Юзеф Игнаций Крашевский

Воспоминания о жизни и деяниях Яшки, прозванного Орфаном

Книга 2

(Ягеллоны, до Сигизмунда)

© Бобров А. С. 2022

* * *

Том III

Когда после стольких минувших лет мысль моя достигает давних времён моей молодости, пробегает события и людей, с какими я пересекался в жизни и общался, поистине только тогда я считаю пережитые и так быстро прошедшие десятки лет и чувствую, какое пространство за мной.

В течение моей жизни почти всё изменилось к лучшему или к худшему, но судить об этом я не смею, знаю только то, что люди и их дела сейчас выглядят иначе.

Королю и пану нашему Казимиру с трудного начала правления вплоть до последних дней было необходимо бороться и справляться с таким множеством проблем, а он выдержал их, и справился так удачно, что нужно удивляться его силе и выносливости. Завидуют монархам, их счастью, а не знают, что у них больше работы и забот, чем у какого-нибудь подёнщика, отдыха же — никогда, а благодарности дождутся только после смерти, пожалуй.

В эти мои времена было и плохого много и хорошего столько, что трудно понять, что это вместе одно время и одна земля могли выдать.

Мы видели, как рядом проходят и пересекаются друг с другом такие мужи, как те святые и благословенные: Кант, Шимон, Святослав, Гедроиц Михал; а тут же рядом с ними Пеняжков, Шавранцев, смутьянов, рассеянных по дорогам, умного Остророга, учёного Длугоша рядом с бездельниками, стремящимися к высшим должностям; Грегора из Санока, Рзешовского, рядом духовных лиц, недостойных ни имени, ни капелланского облачения.

Сама былая простота обычая, какую мы особенно запомнили в Литве и Мазовии, при наплыве чужеземцев и путешествующей в чужие страны молодёжи, которая привозила всё новые изобретения, одежду, привычки в города и особенно на двор, совсем канула в Лету.

С итальянцами и другими чужеземцами к нам попала женоподнобность, привезла её также немного королева из Вены вместе с хорошими манерами.

Когда раньше волосы на голове у мужчины так росли и лежали, как Бог дал, а под шлем, чтобы не мешали, их подрезали, в мои времена начали пречёсывать, укладывать в локоны, опускать на плечи, так что издалека при длинной одежде длинноволосого мужчину часто можно было принять за женщину. К месту добавлю, что королева Елизавета дала стимул и к этому обычаю своим детям, Владиславу с красивым лицом и Казимиру, которые имели на удивление обильные и красивые пряди, ухаживали за ними, отпускали и приказывали старательно каждый день их укладывать.

Затем за ними пошла придворная молодёжь, а за ними другие.

Это выглядело не по-рыцарски, а старые мужи удивлялись этому и смеялись, но юношей это забавляло. Из Италии привозили обычай носить длинные платья, обшитые лентами и всяким окаймлением, петлицами, вышивками, верёвками, пуговицами, за которые нужно было дорого переплачивать.

Краковские купцы привозили то всё более новые и разные ткани, то своеобразные цвета, то узоры, притягивающие взгляды, требовали за них большие деньги и получали их.

Каждый хотел превзойти другого, и на больших праздниках выступить так, чтобы затмить других и обратить на себя взгляд. То, что раньше уходило на коня и доспехи, теперь давали на шёлк, парчу, шитьё, которые потом напрасно залёживались в сундуках.

Старые люди также упрекали женоподобность не только тела, но и сердца молодёжи, ради которой везли наряды и одежду. Потому что в человеке всё имеет значение: и то, что ест, и то, во что одевается, в чего наряжается и чего любит.

Это тщеславие и желание выступить вели за собой постоянную потребность в деньгах, за этим шло то, что не разбирались в средствах их приобретения. Мы видели тогда могущественных панов, потомков великих семей, которые потом выходили на тракты, обворовывали купцов; других, занимающихся недостойной торговлей из-за денег; чеканивших фальшивую монету; зарабатывающих симонией должностей, чтобы служить не костёлу и королю, а себе самим и жадным людям.

Обычаи смягчились, это правда, умы разгладились, но рыцарский дух угас. Уже тех древних Завишей, рыцарей Локетка и Болеслава, которые трудились ради славы и доброго имени, было всё меньше.

В мои времена проще было стать учёным, красноречивым мудрецом, чем простым и храбрым солдатом, который бы и слушать хотел, и приказывать умел.

Это всё менялось на глазах; раньше мало кто из мирян умел читать и писать, а каждый пан возил с собой канцлера, чтобы он за него это делал, сам присматривал за одной только печатью, которую ставил вместо подписи, теперь уже почти стыдно было не знать письма, и даже женщины жадно к нему стремились, и сыновья кметов начали ходить в костёльные школы.

Также в самом образовании произошли великие перемены, потому что в нём начали искать того, что бы сразу применялось к жизни; раньше всё было по-латыни, когда мудрыми быть хотели, теперь и в костёле, и в школе свой собственный язык ставили рядом с латинским, глоссы писали польские, с амвона, не стесняясь, говорили на польском, над которым работали значительные люди, коллегиаты, рассказывая, что эта речь была такой хорошей, такой обильной, что не уступала латыни.

Сперва, при Ягайлле ещё, появились переводы священных книг, польские проповеди и благочестивые песни начали переводить с латыни, чтобы то, что в ней скрывалось, доступное для немногих, сделать понятным для всех.

Таким образом, раз зашла о том речь, хоть не к месту, расскажу, как на моём веку появились те первые печатные книги, о которых сперва разошёлся глухой слух; они поначалу казались делом чародейским, почти дьявольским, и многие не хотели верить, чтобы на самом деле можно было писать иначе как пером.

Года теперь уже не помню, но было это раньше, чем Зайнер пробовал напечатать в Кракове первую свою книжечку, когда, идя с каноником и коллегиатом ксендзем Валерием по улице к костёлу Св. Анны, мы встретили на ней ксендза Берёзку.

Он шёл нам навстречу с каким-то пылающим лицом и был чем-то так взволнован, что ксендз Валерий, увидев его, забормотал:

— В самом деле, декан по своей привычке, наверное, вынудил его кубок выпить, а голова у него слабая.

Ксендз Берёзка приблизился и, поздоровавшись с нами, сказал быстро и беспокойно:

— Ксендз Станко только что вернулся из Германии. Ради Бога живого, идите к нему, идите и увидите то чудо, о котором говорят, — книгу, которую человеческая рука не писала, а сделана так, что почти превосходит то, что писала человеческая рука!

На это ксендз Валерий ответил:

— Отец мой, это старые глупости, эти жалкие картинки, отпечатанные досками с надписями, мы видели; они немного стоят; о других же из Германии доносили и немцы хвалятся своими чернокнижкинками, но вблизи эти чудеса выглядят неособенно.

Ксендз Берёзка ответил, улыбаясь:

— Идите посмотрите сами, вложите палец, как неверующий Фома, а потом мне сами скажете, не чудесная ли это вещь.

Сложив обе руки, он поднял их кверху.

— Неописуема милость Божья! Заметьте, наибеднейший костёльчик, малюсенькая школа, маленький человек сможет за небольшие деньги купить слово Божье, радоваться ему, кормиться им, и увеличится слава Творца и Спасителя нашего.

— Amen, — докончил ксендз Валерий с некоторым недоверием.

Ксендз Берёзка ушёл, а я с ксендзем Валерием пошёл к кс. Станке. Мы прибыли к нему, он жил в малой коллегии; только что он вернулся из путешествия и развязывал саквы.

В помещении мы нашли с десяток собравшихся профессоров и бакалавров. На пюпитре лежала раскрытая книга, оправленная в доски, как обычно манускрипты. Все её окружили. На лицах собравшихся рисовалось недоверие, удивление, почти какой-то страх.

Хозяин вышел к порогу навстречу ксендзу Валерию, любезно приветствуя:

— Вам уже, верно, поведали, какое необычное сокровище я привёз. Подойдите и повосхищайтесь этим великим делом, удивительным, и восхвалим Бога, который вдохновил на это дело.

Говоря это, он указал на пюпитр и раскрытую на нём книгу. Ксендз Валерий с любопытством и недоверием подошёл. На первый взгляд не было в той книге ничего, что бы отличало её от обычных рукописей, выполненных рукой опытных скрипторов. Большие литеры даже очевидно были нарисованы и позолочены пером и кистью.

Книга содержала так называемый Catholicon.

Ксендз Валерий перевернул несколько страниц, взглянул, пожал плечами и сказал:

— Ничего особенного не вижу, книга написана так же, как другие, но опытной рукой и однообразно.

— Особенность в том, что она не написана, — живо прервал Станко, — она составлена и напечатана отдельными литерами. Не на досках отрезана! Нет! Опытный немец выдумал резать литеры поединично, складывая их в группу, намазывать чернилами и печатать на бумаге. Таким образом, раз составленную книгу напечатают, сколько захотят. Только большие буквы оставляют пустыми, чтобы дописать их рукой, дабы обманывать людей и выдать это за настоящий манускрипт, за который много платят.

Все слушали с удивлением. Ксендз Валерий начал внимательно рассматривать книгу и качать головой.

Затем присутствующий там ксендз Дубровка высказался:

— Неровно вырезанные доски мы видели раньше. Ими печатали карты для картёжников, образы смерти и святых, кое-где было немного слов.

— Но это совсем иная вещь, — прервал ксендз Станко, — потому что тут каждая литера ставится отдельно, и сегодня она служит для Catholicon, а завтра может для Библии или Ломбарда. В этом весь разум немца. Раньше плохо скопированную рукопись за несколько десятков гривен продавали, а теперь двадцать дают.

Все потеряли дар речи, а прибывший из путешествия Станко продолжал дальше:

— Мне во Франкфурте рассказывали, какой там сказ ходит об этом изобретении. Это произошло по-людски, не разумом, потому что человек, по-видимому, больше обязан случайностям, чем собственной мудрости. Тот немец, который отбивал респиленные доски с образами смерти, одну из них разбил, прижимая, и она развалилась на куски. Ребята взяли их для игры. Сверху стояло большими буквами слово: omen; разбили его и из omen по очереди для забавы складывали nemo, omne, mone и т. п. Пришёл старый отец и посмотрел на эту детскую игру. Ему пришла мысль нарезать отдельные литеры, сперва из дерева, потом пробовал их вылить из свинца или олова, и произошло это чудо.

