— Что же ты думаешь с собой делать? — спросил он.

Я не имел охоты перед ним объясняться и отвечал ему специально, что, наверно, в Вильно или в Литву вернусь.

— Чтобы тебя убедить, что теперь никто ничего плохого тебе не желает, а напротив, скажу, — произнёс Слизиак, — что если будешь нуждаться в помощи, дай через кого-нибудь знать о себе Навойовой, у тебя она будет.

Я не отвечал на это, любезности также не доверяя. Потом он начал меня расспрашивать, как меня выпроводили со двора, были ли у меня деньги, хватит ли на дорогу того, что имел. На все эти навязчивые вопросы я отвечал, сбывая его полусловами. Потом он начал меня уговаривать принять духовный сан и склонять, как раньше, а когда я молчал, в конечном итоге, надувшись, он пошёл прочь.

Два дня, данные мне старостой Рабштынским, прошли, а я вовсе не колебался и объявить ему о себе не думал. Я ходил с мыслью пойти куда-нибудь учиться, колеблясь ещё, когда случай, наконец, навязал мне Гаскевича.

Доктор слышал о моём изгнании со двора, потому что о том очень громко говорили, но меня не видел. Узнав, он сам остановился на улице. Всегда шутливый и язвительный, на этот раз он смотрел на меня с состраданием.

— Что думаешь? — спросил он резко.

— Так же, как и раньше. Желаю учиться, — сказал я. — Дайте мне учителя. Буду вам до смерти благодарен.

Он начал крутить головой.

— Тебе хочется быть медиком! — он пожал плечами. — Хлеб это костлявый и горький, на одно утешение сто огорчений приносит. Не вижу тут никого, кто бы тебе мог и хотел быть полезным, кроме Яна Велша. Иди к нему, пробуй. Медик славный и человек достойный, но суровый. Скажи, что я тебя рекомендую ему.

Этого Велша я не один раз встречал, заходя в коллегии, он был и другом ксендзам Яну Длугошу и Канту, и лекарем почти всех их коллегиатов. Насколько Гаскевич пытался свою науку окрасить шутливостью и весёлостью, чтобы не пугать ею людей, настолько этот Велш носил её с важностью и суровостью, с какой-то торжественностью, которая его никогда не оставляла. Глядя на него, казалось, что докторского берета, тоги и кольца никогда не снимал.

Когда Гаскевич приносил к ложу больных с собой утешение и не тревожил их, Велша опасались. Сама физиономия была покрыта какой-то грустью и трауром. Каждое движение, казалось, было рассчитано и предписано какой-то институцией.

Его все уважали, но особенно к нему не приближались.

Как же мне тут было подступить к этому величию и какое меня тут ждало послушничество?

Я дрожал, думая, как с ним говорить, как просить, и хотя мне нетерпелось что-нибудь предпринять, два дня я ходил, собираясь с отвагой.

Он жил в малой коллегии.

Сам себе это пробурчав, наконец я пошёл к нему.

Все коллегиаты, сколько их было, очень бедно оснащённые, жили также в таких скромных избах, в которых не захотел бы жить самый бедный из краковских купцов. Всеми предметами интерьера были книги и изображения муки Господней или какие-нибудь набожные эмблемы. Их роскошь основывалась на том, чтобы иметь много рукописей.

Велш точно так же размещался в одной большой избе с маленькой кельей и кроватью в ней, на втором этаже. Доктора можно было угадать по запаху, какой расходился от медикаментов на полке. Я застал его над книгой.

В немногих словах рассказав ему о себе, я напросился на службу. Когда я закончил, он долго мне ответа не давал.

Начал потом спрашивать о латинском языке, о науке, и провёл со мной маленький экзамен.

На протяжении этого расспроса, который, казалось, что-то обещает, он не сказал ничего определённого. Я специально упомянул, что раньше был при ксендзе Яне Канте, что ксендз Ян Длугош был милостив ко мне, и о Гаскевиче я не забыл.

Он прошёлся несколько раз по комнате.

— Плохо за тебя свидетельствует то, что был уволен со двора, — сказал он, — но я обойду это. Переезжай ко мне на испытание; месяц, два, увидим, можно ли из тебя что-нибудь сделать. Немного научиться, дитя моё, — докончил он, — очень часто хуже, чем ничего не уметь. Те, что всю жизнь учатся, знают по крайней мере то, что ничего не знают, когда тот, кто капельку лизнул, полагают, что съели все умы.

На следующее утро Велш велел мне поселиться в жалкой комнатке тут же рядом. Попрощавшись с Крачковой, я поспешил до дня и перед полуднем был готов к службе.

С напряжённым интересом я ждал этой учёбы, которой жаждал давно, но при вступлении меня ждало разочарование. Дали мне ступу с какой-то вонючей материей для дробления и трения. Названия её я не узнал даже от Велша. Потом он велел мне готовить траву, какую-то другую процеживать водой, мешки чистить, и первые дни прошли на этом.

Я не мог ничему научиться, потому что он не говорил мне ничего, кроме тех нескольких слов, которые были обязательно нужны.

Я сам потом из надписи на банке узнал, что однажды растирал Bolus armenius; другим я помогал делать пластырь, который имел название Urguentum currosivum, потом мы делали другой Urguentum fuscum, но для чего они должны были служить, осталось для меня тайной.

На одной полке стояли в ряд лекарские вина: de Boragine, et buglossa, citoniorum, Alkenkengi, Enfrogine, deopilationis и т. п. Я выучил только их названия. Велш видел во мне слугу, но ученика знать не хотел ещё.

Полагая, что он испытывает меня таким образом, я был терпелив. Часть дня, когда доктора дома не было, была для меня свободной; но если бы я и хотел заглянуть в его книги и самому попробовать немного просвятиться, мне это было так строго запрещено, что я не решался коснуться ни одной.

Велш мало на меня смотрел, ещё меньше говорил, давал приказы, смотрел за их исполнением, часто торопил, не хвалил никогда. Всё это я должен был терпеть, потому что верил, что когда пробьёт мой час, он допустит меня в святая святых.

Этим, однако, вовсе не пахло.

Жизнь я проводил грустно. После отвлечённости, какую приносил каждый день на дворе, после общества весёлой молодёжи, удобств, какие мы имели, тут царило почти монастырское молчание, пост и бедность. Но как же я на это мог жаловаться, когда сам Велш также жил кашей, рыбой, тонким и молочным пивом, и хлебом чёрствым и чёрным?

Только то, что в его пище было лишним, шло ко мне, и только когда Велш не обедал в Коллегиуме, отдавали мне его порцию. У меня было немного денег и я спасался от голода, что-нибудь принося себе от продавщиц.

Всем развлечением мне служило то, когда я, подхватив какой-нибудь рецепт, украдкой мог попробовать сам приготовить некий медикамент. Так сначала я научился от одного из цирюльников, заплатив ему в секрете, производить тот наиболее фундаментальный продукт для всех них — Emplastrum de lapide calaminaris.

Другой мне продал очень эффективный секрет: Cervarii; но этот я должен был скрывать перед Велшом. Также названия всех лекарственных вин и разных ингредиентов я усердно себе записывал.

К счастью, может, в мою комнатку Велш не заглядывал, потому что эта моя преждевременная жажда науки, наверно, была бы сурово наказана.

Признаться ли мне? Как с очень большой горячностью я льнул к этому мастеру и к источнику, так теперь после немногих месяцев меня охватила усталость и непередаваемая антипатия. Жизнь мне опротивела, тоска мучила; я чувствовал, что для этого хлеба и призвания был не создан, или дорога, которой шёл, не подобала мне.

Я жадно смотрел на книги, прикоснуться к которым мне было нельзя, так же, как жаждущий глядит в колодец, когда не может из него зачерпнуть. Я говорил себе: «Когда же это кончится?» Велш не обращал на меня внимания, я спрашивать его не осмеливался.

Всем моим утешением было то, когда, в свободные часы вырвавшись в город, счастливым случаем мог встретить или Задору, или Марианка, или кого-нибудь из прежних товарищей. Пока продолжалась зима, я ходил к художнику Великому поглядеть на его работы и побеседовать с ним, но с весной он начал снова работать в замке, а туда доступ мне был запрещён.

Те, что раньше меня знали весёлым и любознательным ко всему, с трудом теперь меня уставшим и молчащим могли узнать. Доходило до того, что от отчаяния я думал бросить мастера и идти куда-нибудь в свет. Но куда?

Не всегда даже я мог встретить прежних моих товарищей, потому что король, королева, двор переезжали из города в город, замок какое-то время пустовал.

Пришли весна и лето, а меня это бремя новой жизни всё больше донимало. Я теперь хорошо чувствовал, что был или рождён для иного поприща, или привык с детства к живому обращению среди людей, а в этой монастырской тишине я сох.

Велш, казалось, даже не видит того, что я похудел, пожелтел и ходил как с креста снятый.

Однажды, когда он отправил меня с лекарством под Флорианские ворота к купцу, который серьёзно болел, а я от него возвращался с опущенной головой, в посеревшем кубрачке, случилось, что я встретил на дороге короля, возвращающегося из путешествия.

Он ехал на коне и оглядывался во все стороны; мне казалось, что он бросил взгляд на меня и на какое-то время задержал его. Я стоял, сняв шапку, он быстро меня миновал. Задора, который ехал при возах, спешился, чтобы поздороваться со мной. Счастливый человек цвёл здоровьем и весельем, так ему на свете хорошо было.

Увидев меня, он аж крикнул над убожеством, в каком меня нашёл.

— Ты до смерти замучаешься! — воскликнул он. — Брось к чёрту эти глупые медикаменты! Тебе нужно коня, движения, свободы. Достаточно поглядеть, чтобы понять, что ты, учась лечить, сам болен…

Он советовал мне бросить доктора, а искать дворской или рыцарской службы. Но легко это было сказать.

В шляхту, как другие, я подаваться не хотел. Слишком гордым я был, чтобы лгать, а нешляхтичу, неуверенному в происхождении человеку почти все дороги были закрыты. Даже в костёле доступ к высшим должностям был закрыт. Оставался монастырь, какая-нибудь мещанская профессия, или ремесло. По большей же части даже цеха не принимали подмастерий, которые не могли доказать законного рождения. Это моё сиротство убивало меня.

Поэтому я сам не знал, куда направиться.

В голову не приходили Тенчинские, но в то же время я к ним чувствовал отвращение, потому что, хоть был у короля в опале, я любил его, как раньше, и никогда бы против него встать не решился. Даже такого большого предубеждения к нему я не чувствовал, как можно бы думать, объяснял себе, что он сделал это по моей собственной вине.

Прошло несколько дней с того моего свидания с Задорой на улице, когда с полудня в спокойном нашем коридоре страшно замашисто и громко кто-то назвал моё имя. Я узнал Задору и отворил дверь. Он вошёл, не сдерживая голос, в чём я должен был его предостеречь, потому что у нас царил silentium.

В моей комнатке стоял сильный запах разных трав и кореньев. Он покрутил носом.

— Задохнуться и сдохнуть можно, живя в таком смраде, — воскликнул он при входе. — Что удивительного, что здесь ты болеешь! Открой окно! Знаешь, что меня сюда привело? — сказал он.

— Не догадываюсь.

— Спасти тебя хочу, — прибавил он. — Выбей из головы эту аптеку, у меня есть нечто иное.

Я смотрел на него с недоумением.

— Вот что, — сказал он, придвигаясь ко мне. — Вчерашнего дня краковский староста, Пеняжек, — знаешь его? — спрашивал нас при дворе, не можем ли мы для верных личных услуг посоветовать ему придворного, который умеет писать. Ты сразу пришёл нам на ум.

— Но он простолюдина при себе не потерпит, — сказал я.

— Не спрашивает о шляхетстве и о рождении спрашивать не будет, — говорил далее Задора, — я разговорился с ним о тебе. Человек добрый, верный королевский слуга, жизнь у него богатая, жалованье, небось, будет значительное, это для тебя место очень приличное.

— Вы забыли только о том, что староста почти постоянно должен быть в замке и такого письменного придворного тащить за собой, а что король на это скажет?

Задора рассмеялся.

— Я думал об этом, — сказал он. — Староста, услышав о тебе, очень горячо начал требовать, чтобы ты пришел к нему побеседовать. Будучи в вечером на королевской службе, когда вспоминали о старосте, я невзначай намекнул о том, что он хотел взять Орфана, но колебался, как бы на изгнанного со двора в замке не смотрели плохо.

Король пожал только плечами.

— Стало быть, от того, что я его выгнал, он должен умереть от голода? — отпарировал он. — Пусть Пеняжек берёт его к себе, коли хочет, лишь бы ему вернее, чем мне, служил.

Я закусил губы. Значит, король не забыл до сих пор, не простил меня.

Какое-то время мы сидели молча, но затем Задора так горячо накинулся на меня, так просил, уговаривал, заклинал, что назавтра я согласился идти к Пеняжку.

Не скажу, однако, чтобы мне от Велша, прожив тут уже несколько месяцев, было легко уходить. Я срамился сам себя, что нигде места нагреть и выдержать не мог. Я чувствовал, что при уходе получу справедливый нагоняй.

Задора мне тем закрывал рот, что следовало воспользоваться подвернувшейся удачей. Даже король, видя при Пеняжке бывшего придворного, мог сжалиться. Староста имел у него хорошую репутацию. Но сначала, прежде чем приступлю к рассказу о той новой моей перемене в судьбе, я должен что-нибудь написать о самом Пеняжке.

Всем известно, что род Пеняжков происходит от Одроважей, тех самых, кровь которых дала нам двух святых патронов. Их значение некогда было велико и они соперничали с самыми могущественными на родине, хотя против них было также много неприятелей, и в этой борьбе с ними, хоть несломленные, они понесли немалые потери.

Они теперь стали жить беднее. Из этой семьи наш краковский староста был почти самым первым и, держась с королем и ему служа, надеялся вернуться к былому блеску Одроважей.

Человек был уже в годах, ума немного непостоянного, характера мягкого, а, несмотря на это, когда при чём застрял, стоял упорно. Король его, может, ценил прежде всего за то, что имел в нем такого слугу, который не спрашивал никогда почему и что Казимир хотел иметь, и всякий его приказ исполнял слепо.

Когда другие теперь в этом щепетильном споре о епископстве как могли смягчали самого короля, а его суровые решения старались так выполнять, чтобы краковскому капитулу, и так уже притеснённому, не подставлять себя, Пеняжек и Обулец, о котором я уже вспоминал, с неизмеримой строгостью и без малейшей поблажки забирали у сопротивляющихся какоников десятины, имения, каменицы, Пеняжек всегда объяснялся тем:

— Имею приказ короля, пан так хотел.

Этим он особенно поставил против себя духовенство, но так как не боялся Тенчинских, посвящая себя королю и резко выступая против них, так и капитулу хорошо дал понять это.

Это казалось тем более странным, что младший сын был в духовном сане и в том же самом капитуле.

Тот сын, о чём все знали, отравил ему жизнь, но он не столько, может, был виноват, как отец. Охваченный одной только той мыслью, как бы вернуть семье былой её блеск, староста одного из сыновей во что бы то ни стало хотел сделать духовным лицом, надеясь на короля, что приведёт его к высшим должностям.

Все видели, как обедневшие семьи Ястжебцы после архиепископа, Олесницкие после кардинала сильно выросли от доходов своих достойных родственников. Почти не было ни примаса, ни епископа, который бы, и служа церкви, и ведя богатую жизнь, семьи не обогатил.

Пеняжек рассчитывал на это и почти силой постриг сына.

Рассказывали, что у того ни только не было ни малейшего призвания к духовному сану, но в молодости будучи почти обручённым с девушкой, которую очень любил, силой от неё был оторван.

Отец так старался, что девушку выдали замуж за другого, а Ян против своей воли должен был облачиться в рясу и стать священником.

Это случилось на большое его несчастье и погибель, как позже оказалось. Он звался ксендзем и отец старался о его наследстве, но жизнь вёл такую, что только усилия старосты и значение отца могли его защитить от суровых костёльных наказаний. Пеняжек, когда ему о том старшие духовные лица говорили, постоянно повторял:

— Пиво выкипит, дайте только время!

Отцовские угрозы и просьбы ничуть не помогали. Когда только он мог вырваться от него, — а староста имел слабость к нему и был чересчур послушным — проказничал, переодевшись в светскую одежду, охотился, летал с избранными товарищами, а, что хуже, к той пани, в которую раньше был влюблён, заезжал и пребывал у неё неделями.

Муж, человек добродушный, слепой, не только любовника не прогнал, но гостеприимно его принимал, играл с ним, вместе охотился и, когда его предупредили, он насмехался над теми, кто подозревал жену.

Рассказывали о том, возмущались, предостерегали отца, который корил сына и увещевал, но изнеженное дитя ни его, ни других слушать не хотело, родителю дерзко отвечая:

— Ксендзем я не хотел быть, мне приказали; не удивляйтесь, что я плохой, потому что для этого облачения меня Господь Бог не сотворил.

Действительно, чаще он бывал на охотах, в весёлых собраниях, среди женщин, чем в костёле и хоре. Из любви и уважения к отцу эти дела сына покрывали, но можно было предвидеть, что, когда новый епископ вступит в столицу, потакать этому скандалу не будет.

Из капитула уже мало кто общался с князем Пеняжкой, отворачивались от него и каждый избегал, чтобы не быть заподозренным, что ведёт жизнь такую же, как он. Он же, веря, может, отцовскому могуществу и значению, несмотря на увещевания, не думал даже скрывать того, что делал, и жизнь изменить.

Отец, хоть сказал, что это пиво выкипит, очень беспокоился. Поскольку с некоторого времени ксендза в Кракове почти не было видно, а он такой подобрал себе двор, слуг и товарищей-негодяев, что они могли его вести на ещё большие проделки.

Хотя перемена в моей жизни была мне желанна, не без тревоги и колебания, склонённый уговорами Задоры и ещё больше королевским позволением, на следующий день я надел по возможности лучшую одежду и направился на старостинский двор.

Там, кто бы не знал старого Пеняжку и не слышал о нём, глядя на то, что делалось, должен был бы догадаться о человеке. Дом, двор, крыльцо вокруг полны было люда, самого разнообразного говора, суеты, беспорядка, среди которых слуги, придворные хозяйничали, как хотели. Выбегал сам староста, кричал, посылал людей, прятался назад в избу, одних бросал, других созывал, не окончив дела, начинал другое. В этом переполохе трудно было справиться и добиться порядка.