— В самом деле чудо, — произнёс ксендз Дубровка, — потому что люди давно на это должны были наткнуться. На старых глиняных сосудах гончары литерами выбивали свои имена, на римских монументах отдельно прикрепляли бронзовые литеры. Цицерон говорит о таких рассыпанных знаках. Речь шла только о том, чтобы их кто-нибудь покрасил в чёрный цвет и отпечатал.

— И этого тысячи лет нужно было ждать и только от ребёнка и от случая научиться, — прибавил ксендз Дубровка.

Все с любопытством рассматривали.

— Невероятно! — шептали некоторые, просматривая страницу за страницей.

— Мы должны поверить, когда в руках имеем доказательство, что это сделано, — говорил ксендз Станко. — Это не написанный Catholicon, но отпечатанный, и отпечатали их много, а я привёз два, сравнив которые, легко убедиться, что точь-в-точь подобные друг другу. Это великое дело, новая сила, потому что то, что раньше было доступно для немногих, сейчас разойдётся по свету… во славу Божию, на пользу человеческой душе. Библию уже такую делают.

Стоявший тут же известный всем коллегиат ксендз Мусинский, о котором говорили, что дьявола боялся не меньше, чем самого Бога, а о делах духа тьмы любил рассуждать и везде угадывал дьявольские когти, начал покручивать головой.

— Вы считаете это делом Бога и вдохновением Святого Духа, а я — не знаю. Увидим, не выдумал ли это вечный враг рода человеческого на нашу погибель. Вы говорите, отпечатали Библию. Разве можно её дать в руки простачков, не приготовленных, чтобы понять?

И он повернулся к стоявшему тут же ксендзу Валерию.

— Медик вам лучше расскажет, что нет ничего более здорового на свете, чем хлеб, а хлебом всё-таки можно убить себя. Дайте изголодавшемуся человеку недавно жареного и горячего, пусть поест, тогда распухнет и умрёт. Так и с Библией, со словом Божьим, когда их голодные захотят пожрать.

— Гм, — прервал медленно ксендз Дубровка, — bis sub judice, разве пойдёт это на пользу, когда все люди за книги возьмутся? Не одному они навредят, не один правду изуродует.

— А дьявол этим воспользуется, — ответил ксендз Мусинский, — я считаю его хитрым делом, что научил немца печатать книги, делая их дешёвыми. Есть в этом дьявольский знак. Каждый, кто по дешёвке достанет книги, будет считать себя равным тем, кто посвятил жизнь науке. Не столько правды придёт на свет, сколько баламутств и ошибок. Не все предназначены для науки, её охраняли избранные, теперь она пойдёт для забавы непосвящённым и, упаси Боже, во зло будет использована. Дьявол не спит.

Все молчали, но ксендз Станко качал головой, не желая допустить, чтобы дьявол имел с этим что-то общее.

Тогда возникали разные мнения о тех первых печатных книгах. Одни утверждали, что они никогда не сравнятся красотой со старыми манускриптами, другие — что это трудное мастерство распространиться не сможет и люди вернуться к письму. В коллегиях с некоторой неуверенностью и недоверием принимали новое изобретение, которое одни считали очень важным, другие пренебрегали.

В итоге в Варшаве очень долго никто не отваживался открыть типографию, а тот, кому были нужны книги, велел печатать их за границей и привозил сюда.

Не скоро я дождался того, что и у нас вошли в обиход книги, а когда однажды их начали печатать, потом уже сыпались одни за другими, хоть в школах пользовались рукописями.

Именно в это время у нас при дворе произошли значительные перемены и появился человек, который потом долго, хотя был чужеземцем и не занимал никакой должности, оказывал большое влияние на короля, на дела общественные, особенно на младших королевичей.

Я в то время был ещё при ксендзе Длугоше, при подростающих королевичах, потому что самому старшему, Владеку, было пятнадцать лет, Казимиру — тринадцать и две-двенадцать Ольбрахту.

В архиепископской столице во Львове сидел в то время славный муж, очень умный, высоко ценимый людьми, но во многих пробуждающий страх, потому что был с непомерно острым словом и суровым суждением, не всё так видел, как другие, над очень многими вещами насмехался и издевался, когда другие их прикрывали и щадили. Он ни на что не обращал внимания; что было глупостью, называл глупостью, что было подлостью, именовал делом недостойным.

Я, вроде, уже называл по имени ксендза Грегора из Санока, того бедного сиротку, который добился всё собственными силами. Он славился латынью и красивым стилем, стихами, знакомством со старинной латинской литературой. К тем, которые её любили вместе с ним, он был больше расположен.

Живя во Львове, где ему не хватало академий, коллегий, книг, учённых диспутов и людей, хоть было чем заниматься в своей епархии, говорили, что он очень скучал. Тому, к то с радостью жил Вергилием и Плавтом, ежедневно слушать нестройные русинские речи или костёльную латынь было не по вкусу.

Таким образом, каждый учёный, который прибывал во Львов, был уверен, что его там ждёт самый лучший приём и гостеприимство.

Так случилось и с итальянцем, изгнанником из собственной страны, который, по-видимому, предав папу, осуждённый на изгнание, должен был бежать из Италии и по свету искать себе приюта и хлеба.

Звали его обычно Каллимахом, хотя родовое имя звучало иначе, а в действительности его звали Филиппом из Буонакорси де Тебалдис, и добавлял себе прозвище: Experiens.

Верно то, что происходил он из семьи патрициев, но был беден, а всё его богатство представляли знания, разум и остроумие. Этим его Господь Бог наделил обильно. Обратил ли он их все на славу Его или духовную пользу, о том я, жалкий червяк, судить не могу.

Позже рассказывали мне о нём итальянцы королевского двора, о которых ниже вспомню, что он родился в Тоскане в Сан-Джемиано, но фамилия его была венецианской. Смолоду он показывал большие способности и, получив образование во Флоренции, во времена понтификата Пия II прибыл в Рим.

Там юноше удалось попасть в некую коллегию Абревиаторов, которая составляла папские письма и расходящиеся по свету буллы. Чем там они провинились, когда преемником Пия стал Павел II, трудно узнать, но вина, должно быть, была значительной, потому что папа всех разогнал, сколько их было, и эту коллегию закрыли.

Семьдесят скрипторов, которые в ней работали, остались без куска хлеба, а тот кусок, который потеряли, должно быть, был вкусным, потому что ужасное отчаяние им овладело, так, что они устроили заговор против святого отца. Один из них, некий Бартоломей Платина, разослал письма с жалобами на папу Павла всем европейским монархам, скрипторы точно подняли бунт, чего папа стерпеть не мог.

Итак, он сурово за них взялся, самых виновных заключил в тюрьму, а наш Каллимах сбежал в Венецию, где имел родственников. Там, видно, не чувствуя себя в безопасности, потому что Павел требовал выдать дерзкого слугу, на венецианских барках он отправился на архипелаг, на Кипр, Родос, а потом посетил Египет, Азию, Грецию, Македонию, пока в конце концов не добрался до Венгрии и до Польши.

Хотя весьма умному и этими путешествиями обогощённому, ему, должно быть, не очень везло, потому что эту латинскую мудрость мало кто знал, не многие находили в ней удовольствие.

Видно, ловкий итальянец, прослышав, что король Казимир вёл с папой Павлом спор о назначении епископов, сообразил, что тут будет ему безопасней всего.

Он также умел продавать себя и рекомендовать. Чрезвычайно красивой внешности, подкупающей, ловкий в обхождении, с выразительным и полным жизни лицом, с живым умом, хорошим знанием людей, он умел заполучить тех, в ком нуждался.

Сначала он пожил какое-то время в Покуте у красивой шляхтинки, а когда услышал о Грегории из Санока, направился прямо к нему.

Архиепископу был очень нужен такой товарищ, итальянец как будто упал с неба. Поэтому они взаимно так друг друга полюбили, что для Каллимаха во всей Польше другого такого человека не было, как ксендз Грегор из Санока, а для того Каллимах стал выше учёных всего мира.

Все догадывались об их дружбе, у них были одинаковые мысли, одно суждение и оба с равной любовью занимались литературой и латинской поэзией.

Епископ при нём ожил, но этого светоча скрывать не хотел. Он считал счастьем, что Каллимах попал в Польшу, и не имел покоя, пока не рекомендовал его королю Казимиру.

Длугош занимался воспитанием старших сыновей. Грегор из Санока навязал Каллимаха к младшим, а кроме того, как советник, как посол по заграничным делам он был неоценим.

Становилось препятствием то, что итальянец по-польски знал едва столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду. И никогда говорить так и не научился, но зато хорошо понимал, что говорили. Король же ни итальянского, ни латинского языка не знал.

Однако не так легко было навязать его нашему пану, хотя королева, услышав о нём, очень пожелала с ним познакомиться. Поскольку Длугош также о нём знал, а относился к нему с подозрением по той причине, что он не только раньше выступал против апостольской столицы, но и теперь с радостью на неё роптал и рассказывал о ней что было самого чёрного.

Длугош боялся, как бы он не только не повлиял так на короля, чтобы он ещё больше попрал авторитет церкви, но и молодых королевичей в этих пагубных чувствах не воспитал и не вскормил ими.

Однако столько говорили о Каллимахе, о его чрезмерной учёности, хитрости, ловкости, разуме, красивых обычаях, элегантности, что в конце концов его пожелали хоть увидеть в Кракове.

Тогда итальянец поехал; епископ так его наделил, чтобы он мог выгодно представиться, что у него с лёгкостью получилось. Любая одежда превосходно на нём сидела, всякий костюм он умел так носить, что на нём выглядел иначе, чем на обычных людях. Шёл ли, сидел ли, или стоял, умел это так делать, что притягивал на себя взгляды. Итальянский костюм также в то время по всей Европе считался самым красивым.

Так же, как в обхождении, он был мастером в речи, голосе, а те, что его не понимали, были восхищены одним звуком слова и выражением лица.

Но тут я должен добавить, что очень умный, чего никто отрицать не мог, он совсем иначе проявлял свою мудрость, чем наши важные мужи, профессора и коллигаты. Можно было сказать, что он делал себе игрушку из своих знаний, и что обращал это на собственную славу, напоказ больше, чем на иную пользу людям.

Он также постоянно разглашал то, что таких людей, каким был он, монархи, могущественные паны должны были осыпать золотом, потому что только при их помощи они могли достичь бессмертия, сохраниться до времён потомков.