Особенно евреев с подарками, с жалобами, мещан, людей, схваченных за разные провинности, оборванцев, а рядом с ними бедной шляхты с просьбами, путешественников, чужеземцев было полно. Несколько старостинских урядников, старших над слугами, писари крутились среди них и, не обращаясь к старосте, разрешали дела поменьше. Каждую минуту возвышались страдающие голоса, крики, а когда этот шум возрастал, выбегал сам Пеняжек на двор, кричал, разгонял, гневался и возвращался в избу, ничего не сделав.

Людей и службы, хоть много было, как у могущественного пана, хоть на них будто бы какой-то достаток был виден, всё это не придерживалось одно другого, ходило самостоятельно и дисциплина отсутстовала.

Когда я там оказался, мне это поначалу показалось таким дивным, неприятным и страшным, что я хотел ретироваться, не показавшись старосте. Но было слишком поздно, потому что тот, кто там командовал, уже спросил моё имя и пошёл объявить, а тут же и сам Пеняжек показался, призывая меня к себе.

В сводчатой комнате, душной и тёмной, царила такая же толкотня, что и на дворе, и там была целая громада разных просителей, начиная с порога до стола, одни с бумагами, другие с лицами, которые стояли за ними.

За столом сидел довольно бедно одетый писарь и грыз перо. Староста, проводив меня, тут же повернулся к писарю, что-то ему шепнул, а громко объявил, что уже нет времени, и что дела позже уладит. После чего, не отвечая на крики и просьбы, отворив дверь в боковую каморку, быстро вошёл в неё и повёл за собой меня.

Сначала он долго в молчании ко мне присматривался, и я имел время познакомиться с ним вблизи.

На первый взгляд человек был крепкий, тучный, важный, а в лице и фигуре имеющий что-то очень грозное и мощное. Казалось, что имел сильную волю и был неумолимым. Большое лицо, длинное, с подбородком, с большими усами издалека виделось страшным, а присмотревшись к нему, что-то в нём такое дрожало, что показывало какую-то неуверенность.

Голос имел гетманский, крикливый, а, несмотря на это, не вызывающий повиновения. Только видно было, что для него важнее всего было то, чтобы перед ним дражали и боялись его.

Вдруг он заговорил быстрым и заикающимся голосом, спеша, путаясь, покашливая и меряя меня глазами:

— Вы мне понадобитесь. Я слышал уже о вас, знаю… Вы знаете латынь, красиво пишите, в голове хорошо, я как раз ищу канцеляриста. Тот писарь — для правительства, а для своей особы у меня никого нет. Но сперва вы должны знать, что тут обо всём, что делается и будет делаться, должная сохраняться строгая тайна. Держать язык за зубами — первая вещь.

Тут, прервавшись вдруг, он начал перечислять, что мне даёт за работу: одежду, жалованье, стол, помещение; о каждой из этих вещей, не докончив об одной, переходил к другой, возвращался к первой, так что догадаться было трудо. Я понял только то, что мне тут всего будет вдоволь, хотя для меня не шла речь о большой оплате. Потом снова вбежав на другую дорогу, начал жаловаться, что доверять в это время ему некому, что нуждается в таком, который бы служил ему, как отцу, а он ему родителем хочет быть.

Он долго мне не давал ему ответить, и когда я начинал, он заново повторял своё. Мне было важно только то, чтобы хоть несколько свободных часов было в день, потому что я всегда хотел чему-то учиться, имея в виду то, что, может, когда-нибудь попаду к королевским детям.

Наконец наука манила меня ряди неё самой, и, имея перед собой закрытыми другие дороги, в ней я искал утешение и спасение.

Староста признавал правильным моё желание, но в то же время предвидел, что так как он днём и ночью на этой старостинской службе покоя не имел, так и мне за неё ручаться не мог.

Словом, разговор так путался, что, по-видимому, и он не ведал, что я ему обещал, и я не мог понять, что меня ждало. Окончилось на том, что я просил, чтобы мы взаимно в течение квартала испытали себя. Он согласился на это.

— Я уверен, — прибавил он, — что вы мной будете довольны. Я суров, требую порядка и дисциплины, но на сердце можете рассчитывать. О! У меня всё тут как в лагере по кивку, в шеренге… но никому вреда не делаем и принимаем во внимание человеческую слабость.

Потом сам староста хотел отвести меня в предназначенное мне помещение. Оказалось, однако, что в нём бондари рассохщиеся бочки и посуду обручами набивали, кто-то вынул окно, лавки стояли целые, но, кроме них, ни кровати, никаких вещей не было.

Поднялся о том во всём доме ужасный шум. Кто там посмел без ведома старосты бондарей разместить, так опустошить комнату. Позвали маршалка, тот вину свалил на ключницу, та — на слуг, а в конце концов выдали наистрожайший приказ, чтобы до вечера было чисто как в стёклышке.

Мне не очень хотелось этому верить и он сам, сомневаюсь, чтобы этому верил, но он требовал сиюминутного переезда, так что едва по причине Велша я отпросился до завтра. Столкновение с моим доктором прошло гораздо легче, чем я ожидал; он молча меня выслушал, покачал головой, проговорил что-то и добавил:

— У тебя непостоянный ум… а только камень на месте обрастает. Будешь так из угла в угол перебрасываться, никогда не согревая места, и пропадёшь напрасно; знать всего понемногу, значит, на глупость работать… но что поделать с темпераментом? Темпераменты есть тиранами. Трудно! Трудно! Иди же с Богом!

Он засмеялся.

— Ты у меня только научился один пластырь накладывать.

Он дал мне поцеловать руку и через минуту вернулся к книжке.

Казалось, что, действительно поняв мой темперамент, он был к этому готов. Остаток дня я провёл в городе со знакомыми, желая насладиться свободой, так как предвидел, что, раз запрягшись у старосты, у меня не много будет времени для себя.

Назавтра, когда я притащил туда свои щуплые узелки, нашёл комнату ещё без окна, на полу бондарьские инструменты, но в углу стояла кушетка, опёртая ногами о стену, и стол, отдельно ножки, отдельно столешница ждал меня. Болтливые слуги с непричёсанными волосами даны мне были для услуг, они много болтали, но, вырвавшись из комнаты, не возвратились.

К счастью, я привык сам себе служить, а маршалек также принял окно к сердцу, и в конце концов приказал привести комнату в порядок.

Мне дали знать, что староста уже три раза за мной присылал, поэтому я пошёл к нему. Во вчерашней комнате было то же самое сборище людей. Официальный писарь сидел за столом, грызя перо, мне предназначили место за панским стулом и у уха старосты.

— Привыкай прислушиваться, потому что не так легко справляться с таким количеством дел.

Хуже было то, что, действительно, дела не приходили в порядок одно за другим, но все вместе сбивались в один запутанный клубок. Кто-то говорил, другой его прерывал, староста звал третьего, вспомнив о четвёртом, этого бросал, люди возвышали голоса, пытаясь перекричать друг друга; словом, это был судный день.

Староста топал ногами, ругался, но сам этот беспорядок увеличивал. Я стоял так с час за большим креслом пана, но мало чему научился. Затем вбежал придворный, призывая к королю; Пеняжек вскочил и тут же вышел. Мне там уже нечего было делать, но он приказал мне остаться и ждать его.

Писарь, Солтысов сын, из околиц Бохны, парень умный, когда вышел пан, на меня вовсе не обращая внимания, взялся за дела, прибывшие с которыми люди не уходили.

Быстро и умело он прослушивал жалующихся и просящих, я видел, как ему тот и этот что-то всовывал в ладонь, а он писал для себя на бумаге, и через полчаса комната опустела.

Мы остались одни, он насмешливо посмотрел на меня.

— Что вы, милостивый пане, будете делать при старосте, — сказал он, — этого я не знаю. Я полагаю, что, пожалуй, слушать его жалобы и доверенные письма к сыну писать. Не было бы тут такой уж работы, если бы порядок какой-нибудь был, но староста никогда его не наводит… а если бы был, то сразу его нарушит.

Он усмехнулся.

— Пан он хороший, но самому себе строгий неприятель.

Староста, который сию минуту должен был вернуться от короля, поехал тем временем в город, пошёл в ратушу, дал себя пригласить кому-то из землевладельцев и приехал домой только поздним вечером.

От писца я узнал, что мы вроде бы должны ждать его до полуночи, после чего нас отправит ни с чем, приказывая чуть свет вставать на работу, хотя делать ничего не будет.

Случилось так, как предсказал Солтысик: староста вернулся уставший, жалуясь, что тут вздохнуть не дают, что до смерти доработается, отправил писца, мне приказал ещё идти за ним в спальню, и, только ложась в постель, он разрешил мне уйти.

В последующие дни он приказал мне запомнить то и это, я должен был постоянно быть при нём, но для работы не дал мне ничего, постоянно, повторяя, что благодарит Господа Бога за то, что имеет меня под рукой, потому что в любую минуту может быть завал работы. Эта служба была действительно тяжёлая и унизительная, потому что мне стало жаль старика, а полезным ему быть ни в чём не мог.

Ложась вечером в постель, он забирал меня с собой, чтобы ещё передо мной жаловаться и причитать, но тут дошло уже до настоящих откровений.

Сначала он намекнул мне о том сыне ксендзе, постепенно начал открываться, расплакался, ломал руки и всё рассказывал.

Как раз дело шло о том, чтобы я написал к нему внушительное письмо, а староста клялся, что, упаси Боже большего скандала, сам его, хотя бы ксендза, запрёт и будет держать в заключении. Я решился ему сказать, что, ежели угрозы до сих были неэффективны, может, следовало бы иначе поговорить с ним, стараться затронуть сердце, заверить в отцовской любви и т. п.

Эта мысль очень ему понравилась. Велел мне тогда назавтра приготовить раптулярий, а в свободное время мы должны были вместе его прочитать.

С этим я пошёл в комнату, когда на следующее утро в нашем дворе, в котором никогда спокойствия до поздней ночи не было, такой послышался шум, что я вскочил с кровати.

Ко мне вбежал Солтысик.

— Нас ждёт тяжёлое испытание, — воскликнул он, — ксендз Ян прибыл со своими.

Ржание коней во дворе, лай собак, смех челяди слышались без всякого уважения к отцу и уряднику.

Вся служба старосты летала как ошпаренная, ксендз-архидиакон Гнезненский, декан Ленчицкий, потому что он такой носил титул, в обществе Плихты и Комеского, своих верных слуг, и десятком придворных и челяди расположился в доме. Отец не мог, не хотел ему ни в чём прекословить.

Признаюсь, что мне было очень любопытно увидеть этого блудного сына, я живо оделся и сбежал в комнату старосты.

Он сидел там, но у него не было времени одеться, поэтому, как встал с кровати, только кожух на себя набросив, в одной рубашке принимал сына.

Ксендз, в котором трудно было узнать того, кого называли духовным, в короткой одежде, в ботинках со шпорами, молодой, красивый мужчина, с быстрыми глазами, с длинными волосами, согласно тогдашнему обычаю, в локонах, ниспадающих на плечи, живо бегал по комнате. Был слышен только его голос, потому что староста говорил тихо и сидел как прибитый.

Когда я вошёл, старик мне кивнул и дал знак, чтобы я не мешал их разговору, поэтому я ушёл. Затем позвал меня назад и указал на спальню, чтобы ждал его там.

Только тонкая дверь отделяла меня от комнаты, в которой продолжался начатый разговор. Голос отца был умоляющий, сына — насмешливый.

Рад не рад я слушал.

— Кому какое дело, как я живу! — воскликнул ксендз Ян. — Я за себя сам перед Господом Богом отвечаю. Я не подросток, в бакалаврах не нуждаюсь.

— Не только бакалавр, но розга бы пригодилась, — прервал староста, — да, да. Стыд делаешь Одроважам. Помнишь Яцка и Чеслава?

— Ба! Все Одроважи святыми быть не могут, — рассмеялся сын, — но к духовному сану я не имел призвания и не имею, а Доротку, как любил, так и люблю. Это напрасно. Всё-таки Якоб, муж её, не жалуется на меня. Кому до этого дело?

— Якоб слепой и добродушный, — воскликнул отец, — а всё-таки Николай, брат его, воевода Мазовецкий, приезжал специально ко мне с жалобой на тебя.

Ксендз архидиакон резко вскочил.

— Я его разуму научу, пана воеводу, — крикнул он, — а что это, разве Якоб Боглевский ребёнок? В опеке нуждается? Пусть стережёт свой нос и свою жёнку, а на дорогу мне не лезит, а то я ему покажу, что не забыл, как владеть саблей.

Слышно было, как отец хлопнул в ладоши.

— Молчи же!

Немного времени в комнате царила тишина, я слышал только энергичную походку архидиакона, который потихоньку посвистывал.

— Я приехал голодный как пёс в отцовский дом, — начал он, — а тут вместо того чтобы накормить меня, моралью принимают. Ей-Богу, я это всё хорошо знаю. Кара Божья, языки людские, возмущение, то и это, об этом я много слышал… Мне хочется есть.

Затем он начал сильно стучать. Вбежал, наверное, маршалек, потому что я услышал:

— Тысяча чертей, есть давайте.

— Но не тут, — прервал отец, — в эту комнату сейчас начнут сходить люди, пусть есть дадут напротив.

Отец хотел снова начать нравоучения, когда дверь отворилась. Вошли приятели и слуга архидиакона и один начал:

— Ни коней, ни собак некуда удобно поместить.

— Мы голодны, — добавил другой.

— Да и я голодный, — рассмеялся ксендз. — До того дойдёт, что я здесь, где мой отец староста, буду должен себе постоялый двор искать в городе.

Старик что-то пробурчал, должно быть, дали знать, что принесли еду, и староста сам, вздыхая, вкатился в комнату, в которой его ждал я.

Лицо его изменилось и было страдающим, качал головой, ничего не говоря. Две слезы медленно катились по щекам.

— Ты слышал? Видишь, как меня Бог покарал! Что с ним делать? Ни Бога, ни родителя, ни людей не слушает.

И через минуту он повторил:

— А! Покарал меня Бог! Покарал!

Он задумался и, точно наполовину себе, начал:

— Разве это общество? Плихта! Комеский! Однако же это известные негодяи, игроки и жулики. На Комеского люблинские купцы жаловались, что их с другими на трактах разбивал. Плихта не лучше. Хоть бы хотел исправиться, те не дадут ему.

Я осмелился тихо шепнуть, что если бы были жалобы на этих товарищей, можно постараться, чтобы их схватили и посадили в тюрьму, и так бы эта опасная дружба разорвалась.

— Ты не знаешь его! — воскликнул староста. — Он мне, отцу, тут за них готов такой скандал устроить, что весь город о нём знать будет. Я должен их сносить, чтобы мир был, и в старостинском дворце их принимать, потому что в городе будут шалости устраивать.

Напротив, где архидиакон сел с Плихтой и Комеским завтракать, поднялся такой шум, что заглушил местный повседный. Сев есть и пить, они приказали носить себе столько, сколько могли съесть; архидиакон к своему столу ещё кого-то позвал, и встал только, когда было уже далеко за полдень, распевая такие песни, что отец затыкал уши.

Он плакал и повторял неустанно:

— Покарал меня Бог, покарал.

Следующие несколько дней Пеняжек гостил у отца, приглашал всё новых приятелей с улицы, того же рода, что Плихта и Комеский; носили ему мёд, вино и весь двор должен был быть к его услугам. К отцу архидиакон почти не приходил и пренебрегал старцем самым возмутительным образом.

Не знаю, как и чем, приглянулась ему моя внешность. Спрашивая обо мне, он, видно, узнал, что я служил королю. Он сказал отцу, что ему такой любимец не помешал бы, и что взял бы меня к себе.

Утром прихожу к старосте, который объявляет мне эту новость с безоблачным лицом.

— Смилуйся, — восклицает он, ломая руки, — ежели Бога любишь, пристань к нему. Ты степенный, можешь его обуздать, будет великая заслуга.

Я вскрикнул, хватаясь за голову.

— Как это! — воскликнул я. — Там, где отец ничего не может, я, юноша, что-то сумею! Смилуйся, пан.

Староста, который от отчаяния был готов подхватывать самые нелепые мысли, упёрся и настаивал. Тогда я решительно объявил, что ни за что на свете на службу к архидиакону не пойду.

— Скорей пана старосту за неё отблагодарю, — докончил я. — Не может это быть.

Видя меня таким упрямым, старик в конце концов отказался от этого, а архидиакон, узнав от отца, что я гнушался его службы, уже не смотрел на меня.

В Кракове ксендзу было слишком тяжело постоянно тереться о суровое духовенство, встречать хмурые лица и ни одно колкое слово, неудобно было гостить долго. Пробыв несколько дней, они поехали в Ленчицу, и мы в старостве, не исключая отца, вздохнули легче.

Я остался на моей этой нестерпимой службе, которая иначе как неволя, назваться не могла. Я бы, по правде сказать, может, искал бы иной, но Пеняжек привязался ко мне, а я жалел его и сострадал ему.

Он привык изливать передо мной своё сердце, часто потихоньку, хоть у молокососа, спрашивал у меня совета; я знал, что был нужен ему.

Солтысик, хоть не злой человек, больше стерёг свой кошелёк, чем добрую славу и достоинство старосты, поэтому я должен был придерживать ему вожжи, остерегать и не допускать, чтобы злоупотреблял слабостью пана.

По правде говоря, я почти ничего не делал, но ни на минуту не мог отдалиться и должен был быть с ухом в готовности. В конфиденциальных делах он иногда посылал за мной.

Что я делал в свободные часы? Читал. Я читал что попадалось, что достал: комментарии к Библии и Кадлубковые хроники, к которым именно Дубровка писал объяснения, и старинных латинских писателей, потому что те были в то время в великом почёте, и всё новых доставали, которых раньше никто тут не знал.

Кроме того, во время путешествия с ксендзем Яном я немного лизнул итальянского, а на дворе и в городе крутилось несколько итальянцев, таким образом, и этому языку я подучился, не желая его забыть.

В то время, когда я был у старосты, допустил Господ Бог на наш город вторую великую казнь, потому что историю с Тенчинским можно было считать за первую.

Кто-то, занимаясь алхимией, так неосторожно обходился с огнём, что устроил со стороны доминиканского монастыря страшный пожар, который на весеннем ветру, поскольку это было в последние дни апреля, так страшно распространился, что костёл Святого Франциска, дворец епископа, улица Гродская, Злотничная, Широкая, Посельская, Брацкая, Голубиная и Еврейская обратились в пепел и угли. Загорелось сразу после вечерни, начав во втором часу ночи, и спасения не было никакого, хоть толпы людей стояли, потому что не хватало воды, ловкости и отваги.