Он так умел продавать каждый свой вирш, так рекомендовать любой труд, так поднять себя, так ловко выхлопотать награду, что ему и смех, и остроумие и любое словечко оплачивались сторицей.

И людей, в обществе которых он нуждался, так умел пощекотать, польстить им, что они шли как в сети, не зная об этом.

Ксендзу Длугоша враждебность к этому пришельцу особенно показывать не подобало, потому что он мог быть заподозрен в поддержке собственного дела и зависти.

Между тем все итальянцы, кои там были, вставали на сторону Каллимаха, а тех он с первой встречи ослепил величием слова, разумом и мудростью. В то время в Кракове и на дворе находились на разных должностях Арнульф Теклалди, Бенедикт Брогноли, Галоами ди Гучи и несколько других. Уже позже прибыл историк Колленуцио из Пезаро.

Они все, превознося хвалу своего земляка к небесам, почитали за большое счастье для нашего королевства то, что счастливые ветры принесли сюда Каллимаха.

Некогда воспитанница Пия II, королева Елизавета также с большим любопытством ожидала его, надеясь, что этому очень миром отполированному чужеземцу будет поверено воспитание младших сыновей: Александра, Сигизмунда и Фридриха.

Суровость Длугоша, его беспринципное обхождение с королевичами пробуждали в королеве опасения, как бы излишне запуганные юноши не получили чересчур духовное воспитание.

Наш Длугош, действительно, не был ни мягким, ни потакающим, требовал большой дисциплины, но строгим не был и уму королевичей свободно развиваться не препятствовал. Наилучшим свидетельством этому было то, что Владислав и Казимир, согласно врождённой склонности, остались несмелыми и мягкими, Ольбрахт вовсе не дал собой управлять и пошёл иной дорогой.

Тогда именно в том году, когда уже были заключены соглашения о передаче чешского трона и короны самому старшему сыну, Владиславу, на Казимировом дворе появился тот наперёд рекомендованный и предшествуемый славой Каллимах.

По этой причине и надзор ксендза Длугоша над королевичами должен был прекратиться; потому что Казимир заранее объявил, что хочет, чтобы Длугош первое время сопровождал сына в Прагу и там был ему советчиком и опекуном среди чужых людей. Без меры доброму, мягкому, пытающемуся всем угодить Владиславу обязательно был нужен такой руководитель, тем паче, что до сих удерживаемый в послушании и зависимости он вдруг должен был получить полную волю.

Злые люди легко могли бы его завести, куда хотели.

Здесь я также должен замолвить словечко о себе, как я исполнял возложенные на меня обязанности.

На первых порах я был вдалеке от королевичей, молча сопровождая их в прогулках, в играх во дворе и в саду, а в сырое время в комнатах, для этого предназначенных. Иногда я повторял им уроки и решал в них трудные места.

Кроме меня, слуг, товарищей, разных оруженосцев было достаточно для игр и соперничества во время учёбы. Ксендзу Длугошу помогал старший охмистр, Станислав Шидловецкий, муж степенный, доброго сердца, мягкий, но при взгляде Длугоша всегда принимающий суровую физиономию и лицо, хотя был чрезмерно послушный и добродушный.

Он делал вид неумолимого, но уходил и смотрел сквозь пальцы, хотя бы что-то делалось иначе, чем поручил. Старался, чтобы воспитанники его любили, и так оно и было, но его так, как ксендза Длугоша, не боялись и не уважали. Делал грозное выражение лица, угрожал, пыхтел, но никогда не обвинил, не наказал.

Среди шляхетской молодёжи, которая была добавлена королевичам, отличался Ян Конарский, весьма видный парень, который особенно Казимиру пришёлся по сердцу. Они были почти неразлучны, молились, пели вместе, стояли на коленях перед образами, а когда один читал молитвы, другой отвечал. Они так сильно любили друг друга, что друг без дружки почти не могли жить, но так как эта любовь была побуждена набожностью, ксендз Длугош ничего против неё не имел, и Конарский был неотступно при Казимире.

У Владислава был ни один такой приятель, а много, никого, однако, среди них не выделял и не подпускал к излишнему доверию, хотя имел чрезвычайно доброе сердце. Однако он не меньше чувствовал себя королевичем и предназначенным для короны.

Ольбрахт ни к кому не привязывался, но попеременно то был до избытка доверчив, то гордо сторонился людей. Он был очень замкнут в себе, скрытен, и не любил, чтобы его разгадывали.

Все братья друг друга любили, но Ольбрахт меньше жил со старшими братьями и не доверял им; натуру имел совсем другую, более рыцарскую, более гордую, хоть, когда веселился и слишком распускался, себе и им много позволял. Но была беда, когда вдруг вспоминал, кем был; тогда никто не мог к нему приблизиться.

Поначалу и у Шидловецкого, и у Длугоша, и у меня с ним было больше дел. Оставить его без присмотра было нельзя, потому что тогда он совершал то, что ему больше всего запрещали. Дорваться до кувшина с вином, которое только с водой давали королевичам, и то очень умеренно, взобраться на дерево, на забор, забежать в конюшни, к черни, писарям и слугам, и с ними шутить, своевольничать было ему милей всего. Потом учителя наказывали его, над чем он смеялся, строя гримасу.

Учёба давалась ему очень легко, память имел отличную, но желания немного. Только историю, когда ему кто читал, слушал с интересом и, сразу применяя её к себе, рассказывал, каким он будет монархом.

Длугош, который об этом знал, пытался пожурить преждевременную спесь, и повторял ему, что неизвестно, кто из них какую корону получит, потому что их были шестеро, а столько королевств для раздачи найти тяжело.

Правда, они посматривали на Венгрию и Чехию, о чём все знали, но за них, по-видимому, пришлось бы воевать. Самый младший из сыновей, Фридрих, с колыбели был предназначен для духовного сана, но и так их было пятеро, их нужно было наделить наследством, а считая, что в Литву и Корону могли посадить отдельных правителей, как при Ягайлле, ещё корон для королевичей было слишком мало в запасе.

Но Ольбрахт ни на минуту не сомневался, что будет королём.

Всё то, о чём пишу, происходило перед 1471 годом, перед прибытием на двор Каллимаха и выбором королевича Владислава на чешский трон, когда почти в то же время решили Казимира с войском отправить в Венгрию, где обещали ему, как Варненчику, желанный приём, но он больше, чем тот, в нём разочаровался.

Но об этом ниже.

Итак, надзор Длугоша должен был закончиться, а с ним около королевичей всё измениться. Итальянец прибыл, как мы видим, в самую пору, как если бы на это рассчитывал.

В течение того времени, когда я был при молодых панах, что продолжалось несколько добрых лет, они со мной подружились, я — с ними. Любили меня достаточно, особенную, однако, слабость возымел ко мне Ольбрахт, и с ним я был ближе, чем с другими.

Как до этого дошло, я не знаю. Я старался его защищать, когда он что-нибудь натворил, я не сторонился доверительной беседы с ним, оказывал маленькие услуги, и приобрёл доверие.

Не могу, однако, сказать, чтобы он когда-нибудь мне полностью что-нибудь доверил. Ещё будучи подростком, он уже такую сохранял осторожность, что не перед кем всех своих мыслей не открывал. Расспрашивал других, сам себя не выдавал никогда.

Впрочем, он был весёлый, любил развлекаться и боязливых братьев, когда мог, тянул за собой. Удавалось ему это с послушным Владиславом, Казимир ему сопротивлялся.

Когда мы прибыли в начале года в Краков, королевичи уже знали, что Владислав будет чешским королём. Длу-гош постоянно говорил ему об обязанностях монарха в отношении церкви и веры, потому что особенно в Чехии боялся снисходительности к ереси.

Все королевские сыновья были воспитаны в набожности и религиозных практиках, но они по-разному к ним подходили. Ольбрахт меньше других показывал религиозного духа. Для своего возраста все королевичи были зрелые и умом и знаниями старше, чем бывают обычные дети в эти годы. Порой в них невольно говорила молодость каким-то своеволием, смехом, порывом, но в целом они были серьёзны, как старые люди, и обращали на себя внимания.

Короля ещё в Кракове не было. В то время умер Симеон Олелкович, Киевский губернатор, прислав королю на память коня и свой боевой лук.

На его место нужно было назначить преемника, и Казимир хотел послать туда Гастольда из Литвы, который долго сопротивлялся, из-за веры не желая ехать на Русь, но в конце концов должен был быть послушен королю.

Сколько бы раз мы не возвращались на Вевель и не находили там королеву Елизавету, для матери, отлучённой от детей, для младших братьев и сестёр, для всей семьи были это дни такой радости, что у смотрящих на них чужаков из глаз капали слёзы. Я, который никогда семьи не имел и не испытал этого удовольствия, чуть ли не с завистью смотрел на эту картину, когда прибывающих приветствовали с криками и объятиями, когда братья и сёстры здоровались, друг другу взаимно рассказывая, что произошло в их отсутствие.

Королева следила за тем, чтобы и при семейных забавах некоторый авторитет королевского достоинства был сохранён, но молодёжь удержать трудно. Тогда в комнатах раздавался смех.

Кружок королевских детей был многочисленным, потому что и принцесс было почти столько же, сколько мальчиков; а были подростки всякого возраста, начиная с Влад-ка, которому было пятнадцать лет, до трёхлетнего Фридриха, при котором ещё ходила нянька.

Было кому за стол сесть, когда ели одни с королём и королевой, а уставший пан мог порадоваться лицезрением этого расцветающего потомства. Почти все дети отличались красотой лица и по-настоящему каким-то королевским величием.

Из младших Александр, которому уже было одиннадцать лет, такой же мягкий, как Владислав, с детства был послушный, молчаливым и не показывал живости ума, как другие. Сигизмунд и Фридрих оба были ещё детьми.

Король в это время, если и не много изменился, то не повеселел и не показывал себя более свободным. Забот всегда имел много, неприятелей — достаточно, постоянные трудности в сеймах за каждый грош, который нужно было выпросить.

У него было только то утешение, что удачно осуществил много дел, как с пруссами, в Лифляндии, и дома с епископством.

Ему ещё оставалось достаточно дел, а в королевском окружении не было тайной, что он лелеял великие планы, желая под Ягеллонской династей объединить королевство Польское с Литвой, Венгрией и Чехией. С такой мощью он потом легко мог попробовать отобрать у турок те славянские провинции, которые они забрали.

Вынашивая эти замыслы, его только мучило то, что дети были едва подростками, а таких мужей, которые бы его поняли и помогли для осуществления этого великого дела, не хватало.

Так же, как жаловались на войну с Орденом, когда дело шло о возвращении земель, присвоенных крестоносцами, теперь роптали даже великополяне, что король своими непомерными амбициями подвергнет родину значительным убыткам и напрасным жертвам.

Всё-таки король из собственной казны давал деньги на вербовку, и не жалел.

Королева также помогала его намерениям.

Если бы он мог связать друг с другом такое огромное королевство и как живую стену выставить перед турками, это действительно могло бы улыбаться нашему пану.

Владка тут в Кракове уже потихоньку приветствовали королём, что вызывало на его лице румянец скромности и радости. Громко об этом ещё не говорили, потому что выборов ещё не было.

О Каллимахе доходили предварительные вести, он сам ещё не появился. Говорили о нём много, королева интересовалась.

Король, прибыв в мае, сразу послал в Прагу послов от себя на выборы, которые намечались. При таком стечении обстоятельств мне не годилось ни думать, ни заботиться о себе, однако же я начал бояться, как бы меня не уволили, когда ксендз Длугош уедет с самым старшим. Хуже того, начинали поговаривать, что тринадцатилетнего Казимира король хотел отправить в Венгрию, хоть мальчик от этого плачем отказывался.

На самом деле и Шидловецкий меня заверял, что оставит меня при младших, и Ольбрахт ручался, что не позволит, чтобы у него меня отобрали, и сохранит на своей службе, но всякая перемена казалась грозной.

Я больше, может, рассчитывал на Ольбрахта, чем на Шидловецкого, но королевичи в последнее время не имели собственной воли, всем распоряжался король, а противоречить ему никто не отваживался.

Задора, у которого мало было дел, значительно потяжелел, располнел и потерял свою прежнюю живость и хищность; когда я жаловался ему на свою судьбу, он только пожал плечами.

— Оставь в покое, ты уже крепко прирос ко двору, никто тебя высадить не сумеет. Нечего об этом думать.

Он добавил мне немного надежды. Мы вместе пошли в город послушать и посмотреть. С того времени, как я однажды встретил Лухну в Кракове, ни её, ни Навойовой я не только не видел, но мне о них даже и слышать не доводилось. Сколько бы раз не приходилось какое-то время жить в Кракове, я усердно о них расспрашивал; мне говорили, что, какое-то время пожив здесь, вдова уехала в свои владения, и давно тут не показывалась. Ничего о ней не знали.

Гуляя по улице с Задорой, мы встретили процессию, которую сопровождала большая толпа верующих. Какого же были мои удивление и ужас, когда сразу за ксендзем я увидел до неузнаваемости постаревшую и изменившуюся, а для меня всегда ту же, мать, черты которой запечетлелись в моей памяти.

Она шла в бежевом платье, кроем похожем на те, какие носили монашки св. Франциска, потёртом и залатанном, босая, с чётками у пояса, с чёрным ободком на голове, со свечой в руке, с осоловелыми глазами, худая, бледная, страшная страданием, которое отображалось на её лице.

Все на неё смотрели, потому что была одна в этой одежде кающейся, а одно её лицо пробуждало сострадание. Ноги у неё были грязные и окровавленные; руки, в которых держала свечи и чётки, тряслись и дрожали.

Мы стояли, сняв шапки, а я потерял дар речи от этого зрелища.

Навойова шла, не глядя ни на кого и ни на что; вдруг, будто мой взгляд, брошенный на неё, имел какую-то силу и, точно она его почувствовала, повернула глаза ко мне.

Она постояла минутку, её лицо изменилось от ужаса, но затем, опомнившись, опустила взгляд к земле и дрожащим шагом последовала дальше.

Задора, которому она была безразлична, вовсе её не узнал. Я не говорил ему, дав пройти процессии и не в состоянии двинуться с места. Я стоял как вкопанный.

Только поглядев на меня, Задора понял, что со мной что-то случилось, чего он понять не мог.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ты не знал ничего?

— Что я должен был знать?

Только тогда я ему поведал о ней, но он не хотел верить.

— Тебе привиделось, — сказал он, — у страха глаза велики. Откуда бы ей от того безумия дойти до набожности. Не может этого быть, не может.

Я не оставил его в покое, мы пошли на разведку. Я затащил его в каменицу под костёлом Св. Михаила, желая получить информацию от людей Тенчинских.

Задора всюду знал людей, достучался и здесь до дальнего родственника, который на вопрос о вдове Навойовой сказал:

— Да она здесь уже полгода, безумная баба. Тенчинским от неё только одни неприятности, потому что никогда не узнаешь, что сделает, на что бросится. После великих безумств, когда такое вытворяла, что её уже запирать хотели, она вдруг сбежала в деревню; одна в замке поселилась, заперла двери, отгородилась от людей. Напало на неё благочестие, раскаяние, искупление, и вот уже несколько месяцев при монастыре сидит, надела монашеское одеяние, а весь город ей удивляется. Говорят, что бичует себя, власяницу носит, соблюдает ужасные посты, по ночам крестом лежит, а что имеет, раздаёт бедным.

Шляхтич покачал головой и добавил:

— А мне всегда казалось, что у этой женщины не всё в порядке с головой. Бог знает, чем это ещё кончится, а такая набожность лучше, чем эти пиры, которые устраивала.

Я вернулся в замок, думая и размышляя над её судьбой.

Ежели когда моё сердце склонялось к несчастной, то теперь, когда я имел явные доказательства, каким мученичеством была её жизнь. А в этой жизни я также торчал как терн, болезненный и ненужный.

Я упрекал себя в том, что появился у неё на глазах, но случилось это невольно, потому что предвидеть я ничего не мог. Задора, видя меня таким угнетённым, утешал как умел.

Назавтра, когда я, как обычно, пошёл читать Ольбрахту историю Рима, потому что он с радостью её слушал и о ней рассказывал, а латынь так хорошо понимал, что в этом превосходил старших братьев, вошёл слуга и прошептал мне, что кто-то меня срочно спрашивает.

Королевич меня тут же отпустил. Я спустился за слугой во двор, где нашёл деда, похожего на нищего из-под костёла монашек св. Франциска, который сказал мне, чтобы я появился в монастыре поговорить с кающейся, которую там звали именем Магдалена.

Я немедленно пошёл с ним, уже зная, кто меня звал.

Дед позвонил в калитку и объявил обо мне, меня впустили в пустую комнату. Там велели подождать, пока богослужение в хорах закончится.

У меня в глазах были слёзы, когда я услышал шелест платья и шаги. Она в молчании приблизилась ко мне. Я так был пронизан сильным состраданием и любовью, им пробуждённой, что, не смея смотреть, с рыданием бросился к её ногам.

Какое-то время продолжалось молчание; когда я поднял глаза, увидел её, как бы ведущую тяжёлую борьбу с собой, со стиснутыми руками, с закушенными губами, со страшно пылающими глазами.

— Не искушай меня, — отозвалась она сломленным голосом, — я недостойна никакого утешения, никакой радости на земле, ни объятий ребёнка, ни имени матери. Я попросила позвать тебя, потому что и ты должен быть инструментом искупления для меня. Я не должна ни отказываться от своего позора, ни скрывать его, но открыть перед светом, чтобы плевал на меня и топтал меня, как заслужила.

Я в ужасе вскочил.

— Не делайте этого, — воскликнул я, — заклинаю вас. Не обо мне речь, даже не о вас, когда этот позор хотите пожертвовать Богу, но о семье и тех, кого бы вы потянули за собой. Делайте со мной, что хотите, но пощадите других. Вы не должны, мать моя, если мне можно использовать это имя, ничего делать без совета благочестивых людей, а я уверен, что такого покаяния ни один из них требовать и допустить не может.

— Ты думаешь, — прервала она сухо, — что в этом покаянии коренится желание мести?

И она замолчала, опуская глаза.

— Бог справедлив, — начала она после паузы с плачем, — он должен покарать виновного. Если я заслужила, пусть меня казнит, но и тот… тот… должен искупить… и ребёнок греха не может быть счастливым, — прибавила она.

Силы её покинули, она закачалась и упала на лавку у стены. Устремила на меня глаза.

— Ты слуга на дворе? — спросила она. — Унижаешься? Без имени?

— Не жалуюсь, — сказал я, — судьбу мою переношу и не требую её перемены.

— Хотя тебе и мне другая следовала, — шепнула она. — Но Бог так хотел, благословенна воля Его.

Она вытерла глаза и начала лихорадочно быстро говорить:

— Я не должна была тебя видеть, но хотела этого ещё раз. Скажи, что я могу для тебя сделать? Хочу исправить то, что судьба испортила.

— Я ничего не желаю, — ответил я взволнованно. — Позвольте мне только видеть вас и приобрести ваше сердце… Я сирота.

— Нет! Нет! — воскликнула она. — Это было бы утешением для меня, а я искуплению жизнь отдала. Монашкой я быть недостойна; то, что это облачение мне позволили надеть, для меня милосердие, но от света должна отказаться и забыть. Я хотела это моё покаяние сделать гласным, открытым, обвинить себя, покрыть себя стыдом. Но семья, но все, кто ней связан, не допустят этого… запрут… Они сильные… Упрекали меня в безумии, — сказала она тихо. — Да… могли бы в нём обвинить.

Она заломила руки, из её глаз катились слёзы. Среди этого набожного расположения искупления были всплески земных воспоминаний и чувств, которые не могли с ним согласоваться.

В раскаянии и смирении коренилось ещё непогасшее чувство мести.

Подумав, она встала с лавки, лицо её нахмурилось.

— Я хочу хоть частично исправить несправедливость судьбы, — сказала она, — у меня есть состояние, перепишу его на тебя, пусть люди говорят, что хотят; мне всё равно… Я имею право распоряжаться моей собственностью, но ты должен покинуть двор, отказаться от этой службы.

Мне не нужно было долго раздумывать, чтобы бесповоротно отказаться от этого подарка. Я хотел поцеловать ей руку; она вырвала её.

— Не могу принять этого, — сказал я. — Тогда бы открылось, кто я, ты обвиняла бы себя, а с собой соучастника, ты бросила бы его и себя в добычу людским языкам и злости.

— Пусть меня грызут! — воскликнула она. — Я этого хочу, поэтому я явно приношу покаяние. Хочу, чтобы на меня все указывали пальцем.