Это считали наказанием Божьим, навлечённым на столицу королевства делом Тенчинского и преследованием епископа. Я вспоминал уже о том, как тогда всё возлагали на короля, приписывали ему вину, ему мстил Бог, он привёл катастрофу и т. п. Во время пожара духовенство уже это оглашало, и не алхимик был виноват, а король, потому что именно он отказал ксендзам, что не признавали назначенного епископа, в десятине.

Не вдаюсь в то, справдливо ли это было, и не позволял ли себе слишком много краковский подчаший Обулец, второй такой же хороший слуга короля, как староста, но однажды всё-таки должен был наш пан к послушанию себе вынудить. Те, что ему в этом помогали, могли поступить мягче, ибо на Обульца сурово кричали.

На небе появились грозные знаки, а всё это люди объясняли, как предостережения королю, на него нацеленные. Духовные астрологи нам предсказывали ещё более значительные катастрофы.

Повсеместно считали, что в конце концов король не сможет противостоять Риму и должен будет уступить, в чём люди ошибались. А кто знал короля, тот мог заранее предвидеть, что не даст себя сбыть.

Тем временем ксендз Якоб из Сиенны, которого назначил Рим, сланялся, ища приюта у Тенчинских и Мелштынских. Те вступались за него, ездили, просили напрасно, а в конце концов сделали только то, что, хотя король их за это упрекал, опекой своей заслоняли его до конца.

Быть может, что иного кандидата, указанного Римом, Казимир бы допустил, но Олесницкий, поддерживаемый наприязненными ему Тенчинскими, никоим образом быть терпимым в этой столице не мог.

Освоившись с моим положением, хоть не было мне там, как бы хотелось, я оставался уже при старосте.

Он часто спрашивал у меня, юноши, совета, когда сам не знал, что делать, а так как я ему честным сердем служил, он слушал, и я мог его иногда вовремя предостеречь. Дома, узнав о том, обходились со мной хорошо, и я не мог жаловаться, что мне там было плохо.

Но жизнь проходила без цели и вида на будущее, я сам не знал, кем был, и какой конец меня ждёт. Я неимоверно погружался в книги, изучая, что мне попадалось, то снова, не желая совсем отказываться от рыцарского ремесла, направлялся к коню, надевая доспехи, ездил с прежними товарищами, устраивая гонки. В них мне также неплохо везло, но когда я вспоминал, что рыцарство мне по причине сиротства недоступно, я отказывался от него.

Родителей же, которых я прежде так желал найти, теперь уже перестал искать, видя в том приговор Божий, чтобы их никогда не знать.

Кто бы издалека посмотрел на меня в этом отвлечении духа, заподозрил бы меня в сильном непостоянстве, потому что я с великой горячностью перебрасывался от одного к другому, а ни на чём не задерживался. Сам я за это себя упрекал, но натура и несчастная моя судьба делали меня таким.

Покольку порой меня охватывала и сильная набожность, а в другое время меня видели сидящим над книжками, все мне пророчили, что остановлюсь на монашеской одежде, о чём я вовсе не думал.

Время проходило без заботы, по крайней мере, о хлебе насущном, хотя на завтра я ничего сэкономить не мог.

О Лухне я также не вспоминал, хотя ни от неё, ни о ней никаких вестей не имел. Я мало полагался на данное мне ею слово, потому что было не в женских силах сдержать его, ибо обычно судьбой девушек распоряжались или родители, или опекуны, а те приказам их сопротивляться не могли. С моей же стороны обещанную верность сдержать было легко: во-первых, оттого, что мне никакая возможность не давала общаться с женщинами, а во-вторых, ни одна из них за человека без лома и дома, без родителей и имени выйти замуж не хотела.

На самом деле легко бы мне было так, как многим иным, съехавшись с бедной шляхтой, какой много было в Мазурии и Великой Польше, выпросить себе и за милый грош получить приём в герб и семью, но я ко всякой лжи всегда имел отвращение, а своё сиротство носил с какой-то глупой надеждой, что из него когда-нибудь выйду, хотя бы чудом. Делаясь же другим, чем был, принимая чужую фамилию, мне казалось, что закрывал себе дорогу к ожидаемому всегда возвращению фамилии и семьи.

Угнетение этим великим моим сиротством, которое меня очень донимало, я старался облегчить тем, что отталкивал навязчивую мысль о нём, и очень сильно постановил сдать свою судьбу на милость Божью. Таким образом, сказав себе: «Да будет воля Твоя!», — я обратил своё внимание на кое-что иное.

Поскольку старосту Пеняжку его должность привязывала к Кракову и он оттуда редко отдалялся, и я, будучи при нём, не покидал города.

Тем временем король больше всего занимался прусской войной и переговорами с орденом и либо сидел в лагере, либо присутствовал на съездах и переговорах, или в более свободное время в Литве забавлялся охотой, и в Кракове его мало было видно.

Город в течение какого-то времени был спокоен, и после пожара его быстро отстроили. Где стены остались, там их скоро заделали и покрыли, а деревянные усадьбы росли как грибы росли.

Годы шли. В 1464 году, во вторник, после Пасхи, третьего апреля, после этого покоя город снова был всполошён неожиданным нападением на евреев. В то время проходила вербовка в крестовый поход против неверных. Какой там люд стягивался под эти хоругви, когда что было в доме лучшего, король забирал в Пруссию, легко понять. Люди шли такие, которых никто не хотел, негодяи и убийцы, поджидающие только добычу.

Группа той пьяной и непослушной черни, проходя, вторглась в город. Не могли советники отказать в крыше этим носящим кресты солдатам Христовым. Вскоре, однако, пришлось пожалеть, что их впустили, потому что лучше было у ворот откупиться и не впускать в город.

Остановившись там, когда снюхались с местными собратьями и узнали, что в Кракове было достаточно евреев, которым приписывали большие богатства, эта дерзкая толпа решила напасть на них и обокрасть, думая, что ей это сойдёт с рук.

Таким образом, с помощью уличного сброда, вечером, вся крестоносная масса ринулась на синагогу и еврейские дома.

Нападение было таким неожиданным, что в начале никто ему не сопротивлялся; убили около тридцати человек, несколько домов ограбили, а испуганные евреи, которых мещане не хотели защищать потому, что они слушались не город, а замковый суд и правительство, и им подчинялись, спрятались в доме пана Тенчинского, каштеляна Краковского, который оказался неподалёку.

А оттого, что старая ссора между мещанами и Тенчинскими всё ещё была в памяти, дали им там приют. Тем временем выступил и староста со своими слугами, хотя многие из них против крестоносцев не вышли. Наступила ночь и всё, казалось, успокоилось, хотя ервеи, не доверяя, легли спать на дворах и в сараях.

И они были правы, что не доверяли спокойствию, потому что назавтра утром толпа осадила дом Тенчинских и приступила к штурму.

Только теперь проснулись паны советники, потому что, если бы приступили к грабежу, пошло бы и на других. Подбежала челядь епископа, старостинская, люди подскарбия, пана Якоба из Дубна, разогнали нападающих, а встревоженных евреев мы в замок для безопасности отвели.

Вину этого бесправия и грабежа возложили на город; и не без причины, потому что в первые минуты евреев не хотели защищать, отвечая, что кто их судит, тот их должен защитить.

Тут же изгнали прочь этот сброд, а ратуша должна была заплатить три тысячи червонных золотых гривен.

Это случилось в королевской околице, для которой было позорным, что давала у себя хозяйничать всяким бродягам, но советники отвечали тем, что его величество король, будучи паном в своём королевстве, всё-таки грабежи предотвратить не мог. Что было правдой, потому что стало много таких шаек, которые устраивали засады по трактам на купцов и на путников, одних раздевая, других убивая и обворовывая.

Между этими рыцарями были, по правде говоря, и шляхетского рода, которые из этого делали себе ремесло; держали людей, посылали шпионов и с оружием нападали даже на богатые поместья.

Король в этом и следующем году находился в Пруссии, во Львове, на Руси и со двором в Калише и Бресте.

В конце концов с крестоносцами с немалым трудом вскоре подписали мир, во время которого умер в Торуни Судзивой из Лезениц, воевода Серадский, который находился там с королём.

Также было использовано много самых значительных людей, епископов, духовенства, законников для написания трактатов с коварным орденом.

Именно, когда происходят эти переговоры, а мы просиживаем в Кракове, староста, возлагающий на меня всё большее доверие, одной ночью, поздно вернувшись домой, уже из кровати приказал призвать меня слуге. Это не было беспримерным, и не раз случалось, что просил меня прийти к нему для того, чтобы было кому жаловаться на свою судьбу, особенно на сына-архидиакона.

От этого никакого спасения не было, доходили такие грозные вести, что староста впадал в отчаяние.

— Он погубит нас всех, — повторял он.

Мы знали, что чаще всего он не только просиживал у Боглевских, но было очевидно, что крутил романы с пани Доротой, лишившись всякого стыда. Слово отца ничего у него не стоило.

Когда я вошёл к старосте, я застал его коленопреклонённым у кровати, со сложенными руками и лицом, залитым слезами. От рыданий он не мог говорить. Хотел встать, не имел сил, я помог ему подняться… он бросился мне на шею…

На мой вопрос он не мог долго отвечать, но я уже был уверен, что он получил какую-то новость об этом несчастном сыне.

Он весь задрожал и пониженным голосом начал:

— Ради ран Христовых! Яшка, бери коня и лучших людей, не смотри на ночь, езжай. Не знаю, что случилось, но какой-то кровавый скандал архидиакон у Боглевских устроил. Люди мне не говорят, что произошло, вести противоречивые. Езжай в город, куда хочешь, достань информация, вырви меня из этой неопределённости.

Я хотел у него спросить, что ему донесли, но старик путался и было очевидно, что или точно не знал, что случилось в Боглеве, или то, что сказали, повторять не хотел, не веря.

Он сразу же достал кошелёк с деньгам, велел приготовить коней и людей, а меня так торопил, что я даже поговорить с ним не мог, гнал только, чтобы ехал.

Я должен был ему повиноваться.

Уже была ночь, городские ворота закрыты, но меня сопровождала старостинская стража с приказом, чтобы выпустили меня из города. Так внезапно, едва отдохнув, в ужасную слякоть, ночью я вынужден был пуститься в дорогу.

Коней мне приказали не жалеть, мы также их не щадили, выбирая дорогу наиболее простую, оплачивая проводников, и так третьего дня уже в двух милях от Боглева я остановился на ночлег в постоялом дворе.

По дороге я толком ни с кем не встретился и ни о чём также расспросить не мог; только застав тут двух панов Робоцких, которые пасли коней, когда из их разговора я что-то подхватил о Боглеве, подошёл к ним, спрашивая, не знают ли они, что там случилось.

— Как же нам не знать? — подхватил старший Марек, когда я ему назвался придворным краковского старосты. — Вокруг ни о чём другом не говорят, только о той кровавой истории. Вроде Боглевского убили.

— Кто? Как? — крикнул я, испугавшись.

— Кто? Любовник! — отпарировал другой Робоцкий. — А притом духовный и сановник, Ян Пеняжек.

Я сорвался, отрицая, но мои уста закрылись.

— Послушайте, потому что мы соседи, а Марек сразу после совершения преступления был на месте и своими глазами видел труп. Всему свету было известно, что Пеняжек к пани Дороте Боглевской много лет заезжал. Пан хорунжий Черский не обращал на это внимания, развлекался с ним вместе по-приятельски. Его люди предостерегали, что он предателя кормит в доме; он смеялся над этим. Человек был мягкий и спокойный… Продолжалось так долго, архидиакон заезжал в Боглев, как домой, и неделями там просиживал. Приезжал не один, обычно со слугами и двором, а так как оплчивал людей хорунжего и умел их себе приобрести, хозяйка была на его стороне, фрауцимер её тоже, ему там было удобно и безопасно. Подпоив вечером хорунжего, когда тот лёг спать, а его писарь, Адам Ящулковский, на страже при нём стоял, Пеняжек делал, что хотел. В конце концов мера перполнилась, слепой хорунжий кое-как прозрел, люди его побуждали, а особенно брат, воевода Мазовецкий. Но и теперь он хотел добрым способом избавиться от любовника, и в глаза ему объявил, что больше его в доме терпеть не будет, а то брат и люди его тем надоедят.

Архидиакон упорствовал, но на этот раз хорунжий стоял твёрдо.

— Обвините людей во лжи, что на мою жену и на вас клевещут; удалитесь, иначе воевода нанесёт мне вред, сам со мной как с малолетнем и неумелым поступит. Езжайте и не возвращайтесь.

На это объявление вбежала подслушавшая жена, произошёл сильный шум и ссора, но хорунджий не уступил; обругала его жена, бил архидиакон, он отвернулся от них и вышел прочь в свою спальню. Что произошло потом, разное рассказывают. Пеняжек, направившись со своими приятелями в гостинную комнату, вызвал в неё Ящулковского, которого, говорят, что напоили, или обещанием награды приобрели. Хорунджий спокойно спал, когда Ящулковский с Плихтой и Комеским ворвались в его комнату и, писарь списой, которую принёс, поразил его в грудь, в чём ему помогали два приятеля ксендза, так что на следующий день нашли тело, почти на куски разрубленное и исколотое. Был ли сам Пеняжек с убийцами, неизвестно…

Скоро в доме домочадцы подняли шум, некоторые из них поубегали, иные побежали в администрацию, один поехал к воеводе. Вначале хотели всё возложить на ссору с Ящулковским, но нашлись свидетели, которые всё видели и слышали. Назавтра Пеняжек со своими сбежал в Ленчицу, да и пани Дорота, предвидя, что может быть привлечена, ушла из дома неведомо куда. Придворные покойного между тем тело убитого и всякие остатки так хорошо стерегли, что когда прибежал брат убитого, Миколай, воевода Мазовецкий, даже письма жены подхватил, из которых показались явно заговоры против мужа. Саму виновницу, по-видимому, также в побеге схватили.

Когда мне Робоцкие это рассказывали, волосы на голове вставали и хотелось плакать над судьбой отца.

— Что же стало с Пеняжком? — спросил я тревожно.

— Не дал схватить себя, а может, не очень с тем спешили; теперь же, когда он из Ленчицы с новыми приятелями пустился в свет, сбросив духовное облачение, его нелегко будет схватить.

Таким образом получив информацию, когда я уже был в двух милях от Боглева, а в правде того, что рассказали, я сомневаться не мог, я должен был подумать, что делать дальше. Будучи слугой Пеняжков, попасть в руки воеводы Мазовецкого было небезопасно. Он мог подозревать в каком-нибудь соучастии с виновным и слежке в его пользу.

Следовательно, доехать до места возможности не было, но добравшись до соседней деревни, весь день я провёл там на подслушивании рассказов.

Ни о чём больше не разговаривали, и хотя эти слухи разнились и людские языки, как обычно, переделывали их, каждый на свой манер, одно всё-таки повторялось постоянно: это явная вина ксендза, которого околица знала как дерзкого и распоясанного человека.

В Боглеве, как мне говорили, воевода, который был привязан к брату, собирал всевозможные доказательства вины невестки и громко угрожал, что её, согласно закону, даст закопать живьём, а сообщнику, если бы пришлось и к папе с жалобой идти, не простит.

Так неудачно справил я своё посольство и мне не оставалось уже ничего другого, только вернуться в Краков. Кони были полуживые, поэтому поспешить я не мог, да и было уже незачем, потому что тому, что случилось, староста уже был не в силах помочь, и мне нечем было его утешить.

Таким образом, дав отдохнуть лошадям и людям, я поплёлся назад.

На второй день, когда мы проезжали боры, на ночь пришлось остановиться в захудалом постоялом дворе. Запертый сарай внутри, должно быть, был полон, потому что нам не хотели его открывать.

Люди старосты, которые ехали со мной, не привыкшие кому-либо уступать, начали ломиться силой в закрытый постоялый двор. Прежде чем я смог их остановить, ворота открылись и несколько человек с саблями выбежало на нас.

Из избы также выбежал хозяин с лучиной и при свете её к моему великому удивлению и страху показалось, что я узнал архидиакона. Когда уже дошло до драки, я для проверки громко крикнул, что мы со двора стросты Пеняжки.

На этот голос прибежал ко мне архидиакон, потому что это действительно был он, с настойчивостью спрашивая, кто я такой, и с чем я приехал. Ничего от ксендза в нём уже не осталось, поскольку переоделся в рыцаря, припоясал меч и скорее был похож на разбойника.

Я не колебался с ответом на вопрос; говорил, что был послан как раз за ним, чтобы раздобыть информацию.

Так, сложив оружие, я вошёл с ним на постоялый двор.

Он дерзко зашагал вперёд, и по нему не видно было, чтобы за совершённое преступление очень раскаивался. Им руководил только гнев.

— А! Староста вас выслал за информацией? Скажите ему, что Боглевского не стало… Я не виновен, я не коснулся его. Пьяная толпа навела порядок, но на меня и жену сваливают. Не думаю также дать схватить себя; сутану сбросил, ксендзем не буду, а раз для меня тут безопасности нет… ну, то и другим со мной особенно безопасно не будет.

Он начал дико смеяться и, обращаясь вдруг ко мне, сказал:

— Не говорили вам, что стало с Доротой?

— Она сбежала, но говорят, что её схватили. Её письма также в руках у воеводы.

Его чело нахмурилось.

— Меня не возьмут, — отозвался он порывисто, — не дамся. Если отец не постарается о средствах побега… ну… буду, как другие, охотиться по дорогам на купцов. Людей для этого найду. Достаточно таких, которые ищут хоругви.

Он махнул рукой, но, несмотря на эти угрозы, лицо имел отчаявшееся и нахмуренное. Стоял кубок с каким-то напитком, он выпил его запальчиво залпом и упал на лавку.

Он медленно поднял голову.

— Что тут думать, — сказал он, — хорошо, что вы мне в руки попали, людей старосты и вас забираю. С этой маленькой горстью я не в безопасности.

— Я не дам забрать себя, — ответил я решительно.

Он покачал головой, не настаивая.

— Ну, тогда езжай себе один к дьяволу, — сказал он, — отцовские слуги мне принадлежат, этих не отдам.

И, вскочив с лавки, он побежал в сарай к своим, я тоже к своим, чтобы мне челяди не баламутил, но он запер передо мной дверь. Я услышал голоса, крики, спор и уговоры, после чего как-то стихло, и архидиакон вернулся победно.