— А я по жизни должен был бы ходить с этим пятном, — сказал я, — которого с моего лица ничто бы стереть не могло. Сейчас зовусь сиротой, тогда я должен был бы взять обидное прозвище. Хотите этого своему ребёнку?

— Дети должны страдать за грехи родителей, — забормотала она мрачно. — Это есть в Писании… много поколений… много…

Она вдруг задумалась.

— Не делайте этого, — добавил я покорно. — Бог таких жертв не требует, не принимает благодарно. Матушка, посоветуйтесь с праведными, не делайте без их согласия никакого шага.

Она сидела на лавке, но слёзы на глазах уже высохли и они были только красные от них.

— Вся тяжесть покаяния падает на меня, — произнесла она, — никто разделить его со мной не захочет. Я одна должна до смерти носить пятно и незаживаемую рану. Да… я отказалась от ребёнка, теперь ребёнок от меня отказывается. А он…

Она не закончила, слёзы из высохших глаз полились снова. Посмотрела на меня, но с гневом и упрёком.

— Иди уже, — сказала она, — иди, моя душа разорвана, ум блуждает; не знаю, что делать; страдаю и умираю, а умереть не могу, а страдать не умею… иди.

Она встала со скамьи. Я наклонился, желая поцеловать край её платья, она с отвращением отстранилась.

— Умоляю тебя, мама…

— Не называй меня этим именем, — прервала она дико.

— Попросите совета благочестивых мужей, которых в нашем городе столько; они успокоят, они укажут покаяние и дорогу.

— Они отчитают меня и оттолкнут, — прервала она резко.

И, не взглянув на меня, она внезапно вышла; оставшись один, я, перепуганный и скорбящий, потащился из монастыря.

Я видел, что должен позвать кого-нибудь на помощь и на исповеди доверить всё одному из тех монахов, которые авторитетом своего благочестия могли повлиять на беспокойную женщину. Я боялся, как бы безумная от этого покаяния, которое соединялось с чувством мести, она не совершила шаг, который мог её выставить на месть семьи.

Страдание привязывало меня к ней. Она не хотела быть мне матерью, но я хотел быть привязанным к ней ребёнком. Она, как и я, была сиротой, покинутой, предоставленной самой себе. Собственными силами она не могла попасть даже к Богу.

Я выбежал из монастыря, не собравшись с мыслями, не зная, куда идти, когда в голову Привидение мне привело ни один раз слышанное, прославленное благочестием имя отца Ладислава из Гелниова. Я видел этого скромного и смиренного монаха у ксендза Яна Канта, который им восхищался, так же как и он обожал благочестивого магистра. Оба были достойны друг друга.

На одном дыхании я помчался в монастырь Бернардинцев, у дверки беспокойно умолял, чтобы меня к нему впустили. Он был в костёле, на молитве, перед Таинством, но, словно предчувствовал, что кто-то нуждается в его помощи, поцеловав пол, встал и хотел выйти, когда я упал ему в ноги.

— Отец мой, — воскликнул я, — смилуйтесь надо мной, выслушайте меня. Спасите душу, которую только вы можете спасти.

Тут же стояла исповедальня. Ксендз Ладислав вошёл в неё, шепча молитву; я опустился на колени для исповеди и стонущим голосом начал рассказывать ему историю мою и матери.

Перед святым мужем мне не было нужды чего-то скрывать. Я умолял его во имя Бога Живаго спешно помочь мне.

Старичок слушал смиренно, наклонившись ко мне, а когда я закончил, он начертил крестик над моей больной головой.

— Иди с миром, — сказал он, — я сделаю то, на что меня Бог вдохновит. Его благодать неисчерпаема.

С беспокойством в душе я ушёл в замок на свою службу, от которой на этот день я должен был отпроситься, таким слабым и смущённым себя чувствовал.

На следующий день беспокойство увеличилось, когда, побежав в монастырь, чтобы узнать о Навойовой, я получил ответ, что сегодня не смогу её увидеть. Я был вынужден ждать до завтра, решив ходить хотя бы каждый день и навязчиво добиваться, пока не впустят.

Сестра привратница, впустив меня в гостевую комнату, велела ждать. Не скоро послышались медленно переступающие шаги. Я узрел медленно входящую мать, с лицом, залитым слезами, но более спокойную, чем была. Та горячка, которая была отпечатана на её лице, отступила, а вместо неё глубокая грусть облачила исхудавшее и увядшее лицо.

Я упал ей в ноги с великой любовью, которую она, должно быть, почувствовала, потому что не оттолкнула меня.

Ослабев, она села на скамью, то и дело плача, но это были благословенные слёзы, с которыми из души текла боль. Я первый прервал долгое молчание, два дня раздумья сделали меня смелее.

— Матушка, — сказал я, — я ещё раз пришёл к тебе как ребёнок, жаждущий любви. Ты сирота, как и я, ты долгие годы каялась, позволь мне теперь жить для тебя, служить тебе. Королевичи будут теперь постоянно в Кракове, или, по крайней мере, в течение долгого времени. Моя служба при них нетяжёлая. Позволь мне, вместо монастыря, найти тебе дом, где ты могла бы, как тут, молиться, а я мог быть с тобой и прислуживать тебе, утешать… Моя сиротская любовь, которой некуда было обратиться, вся для тебя выльется и, может, хоть один день жизни озолотит.

Когда я говорил, она слушала меня без гнева, смотрела на меня и рыдала.

Вдруг, нагнувшись ко мне, первый раз со дней моего детства она поцеловала меня в голову и с горьким стоном вышла.

В этот день я напрасно ждал её возвращения; на следующий день я вернулся с лучшей надежой. Та мысль, которую я бросил, даже не рассудив, как трудно было её исполнить, была смелой. Я только представил себе то удовольствие, какое вкушал бы, ухаживая за бедной женщиной, успокоивая её душу, стараясь убедить, что этот брошенный ребёнок любил её больше всего на свете.

Я так много лет был лишён того, что могло меня сильно привязывать к кому-нибудь, что возвращение матери казалось мне раем. Любовь к Лухне была иного рода и с тем желанием материнского сердца ничего общего не имела.

Я нашёл её снова более спокойной, даже слёзы высохли. Она задумчиво слушала меня, читала каждое слово; всё, что я говорил, было таким же новым для неё, как и для меня. Но и в этот день она не отвечала ещё на мою просьбу. Я думал, что она будет требовать от меня, чтобы я бросил для неё службу короля, но не говорила об этом.

Горячее слово благочестивого исповедника чудесным образом на неё повлияло. Ещё раз, к величайшему утешению, я видел её изменившейся, потому что на её душу сходил покой, христианское смирение заменило желание мести.

Не находя отчётливого сопротивления на моё требование, чтобы поселилась в Кракове и позволила мне служить ей, я снова вернулся к этой мысли.

— Будет, как хочешь! — сказала она медленно. — Я должна тебе за то всё, что ты безвинно вытерпел, а если свет захочет чернить меня и обвинять, я смиренно вынесу. Не запрусь в монастыре, хотя облачения цистерцианки не сброшу и покаянием не пренебрегу. Приказано всё прощать, чтобы Бог вин наших не помнил. Приказано прощать, — прибавила она, — над этим нужно работать, чтобы победить собственное сердце.

Когда я благодарил её, она отправила меня, обняв за голову, и вышла, вытирая слёзы.

На другой день я хотел выходить из замка, когда в воротах меня встретил Слизиак. Хотя теперь я его не боялся, но с прошлых вемён имел какое-то отвращение к этому человеку и отделаться от него не мог. Я поздоровался довольно холодно.

— Я шёл к вам, — сказал он, взяв меня за руку, и, поглядев мне в глаза, добавил: — Не хмурьтесь на меня. Слугой я был и есть, не из тех слуг, что служат ради денег, но для сердца. С пелёнок я любил её ребёнком, поэтому готов был для неё хоть травить и убивать, а когда приказывает любить, ради неё люблю, так же как ненавидел.

Он вздохнул.

— Чудеса случаются, — говорил он, видя, что я не думаю его прерывать. — Моя пани ищет дом в городе, чтобы его купить… но без вас теперь ничего делать не хочет. Для Навойовой лишь бы какой дом приобрести не годится, он должен быть каменицей, которой бы не Гастолды, ни Тенчинские не постыдылись. Брат её — губернатор в Киеве, после Семиона Олелковича. Я нашёл на рынке дом после Рейзеров, Под золотым колоколом, но колокол на наш щит переделаем. Пойдём глянем.

Слизиак улыбнулся, он теперь был таким сердечным со мной, таким послушным, что я начал немного мечтать.

Мы шли под золотой колокол, который я знал издалека, но что в нём делалось внутри, совсем не знал. Дом был мещанский, но принадлежал к зажиточным, поэтому нашлось где разместиться на широкую ногу. Огромных сеней, тёмных лестниц, внушительных сводчатых комнат хватило бы и для более многочисленного двора. Мне всё это показалось хорошим и самым лучшим, я был рад, что Навойова приобрела этот дом. Я предпочёл бы для неё отдельно стоящий дом с садом, в отдалении от рыночного и уличного шума, но найти такой было трудно. Лучшие кирпичные дома стояли в центре города, в садах же домики были все деревянные.

Но Тенчинские также имели три дома, которые стояли среди мещанских, и не жаловались на это. Под золотым колоколом внизу была лавка, но ту было легко закрыть и переделать в жилую комнату.

Так, осмотрев со Слизиаком будущее наше приобретение, очень обрадованный им, я хотел идти теперь сразу в монастырь, на что он не согласился.

— Придёшь завтра, — сказал он, — сегодня она должна пережить то, чего не любит: свои денежные и имущественные дела завершить, чтобы быть свободной. Такого конца я никогда не ожидал, но Бог милостив, такой лучше всего.

Тогда жизнь моя, хоть внешне никаких перемен не претерпела, в действительности изменилась так, будто после чёрной ночи наступил рассвет. Слизиак хорошо сказал — действительно свершилось чудо; у меня не было достаточно слов и молитв, чтобы благодарить Бога.

Но разве эта бедная женщина, которую я звал своей матерью, столько раз в жизни подхвачиваемая разными течениями, так дивно меняющаяся, могла выдержать в этом новом решении?

Я содрогался от этого.

Когда я снова прибыл в монастырь, я нашёл её, слава Богу, совсем не изменившейся, спокойной, довольной тем, что стало.

— Слизиак мне рассказывал о новом доме, — сказала она. — Комнаты внизу будут для тебя, даже если ты в них постоянно не будешь жить, всё-таки они будут твои. Видишь, я соглашаюсь на то, чтобы ты не бросал службу у королевичей, это мне больше всего стоит, но для твоего будущего это может пригодиться… пусть так будет.

В то время, когда дом под золотым колоколом приводился в порядок и очищался, Навойова оставалась в монастыре. Я ежедневно приходил туда за приказами, чтобы повидать её, рассказывая о всей моей жизни.

Она была уже так спокойна, что не только о дворе терпеливо слушала, когда я ей рассказывал, но сама меня расспрашивала. Только когда я говорил о короле, она отворачивала голову и молчала.

Именно в это время на дворе произошли большие перемены, потому что королевича Владислава должны были потерять, ибо, как я говорил, его забирали в Чехию.

Одни жалели о нём, потому что, как самый старший, говорили, он должен был наследовать отцу, а его большую доброту также не хотели потерять; другие утверждали, что он для поляков был бы слишком мягким, и лучше было, что его забирали в Чехию, где своим миролюбивым умом сглаживал бы споры и конфликты и мирил людей, ссорящихся друг с другом.

Было решено, что ксендз Длугош будет его компаньоном.

Между тем верховное управление королевичами получал Шидловецкий, я — надзор и присмотр, а в видах на будущее уже тогда ставили того славного Каллимаха, рекомендованного Грегором из Санока.

Здесь мне сперва, прежде чем опишу отъезд королевича, надлежит вспомнить, что в то время наш пан лишился одного из лучших, вернейших своих слуг, ксендза Лутека из Бжезия, того самого, которого молодым ещё, жестокий Свидригайлло, когда тот приехал к нему в посольстве от Ягайллы, за слишком смелое слово оскорбил пощёчиной.

Муж был умный, учёный юрист, горячего темперамента, любящий панскую жизнь, поэтому всегда жадный до денег, и охотно гостил на дворах при князьях. Немало посольств, трудов и трактатов прошло через его канцелярские руки и к подписании мира с крестоносцами он тоже приложил руку.

Можно сказать, что он умер на поле боя, потому что это случилось среди сейма, когда он горячо выступал против Дерслава из Рытвиан, Сандомирского воеводы; его так поразила эпидемия, что он скоро упал, ослабев, и на руках его понесли домой, где вскоре отдал Богу душу.

Король о нём несказанно жалел, потому что такого верного, преданного и сведущего во всех делах человека найти другого было невозможно.

Я слышал, как ксендз Длугош горько его упрекал в том, что не наказал примерно Магдалену Морштынову, жену Ежи, купца и мещанина краковского, которая чуть ли не открыто перешла в иудейскую веру и привела с собой в синагогу сыновей. Это было большое горе, но в тёмном деле правду найти трудно. Одни отрицали, другие утверждали, что она действительно перешла в еврейскую веру.

Её не призвали на духовный суд, убили дело молчанием, когда ксендз Длугош громко кричал о том, чтобы показать пример и женщину-отступницу публично сжечь на рынке.

Он бы и сделал это из непомерного рвения, если бы имел власть, но ксендз Лутек предпочёл покрыть скандал молчанием, утверждая, что мучеников плохого поступка делать не нужно, потому что они от этого вырастают.

Когда из Праги прибыли чешские послы, предлагая речью корону того достойного родственного нам королевства пятнадцатилетнему сыну Владиславу, для нашего короля это был великий и торжественный день, который равнялся победе, одерженной в бою.

16 июля, в воскресенье, в замковой зале, которую как раз докончил расписывать Ян Великий, красивый, как ангел, королевич, принимал чешское начальство и так чудесно говорил с ними на польском языке, что речью, голосом, фигурой, равно как и всей своей особой, восхитил слушающих. Я видел архиепископа Гнезненского Яна, когда под конец этой речи он расплакался и должен был вытирать слёзы. Плакала королева, сам пан был взволнован, и позже благодарил Длугоша за воспитание, признавая ему ту радость, какая была от королевичей.

С отправкой в Прагу молодого короля не затягивали; он ехал с большой и превосходной свитой, на которую, равно как и на первые потребности нового королевства, Казимир не жалел денег.

Мне в то время легко было его сопровождать, потому что и молодой господин этого желал, и ксендз Длугош уговаривал, но из-за матери и по причине той особенной милости, какую показывал мне Ольбрахт, которому я обещал служить, я не хотел покидать Кракова.

Как дошло до того, что самый младший и самый трудный из них всех в воспитании, Ольбрахт, выбрал меня поверенным и, могу сказать, приятелем, о чём я не хлопотал, объяснить этого не могу.

Он часто шалил, я прикрывал его, как мог, и защищал от суровых наказаний; он заранее мне доверял, не скрывал своих шалостей, уверенный, что я его не предам, но я также не потакал ему, не раз резко говорил правду, упрекал, когда был должен, и за это он не злился на меня.

Как, в частности, королевич Казимир выбрал себе союзником и для молитв, и для всевозможных забав, и для благочестивых разговоров Конарского, как чуть позже (о чём я расскажу), Александр облюбовал себе маленького Эразма Цёлка благодаря его песням, так Ольбрахт присвоил себе меня. Во всём мною пользовался. В конце концов я должен был дать торжественное слово, что не оставлю его ради другого, за что он обещал мне золотые горы.

Едва отправили Владислава в Прагу, когда король решил его младшего и совсем неспособного к военным экспедициям брата Казимира с отрядом в двенадцать тысяч человек отправить в Венгрию.

Этому мероприятию даже среди самых послушных слуг короля было много противников. Предвидели то (что осуществилось), что против Казимира выступит превышающая сила, а на помощь тех, кто обещал прибыть на подмогу, он рассчитывать не сможет.

Он сам же не только не желал этого, но отказывался у королевы, у короля, целуя руки матери и умоляя, чтобы из-за него люди не проливали кровь, потому что он никакой, кроме небесной, короны не желает.

Это не помогло, потому что король требовал от ребёнка послушания. Тринадцатилетний подросток был только хоруговью, настоящими же главнокомандующими похода были подобраны мужи, известные военным духом, мужеством и энергией.

Король выбрал их независимо от того, к какому лагерю принадлежали, даже среди своих противников, и никому не отказал. Дзержек из Рытвиан, воевода и староста Сандомирский, тот самый, из-за которого Лутек из Бжезия жизни лишился, Ян из Тарнова, каштелян Войницкий, Станислав Вотрубка из Стрелец, Станислав Шидловецкий, маршалек двора и охмистр, и многие другие ехали с королевичем в эту несчастную экспедицию. Магистр Ян из Лотышина был добавлен как духовный и канцлер. Из рыцарей Спытек из Мелштына, Ежи из Олесницы, Ян из Чижова вели отряды. Но это войско, хоть для глаз его было достаточно, а между ними красиво выделялись лучшие полки, в значительной части было наскоро собранной дружиной. Среди неё грязных и оборванных татар насчитывалась тысяча голов, которые были хороши только для грабежа и для поднятия шума во время столкновении.

Заранее пророчили, особенно те, кто помнил Варненчка, что Казимиру не повезёт. Король же имел какую-то дерзкую веру в свою удачу, которую поднимал выбор Владислава. Он рассчитывал, может, также и на то, что брат, утвердившись на троне, поддержит Казимира, лишь бы хоть часть страны мог удержать.

Обещали сдавать замки.

Добавляя мужество и желание сыну, сам король уже осенью, когда собирались наёмники, проводил его в Новый Сонч. Но надежды были коротки и скоро пришло разочарование от этих обещаний венгров, которые вовсе исполнять их не думали.

Едва королевич вступил в страну, которая должна была открыть ему ворота, когда выявилось предательство. Неприятель появился, друзей вовсе не было. Наёмные немцы, которые ожидали добычи, а не кровавой войны, первыми покинули ряды; некоторые польские отряды, видя свою погибель, пошли по их примеру.

В начале королевич заперся в Нитре, но и там нужно было ожидать осады, поэтому он должен был бежать в сумерках, оставляя там с четырьмя тысячами Павла Ясеньского, мужественного и опытного командира.

По дороге в Илаву напали венгры, обоз королевича и шестьдесят его телег отрезали и увели. В военном совете мнения разделились. Самые лучшие рыцари хотели держаться и сражаться; Тарновский, Ватрубка, Шидловецкий, Мелштынский считали для себя позором уходить, но остальные настаивали на том, что дорогую жизнь королевича следовало спасти. Объявили возвращение.

Это возвращение в Краков с такими потерями и унижением, в котором обвиняли часть рыцарства, было грустным. Казимир сам в этом мало чего решал, не хотел войны, но выдержал бы её, если бы не боязливые советники. Хорошо или плохо вышло, один Бог знает.

Король был этим сильно удручён, но не показывал этого.

Казимир прибыл тихо, опасаясь гнева отца, рассчитывая на мать, не смея объяснять, думая, что получит суровый выговор, но король принял его нежно, с утешением, без запоздалых сетований на то, что случилось.

С Венгрией он решил войти в соглашение; трудности военной экспедиции, для которых нужны были значительные силы, только теперь чувствовались. Взять её на плечи король не мог, и поэтому вёл себя равнодушно, всё откладывая на будущее.

Это испытание с молодым королевичем было для него решающим; родители убедились, что он был рождён совсем не для завоевывания государств. Рыцарская слава, господство его ничуть не привлекали. Он возвращался уставший, грустный и измученный, и к нему не вернулось обычное его настроение и спокойствие, пока снова с Конарским не помолился в кафедральном соборе, в часовне и в собственной комнатке, в которой был аналой для молитв вместо алтарика.

Его здоровье тоже велело его щадить. Его кожа была белой и нежной кожей, как у девушки, даже слишком свежий и живой румянец украшал это лицо, глаза были полны огня и жизни, но сил имел немного, уставал быстро, в то время у него было учащённое дыхание, по ночам его мучил кашель.

Беспокойная мать приписывала это продвинутым до преувеличения религиозным практикам, из-за которых вставал по ночам, чтобы прочитать некоторые молитвы, долго бодрствовал, подвергал себя очень строгим постам и утомлял себя тем, что стоял на коленях. Однако от этого воздержать его было невозможно, и даже любимый Канарский, через которого этот запал старались укротить, не мог его остудить.

Кажется, что король с этого похода не много рассчитывал на Казимира как на вероятного своего преемника; глаза его обращались на Ольбрахта, на Александра, наконец на Сигизмунда, потому что последний был бесповоротно предназначен для духовного сана.