— Челядь моего отца останется со мной, я приказал им, должны слушать; вы, если целым хотите уйти, не задирайте меня. Человеческой жизни я не очень ценю, поблагодарите, ежели отпущу вас. Я этого, может, не сделал бы, но вы должны донести обо мне отцу. Скажите ему, что буду сидеть в этих лесах, что соберу кучку и постараюсь кормиться, как смогу. Если хочет этого избежать, пусть мне даст, с чем уйти, хоть бы за море, меня уже здесь ничего не держит.

Я не хотел с ним разговаривать, не думал даже обращать. Я дал ему болтать, что хотел, а сам, сев в углу на лавку, всю ночь просидел, дремля, покуда не просветлело. На рассвете ксендз распорядился насчёт лошади, не желая тут быть дольше; я пошёл к челяди, думая, что, остыв, она поедет со мной, но слуги ксендза следили за моими и держали их как пленников.

Не дали мне подойти к ним. Я должен был сам себе коня выводить, а имел скакуна отличного, гнедого, едва увидев которого, Пеняжек, вырвал из моих рук узду и забрал его себе. Даже саквы и сёдла я не мог сохранить, потому что они тут же оседлали своих коней, одного ведя свободным, меня оставили пешим, смеясь на прощание.

В саквах находилась одежда и часть денег старосты; к счастью, что кое-какие деньги я имел в калете у пояса.

Итак, я остался один среди леса, и пеший.

Не зная дорог, когда в пуще легко было заблудиться, я должен был остаться ждать, не попадётся ли на большом тракте повозка до Кракова, или купцы, или шляхта, что могли бы меня спасти.

Я лёг на сено, подкрепившись грубым хлебом и водом, потому что на постоялом дворе мало что ещё было можно найти. Выпал такой несчастливый день, что, кроме двух нищих, идущих на отпуст, и одного кмета с телегой, который не мог быть мне никакой помощью, я никого до вечера не дождался. Только под ночь подъехало несколько всадников.

Я и в них разочаровался. Двое из них были ранены, а третий, которому удалось вырваться из рук убийц, не имел ничего, кроме одного коня, на котором сбежал.

Я рассказал им о моём приключении, не называя имени того, кто сделал меня пешим и обокрал. Когда они, также рассказывая о своей беде, описали напавшего и его людей, я сразу понял, что это ни кто иной как Пеняжек их обобрал, испытывая удачу.

Так он начал новую жизнь, о которой даже старосте, из-за ужасного горя, какое он мог бы почувствовать, мне не годилось говорить.

Ночевали мы вместе, а так как покалеченная и обобранная шляхта поселилась недалеко отсюда, я выпросил, чтобы мне завтра сюда коня для продажи привели.

Так голодом, достаточно уже измучившись, вдвое заплатив за бедную клячу, я двинулся, сам себя поручая Богу. На этой кляче, что едва поднимала ноги, я так дотощился, наконец, до Кракова, а когда я увидел городские ворота, моё сердце забилось от радости и беспокойства.

Что я должен был поведать отцу, а что скрыть?

Втихаря отведя коня в конюшню, я пошёл сначала отдохнуть. Было не с чем спешить. Маршалек и солтысик, с которыми я встретился, объявили мне, что старосте уже всё было известно, потому что ему безжалостно дал о том знать письмом воевода Мазовецкий, его за сына делая виновным.

Староста лежал в кровати, молился и плакал.

Собравшись с мыслями, я пришёл к нему. Увидев меня, он вскочил.

— Вы всё уже, ваша милость, знаете, — сказал я, — ничего нового я не принёс.

— Этот человек погубил себя, — заламывая руки, ответил староста, — да и нас покрыл позором. Смерти ему только желать.

Долго я не мог решиться рассказать ему о своём приключении, но скрыть это совсем из-за людей, которые были со мной, было невозможно.

Когда я вспомнил о встрече в лесу, он начал стонать и плакать, но отцовская любовь в нём на мгновение взяла вверх, потому что он любил этого ребёнка, и спросил, не нашёл ли я его больным и страдающим.

Убийство Боглевского, хоть это были времена, в которых событий хватало, и было чем умы занимать, ужаснуло и обеспокоило весь наш свет. Только о нём и говорили, каждый объяснял его по-своему и обращал так, чтобы доказать им то, что ему нужно было показать.

Духовенство объясняло его тем, что ему это чужим влиянием навязали ксендзы, что дисциплины не было, потому что прав выбора и управления собой оно было лишено.

Едва не разгласили, что снова король был виноват в том, что Пеняжек приказал убить Боглевского, потому что отец его был послушным слугой короля и суровым преследователем сопротивляющихся.

— Ну вот, как тебя Господь Бог за наши десятины покарал.

Поскольку староста и Обулец собирали десятину и имущество с тех, кто не хотели признать епископа Яна. С другой стороны королевские люди говорили:

— Вы смотрите на то, что это духовное лицо, и разве не справедливо, что король хочет остановить их своеволие?

Что дальше должно было стать с Пеняжком, сказать было трудно; между тем, собрав себе людей, он скитался по лесам, по трактам и нападал на дворы, где знал, что было не много людей. Силой из них делал себе постоялый двор, приказывал давать есть, пить и фураж, сидел день-два, забирал что ему нравилось, и дальше пускался.

Особенно в Мазовии, которую он хорошо знал, и знал, что леса её изобиловали зверем, удавалось ему так безнаказанно сновать, пренебрегать людьми и насмехаться над теми, что за ним гонялись. Были выданы объявления о его розыске, но никто особенно не заботился о захвате Пеняжка, и хорошо знали, что он не даст взять себя голыми руками и будет защищаться, потому что терять ему было нечего.

Правда, несмотря на неслыханное преступление и явную вину, как духовное лицо светская власть не могла его наказывать, а духовная его бы пожалела, заперев на всю жизнь в тюрьме, — но распущенному человеку до покаяния было далеко.

Особенную снисходительность проявили также к Дороте Боглевской, которую выпросили варшавские монашки св. Франциска и дали ей уйти и скрыться так, что наказания избежала. Это сделали не для неё, а для Рогалов из Судоцина, ребёнком которых была, чтобы позорная кара и её воспоминание не упало на семью.

Только схваченного Адама Яшулковского осудили на четвертование, и приговор исполнили. Но этого воеводе Мазовецкому было не достаточно, он хотел наказать за кровь брата и неверную жену и Пеняжка схватить.

Это по его приказу были расставлены посты и люди поджидали архидиакона, но он был увёртливей их и проскользнул под их носом играючи.

Будучи обо всём осведомлённым хитрыми людьми, которых использовал для услуг, когда ему дали знать, что Дорота ушла в Поморье, он думал уже только о том, как бы с ней соединиться. Для этого, однако, ему были нужны деньги, которых не имел, и хотел их вытянуть у отца.

Поэтому он имел наглость прислать к нам, к старосте переодетого Плихту, который имел отношение к убийству, с письмом, прямо требуя, чтобы прислал ему столько-то гривен, хотел, чтобы имя его не было опозорено.

И он и Плихта хорошо знали, что староста его правосудию не выдаст.

Никогда я не видел человека, выставленного на такие суровые муки, как был тогда старый Пеняжек. Любой другой, более сильной воли и силы над собой, знал бы сразу, что делать, и, переболев, шёл бы проторённой дорогой.

Любовь к сыну, привязанность к имени и семье, желание избежать позора и обязанности совести боролись в старосте. Я видел его таким сражающимся с собой, молящимся, со стиснутыми руками, с челом, покрытым потом, отданного в жертву мыслям, которые его, как те Гарпии, разрывали.

Он не говорил ничего, но видно было, что страдал, как успокаивался, приняв решение, потом колебался, и, выбитый из колеи, снова искал дорогу и найти её не мог.

День за днём ходил он к капелланам, к духовным, к монахам, советуясь, страдая, жалуясь. Они жалели его, может, потому что он был достоин жалости, но в то же время молчанием обходили то, что где-нибудь в другом месте говорили громко.

— Вот тебе за наши преследования! Вот тебя Бог наказал на ребёнке и на том, который, сделанный капелланом, стал для нас позором.

После совещания староста с угрозой, фырканием отправил Плихту, денег не дал, коня его из конюшен приказал выгнать, его самого как чумного велел выгнать со двора, и объявил ему, что если бы смел прибывать здесь дольше, его в тюрьму посадит.

Сыну же велел только сказать, что его своим ребёнком признавать не хочет, отказывается и запрещает ему обращаться к нему. Сделав это, бедный расплакался, как бобр, потому что ему этого Якса жаль было, а спасения не видел. Я утешал его, как мог, хотя в таком страдании Бог один и время только принесут утешение.

Кроме потерянного сына, имел Пеняжек перед собой неизбежный гнев короля, уменьшение своего значения и пятно, учинённое семье. Упрекали его в нём все Одроважи.

Мучения старца были серьёзными при его слабом характере, но Бог творит чудеса.

Каждое утро я приходил к старосте, когда он лежал ещё в кровати, якобы по приказу, а в действительности, чтобы слушать сожаления и жалобы на судьбу.

Я уже к этому привык и почти одними словами старался его утешить. В тот день, когда я с порога взглянул на его бледное лицо, заметил в нём великую перемену. Видно было огромное усилие, но какое-то твёрдое решение.

Он вскочил с кровати и, не начиная, как обычно, с рассказа о своих зловещих снах и тому подобное, воскликнул:

— Поедемте со мной!

— Куда? — спросил я.

Он немного заколебался.

— Король меня посылает, это очень важное дело; оденьтесь так, чтобы хоть месяц со мной могли продержаться.

Видя его ослабевшим, измученным и придавленным возрастом, я сказал, что мог бы его кто-нибудь заменить.

— Никто, — ответил он живо и сильно, — никто. Сам должен ехать. Впрочем, предпочитаю уже слоняться по постоялым дворам, чем тут сидеть и в каждых глазах читать или презрение, или такое же унизительное сострадание.

Затем он начал одеваться, а отряд, который должен был его сопровождать, был уже готов. Выбрали лучших людей, самых выносливых коней, а численность назначена немаленькая, потому что больше пятидесяти коней.

Ни маршалку, никому из нас староста не хотел доверить, куда мы должны были ехать, что было очень удивительно, потому что никогда от нас ничего не скрывал и имел привычку всё разбалтывать до избытка и невольно.

Мы были уверены, что он получил приказ короля.

Не пытаясь отгадывать, мы двинулись из Кракова.

Меня и всех поразило одно. Староста, которого знали в течение многих лет всегда одним, слабым, колеблющимся, не знающим, что делать, меняющим решения, был теперь совсем иным. Молчал, не жаловался, выдавал решительные приказы, не объяснял их, в совете не нуждался.

По направлению дороги я пришёл к выводу, что он собирался ехать либо в Мазовию, либо в Литву, что наводило на мысли, что мы где-нибудь соединимся с королём.

Так мы доехали до бедного поселения около Черска, название которого не помню.

На ночлеге староста велел позвать евреев и лично долго с ними беседовал и совещался. Назавтра мы должны были отдыхать целый день. Я заметил, что евреи разбежались, движение между ними было большое, а староста весь день с головой, стиснутой руками, молча сидел за столом.

Вечером евреи принесли ему какую-то новость. Там, когда уже опускалась ночь, и мы собирались ложиться, вдруг Пеняжек выдал приказ садиться на коней, готовить самопалы и выезжать.

Какой-то человек в курпиях, не то кмет, не то шляхтич, с длинными волосами, на бедной кляче ждал нас. Был это проводник, но куда и зачем вёл, нам не сказали.

Приказали двигаться в как можно большем молчании.

Выехав из поселения, хоть была тёмная ночь, следуя за проводником, мы ехали благополучно, а продолжалось это почти до полуночи, так что мы ориентировались по звёздам.

Наконец в зарослях показалась усадьба или хата.

Проводник повернулся к Пеняжку и указал ему её. Старик дрожащим голосом выдал приказ, чтобы дом так окружили, чтобы из него живая душа выскользнуть не могла.

Когда он говорил, в его устах так путались слова, как если бы их прерывало рыдание.

Люди старосты были достаточно привыкшими к различным экспедициям и ловкими. Поэтому сообразив, что дело шло о поимке какого-то беглеца, они тут же построились, осадили строение, а кучка нас со старостой вбежала на двор.

Лай собак нас выдал, потому что люди в первые ночные часы были объяты крепким сном, в доме произошёл шум, из конюшен и сараев начали показываться проснувшиеся люди в рубахах, а тех люди старосты сразу хватали и связывали. Таков был приказ. Во дворе разожгли огонь.

Затем из дома выбежал наполовину одетый ксендз Пеняжек и, встретившись глаза в глаза с отцом, остолбенел.

— Связать его! — закричал староста.

Когда тот, не желая верить своим ушам, медлил с защитой, двое слуг подскочили, повалили его и скрутили.

Пеняжек сидел на коне со стиснутыми устами, потеряв дар речи, а в блеске огня я видел, что у него слёзы катились по лицу.

— Отец! — крикнул лежащий на земле.

— Отца тут нет! — воскликнул староста. — Есть только судья, есть официально ищущий мести. Нет у меня сына! Ты опозорил свою мать, костёл, опозорил седые волосы отца… наказание тебя миновать не должно. На коня его и за мной! — добавил он, поворячиваясь к своим.

Все мы, что знали старосту, наверно, не меньше сына были удивлены его поступком. Было в этом что-то такое геройское и в то же время такое страшное, такое сильное, что этот человек вызывал уважение к себе.

Ксендз, которого бросили на коня, поначалу так был испуган, что даже не отзывался; потом его охватило какое-то безумие, начал кричать, ругаться, беситься, метаться. Отец ехал, содрогаясь с каждым ругательством, но неподвижный.

— Значит, выдашь меня палачам! Ты! Собственный отец… ты, что виновен так же, как и я, потому что одел меня в это облачение. Ты безжалостный палач!

Только раз задержался на коне Пеняжек и, не смея обратить на него глаза, чтобы от этого зрелища не смягчиться, ответил:

— Я выдам тебя… чтобы принёс покаяние и освободил душу, чтобы если не в этой, то в будущей жизни был спасён. Пусть тебя судят, а Бог милостив будет. Лучше жизнь отдать, чем прозябать в преступлениях без удержу. Я выдам тебя, ибо должен.

Если бы я это всё не видел собственными глазами, если бы я не был свидетелем, не поверил бы тому, так как во всей Польше считали это сначала за сказку; а когда люди убедились, что староста совершил это героическое предприятие, иначе его уважать начали.

В этом слабом человеке был всё-таки муж великого духа.

Сам староста ставил сына перед судом, а когда, рыдая и весь залитый слезами, он совершил этот поступок, не было человека, который бы с ним вместе не плакал.

Архидиакон, который в дороге кричал, метался, проклинал отца и мать, потом как бы онемел. Молчал и дал с собой делать, что хотели, но никакого раскаяния не показывал.

Старый Пеняжек, опережая короля, сам потом сразу сложил с себя полномочия.

Виновника осудили ещё достаточно милосердно, его посадили в глубину башни в Илже и он оставался там три с половиной года, а потом уже и слышно о нём не было.

Мой Пеняжек потом целиком предался набожности и удалился от света, поэтому и двор свой распускал. Хотел в начале задержать меня, потому что привык, но и мне, и ему это было ни к чему.

Проведя несколько лет в этом бездействии, я желал иной жизни, и, попрощавшись со старостой, который отправил меня по-отцовски, наградив, я остался в Кракове, осматриваясь, в какую бы сторону пойти, что с собой делать. Короля в то время, как обычно, в замке не было; достойного моего приятеля Задоры, с которым я рад бы поговорить и посоветоваться, тоже.

Напросившись в каморные к знакомому купцу, Зуки, я проводил время на молитве и беседах со знакомыми. Тянуло меня к коллегам, к наукам, да и другие уговаривали, но нужно было надеть облачение и вместе с тем выбрать духовный сан, а этого я опасался.

Даже грустная история молодого Пеняжка научила меня, что легкомысленно и без призвания надеть облачение и брать на себя обязанности, с ним связанные, не годилось. Может, и воспоминание о Лухне, которое меня не оставляло, питая какой-то нелепой надеждой, воздерживало.

У меня было много знакомых и друзей среди купцов и мещан, и когда я проводил день с профессорами в коллегиях, вечером мне всегда было куда идти и где отдохнуть в весёлом обществе.

В эти времена тяжкое бремя упало на краковских мещан; это случилось по той причине, что после нескольких случаев, начиная с убийства Тенчинского, они должны были отвечать и жизнью, и имуществом; можно было подумать, что это будет ощущаться в городе, однако по сути складывалось иначе.

Город был богатый, торговый, и в новых людях недостатка не было, когда не хватало тех, что предводительствовали. Купцы наживали там на глазах большие состояния и умели их использовать.

В домах хорошего настроения и роскоши было больше, чем следовало. Приходилось законами постоянно сдерживать более богатых, чтобы не подвергались опасности от гордой шляхты, равняясь с ней. Запрещали наряды, цепи, драгоценности, узорчатую одежду, расточительство на свадьбах и крестинах, — но законы не помогали, и богатые мещане так одевались, как и шляхта не могла лучше.

Некоторые имели и кареты, и таких лошадей, что им завидовали паны, указывая пальцами, когда встречали на улицах.

В домах вечерами обычно были слышны песни и музыка, а затем, особенно в то время, и в костёлах, и в праздники любили приглашать музыкантов, и подбирали красивые голоса.

Было общеизвестно, что тот славившийся умом львовский архиепископ, Григорий из Санока, своей счастливой судьбой был в начале обязан музыке и песням, хотя позже показал такой ум, что память о том стёрлась.

Также именно в то время я первый раз видел родителей и того ещё мальчика, который, будучи сыном жалкого сапожника, позже стал шляхтичем и поверенным короля и домочадцем папы, а врагов себе, наверное, этим больше приобрёл, чем сторонников.

Но в эти лета ещё не предполагалось то, что должно было вырасти.

Общеизвестно, что на свадьбах равно мещанских и панских нужны люди, которые принесли бы с собой веселье, умели развлечь, шутить и добавить хорошего настроения. Покойного кардинала Олесницкого упрекали в том, что такой серьёзный и покрытый великими достоинствами муж любил актёров, шутов и такие бесполезные забавы и часто целые часы проводил, слушая весельчаков.

Что удивительного в том, что потом и мещане не устраивали никаких застольев без того, чтобы не нанять на него двух-трёх весельчаков и шутов, не пригласить певцов и цитаристов.

Помню, на свадьбе у одного из Кеслингов демонстрировал своё пение человек, который действительно всех восхищал и умением петь, и голосом, а больше всего хорошим юмором.

Я помню его; он был большой, с некрасивым лицом, бегающими глазами, подвижными губами, с быстрой речью, легко находящий ответ и умеющий рассмешить и развлечь, хоть бы приговорённого на смерть.

Его везде приглашали.

Когда я о нём спросил, тот пожал плечами и сказал:

— Нелегко мне поведать, кто такой этот Цёлек. Верно то, что сапожником был, хоть уже сегодня башмаки отбросил, что жёнку имеет ладную и кокетливую, что теперь мёдом и вином торгуют, а в доме их всегда полно, и ни в чём себе не отказывают. Пойдёте туда, убедитесь сами; на Гродской улице уже повесили вьеху.

Старый Цёлек пел, играл на цитре, показывал разные фокусы, каждому готов был прицепить ярлык, над собой и другими насмехался… во время пира человек был чудесный, но в жизни избегали его, потому что стыда не имел, гонялся за деньгами, а потом их разбрасывал и, не стыдясь людей, приводил в дом нарядную женщину, которая всех очаровывала.

Уже не знаю, с кем, потому что не один, я зашёл раз к Цёлку на Гродскую улицу. Мне там не понравилось, хотя принимали очень гостеприимно; там сидела черноокая дама, нарядная, накрашенная, с кольцами на всех пальцах, улыбалась, уговаривала поднять кубок.

Там всегда была толпа; и шляхта, и молодёжь из королевского двора, и всякие бездельники. Сидели до поздней ночи при закрытых ставнях. В каморке постоянно играли в кости, хотя в городе кости были сурово запрещены. Входил кто-нибудь такой, кого опасались, они исчезали в карманах женщины, а там их никто не смел искать.

Красивая хозяйка, весёлый хозяин, добрый мёд, этого уже было достаточно, чтобы привлечь людей, а к этому прибавлялась ещё одна особенность — был это сыночек Цёлков, Эразмик, которого прозывали Разумком; тогда ему было, не знаю, лет восемь или больше. Хвалилась им мать, отец на руках носил и показывал, целовал и рисовался.

Правда, что подобного ему мальчика в этом возрасте я не видел. Это уже был не ребёнок, но диво какое-то и чудо.

Красивый, как мать, с очень благородным личиком, живой, умный, от отца научился петь и играть, не знаю от кого, научился мчитать и писать, да и старому пуститься с ним в разговор было небезопасно, такую уже речь имел опытную, особенное остроумие и открытую голову.

Казалось, то, чего не умел и о чём не знал, угадывал. Изнеженный, поэтому смелый, он ничего не боялся, и хотя был сыном сапожника и шинкарки, так держал себя, будто чувствовал себя созданным для короны.

Старый Цёлек, целуя его, поговаривал:

— Этот мир завоюет, коли захочет!

Родители с ним разрывались, но его баловали и другие, потому что его для показа возили по домам, кормили, хвалили, восхищались, из-за чего у него выросла великая гордость. Его отдали в школу Панны Марии, а там этот весёлый мальчик учился так легко, что всех опередил.

Начиная с родителей, каждый в то время пророчил Разумку, что далеко пойдёт, но там, куда он позже попал, никто его видеть не ожидал. Ниже мы расскажем о том, как ему особенно посчастливилось.

Помню, последний раз я видел мою любимую Лухну в костёле Св. Троицы, когда костёл вскоре после пожара покрыли и отворили; я ходил в него молиться.

Однажды утром, когда я встал на колени у лавки, вижу — Навойова Тенчинская, та, которая меня преследовала и покушалась на мою жизнь, молится на коленях, а за ней другая женщина, при виде которой, хотя я не узнал её, сердце моё начало биться. Когда она подняла голову, — о, Боже милосердный! — я узнал Лухну. Да, это была она, хоть изменившаяся, с бледным и уставшим лицом. Заметив меня, она дала мне знак головой, чтобы я не приближался, я не узнавал её.

Меня, может, даже Тенчинская не отпугнула бы, потому что я непередаваемо её боялся, чувствуя в ней одновременно мать и врага, но приказ Лухны был для меня святым. Я тогда имел только то утешение, что рассматривал её из-за столба, и иногда ловил взор, направленный ко мне, но месса прошла для меня в мгновение ока.

Оставаясь за столбом, я видел, как выходили обе дамы. Навойова обернулась, каким-то грустным и рассеянным взглядом рассматривая обновлённые стены, и, прежде чем я имел время скрыться за столб, увидела меня.

Я думал, что не узнает. Брови её страшно стянулись, она вздрогнула и вдруг дала мне знак, чтобы я приблизился.

Я не смел быть непослушным, не спеша пошёл. Она смерила глазами мою достаточно бедную одежду и только повелительно сказала:

— Идите за мной.

Лухна в это время не взглянула на меня. Сбоку я видел её бледное, как стена, лицо.

Мы вместе вышли из костёла, а Навойова уже не глядела на меня, шла задумчивая и надутая, что я мог понять по жестикуляции рук и нетерпеливой походке. Она вела меня так за собой прямо до дома старосты Рабштынского, который занимала.

Там в сенях Лухна обернулась ко мне с каким-то сожалением и поспешно исчезла. Новойова вела меня в большую гостинную комнату, в которой никого не было. Я остановился у порога. В молчании она сбросила с себя вуаль, накидку, и, делая это и иногда меряя меня глазами, показывала такую неприязнь, такие чуть ли не злобу и отвращение, что я не мог понять, зачем мне велела за собой идти, не в состоянии взглянуть на меня без омерзения.

Это было таким ясным, что ошибиться я не мог. Я ждал как на пытках; видно, чем дольше она не говорила, тем внутри сильнее возмущалась, а когда нетерпение её дошло до наивысшей степени, выпалила:

— Я вечно тебя на своей дороге буду встречать? — крикнула она. — Что ты тут делаешь? Чего тут сидишь? Мало тебе света? Почему честного совета не послушаешь и не пойдёшь куда-нибудь запереться в монастырь? Надеешься? На что ты можешь надеяться?

Сначала я не знал, что ответить, потому что Навойова не имела никакого права ни навязывать мне своей воли, ни тянуть из меня отчёт.

Я малость подумал.

— А почему я не могу делать, что нравится? — ответил я. — Король меня отпустил, дав волю, я ищу себе хлеба и службы, как умею. Ваша милость можете не беспокоиться обо мне.

— И не беспокоюсь, — выпалила она, — но рада бы никогда тебя не встречать, не видеть и не слышать о тебе.

Окинув взглядом комнату, она быстрым шагом подошла ко мне так близко, что я почувствовал её прерывистое от спешки дыхание. Видя, что никого не было, она поспешно, но приглушённым голосом, добавила:

— Ты знаешь, что я твоя мать, да, я являюсь ею, за грехи мои, как искупление позора. Я гнушаюсь тобой, так я ненавижу предателя, что зовётся твоим отцом. Поэтому смотреть на тебя не могу, смерти твоей желаю, как и его. Иди, уходи, пусть однажды избавлюсь от тебя; я готова на жертвы. Надень облачение и закопайся где-нибудь в монастыре, и пусть я тебя не услышу и не увижу, словно тебя нет на свете. И для него хочу, чтобы ты сгинул, чтобы, ежели имеет какое сострадание к тебе, вместо него имел только огорчение. Как мать я имею право тебе приказывать и тобой распоряжаться.

Первый раз с моего детства она призналась в материнстве. Сердце моё билось таким дивным чувством, каким-то блаженным, что, несмотря на ненависть, какую она мне показывала, я встал на колени, желая поцеловать край её платья.

— Смилуйся надо мной! — простонал я. — Ты признаёшь себя матерью, покажи материнское сердце. Я никогда не заставлю тебя стыдиться, не выдам тайны, замкну её в себе, но не отталкивай меня.

Навойова с омерзением отступила.

— Прочь! Не прикасайся ко мне! — воскликнула она. — Ты его ребёнок, не мой, а всё, что только идёт от него, что его напоминает, — ненавистное! Проклятое! Прочь от меня!

И, бросившись назад, она сказала взволнованным голосом:

— Уйди, закопайся, скройся, где хочешь! Может, надеешься получить от кого-нибудь признания, милости, опеки. Никто, никто не будет тебя опекать, потому что предал бы себя, я также, потому что ты мне противен!

Я медленно встал.

— Я не чувствую себя виноватым ни в чём ни перед кем, — сказал я. — За что же мне быть наказанным и нести покаяние?

— Потому что ты не должен был родиться! — крикнула она, заламывая руки, и начала плакать от гнева. — Вся моя жизнь отравлена им и тобой!

Она рыдала, закрыв глаза, я молчал; что делалось в моей душе, этого я передать не могу. Я был пришиблен, несчастен сверх всяких слов, измучен, напуган, а над этими чувствами, как бы чудом, возвышалась та сладкая мысль, что нашёл, что у меня была мать.

Она меня ненавидела, но тут ненависть текла из иного источника — я был не виноват. Я рад был чем-нибудь ей доказать, что хотел быть ей послушным, что готов был посвятить себя ей. Но оставить родину, закрыться где-нибудь в незнакомом монастыре, среди чужих людей, это было словно спуститься в могилу. Я стоял задумчивый, с опущенными глазами.

Взволнованная Навойова ходила по большой комнате, бормоча непонятные слова. Остановилась напротив меня, всматривалась и закрывала глаза.

Наконец она вытянула ко мне руку и крикнула гремящим голосом:

— Вон!

Я схватил эту руку, которую она приблизила ко мне, и вырывающуюся, целовал, обливая слезами.

Из её уст вырвался крик, она дёрнула руку сильней, вырвала её у меня, и в ту минуту, когда я выходил, она упала наполовину бессознательная на стул.

Слуги, услышав её крик, как раз входили, когда я, закрыв за собой дверь, убежал из этого дома в какой-то горячке и как бы бессознательный. Не думая даже, куда направлюсь, одной привычкой я направился в свой дом, упал на кровать, размышляя и мучаясь.

У меня было такое решение: если не навсегда уйти из родины, то по крайней мере выехать из Кракова и никогда туда не возвращаться. Моя мать призналась, я был должен сделать это, чтобы не отравить ей жизнь. Широкие наши края давали мне возможность переехать и скрыться в какой-нибудь отдалённой земле: на Руси, в Мазовше, в Великой Польше, на Литве, наконец.

Но, уходя из Кракова, я должен был отказаться от того, что мне было самым дорогим, — надежды, что король меня снова когда-нибудь допустит к своей милости.

Я был обречён на вечное сиротство.

Ещё не определившимся, что мне делать, но уже ищущим какой-нибудь службы в отдалённом уголке, меня нашёл возвратившийся Задора.

Я не имел от него таин, но того, в чём мне призналась мать, доверить ему не мог. Я не признался даже, что виделся с ней. Я поведал ему только, что Краков мне опротивел, что хочу сменить воздух и людей, и где-нибудь в другом месте, может, буду счастливее, чем здесь, потому что мне явно не везло.

Задора не возражал; пожелал только, чтобы я ему давал знать о себе.

В разговоре с ним, когда мы разбирали, куда мне направиться, Задора мне посоветовал Великопольшу, особено потому, что её любил король, и там были самые верные ему. Я тогда не мог предвидеть, не зная там никого, как неудачно и именно туда попаду, куда был не должен.

Несколько дней у меня заняло прощание с приятелями и благосклонными.

Я пошёл и к ксендзу Яну Канту, который всегда принимал меня с каким-то состраданием к моей судьбе, но советами своими для меня скупился, точно его что-то от этого сдерживало. Он был не против того, чтобы я ехал искать счастья в Великой Польше.

К какой службе я должен был стремиться, я сам толком не знал, готов был принять всякую, какая бы мне попалась: придворную, солдатскую, а, дай Бог, канцелярскую.

А тут, чтобы объяснить то, что со мной случилось, я должен добавить, что Великопольша в то время, хотя под одним королём и одним законом, по-старинке имела великорядцев и на съездах краковяне держались от сандомирцев отдельно, и великополяне отдельно. Тесных отношений между двумя замлями не было, скорее царила какая-то зависть и взаимная неприязнь.

Поэтому, о том, что делалось в Великопольше, мы мало знали.

Великопольша, что представляла раньше главнейшую часть королевства, почувствовала, что её значение и власть краковяне отобрали так же, как увезли корону из Гнезна, что без них всё хотели решать.

На общих собраниях король мог быть почти уверен, что Великопольша его поддержит против краковян, а в свою очередь те требовали того же, краковские паны вставали против них.

Собираясь в Познань, о Великой Польше я знал только то, что Пётр из Шамотул, каштелян и староста Познанький, любимец короля, верный слуга его, был там самым значительным и всем владел.

Но уже расспрашивая людей по дороге, ища информацию, где легче всего можно было найти какую-нибудь службу, я убедился, что у каштеляна было больше двора, чем нужно, и попасть к нему было невозможно. Зато они добавили мне надежду, что у других найду её легче. Один и другой напомнил мне о Владиславе из Домабожа, о котором говорили, что он собирал много людей и всегда в них нуждался.

Говорили, что он был щедр, обильно вознаграждал своих слуг, и только то мне пришлось в нём не по вкусу, что он принадлежал к Топорчикам, значит, был в какой-то кровной связи с Тенчинскими, хотя в Кракове о том совсем слышно не было.

Не доехав до Познани, потому что там, может, я иначе бы рассмотрелся и прислушался, на стоянке мне случилось столкнуться с кучкой вооружённых людей, которой командовал весёлый и болтливый человек. Когда мы разговорились, он прямо объявил мне, что отведёт меня с собой к Домабожу и ручался найти мне достойную службу.

Его отряд, возвращающийся из какого-то похода, о котором они, смеясь, вполголоса рассказывали, вёз с собой добычу, и мне так показалось, что, удачно совершив какое-нибудь нападение, с награбленным спешил к пану.

Но в то время не раз случалось, что люди должны были сами себе чинить правосудие, и никого это не удивляло. Ни в каком убийстве такого пана, каким провозглашали Владислава из Домабожа, не годилось подозревать.

Я знал, что он был сыном воеводы Иновроцлавского, Мацея, а женой имел дочку Вацлава, князя на Ратиборе, сестру которой взял Остророг. Я слышал о том, что он вёл отряды к королю в Пруссию, которые из-за следующей им платы взбунтовались, но это замяли.

Командир отряда, мазур Шелига, который неимоверно много рассказывал, и рад был, что поймал нового слушателя, уже когда мы были на пути в Домабож, разболтал то, о чём я до сих пор не знал, и слишком поздно услышал, что Домабожский был в открытой войне со старостой Петром из Шамотул.

Я ничего не сказал на это, но мне стало грустно, потому что война со старостой столько же значила, как с королём. Теперь же из рук Шелиги вырваться было невозможно. Он тянул меня за собой, много обещая за это; потому что я для всего мог им служить: и для коня, и для пера, а они как раз в таких нуждались.

— Познакомитесь с нашим Владкой! — говорил он, так фамильярно называя своего пана. — Таких людей на свете мало. И голова у него, и сердце, и рука равно крепки. Он должен в Великой Польше штурвал держать, пока с тем и королю, и нам, и всей земле хорошо. Но для этого нужно сперва избавиться от Шамотульского.

И, смеясь, он добавил:

— Пускай! Дойдёт и до этого!

Из тех разнообразных, неосторожно сказанных новостей, мне уже, когда подъезжали к цели, было не по вкусу, что впутался и дал так легко себя заполучить.

Однако я не был ничем связан, и обещал себе, что, не угодив Домаборским, смогу отступить.

Издалека панские замки и дворы казались весьма показными и оборонительными. Поселение было значительное, людей множество, двор, солдаты, стража, как будто бы завтра на войну хотели идти.

В трёх огромных дворах замка царило сильное оживление. Шелига забрал меня с собой в свои комнаты, велел отдыхать, а сам приказал объявить обо мне пану.

— Ты должен отдохнуть, потому что у нашего Владека много дел в голове; доступ к нему нелёгкий.

Действительно, я заметил, что туда много наплывало разных людей, посланцы постоянно выходили и прибывали, отправляли отряды, другие приходили, и было множество разной шляхты. В нижнем замке, как его там называли, были постоянно накрыты столы, около него многочисленная толпа, приём неизысканный, но на пиво и лишь бы какое мясо не скупились.

Поскольку и меня там посадили за один стол и считали за своего, в разговоре я сразу узнал, что вернулся один отряд, который ограбил соседний приход.

Другой рассказывал о купцах из Киева, которых несколько недель назад отпустили живыми только в рубашках.

Я не верил ушам, но невозможно было сомневаться. Этот великий пан, сын воеводы, Топорчик, забавлялся разбоем на дорогах, не находя в этом даже ничего преступного.

Говорили прямо, что весь отряд служил королю, а жалованья не получал, поэтому справлялся, как мог. С голоду умереть не хотели, а распускать людей Домаборский не хотел.

В одно ухо мне попадало это, а в другое — о дворе пана, его великолепии, богатстве и весёлой жизни в замке.

До следующего дня, когда я должен был получить аудиенцию, было время рассмотреть замок, потому что никто это не запрещал.

Арсеналы, сокровищницы, склады, конюшни, кладовые занимали много места, а около них слуг было тоже немало. В верхнем замке жил и принимал сам пан, а там были многочисленные урядники, как на воеводинских дворах, и было заметно почти расточительное великолепие. Всё вместе показалось мне таким странным, что я не мог понять, что тут готовилось и как вместе держалось.

Вроде дисциплина была суровая, а, несмотря на это, большая распущенность. Одних сажали в тюрьму за любое слово, другие кричали спьяну, им всё сходило с рук.

Помимо духовных лиц, которых там совсем видно не было, люди всякого сословия стягивались туда как муравьи; они шли с разнообразными делами, с которыми их вели прямо в верхний замок. Внизу вооружённая толпа распускала языки и болтала о себе и своих приключениях удивительные вещи, которым верить не хотелось, когда в верхнем замке происходило словно что-то таинственное: совещания, съезды, непонятные знаки и пароли.

Мне уже начинало там надоедать, когда утром третьего дня Шелига привёл меня в верхний замок к пану. Там, может, чтобы показать мне его могущество и богатство, он провёл меня по целому ряду комнат, богато украшенных, и, велев мне ещё ждать в предсенях, где стояла многочисленная челядь, ввёл в спальню Домаборского.

В самом рассвете сил, гигантски сложенный, крепкий, дерзкого облика, он стоял собственной персоной, выдавая приказы сразу троим урядникам.