Отец не скрывал того, что надеялся наделить его епископством Краковским и архиепископством Гнезненским, что, вместе взятое, педставляло княжескую дотацию.

Александр, который подрастал, был глуп, молчалив, но, как они все, мягкий, щедрый, добрый.

Именно тогда, когда ксендз Длугош находился ещё в Праге, последовало объявление о прибытии в Краков Каллимаха. Судьбы или люди так умело располагались в его пользу — не знаю, но определённо, что лучше не могло для него сложиться.

Королева была самым выгодным образом предупреждена, королю нужен был учитель. Прославляли разум и знание политики итальянца, а тут как раз потеря Лютека из Бжезия предоставляла опустевшее после него место в Совете. Двоим королевичам, не считая уже Казимира, нужен был муж с европейским образованием. Поэтому ожидали Каллимаха с горячим любопытством.

В таких случаях чаще всего получается, что преувеличенные надежды разочаровывают; в этот раз, однако, стало совсем наоборот — итальянец превзошёл ожидания.

Он знал, что с первого выступления, ослепления, с впечатления, какое человек сначала произведёт, зависит многое. Всё было направлено к той цели, чтобы понравиться.

Говорили, что из своих скитаний по свету на покаянии сперва к своей подруге, потом к архиепископу Грегору итальянец прибыл очень бедным. Однако во время пребывания во Львове он так сумел воспользоваться милостью приятеля, так оказался достойным того, чтобы пански и изысканно выступить, что Грегор постарался о том, чтобы он приехал в Краков уже как человек богатый, которому всего хватало. Готовый двор для него представляли уже ожидающие его итальянцы, о которых я упомянал.

Но нужно также признать, что Каллимах действительно заслуживал того, что нигде в толпе не затерялся. Хотя не первой молодости, но с очень красивым лицом и фигурой, весьма гладкого уклада, ловкий, быстрый, красноречивый, умеющий к каждому подстроиться и понравиться, он имел всё, чем очаровывают людей.

Направляясь в замок со свитой своих приятелей, которыми предводительствовал, итальянец, королевский секретарь, казался как бы большим иностранным паном, желающим оказать честь королю. Он надел изысканные и так подобранные к своему лицу и фигуре одежды, что художник Великий, который видел его проходящим, сказал, что он был только для рисования.

У него был чудесный и панский облик, что-то в нём было неординарное, и хотя в нём пробивались гордость и насмешка, он умел так вести себя, что не поразил, не оскорбил никого.

Он обладал большой силой над собой, как я понял это позже, потому что, узнав скоро, чего стоили далеко стоявшие друг от друга люди, он никогда ими не пренебрегал, уважая самолюбие каждого как самую слабую человеческую сторону. Правда, что потом не раз в стороне он безжалостно высмеивал тех, которым могло показаться, что любил их и высоко ценил.

Выход его на двор был таким прекрасным и умным, что сразу схватил всех за сердце.

Королеве он выразил своё восхищение её красивыми, королевского облика детьми, перед королём унижался, прославляя его разум и труды правления, о которых был отлично осведомлён Грегором из Санока, особенно он делал акцент на великую победу, одержанную над апостольской столицей, которой, он знал точно, сам Казимир придавал большое значение.

Сразу того же дня после латыни, обменявшись несколькими словами с молодыми Казимиром и Ольбрахтом, он был восхищён их удачным образованием.

Королева служила переводчиком, потому что Казимир, наш пан, по-латыни мало что знал, а по-итальянски совсем ничего; Каллимах же по-польски говорить не решался, едва начиная осваиваться с этим языком, которого и позже не выучил.

С этого первого выступления уже можно было заключить, какое Каллимах займёт тут место, будет ли принят к королевичам или в королевскую канцелярию.

Всё в нём объявляло большого пана, хоть был худым слугой. Но королю как раз такой человек для римских дел и для заграничных отношений казался неоценимым.

Итальянец ловко воспользовался первыми днями, когда, бывая на дворе, через королеву внушил Казимиру, что излишние свободы рыцарей и шляхты он обязательно должен пресечь. Король чувствовал в этом необходимость, а в правительстве, что его окружало, он находил отвращение и страх к предпринимаемым для этого шагам. Поэтому Каллимах ему казался очень полезным для этого.

Из королевичей мой Ольбрахт самый первый к нему привязался, также заполучил он и молчаливого Александра, только Казимир не стремился к нему. Он сразу совершенно иначе, чем ксендз Длугош, начал вести себя с мальчиками, больше по умыслу королевы, будучи противником излишней суровости, придавая значение образованию, элегантности и обычаю.

Длугош укорял пристрастие к нарядам, причёсыванию волос и изысканности; Каллимах их хвалил, а на себе показывал пример, что без этого обойтись нельзя.

Через несколько дней по его пребытии уже не подлежало сомнению, что Каллимах возьмёт в свои руки воспитание королевичей и останется при дворе.

Как иностранец он не мог быть допущен к высоким должностям, но за ними при королевской особе оставалось много дел, потихоньку.

Какая была там система, никто об этом не знал, но с первого появления Каллимаха было видно, к какому положению он стремился. Личный двор, службу, коней — он сразу всё начал обдумывать.

В первые дни, будучи занятым около моей матери и её переселения из монастыря в дом под золотым колоколом, я только издалека на это всё смотрел.

Однако я видел, что как с одной стороны итальянцу определённо везёт, так и то, что приобретает себе много недругов.

Так же как с двором и королевством, итальянец умел обходиться с панами коллегиатами и Академией. Рекомендованный Грегорием из Санока, он имел уже за собой его мнение большого веса, но постарался о том, чтобы его приветствовали голосом восхищения, сначала поднимая Краковскую академию и прославляя то, что она делала во время соборов, и как выгодно миру дала узнать о себе. Панам коллегиатам, их трудам он воздал дань уважения от имени иностранцев, отдалённого мира, классической земли, источника наук и образования.

Наконец он ослепил и затмил там всех своей латынью, которою так владел, как, возможно, никто из современиков, с лёгкостью, изысканностью, со знанием человека, который кормился ею с детства.

В этой латыни, нужно признать, никто бы с ним тут не сравнился, за исключением, может, одного только приятеля его, Грегора. Отношения Каллимаха со всеми славными мужами в Европе, различная корреспонденция с ними также высоко его поднимали. Он умел постоянно об этом напоминать, так что каждое его слово расходилось громко и широко, имело великую силу, по причине которой он сам становился силачом. Это нельзя было отрицать.

Поскольку такой великий пан не мог ежедневно присматривать за королевичами, а был только их учителем, Шидловецкий остался охмистром, меня с места не сдвинули, а так как я кое-что знал по-итальянски, выпало так, что я был по должности переводчиком Каллимаха, что меня с ним сблизило.

Каким он мне показался после нашего ксендза Длугоша, мне трудно определить. Более быстрый умом, более учёный в латинских делах, он не имел его суровости, был непостоянным и непомерно легкомысленным. Особенно в религиозных принципах он другим и себе делал чрезмерную поблажку; казалось, не много придаёт значения тому, что ксендз Длугош неприкосновенно уважал.

В самом начале, когда королевичи декламировали перед ним речи, какие им вкладывали в уста, и латинские орации, которые мы считали образцом языка, Каллимах начал строить на них гримасу и нетерпеливо поправлял их латынь, утверждая, что в ней отсутствовала вся прелесть.

Если это дошло до нашего ксендза Длугоша, он, наверное, заболел.

Свободное время, которым он располагал, бывший учитель проводил на молитве, либо был погружён в свои хроники; Каллимах же так любил весёлую жизнь, пиры, беседы, что готов был проводить за ними дни и ночи.

Он был очень приятным товарищем, хотя даже и там, где находилось довольно много лиц, он везде и всегда умел быть в центре внимания, и так складывалось, что на него были обращены глаза всех. Но также никто не был более учёным, более остроумным, более сообразительным, а в диспутах более ловким, чем он, и победа всегда оставалсь за ним.

В постоянном страхе, как бы этот счастливый оборот в жизни Навойовой не был чем-нибудь прерван, я не успокоился, пока не увидел её в новой каменице со своим маленьким двором.

Я был деятелен и помогал ей в этом, насколько только мои обязанности в замке позволяли.

Я размышлял над тем, как сделать её жизнь как можно более сносной. Поскольку теперь она была набожной и большую часть дня проводила на молитвах, я устроил при спальне домашнюю часовню, для которой у Яна Великого на собственные деньги купил образ Скорбящей Богоматери, полагая, что её вид усладит также страдание бедной женщины.

Слизиак, который был свидетелем, как я бегал и суетился по домашним делам, мог за меня дать свидетельство, хотя речь для меня была не о благодарности матери, а об удовлетворении потребностей собственного сердца.

Наконец я дождался того, что, обильно одарив монастырь, одного дня Навойова переехала в каменицу, где я застал её вечером перед образом молящуюся и заплаканную.

Я решил посвящать ей все свободные часы. Она была одинока, кормилась молитвами, избегала людей. Таким образом, я думал, что, принося ей и читая благочестивые книги, лучше поспособствую успокоению её души.

Я делал что мог, потому что в то время польских книг, за некоторым исключением, не было; поэтому те, какие у меня были на латыни, заранее приготавливая и записывая буквы, пытался ей перевести.

Часто эта работа была для меня трудна, для неё я должен был пользоваться и чужими советами, но она стократно отблагодарила меня тем, что делала мою мать гораздо более счастливой в её боли, что оторвала её от собственной судьбы и заняла ум.

Забота, какую я ей оказывал, также смягчила долго замкнутое сердце. Слизиак рассказал мне, что, когда я не приходил к ней в обычное время, она беспокоилась, плакала, посылала ко мне и боялась, как бы я её не оставил.

Она была ко мне так снисходительна, что позволяла мне рассказывать о дворе, об особах, ей неприятных, обо всём. Порой на её бледном лице выступал румянец, но затем сдерживала себя.

Не сменив цистерцианского одеяния, она ходила в рясе св. Франциска, но я упросил её, чтобы старое и изношенное, которое надела из смирения, сменила на более новое и удобное. Её в городе уже начали узнавать под именем Тенчинской кающейся.

Возможно, её родня не очень хорошо смотрела на эти постановления, но были причины, из-за которых она должна была быть послушной.