Когда я переступил порог, услышал последние слова к вооружённому рыцарю, стоявшему перед ним мужчине, громко сказанные:

— Осмотри ваши ризницы, и сколько найдёшь серебра, забери; король также берёт на войну, а мне для солдат нужно…

Он кивнул и отправил его.

Поглядел потом сверху на меня, но моя щуплая физиономия, худоба и бледность не очень ему понравились. Он нахмурился и надул губы.

— Шелига мне говорил, что вы хотите службу, у меня её много, — сказал он, — но в сабле от вас небольшое было бы утешение. Мне нужны такие, которые уже вышли из легкомыслия, а на вас ещё молодые перья. Но вы пишите и читаете?

Я подтвердил это.

— Мне нужен писарь на монетный двор, — сказал он быстро, поглядывая на меня, и когда он заметил на лице выражение удивления, с издевкой рассмеялся. — Да, есть в замке монетный двор. Правда, без королевского позволения у меня чеканят шелунги, а ну, нечем людям платить, должен помогать себе. Об этом люди не должны много знать, потому что это моё дело. Писарем при мне хочешь быть?

Я не мог ответить.

— Что тут спрашивать? — прервал он вдруг, не дождавшись от меня ни слова. — Взять тебя на монетный двор… на испытание?

Он отвернулся от меня.

— У меня нет в этом опыта, — сказал я, — и такой службы не желаю.

— А я как как раз буду вас об этом спрашивать? — воскликнул Домаборский. — Ежели ты в моих руках, а мне такой нужен, тебе даже нечего говорить; я не люблю непослушания.

Он кивнул Шелиге.

— Взять его на монетный двор.

— Всё-таки я не раб, — сказал я, возмущённый.

Домаборский ударил ногой в пол.

— У меня рассуждений нет… Кто попал ко мне в руки, тот так должен скакать, как я ему пою.

— Ты слышал? — обратился он к Шелиге. — Веди его на монетный двор и сторожа ему добавь, раз разума нет.

Пока я опомнился, меня силой вытянули из избы и среди издевательств бормочащих и поглядывающих придворных Шелига увёл. Я должен отдать ему ту справедливость, что, хотя он смеялся надо мной, старался утешить по-своему.

— Я тебе говорил, — сказал он, — нашего Владка нужно знать. Когда он чего захочет, не смотрит, как получить, но награждает хорошо. Тебя не обидят, работа нестрашная, нужно только за евреями на монетном дворе присматривать, потому что крадут. Монета и так немного стоит, а они её делают ещё хуже, чем приказано.

Я мало слышал и уже потом понял то, что мне говорил Шелига, а, видя, что опротестовать не сумею, дал отвести себя в башню.

Железная дверь её была заперта изнутри, мы с трудом достучались. Нам отворили. Внизу какие-то печи, огонь и мастерские, наподобие кузнечных, проскальзывали у меня перед глазами, несколько человек крутилось около них, а двое евреев, которых легко было узнать по одежде, головному убору и речи, присматривали за ними.

Звенели бляхи, которые растягивали и обрезали, стучали кувалды и молоты.

Каменная лестница вела оттуда в верхнюю комнату, в которую Шелига втянул меня за собой. Там я встретил старого еврея с длинной бородой, с бутылкой в руке, над разбросанными по столу шелунгами.

— Пан каштелян прислал тебе писаря, ребе Натан, — сказал Шелига. — Этот будет вести счёт и должен иметь ключ от сундука.

Жид, чуть подняв голову, поглядел на меня холодными, равнодушными глазами, пробормотал что-то и начал снова перебирать шелунги, на мгновение заброшенные. Не отвечал ни слова.

Ударив меня по плечу, Шелига шепнул на ухо:

— Приступайте к тому, что вам приказали, иначе не будет.

Прежде чем я ответил, он вышел.

Не обращая на меня внимания, еврей продолжал своё.

Оставшись с ним наедине, я в отчаянии долго стоял как остолбенелый. В конце концов Натан, сжалившись, поднял голову и спросил, откуда я тут взялся и кто меня порекомендовал.

Я был так возмущён этой неволей, в которую попал, что с великой горечью рассказал ему всё, жалуясь и проклиная.

Еврей слушал, но шелунги по-прежнему перебирал; одни откладывал в сторону, другие ссыпал в стоявший открытый сундук. После моего рассказа он долго ничего не говорил; дотянул до того, пока шелунги не закончились. Тогда, подняв покрасневшие глаза, он сложил руки и медленно начал говорить:

— С паном Домаборским дело трудное. Думаете, что я тут по доброй воле?

Он пожал плечами.

— Самая плохая вещь, — сказал он, — что в конце концов его схватят, а нас сделают с ним виновными в чеканке фальшивой монеты. Это плевелы, не деньги, они ничего не стоят, а что он их в свет пустил, разве удивительно? Ему так много нужно.

Я сел на пустой сундук. Еврей встал и не спеша сошёл вниз, откуда доходил до нас глухой раскат ударов молота и смех людей, работающих в комнате под нашей. Я разглядывал сводчатую каморку, в которой меня закрыли. Она имела два окна сверху и двери в дальние комнаты с замками. Стол, сундуки, лавка, полка, на которой еврей держал свои миски и кувшины, — больше тут ничего не было. Что я дожен был делать, я не знал, но мне с работой нечего было спешить. Я думал, что, отпираясь принуждению, в конце концов добьюсь того, что меня выпустят.

Натан вернулся вскоре с одним мешком в руке, а другой нёс за ним продымлённый батрак, и бросил его на стол.

— Ну что! — окликнул меня еврей, садясь. — Начинай работать!

— Не думаю поддаваться насилию.

— Предпочитаешь пойти в темницу? — спросил еврей.

Он высыпал шелунги и прибавил, немного погодя:

— Нужно знать человека, не натравливай его на себя, он злой… ну а обмануть его и убежать из замка ты сможешь, подождав. Тут большого порядка нет!

Он покачал головой.

— Нужно или взвесить, или пересчитать содержимое сундука, потом записать. Я это предпочитаю, потому что отчёта давать не буду.

Около полудня впустили еврейку, которая принесла Натану еду из посада. Он поболтал с ней и сел, помолившись, есть. Мне также прислали с батрачком довольно бедную еду. Я молча сел рядом поесть, но еда мне в горло не шла.

До вечера, не приступив ни к какому подсчёту, я сидел на сундуке; еврей уже не обращал на меня внимания. Когда смеркалось, он закрыл его, отдал мне ключи и, надев плащ, вышел. У него была в замке отдельная комната. За мной пришёл Шелига, а, узнав от Натана о том, что я ничего не хотел делать, побранил меня.

— Завтра ты должен взяться за работу, а не то я, когда меня спросят, не солгу, и тогда тебя ждёт ошейник, хлеб и вода. Не лучше ли сдатья сразу? Вечно тут не будешь.

— Но я и дня тут не хочу быть! — воскликнул я.

— Что тут говорить о желании, когда должен? — сказал равнодушно Шелига. — Нужно разум иметь, головой стену не пробить.

Мне дали жалкую комнату в нижнем замке и сторожа были вокруг. Во двор мне выйти одному не давали; словом, это была тюрьма.

А не я один был у каштеляна таким слугой по принуждению, их тут было много, собранных по дорогам и усадьбам, которых держали в замке, потому что ему людей всегда было мало.

В последующие дни, видя, что легко отсюда не вырвусь, я должен был молча сдаться, обещая себе при первой возможности ускользнуть, побросав всё, что имел.

Я притворился спокойным и Шелига меня похвалил за это, но оттого что в природе человека есть часто недостойное желание отомстить за свои страдания на других, от злости я взялся за точный подсчёт еврея Натана и его помощников.

От этого между нами дошло до ссоры, а так как еврей был не вровень ловчее и хитрее меня, больше он мне докучал, чем я ему.

Я приобрёл на этом только то, что евреи с радостью от меня избавлялись и ничего не говорили, когда я из башни выходил во дворы, блуждал по ним и затем присматривался к здешней жизни, которая не была похожа ни на какую другую. Её можно было назвать двоякой, потому что делались вещи, которые скрывали, и не хотели, чтобы выходили на свет, другими же выставляли наружу.

Когда съезжались в замок самые значительные землевладельцы, рыцари, урядники, всё тут принимало иную физиономию, спокойную, серьёзную и ни в чём не отличающуюся от обычной в замках могущественных панов.

Каштелян выступал великолепно, принимал гостеприимно, одаривал и старался показать себя не более как обычным, спокойным великопольским паном. На недоступных закрытых дворах в то время пряталась та подозрительная чернь, те толпы солдатни, которые ночами выскальзывали и возвращались с каких-то неоднозначных экспедиций.

Ни одному из тех не разрешено было показываться, когда Домаборский выступал, особенно когда к нему прибывали родственники жены, или Остророг, муж её сестры.

Услышав об Остророге, которого я хоть издалека видел в замке, но знал, что он был муж честный и разумный, которого и уважали, и боялись, меня осенила какая-то надежда, что мог дотянуться до него со своей жалобой и выбить своё освобождение.

Но я принадлежал к тем, кого закрывали, когда прибывали чужие, и только через Шелигу я мог узнать, что в замке находился какой-то гость.

Всю надежду я имел на то, что со временем будут больше мне доверять и дадут свободу, но этого нужно было ждать, а жизнь в башне с Натаном, вечером с Шелигой или с самим собой, один Бог знает, какой была тяжкой и невыносимой.

Достаточно сказать — неволя, это всё в себе заключает. Свободный человек может долгие годы не двигаться с места и не чувствовать того, что приковал себя к нему, но пусть его только принуждением в нём закроют, и станет ему невыносимым.

Я также привык в Кракове к иным людям, общаясь с благочестивыми, серьёзными, учёными, наконец с молодёжью, в которой и разум, и знания часто заменяют живость и весёлость. Там часто приходилось обращаться среди таких, с которыми говорить было трудно. Шелига был солдатом-грабителем. Натан ненавидел христиан, которые его и других собратьев преследовали. Остальной сброд был неотёсанный и дикий.

Этот наш несчастный двор весь был населён тем, что в замке было самого мерзкого; был это как бы мусор, в который бросали всё, что где-нибудь мешало и смердило, чего нужно было скрывать.

Эту чернь должны были держать угрозой, неумолимой суровостью, а порой как скот досыта откармливая и спаивая. Бывали дни шумного веселья, пения, шума и гама, а после них страшная тишина и казни, иногда кровавые бунты и убийства. Это был хлеб насущный, и я должен был с этим осваиваться, когда ночью разбудил шум голосов, а батрак равнодушно пришёл дать знать, что кто-то из слуг убил другого за костями.

Особенно за бунты, когда открывался заговор, прямо без суда вешали в том же дворе, и иногда на протяжении всего дня висел так труп, покручиваясь от ветра на петле, пока его не отрезали. А кто бы видел каштеляна, когда он принимал князей, братьев жены или Остророга, даже не заподозрили бы его в том, что там по его ведому делалось.

Так же как скрывали фальшивую монету, умели и экспедиции на купцов и на тракты сваливать на других.

Даже если бы кто и заподозрил, что каштелян допускал такие бесправия, трудно в это было поверить.

Постоянно грызясь с Натаном о счёте, я дошёл совсем до чего-то иного, чем ожидал. Еврей, которого Домаборский часто допускал к себе, и, не веря ему, однако призывал во многих случаях на совещание, поступил ловко. Он хвалил меня ему как очень способного писаря и канцеляриста, а так как каштеляну, который ни читать, ни писать не умел, как раз не хватало писаря, он решил взять меня для этой обязанности.

Приказав позвать, так же как первый раз, он объявил мне свою волю, не спрашивая, была ли она мне по вкусу, и добавил:

— Только не вздумай убегать и предавать меня, потому что у меня длинные руки. Будешь добрым, буду я с тобой добрым, а малейшее подозрение…

Он докончил, показывая на горло.

Я стократ предпочитал быть при нём писарем, чем на монетном дворе. Не избавило меня это от надзора, и хотя он не был так заметен, я убедился, что он не прекращался и что за мной наблюдали. Впрочем, нужно признать каштеляну, что когда кем был доволен, он щедро награждал, так же безжалостно карал.

При нём не было не много работы. Комнату мне дали лучшую, а там, часть дня проводя без занятия, я взялся за моё тюремное развлечение: начал писать, каллиграфировать и рисовать на бумаге то, что видел в других манускриптах.

Эти разбросанные страницы лежали у меня на столике и кто-то, схватив одну из них, на которой я очень красиво скаллиграфировал «Отче наш», «Ангельское приветствие» и «Верую», отнёс к каштеляновой. Она, видно, спросила мужа о писаре, и за тем пошло, что мне велели писать набожные письма и молитвы для пани.

Тут уже моё тщеславие и желание похвалиться тем, чего не умел, добавили мне стимула. Я постарался сделать как можно более красивую каллиграфию, за что мне даже, кроме похвалы, перепала личная награда от каштеляновой.

Самой нашей пани я никогда вблизи не видел, только издалека; она была некрасивой, но княжеский род в ней и кровь сказывались в важности и большой заботе в богатой одежде. Двор её, также наполовину немецкий, был изысканно одет и держался в отдалении от мужниного.

Из всего я мог заключить, что, как для чужих, так для жены, тайные работы Домаборского, должно быть, были закрыты, и она о них даже не догадывалась.

Из писем, которые мне приказали писать, одна вещь была явной: это неприязнь и объявленная война между Петром из Шамотул и Домаборским. Староста Великопольский подозревал его во всём том, чего он отрицал. Даже дело о фальшивой монете, верно, дошло до него. Шамотульский угрожал, что, ни на что не глядя, если каштелян не покается, поставит его перед судом и накажет смертью, как обычного бунтовщика и смутьяна.

Укрепившись в Домаборе, смеялся над этим староста и каштелян Накельский, и сказал:

— Пусть-ка Шамотульский сначала меня достанет!

Когда это происходило, в замке собиралось всё больше людей. Для новых отрядов в посаде даже лагерь должны были сделать. Я спросил у Шелиги, что это значит?

— А что может значить? — сказал он. — Король нам не платит, требуем напрасно, каштелян собрал людей и пойдёт напомнить о себе.

— Против короля? — воскликнул я с ужасом и удивлением.

— Король наш должник, и не платит, — сказал Шелига, — нужно его вынудить к рассчёту.

Мне не верилось, что Домаборский мог бы поднять такой явный бунт, но всё готовилось на войну и не было ни для кого тайной.

Каждый день ожидали приказа к выступлению, когда от Шамотульского пришло грозное письмо, чтобы каштелян тут же распустил людей и поручился, что никакого беспокойства в крае не возбудит и бунта поднимет.

Мне выпало и читать его, и писать на него ответ. Я должен был писать то, что мне приказали. Домаборский поручиться не хотел и спокойно вести себя не обещал, предъявляя королю огромные требования, за которые просил такие существенные суммы, что казались смешными.

Иначе он прямо угрожал идти на соседние поветы и королевские замки и чинить сам себе правосудие.

Едва отправили эти письма, когда все задвигались, вышел сам каштелян, забрали людей, кроме гарнизона, который должен был остаться в замке; мы остались в опустевшей крепости, которую заперли, точно она была осаждённой, потому что объявили о подходе графа Шамотульского.

Шелига, выходя, шепнул мне, что идут прямо на королевский Члухов и предпримут его захват. Часть сил Домаборский должен был выделить для того, чтобы поместить их в Накле, Венгровце и Пакости, которые держал, а остальное спешно двинул, чтобы сперва внезапно захватить укреплённый Члухов.

После его ухода из замка там воцарилась глухая тишина, мы с беспокойством ждали новостей; была это действительно война с королём, и то уже предпринятая во второй раз.

Прошло десять дней, прежде чем сперва начали появляться по одному раненые люди, потом стада скота и добыча с Накельского, и наконец мы узнали, что Домаборский был отброшен от Члухова и возвращался домой, ничего не достигнув, только уничтожил и разграбил околицы Накла и Члухова.

Подъехал и сам гневный, неистовый каштелян, уже вовсе не скрывая того, что будет воевать с Шамотульским, с королём, и никому сдаваться не думает. Чего он требовал от короля, трудно было понять; только то открылось, что Шамотульского над собой терпеть не хотел.

Вновь всё больше людей начали стягивать и собирать из них новые отряды, хоть это скорее были грабители, чем солдаты. Угрожая и очень деятельно суетясь, каштелян готовился к какому-то новому походу, когда подъехал его шурин Остророг.

Мне как раз в то время приказали составлять новое письмо с ответом к Шамотульскому, которое я писал под его надзором, постоянно ему читая, когда дали знать об Остророге, и тот сразу вошёл в комнату, так, что только дверь меня от них отделяла.

Выйти мне было не разрешено. Подслушивать я точно не думал, но, помимо моей воли, разговор, который вёлся громкими голосами, доходил до меня.

Домаборский начал его весело. Было в его манере, что внешне заботы не показывал, но вскоре тон изменился.

Я узнал голос Остророга.

— Милый брат, — говорил он сурово, — пока есть время, смилуйтесь сами над собой. Что вы делаете? Войну против короля и королевства начинаете. Где разум, где сила? На вас пойдёт Шамотульский со всем рыцарством. Погибните!

Домаборский насмешливо шипел.

— Он так легко меня не возьмёт. И у меня есть люди! Почему мне не платят? Если у короля нет денег, пусть в залог отдаст земли, оставит замки.

— Вам заплатят, — прервал Остророг, — как другим возместят, но не мечом же этого от пана требовать. Это бунт!

— Это бунт Шамотульскому, потому что ненавидит меня! — крикнул Домаборский. — Если бы не он, король бы меня удовлетворил. Я должен сражаться не против него, а со старостой, с этим врагом. Если бы я распустил людей, завтра был бы не уверен, буду ли жив.

Он вспыльчиво говорил, прерывая себя, а когда Остророг хотел его останавливать, он ему рот затыкал.

— Ты клеха, юрист, я солдат, — воскликнул он. — Если бы я был тобой, иначе бы со старостой разговаривал, а, как Домаборский, мечом должен. Раз я его взял, не брошу, пока конца не будет.

— Конец? Какой? — спросил Остророг.

— Король отпустит мои замки и земли, заплатит деньги и выгонит прочь Шамотульского.

Остророг прикрикнул:

— Ты с ума сошёл!

Каштелян смеялся.

— Выкручивайся, как хочешь, мы напрасно воду кипятим!

Затем шурин начал его упрекать в нападении на усадьбы, на приходы, на костёлы, наконец и того не утаил, что его обвиняют в чеканке фальшивой монеты.

— Слуги голодные, что поделаешь? Мы должны были искать хлеба где-нибудь нападением, — воскликнул каштелян, — король за нас заплатит. Мои люди должны жить. Фальшивые шелунги чеканят евреи, я о них ничего не знаю! Шамотульский всё сваливает на меня, разбойником и фальшивомонетчиком делает, но я на его шкуре с ним рассчитаюсь.

Остророг прервал его — закипело, зашумело и утихло.

Потом они тише совещались друг с другом, только Домаборский иногда не сдерживался, сопротивлялся, не поддавался, не желал слушать разумных советов. Не знаю, чем закончилось, но ложь и дерзость каштеляна не утихали.

Остророг, видно, сообразив, что слово и разум здесь совсем не помогут, умолк. Потом они пошли ужинать в другие комнаты, а обо мне так хорошо забыли, что я должен был, бросив письма, когда стемнело, вернуться в свою комнату.

В течение всего следующего дня Остророг оставался в замке, наверное, чтобы каштеляна с помощью жены склонить к договорённости с Шамотульским.

Это вышло мне, если не на пользу, то на временное щекотание моего тщеславия. Было известно, что Остророг интересовался всякими книгами и текстами. Ему показали мою каллиграфию, и хотя она, быть может, не много стоила, когда и у него не было скриптора, он настойчиво потребовал у каштеляна отпустить меня к нему.

Я ничего об этом не знал, когда меня попросили идти к пану. Я застал его в комнате одного, нахмуреного, красного, ходящего неспокойными шагами. Когда на пороге он услышал шаги, резко направился ко мне.

— Здесь мой брат, — сказал он грубо, — человек, любопытный до письма, полуклеха, ему понравилась твоя писанина, он хочет с тобой поговорить. Ему нужен писарь, не запрещаю. Но смотри! Язык за зубами! Что у нас делается, о том болтать запрещено. Жаловаться тебе не на что и меня обвинять, упаси тебя Бог! Однажды ты слышал: у меня длинные руки, короля я не боюсь, сорванца у меня повесить, как орех разгрысть! Помни!

Он повторил это пару раз, угрожал мне и, принимая моё молчание за испуг, с негодованием показал мне, куда идти, чтобы говорить с Остророгом; после раздумья он сам шагал со мной.

Остророг сначала холодно начал меня расспрашивать, откуда и кем я был. Я сказал ему, что я сирота, что король меня опекал, что я был у него на дворе, но он отпустил меня.

О том, как я попал в капкан, я не мог говорить, потому что каштелял стоял тут же рядом со мной.

С похвалой отозвавшись о моём письме, он мне советовал пера не бросал и готовиться на бакалавра, потому что такие люди были нужны во многих школах. Остановились потом на том, что он хотел мне дать манускрипт, который бы я несколько раз для него переписал, а так как он был на латыни, о ней также меня спросил.

Домаборский всё время стоял над нами, не давая продолжить разговор. Едва разговор окончился, он дал знак, чтобы я шёл прочь.

В тот день этого было достаточно.

На следующее утро я встретил во дворе Остророга, возвращающегося от своих людей. Он узнал меня и кивнул. На его лице рисовалось нечто, выдающее беспокойство. Хитрый и быстро во всё вникающий, он, должно быть, что-то подхватил во время своего пребывания, что позволяло ему думать, что Домаборский был не так чист, как хотел показать себя.

Сперва, начав с рукописи, когда оглянулся вокруг, не слушает ли нас кто, он подошёл ко мне и поглядел в глаза.

— Слушай, — сказал он, — говори мне откровенную правду: что ты тут делаешь? По доброй ли воле?

— Не годится мне уст открывать, — отвечал я быстро, — речь о жизни. Прошу, не спрашивайте меня… Только одно скажу — суровая неволя.

Я хотел уйти, потому что боялся, как бы нас не поймали на разговоре, когда Остророг спросил живо:

— Говори, евреи чеканят в замке монету?

— Пане, — воскликнул я, — смилуйтесь надо мной, мои уста запечатаны страшной угрозой; речь о моей жизни.

Он понял это и замолчал, а меня отпустил и с опущенной головой пошёл в замок.

Потом, вернувшись от дверей, когда я уже скрылся в сенях, вышел Остророг снова на двор и так, как если бы только прохаживался, начал присматриваться. Он направился к закрытым воротам той части, которая была заперта для чужих, какое-то время присматриваясь к ним и к верхушке высокой башенки.

Тут подбежал каштелян; видно, ему об этом дали знать, или сам заметил… Они разговаривали у запертых ворот и видно было, что Остророг хотел посмотреть замок, а хозяин его не пускал. Он не отворил ему и на своём настоял, но, наверное, укрепил этим подозрения шурина.

Перед полуднем Остророг уехал.

Шелига, который был за дверью в сенях, когда они прощались, шепнул мне потом, что Домаборский подозревал шурина в том, что он знал больше, чем говорил, и относился к нему враждебно.

Потом всё дивным образом у нас начало смешиваться и путаться. Каштелян ходил беспокойный, угрожал, посылал письма и людей. Шелига, покачивая головой, предсказывал что-то плохое. Домаборский сам почти не удалялся из замка, а когда ему надо было ехать, окружал себя такой свитой вооружённых людей, точно боялся нападения.

Пришла весна. Я в этих четырёх стенах совершенно не знал, что делалось на свете. Как-то в середине мая путешествие, о котором давно говорили и к которому готовились, осуществилось. Каштелян собирался ехать в Калиш.

Должно быть, было какое-нибудь судебное дело, для которого был нужен писарь, потому что и мне велели готовиться в дорогу. Какое-то беспокойство царило на дворе, что даже не обращали внимания на то, что я, поневоле привлечённый, в дороге очень легко могу сбежать. Каштелян забыл об этом.

Я был рад, что хоть вырвусь из этих стен и немного света увижу.

Домаборский ехал в этот раз не с очень большой свитой, но по-пански. Шли и возы за нами. Сам он, с некоторого времени постоянно злой и нетерпеливый, ехал впереди с поникшей головой, точно ему срочно было и стоять на месте, и возвращаться как можно скорей домой.

Не давал долго отдыхать, с утра чуть свет пускался в дорогу.

Под ночь мы остановились в Калише, где он имел собственный дом, но давно запущенный. Только теперь люди, высланные вперёд, для приёма пана немного его очистили.

Изолированный от других домов, окружённый садом, опоясанный крепким забором, он стоял в стороне, но недалеко от замка. Прежде чем мы въехали в город, каштелян отправил вперёд за чем-то Шелигу. Он чуть задержался, и только тогда, когда он вернулся, мы двинулись.

Нас поместили в пустых комнатах, в которых только солому и сено бросили для постели. С вечера едва было что поесть. Каштелян велел прикатить из города бочку пива, и мы собрались отдыхать. Кого-то он вечером ожидал, два раза посылал и, не дождавшись, пошёл спать и ворота закрыли.

Он приказал, однако, поставить у ворот стражу.

Со мной лежал Шелига, который не раздевался, только сбросил доспехи, что были на нём. Он отчего-то вздыхал и переворачивался с боку на бок, не в состоянии заснуть. Было около полуночи, когда я почувствовал, что он ударил меня рукой. Я открыл глаза. Шелига стоял и, казалось, прислушивался.

— Ты не слышишь? — сказал он мне.

— А что я должен слышать? Я спал.

— Какие-то шаги за забором, как будто толпа людей нас окружает.

— Что ты придумал! — рассмеялся я.

Правду, была тишина, но затем и я услышал какой-то шорох. Шелига перекрестился и вышел на цыпочках из комнаты.

Едва он был за дверью, когда с ужасным грохотом начали долбить в ворота. Разбуженные люди вскочили, не понимая. Я схватил одежду, не в состоянии понять, что нам в городе может угрожать, и ещё впотёмках одевался, наощупь, когда во дворе и соседних комнатах послышался такой крик, шум, беготня, что я потерял голову.

Через открытую дверь заблестел мне свет факелов в больших сенях, я заметил вооружённых людей, вбегающих в дом, а спустя минуту потом связанного каштеляна, которого, схватив, они почти несли на руках, хоть он яростно сопротивлялся.

Продолжалось это так недолго, что, когда я подбежал ближе к двери, уже было темно и пусто, все перешли во двор с тем шумом и смятением, потом за ворота, после чего в доме снова была тишина.

Несколько наших раненых стонало во дворе, затем вбежал Шелига.

— Каштеляна схватили!! На него была засада. Староста Шамотульский взял его в замок. Нужно послать к Остророгу, никто не придёт на помощь. Его убьют.

— Но без суда человека не наказывают, — отвечал я.

Он только махнул рукой.

Кроме Домаборского, из двора никого не забрали, так срочно им было иметь главного виновника. Мы остались без пана, не зная, что делать. Хотя мне теперь уже ничто не мешало уйти и возвратить свободу, я так был поражён внезапностью случившегося, что о себе не думал. Мне и не с чем было идти в свет, потому что своё барахло я оставил в Домаборе. Наступал день, поэтому спать мы уже не ложились. Шелига два раза бегал в замок, его не впустили; вернулся ни с чем и только посланца отправил к каштеляновой.

Из замка ни о чём узнать было нельзя, кроме того, что позвали судью и что сам староста Пётр там был.

Целый день проходил так в молчании и неосведомлённости. Шелиге, хоть он хорошо знал своего пана и все дела его, всё-таки было его жаль. Привязался к тирану, который иногда к своим имел доброе сердце, и как сам хулиганил, так и им много также дозволял.

В течение дня мы узнали только то, что его судили. Но суд над таким человеком не мог быть скорым, чтобы затем вынести приговор его судьбе. Шелига поведал, что его будут держать в тюрьме и пошлют к королю.

С тем мы легли спать, а так как все были очень измучены, нас охватил такой сон, что, когда мы проснулись, уже был ясный день.

На пороге стоял незнакомый человек.

— Кто тут старший из людей Домаборского? — спросил он.

Шелига поднялся.

— Ну что? — сказал он.

Посланец, точно ему тяжело было выговорить слово, которое принёс, заставил ждать его, потом тихим голосом сказал:

— Возьмите повозку и заберите себе тело.

Шелига слушал и не понимал.

— Какое? Где?

— Вашего пана, потому что час назад его в замке обезглавили.

Нам это показалось таким невероятным, что мы не хотели верить, но Шелига оделся и пошёл в замок.

Увы, это было правдой. Староста, схватив бунтовщика, поставил его перед судом, имея всё приготовленное для того, чтобы доказать его вину. Те же люди, которые выпускали фальшивые шелунги, приходили свидетельствовать, кто их им давал. Другие, что по приказу Домаборского разбивали дома и грабили ризницы, в глаза ему говорили, что он посылал их, чтобы добычу в замок ему отвозили. Ему выдали смертный приговор. Но каштелян не верил и не допускал, чтобы могли его исполнить. Ночью староста послал ему ксендза. Он это объяснял себе страхом; только утром, однако, когда пришёл палач и поставили пенёк, покрытый сукном, и прочитали ему приговор, упав духом, он с раскаянием исповедался.

Староста, несмотря на заверения и просьбы его, чтобы послал к королю для подтверждения приговора, сделать этого не хотел.

— Не будет у нас в стране мира, пока кормить будем таких, как вы. Король однажды вас простил.

— Моя кровь падёт на вас! — воскликнул каштелян.

— Господь осудит, невинно ли я её пролил, — отпарировал староста.

Впрочем, что там между ними произошло в последний час, рассказывают по-разному, но конец был такой, что каштеляна обезглавили.

Все остолбенели, услышав об этом. Другие потихоньку говорили, что староста Шамотульский издавна имел на него зуб и отомстил за какую-то личную травму. Другие утверждали, что это случилось не без ведома и королевского позволения, чтобы бросить страх на могущественных, которые никакому закону подчиняться не хотели, очень распоясывались и против пана своего, и против закона.

Маленькой шляхте, которой могущественные всегда были солью в глазах, нравилось то, что не уважали ни имени, ни достоинства; паны роптали. Умы возмутились.

Меня там уже ничто не задерживало, я стал свободным и мог думать о себе, но это приключение оттолкнуло меня от Великопольши и какая-то дивная тоска тянула в Краков. Мне казалось, что где-нибудь в другом месте, кроме него, жить нельзя. Правда, я должен был избегать Навойовой, чтобы избавить её от боли, потому что мне жаль было эту мать, хоть ею для меня быть не хотела, но я думал, что в таком городе, как Краков, легко забиться в угол и не быть ни у кого на глазах.

Что было мне делать там, недавно убежав, теперь возвращаясь снова, я не знал, — чуствовал только, что любая жизнь для меня была там, а в другом месте — тоска и пустошь. Приходило на память и то, что Остророг меня звал к себе, что служба у него была бы хорошей, потому что муж разумный и степенный, но уже к этому краю я чувствовал отвращение и рад был как можно быстрей его оставить.

Мало что у меня было в Домаборе, но и того бросать не годилось при моей бедности, поэтому я с Шелигой и другими поехал за телом, которое мы везли в простом сосновом гробу, только из-за тёплой поры Шелига приказал облить его смолой и хмелем заткнуть. Покрыв тряпкой чёрного цвета, мы везли останки несчастного, который недавно по той же дороге ехал с такой спесью, не предчувствуя скорой смерти…

На расстоянии двух миль от замка нас встретила охваченная отчаянием вдова, а поскольку она не знала, что люди могут питать к её мужу, прямо обвиняла Петра из Шамотул в убийстве, желая немедленно ехать с жалобой к королю.

Страшно и больно было смотреть на убивающуюся от скорби женщину, отчаяние которой увеличило то, что мужа осудили и казнили как обычного преступника.

В замке, куда мы прибыли, царил ужасный беспорядок, потому что всё, что там поддерживалось силой, распустилось, вырывалось, хватало, что попало под руку, и рассеивалось в разные стороны.

На том закрытом дворе теперь всё было открыто настежь и опустошено. Евреи, захватив из сундуков с монетами всё, что было, сбежали. Из оружейной и казны также много растащили и растратили. Из наёмных людей, которые там уже не надеялись ни на опеку, ни на поддержку, мало кто остался, да и то раненые и негодные. Другие с трактов туда сбегались, потом снова рассеивались по дорогам. Из моего дешёвого барахла мало что пропало, так что, не напоминая об оплате, я вышел оттуда менее состоятельный, чем прибыл.

Пускаться в одиночку в дорогу было небезопасно, и я подобрал себе двух товарищей, которые также хотели искать счастья в Кракове, оба шляхтича и привыкшие к рыцарскому ремеслу — а таким везде наняться было легко.

Итак, не дожидаясь даже похорон, мы покинули замок, потому что нас никто не думал задерживать — так все потеряли головы. Я заметил только, что те, кто был в плохих отношениях с королём и старостой Шамотульским, казнь Домаборского хотели обернуть против них и готовились с этим делом к всеобщему съезду.

С какой грустью и страдающим сердцем я вернулся назад, рассказать трудно. В этих безумных усилиях я видел растраченную жизнь, уходящие годы и никаких перпектив на будущее. Отца у меня не было, мать меня ненавидела. Один Бог был надо мной. Я не сомневался в Его опеке, но выдержки и мужества на эти испытания не хватало.

В дороге я хотел принять какое-либо решение, не отказываясь даже от монастыря и духовного облачения, хоть не чувствовал к ним призвания, но каждый день я придумывал одно, другое само рассыпалось.

Самой простой вещью было пойти на рыцарскую службу, солгав, что я шляхтич, потому что доказательств никто не спрашивал, — но я уже говорил, какое отвращение чувствовал к жизни во лжи с позаимствованной фамилией.

Тогда, измучившись во время поездки, которая проходи-дила без спешки, потому что не было смысла гнать, я сдал всё на судьбу и предназначение. Будь что будет.

Все эти дни я ехал такой молчаливый и пасмурный, что товарищи мои меня в этом упрекали, а, увидев Краков, Боже милый, лицо моё прояснилось. Он не был моим родным городом, но я там провёл лучшие годы молодости, приобрёл некоторый ум, там были знакомые мне люди и друзья, я чувствовал себя там как дома.

Мы все направились на постоялый двор к моему мещанину, у которого я раньше снимал комнату; он пустил нас под крышу и разместил в избе, и для коней место нашлось. Едва отмывшись от пыли, мне так срочно захотелось сходить на Вавель, что я ни на час не откладывал. Говорили, что король был на охоте, но Задору или Марианка, или на худой конец кого-нибудь из знакомых я надеялся найти.

Я нашёл спящего после какой-то гулянки Задору. Когда я его разбудил, увидев меня, он перекрестился.

— А ты что тут делаешь?

— Видишь, я вернулся, получив только шишек.

Поскольку он вовсе обо мне не слышал, я рассказал ему всю эту историю, над которой, вместо того чтобы пожалеть меня, он нагло смеялся.

— Я только знаю, — сказал он наконец, — что не дал бы так себя взять. Ты простачок, и хоть не молокосос уже, а легковерный как дитя.

О судьбе Домаборского в Кракове уже знали, поскольку Тенчинские, как за Топорчика, заступились за него против Шамотульского. Король отвечал на вопросы, был суд, была вина и он был справедливо наказан. И он не хотел знать о том, чтобы старосту не потянуть к ответственности.

Когда мы так с Задорой беседовали, он прервал меня вдруг и сказал:

— Вдова Навойова живёт в Кракове, старается королю неприятелей собрать. Одичалой бабы не узнать, жизнь её так внезапно изменила. Певцы и музыканты от неё не выходят, ежедневные пиры, много молодёжи. Наряжается, хоть уже увяла, красится, рекомендуется, танцует и такое вытворяет, что другие говорят, что якобы у неё с головой не всё в порядке. Не был я там, потому что с королевского двора никто к ней не заглядывает, но мне сказали, что вся эта её весёлость и кокетство выглядели точно какая болезнь. Кажется, что она постоянно в горячке, и даже когда смеётся, невесёлая улыбка пронимает страхом. Хоть, по-видимому, замуж была бы рада выйти, хоть по отцу и приданому своему богатая, никто не соблазнится её рукой. Служит Тенчинским, но и они не рады ей, потому что слишком много шума делает, а они привыкли свои дела делать тихо.

Новость о вдове была для меня неприятна, но Задоре я ничего не сказал. Я только обещал себе избегать и двора, и улицы, где она жила, чтобы с ней не встречаться. Я не смел спрашивать о Лухне, а что-то мне говорило, что и она, должно быть, с ней.

Я был бы рад увидеть её, но не мог и думать о том, чтобы не попасть на глаза Навойовой.

Осторожно вокруг оглядываясь, на следующий день я пошёл к моим знакомым, а сперва к ксендзу Яну Канту.

Как он не удивился, когда я приходил прощаться, так, увидев меня теперь, не показал по себе, что это показалось ему удивительным.

— Снова с возвращением! — сказал он с улыбкой. — Ты, неспокойный человек, блудный дух, когда же ты приплывёшь в порт?

Он не спросил меня, где я бывал и что со мной делалось, как если бы это всё было ему известно. Он имел тот дар читать в людях, о котором я знал давно. Я только вздохнул, что меня судьба преследует.

Он улыбнулся.

— Дитя моё, — сказал он, — а знаешь ты, что она тебе предназначает и куда ведёт? Много раз человек, когда думает, что он над бездной, не видит, что избавление очень близко.

— Вот бы ваши слова были пророческими! — вздохнул я.

Он смотрел на меня такими светлыми глазами, что добавил мне смелости.

— Иди с Богом, — сказал он загадочно, — и не тревожься.

И снова он меня отправил только с этим утешением, никакого совета не дав.

Выйдя от него, я так был погружён в мысли, что не управлял своими шагами. Я плёлся, задумчивый, по направлению к замку и не очнулся, пока не оказался под какой-то каменицей, которую узнал; то была каменица Длугоша.

Я вспомнил, что Курозвецы ограбили её, да и он сам должен был бежать по поводу епископсковского дела, но оно было уже улажено.

Случилось так, как хотел король.

Нажимал на него папский легат, чтобы уступил, стоял перед ним на коленях ксендз Иаков из Сиенны; ничего не помогло, епископу Влоцлавскому дали краковскую столицу.

Рассказывали, что римский посол от папы угрожал Казимиру потерей королевства, на что он отвечал, что если бы не одной, но трёх должен был лишиться корон, сказанного слова не изменит. Таким образом, он поставил на своём, стараясь, чтобы с тех пор Рим ему не посылал епископов, а капитулы без королевского согласия их не выбирали.

Тогда все лучше, чем когда-либо, узнали Казимира и научились его уважать, потому что знали, что он имел волю, которую ничто сломить не могло.

Я ещё стоял, присматриваясь к дому Длугоша, когда слуга, что ему прислуживал и знал меня, вышел на порог.

— Вы снова здесь? — спросил я.

— Ну да, — сказал он, качая головой, — много вещей переменилось, а вы где же бывали, что о них не знаете?

— По свету, — ответил я, не желая вдаваться с ним в долгий разговор.

Потом слышу, кто-то стучит в оконное стекло, и заметил бледное, суровое лицо каноника. Я вхожу туда, чтобы поцеловать ему руку. Он стоял такой же нахмуренный и мрачный, как тогда, когда его выгоняли и грабили, потому что всегда имел одно лицо, а весёлость внешне никогда не показывал.

— Что-то я вас не видел? — спросил он. — Вы не были здесь?

— Я бродил, — ответил я со вздохом. — Искал службу, а нашёл неволю. Не о чем рассказывать.

— А дальше что думаете делать? — спросил он.

— Жду, когда Бог сжалится, — сказал я, вздыхая.

Он как-то долго смотрел на меня, думая и хмурясь.

— Ты ходил, по-видимому, в коллегию! Что же там от них слизнул? Латынь знаешь? Читаешь и пишешь хорошо? — начал он меня спрашивать.

— Не только пишу, но и каллиграфией занимаюсь, — отвечал я грустно, — но с этого хлеба не есть.

— Можно есть хлеб со всего, что доводится до совершенства, — сказал он сурово, — только из посредственного и даже лишь бы какого производства золота человек не живёт. Лучше хорошо шить ботинки, чем кое-как управлять.

Он прошёлся по комнате.

— Я не сомневаюсь, что ты степенный, — прибавил он, — что дисциплинированным и степенным умеешь быть, а мне как раз нужен такой бакалавр и надзиратель, чтобы помогал мне и не портил. Гм? Ты остался бы при мне и под моим начальством?

Я поднял глаза.

— Не знаю, справлюсь ли я с тем, что вы будете от меня требовать, — шепнул я. — Хотел бы.

— Не святые горшки лепят, — отпарировал ксендз Длугош, — лишь бы ты был послушным, внимательным и терпеливым.

Услышав это, я догадался, что, должно быть, канонику детей своих доверили Тарновские и Тенчинские.

— Вы, верно, знаете о том, что я учитель и надзиратель за старшими королевскими сыновьями? Не с сегодняшнего дня я с ними.

Я вовсе об этом не слышал, но погрустнел, потому что меня покинула надежда, чтобы король позволил изгнаннику пойти на эту службу.

— Не знаю, позволит ли король принять меня к королевичам даже самым мелким служкой, — сказал я. — Меня прогнали со двора, я потерял милость, хотя никакой вины не чувствую.

— Я обо всём знаю, — ответил Длугош, — но и я также эту милость потерял, а видишь, всё переменилась. Король ничего не будет иметь против этого, когда будет вами пользоваться. Ребята растут, я один с ними не справлюсь. Иногда им нужно дать отдохнуть, а глаз не спускать. Тогда у вас будет надзор, чтобы слишком не допускать своеволия.

Он изучающе поглядел на меня, долго был задумчив, когда я, не отвечая ничего, приблизился к его руке, целуя; он читал из моих глаз, что большего счастья, чем это, я никогда в жизни не ожидал.

— Приходи завтра, — завершил он коротко.

Когда я выбежал из каменицы на улицу, мне на память пришли настоящие пророческие слова Яна Канта, и сперва я побежал в костёл благодарить Бога.

Неожиданно, чудесно я приплыл в тот порт, о котором тот святой муж говорил.

Но теперь всё зависело от короля, позволит он или запретит.

Потом я поспешил к Задоре, разделяя с ним надежду и спрашивая его, как ему кажется, позволит пан или нет?

— Не сомневаюсь в этом! — воскликнул он весело. — Король всё-таки сдал всё на Длугоша и сам ни во что не вмешивается, такое возлагает на него доверие. Королева, видимо, итальянца или немца предпочла бы иметь. Король не будет сопротивляться, если Длугош этого пожелает. Он рекомендовал ему большую суровость, и почти постоянно ребята держатся вдалеке от Кракова, чтобы боязливая и заботливая мать ласками их не портила.

Я с таким беспокойством ждал следующего дня, что ни за что взяться, ничем заняться не мог. Должна была решиться моя судьба.

Я хорошо знал о том, что под Длугошевой розгой удобно мне не будет, потому что муж был суровый, непрощающий, нещадящий никого, хотя справедливый. Но через него я мог сблизиться с государем, двором и молодыми королевичами, милость которых я мог заранее завоевать.

Сам король когда-то напоминал мне, что я мог быть их надзирателем. Могло ли это теперь осуществиться?

Я прибыл в каноническую каменицу так рано, что его ещё там не было. Я сел на лавку в сенях, ожидая и с каждым шелестом вскакивая.

Наконец он пришёл. С его всегда нахмуренного лица ничего прочесть было нельзя. Он повёл меня за собой в комнату. Долгое молчание уже начало наполнять меня страхом.

— Я спрашивал насчёт вас короля, — сказал он после долгой паузы, — хотя не сомневался, что, раз положившись на меня, моему выбору он противиться не будет. Я же его беру на свою совесть. И господин охотно согласился.

Затем лицо его нахмурилось больше, чем обычно.

— Смотри же, смотри, — говорил он дальше, — не подведи моего доверия к тебе. Два раза ты дал доказательства честного сердца, это хорошо тебя характеризует. Ксендз Ян Кант дал доброе слово, а свидетельство святого мужа много значит. Поэтому беру тебя, но заранее ты должен знать о том, что я требую много, а потакаю мало. Где идёт речь о будущем тех, кто когда-нибудь будут править людьми, тяготеет суровая ответственность! Поэтому не льсти себе, что найдёшь здесь лёгкий и вкусный хлеб. В зное и поте лица будешь его потреблять, в постоянном бдении, тревоге, заботе. Бог благословит, когда сердце к этому приложишь.

Я ко всему был готов и, благодаря своего благодетеля, я торжественно обещал, что буду только его слугой и исполнителем его воли.

— Иди теперь, отдохни, — добавил он, — у тебя есть несколько свободных дней. В дороге королевичи с тобой лучше освоятся, а ты с ними. Мы должны выехать отсюда, в Люблин, может, искать здорового воздуха.

Так тогда, сверх всякого моего ожидания, счастливо разрешилась судьба, о которой я больше всего беспокоился, сомневаясь в ней. Задора по моему лицу понял, что я возвращался с доброй новостью, и не спрашивал.

— С королевичами, — сказал он, — больших бед у тебя не будет, только трое старших попали к ксендзу Длугошу, а те все мягкие и с добрым сердцем, но с каноником заранее готовься к тому, что он будет едким, потому что никогда не был другим. Справедливый, учёный и святой муж, но к людям суровый, короля не любит, королеву ещё меньше. Всех Ягеллонов не много ценит. Он не мог отказаться от воспитания, но без любви к этим детям и к их роду. Будет к ним суровым и безжалостным. На тебя упадёт смягчить их участь.

Я, видя королевичей издалека, почти их не знал. Они долго воспитывались под опекой королевы, только среди женщин и мужской службы.

Самому старшему из них, Владиславу, носившему дедовское имя, было в то время одиннадцать лет, Казимиру, второму, — девять, Ольбрахту — восемь.

Два младших, потому что шестой через год только родился, семилетний Александр и Сигизмунд в пелёнках, оставались до какого-то времени при королеве.

Из более позднего общения с ними могу только добавить, что первый из них был чрезвычайно красив, с личиком дивной мягкости, имел почти женский характер и доброту, может, излишнюю, потому что переходила в слабость. Несмелый, он рад был всем окружающим понравиться, и им, и братьям уступал во всём.

У Длугоша также не было с ним никакой заботы, пожалуй, только та, чтобы его закалить, а это ему не удавалось. Поэтому, каким был, таким остался, не в состоянии победить того, с чем пришёл на свет. Его все любили, и я в самом деле не знаю, был ли такой, кому бы он добром и любовью за зло не платил.

Красота лица делала его любимцем всех; он имел королевскую фигуру, длинные волосы, обильные и блестящие, которые королева заботливо рекомендовала сохранять; и одного ксендз Длугош добиться не мог: чтобы эти красивые локоны он приказал себе состричь. Суровый учитель доказывал, что любование своей красотой для мужчины может быть вредным. Королева находила, что тот, кому суждено стать королём, фигурой и лицом должен стоять над другими.

Казимир, второй, лицом был похож на Владислава, да и сердцем, и добротой в равной мере; но с первой молодости этот щуплый ребёнок, с большими выразительными глазами, больше смотрел на небо и по небу вздыхал, чем по земле.

У них обоих с Владиславом была ягеллонская добродетель — щедрость; как один, так и другой, никогда никому ни в чём не могли отказать. Что у них было самое хорошее, отдавали охотно и немилосердные люди этим пользовались.

Девятилетний Казимир в то время охотней развлекался, подражая ксендзу во время богослужения в костёле, переодевшись в костёльного мальчика, произнося проповеди, распевая песни, чем во дворе в мяч или бросание копья.

К войне оба они не имели того мужского рвения, которое иные дети заблаговременно проявляют; также на охоту, которую им разрешали, когда попадался безопасный зверь, не так охотно шли, как отец. Владислав время от времени развлекался охотой, Казимир же имел отвращение к убийству и на кровь смотреть не любил. Также он больше показывал интереса к науке, и имел хорошую память.

Король и королева были очень требовательны к образованию, а особенно отец; он велел учить языки, чувствуя их необходимость для правителя, который, имеет связи со всем миром и должен обойтись без услуг и посредничества канцлеров и толмачей.

Самый младший, восьмилетний Ольбрахт, не был похож на старших, был более шаловлив, чем они, имел больше рыцарского духа, более хитрый, обладал более живым умом, более быстрой смекалкой, но характер имел менее лёгкий и менее склонный к уступке.

Хотя с симпатичным лицом и похожий на братьев, он не был, как они, красивым. Длугош заранее видел то, что с ним будет труднее всех — потому что он и в себе был замкнут, скрытен, и склонен с гневу, когда старшие почти не имели в себе желчи.

Те, кто общались с ними с детства, находили, что последний был самым способным, но наиболее упрямым. Говорили, что в отца пошёл… Любопытный, оживлённый, подвижный, он нуждался в постоянном надзоре, потому что выскальзывал, а когда его спрашивали, он или молчал, или не всегда говорил правду.

Король его достаточно любил.

Как и старшие братья, Ольбрахт также был очень расточительным, может, более неосторожным, чем они. Он уже заранее обещал, что когда будет иметь свою волю, золотом осыпет тех, кто будет ему верно служить, а недругов выгонит прочь.

Я в то время об этом всём совсем не знал, только от Задоры и других придворных старался чему-нибудь научиться, чтобы сразу в начале приспособиться к их характерам. Все меня пугали Ольбрахтом и, действительно, оказалось, что он был из них самым трудным и требовал большего надзора.

Королева поначалу очень боялась Длугоша, известного своей суровостью; именно поэтому король настаивал на нём.

— Людей найдётся достаточно, кто будет их портить, — говорил он, — этот по крайней мере им льстить и поддаваться не захочет. Я знаю его, потому что и против меня выступал, когда считал это своей обязанностью. Я потому выбрал его, что верю, что потакающим и мягким не будет. Меч, который может быть добрым, нужно закалять в огне.

Чтобы королева своим суровым влиянием не мешала общению с сыном и постоянных жалоб не возобновляла, почти всё время Длугош с воспитанниками находился в разных замках, вдалеке от двора.

Имея ещё несколько свободных дней, я ими воспользовался, разрешив Задоре вытащить себя в город. Одна из давно знакомых с нами дочек Кридлара после смерти отца вышла замуж и в приданом взяла памятный мне дом «Под королями», в котором я первый раз встретил мою Лухну.

Это воспоминание склонило меня к тому, что дал отвести себя к Сутежу, мужу дочки Кридлара. А там меня, как бы в счастливом месте, встретила неожиданная радость, потому что снова увидел ту, которою увидеть вовсе не надеялся.

Навойова, сбывая её из дома, разрешила ей со старой служанкой побыть в весёлом мещанском обществе. Может, дома её молодость и красота слишком притягивали взгляды.

Увидев её, я чуть не упал на колени.

Мы ушли с ней вместе, сели на лавку рядом и так, не двигаясь с места, остались на протяжении всего вечера, хоть люди смотрели косо и насмехались над нами.

Она начала мне рассказывать о своей пани.

— Чудеса творятся с этой женщиной, которую и жалко и страшно, когда смотришь на неё вблизи. Её грусть и веселье — одинаково таинственны, как одно так и другое вспыльчиво и доходят почти до болезни. Когда плачет и отчаивается, её пронимает тревога, когда смеётся и веселится, дрожь пробегает, слушая. Теперь её посетила непомерная жажда развлечений; она так же их жаждет, как тот, кто пьёт, чтобы забыть проблемы. Ни на мгновение не хочет остаться сама с собой. Приглашает людей, нанимает музыкантов. Часто до белого дня у нас нет покоя.

Повествование Лухны проняло меня сильной грустью и состраданием; она была больше обижена на Навойову, чем огорчена, и чувствовала отвращение к несчастной, которую я жалел, чувствуя, что молодости своей она ещё не переболела. Я должен был молча слушать, не в состоянии разделить гнева Лухны и неприязни.

Она жаловалась, что была вынуждена оставаться на дворе Тенчинской, смотреть на это поведение, а не могла вызволиться, как бедная родственница, судьба которой зависела от вдовы. Светохна совсем иначе говорила о положении Лухны и разглашала о её приданом, но всё это было ложью.

Меня больше обрадовало, чем опечалило то, что она ничего не имела, потому что бедность нас друг с другом сблизила. Там мы снова обещали друг другу верно сохранить взаимную привязанность и терпеливо ждать счастливых минут.

Лухна не знала о том, что Навойова была моей матерью, а я этого ей доверять не смел; она только с некоторым удивлением намекнула, что та очень заботилась о моей судьбе, спрашивала, что со мной делалось, и думала, что в этом кроется какая-то тайна ненависти, которая бы, может, и происхождение моё могла объяснить. Об этом я не хотел с ней говорить. Мы снова расстались, не зная, когда и каким чудом на свете встретимся, но, однако, с той юношеской верой, что так будет.

В назначенный день я появился у Длугоша, который выложил мне обязанности, даже предвидя малейшие подробности, на всякий случай давая инструкции и рекомендуя как можно большую суровость. Потом он представил меня королевичам как своего помощника и смотрителя, которого во всём обязаны были слушать, а когда подошёл час отдыха и игры во дворе, я первый раз вышел один с молодыми панами, сопровождая их в обычных играх.

Но в этот день я был для них таким занимательным предметом любопытства и изучения, что о развлечении они забыли. Присматривались, ходили, расспрашивали, а самый смелый, Ольбрахт, первый потянул на экзамен. Они пытались понять, буду ли я для них тяжёлым и суровым; я с моей стороны пытался показать, что в дозволенных границах буду им слугой добрым и послушным.

Казимир держался в стороне, меньше всех показывая смелости, самый младший зато был самым отважным, а Владек, самый старший, старался приобрести мою дружбу и доброту, рекомендуясь с какой-то почти женской нежностью.

Так я начал свою новую профессию, во имя Божье удачно. Прежде чем мы с Длугошем и королевичами выехали в Люблин, я имел счастье видеть короля и убедиться, что вернул его расположение.

Увидев меня при сыновьях, он узнал меня, приблизился, посмотрел на меня и, наверное, заметив, как сильно я изменился, сказал, ударяя по плечу:

— Ты вытянулся, повзрослел… гм?.. шатаясь по свету. Смотри же, чтобы искать чужой службы больше не нужно было. Мальчикам не давай поблажки, потому что это проказники.

Он взял за волосы Ольбрахта, грустно им рассмеялся и шёл дальше, потому что его уже ждали.

Не раз удивлялись, приписывая это крови, что Казимир очень любил охоту, собак и лес, а мне казалось, что он больше видел в них тот отдых и одиночество, которых жаждал, потому что на Вавеле или где-нибудь ещё свободной минуты не имел.

Так окончился второй период моей жизни, если не значительным улучшением судьбы, то по крайней мере некоторой надеждой, что напрасно не пропаду.

конец второго тома

Примечания

1

Орфан в переводе с латинского означает «без отца», фактически сирота.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Воспоминания о жизни и деяниях Яшки, прозванного Орфаном
Книга 1
(Ягеллоны, до Сигизмунда)

Том первый

Том второй

Примечания