Предназначенные для меня комнаты внизу хотя и назывались моими, но я мало когда в них отдыхал и заглядывал. Всё-таки мать требовала от меня, чтобы я в них иногда скромно принимал приятелей; действительно, Задору, Мариана и несколько других более спокойных я угостил там пару раз, не допуская шума, который для Навойовой был невыносим.

Король, который всё знал, потому что ему о его слугах доносили специально, должно быть, был уже осведомлён и о моём приключении, но мне о нём не напомнил ни словом.

По прибытии Каллимаха, когда меня позвали к королю в качестве переводчика, а мне с лёгкостью это давалось, Казимир улыбнулся и хлопнул меня по плчечу.

Он сказал коротко, как обычно:

— Я доволен тобой.

На другой день, когда после ухода итальянца я остался, он спросил меня вдруг:

— Как он тебе после ксендза Яна нравится?

Не знаю, откуда у меня взялась эта смелость, что я ответил ему:

— Наимилостивейший пане, после горького лекарства уста рады мёду, но горечь полезна для здоровья.

— Да, — рассмеялся король, — только и о том нужно знать, что доктора и мёдом лечат.

Король всё больше склонялся к итальянцу, потому что так же, как он, говорил и думал обо всех делах королевства и сильно настаивал на укреплении панской власти.

Это предали огласке. Кружок королевских приятелей, такие люди, как Остророг и другие урядники, стоявшие у панского бока, которые знали, что он претерпел от заговоров против него, потакали Каллимаху, но были и такие, которые, разнося о том слухи, влиятельных и духовенство наполняли новым страхом.

Вся ловкость итальянца уже не могла помочь тому, чтобы, угождая королю, приобрести себе милость у рыцарства и влиятельных.

Недоверчиво и грозно начали на него отовсюду поглядывать, так что постепенно он должен был замкнуться в тесном кругу своих итальянцев, немногих учёных коллегиатов и королевских придворных.

Несомненно, что, если бы захотел, с таким предивным умением властвовать над людьми и привлекать их на свою сторону, он легко бы приобрёл приятелей везде, но должен был выбирать. Поэтому встал с королём против панов.

От Слизика и других мы узнали, что делалось в этом лагере, который не доверял королю и подозревал его в каких-то намерениях против привилегий рыцарства. Там итальянца не только считали самым опасным советчиком при короле, но воспитанием королевичей могущего повлиять на будущее.

Боялись этого, и не без причины.

Итальянец в самом деле кормил молодых панов рассказами из своей итальянской истории, как там стоявшие во главе республик могли их обратить в подчинённые себе государства, как рубили головы вельможам, сажали их в темницу, пользовались разногласием и увеличивали свою власть.

Особенно любопытен до этих историй был Ольбрахт; он любил их слушать, аплодировал, радовался, когда Каллимах ему их рассказывал.

У него часто вырывалось, что и отец должен был так же хозяйничать у себя дома, и что, если бы в его руках была власть, сумел бы укротить непослушных и упрямых.

Никогда подобных поучений королевичи не слышали из уст ксендза Длугоша, который настаивал на том, что давший клятву правитель должен уважать местные законы и с ними смириться, потому что они обязывают подданных равно, как и короля.

Из уст Каллимаха слышали насмешки над теми, кто не воспользовался возможностью и смешной добросовестностью дал себя связать.

На молодого Казимира итальянец не мог иметь никакого влияния и, быстро это сообразив, напрасно над этим не утруждал себя. Не желая портить с ним отношения, он восхвалял его набожность, рассказывал ему о святынях, реликвиях и костёлах Рима. Впрочем, он предоставил его самому себе.

Сразу в первые годы он мне открыл, что Казимиру Благочестивому, как он его называл, долгую жизнь не пророчит.

Я очень испугался этого пророчества, потому что мы все его любили, и не было в то время человека, который бы не почитал его как благословенного, несмотря на молодые годы.

Тогда я побежал к моему старому знакомому, Гаскевичу, спросить его мнение, и если была опасность, почему не пытались её отвратить.

Доктор отрицал болезнь.

— Он вырастет из того, — сказал он. — Что итальянец плетёт? Здоровый, румяный, только что с этим Канарским богослужением замучит себя. Этого бы им не нужно позволять. По ночам стоит на холоде на коленях и поёт песни, без меры поститься. Я ходил с этим к королеве, но она не хотела сдержать ребёнка от этой набожности, была ей рада и гордилась.

Зато моим Ольбрахтом Каллимах был очень доволен и от него обещал себе всё, когда тот вступит на трон. Поскольку он рассчитывал на то, что его ждёт корона.

В то время, когда Александр также уже подрастал, завязалась та сильная привязанность между ним и Эразмом Цёлком, сапожником, о котором я уже говорил; а произошло это случайно.

С Каллимахом на двор подул как бы иной ветер, прежняя суровость и отвращение ко всяким легкомысленным развлечениям сменились поиском их, для развлечения молодёжи. Ибо Каллимах утверждал, что веселье является здоровым и необходимым.

По мнению итальянца, музыка смягчала дикие умы, делала привычки более гладкими, развивала молодых. Таким образом, для младших, причём и старшие забавлялись, к королеве часто приглашали певцов и цитаристов.

Однажды вечером кто-то начал рассказывать о чудесном мальчике Цёлке, так что все с любопытством слушали. Королева приказала привести его.

Это была честь для старого Цёлка, который никогда её не мог ожидать для себя и сына.

Боялись, что Эразм от страха перед королевой и двором не будет так стараться, как обычно, но опасение было напрасным, потому что самонадеянный и чрезмерно смелый мальчик, которого нарядили во всё лучшее, совсем никого не боялся. Подведённый к королеве, когда ему велели петь, он так это делал, как будто в шинке у матери стоял перед обычными гостями. Эта смелость и бесстрашие подростка очень понравились, а голос у него был чрезвычайно красивый и он пел такие песни, которые странно звучали в его устах, потому что не согласовались с возрастом.

Умом, ответами, всем обхождением он также восхитил королеву, двор, а особенно молодого Александра. Королевич постоянно ходил за ним, присматривался, улыбался ему, а когда Цёлка ушёл, он то и дело о нём спрашивал.

Шидловецкий не видел ничего плохого, хотя ребёнок был мещанский, в том, чтобы допускать его играть с королевичем. Каллимах не был против.

Таким образом наш молчаливый Александр привык к разговорчивому и живому Цёлку. Думали, что он немного разбудит заторможенный ум королевича; Александр, однако, остался, каким был, и только у Цёлка при нём, от гордости, что он был нужен на Вавеле, выросла спесь и появилась надежда на большую судьбу. Но мальчик был действительно для неё создан, хоть вышел из гмина, и имел такие большие способности, что уже в то время из разговоров он хватал и усваивал больше, чем другие учаться из книг.

Каллимах, видя незаурядные способности, настаивал на том, чтобы дать мальчику лучшее образование и сделать из него необыкновенного слугу. По милости королевича Александра и король начал думать о судьбе Цёлка, и велел ему назначить плату для школы.

Я не потерял милости у моего Ольбрахта, но теперь при Каллимахе не был тем, чем раньше. Во мне всегда жил более несмелый дух Длугоша, когда итальянец растворял более широкие поля молодому уму.

Ольбрахту хватало остроумия и лёгкости понятия, но кровь в нём очень рано начала играть и отрывала его от учёбы.

Он любил слушать, кормиться живым словом, но искать в книжках, рыться в них — выводило его из себя. Из бесед с Каллимахом он вскоре приобрёл такой опыт в латинском языке и так легко и изысканно им пользовался, что всех удивлял.

Он также хорошо говорил и на других языках, но латинским гордился. Никто из королевичей так им не владел, как он, что также Каллимаха к нему привязывало. Он пророчил ему прекрасную судьбу.

Когда это происходило, а итальянец всё сильней утверждался на дворе, так что без него там уже обойтись не могли, таким стал нужным, особенно королю, в том же отношении росла к нему ненависть.

Обвиняли его в том, как говорилось выше, что давал королю советы, губительные для рыцарства, а притом он не распоряжаться его жизнью. Мало того, что сочинял любовные стихи по примеру Горация и Овидия, которых любил, что писал и такие, которые вызывали на лице румянец, но также и лишь бы какого женского общества не избегал, а в Кракове это утаиться не могло. Учителю королевских детей это не очень подобало, но к итальянцу относились снисходительно. В его доме иногда по ночам пировали, слишком шумно и свободно.

Это объяснялось будто бы иностранным обычаем и даже у некоторых считалось более высоким уровнем культуры, который сходил за нечто высшее, чем польская излишняя строгость и пылкая суровость.

На самом деле это очень противоречило стоящему рядом благочестию таких современников, как ксендз Ян Кант, Владислав из Гелниова, Святослав, Казимирчик, Гедроиц и многих иных; неизвестно, как было согласовать тут разнузданность, там жестокость по отношению к себе, но вскоре этих святых и благословенных не стало.

И подобные им в мои времена не вернулись на эту землю, и один Бог знает, увидит ли она их когда-нибудь.

Каллимаховы привычки первое время не были такими явными, чтобы кого-то возмущать. Закрывались итальянцы в своём кругу с ними.

Однако в обхождении, в разговорах, в каждой минуте нам, не привыкшим, чувствовалось, что это были люди совсем иного рода и народа, иных привычек, хоть одной веры с нами.

В этих религиозных делах они и мы даже по-разному общались с Богом, иначе молились. Мы со смирением и почтением, с тревогой шли в костёл, итальянцы — весело и вовсе не настраивая духа на богослужение. Посреди него прервать себя смешком, бормотанием, рассеянностью было для них обычным делом.

Сам же Каллимах, хотя костёла не сторонился, но как бы по обязанности и принуждению его посещал, а сердце к молитве не склонял.

Во всём он с такой же радостью показывал своё превосходство и некоторое пренебрежение, может, думая, что от этого в людском мнении станет выше.

Высоко уважая его разум и качества, не могу сказать, чтобы я любил его, всё-таки, может быть, я несправедлив на его счёт.

Многие роптали, как я, на итальянца, но большинство он ослепил и восхитил. Я говорил уже, что у короля и королевы он был в милости; но его смелые планы остались в четырёх стенах темой для бесед, а до выполнения их никогда не дошло. Ждали светлой минуты, а та не наступала.

Эта часть моей жизни проходила однообразней и спокойней. Невзначай, хотя никакой речи о перемене моих обязанностей не было, я перешёл из службы молодых князей к Яну Ольбрахту. Тот меня выпросил к своей особе, о чём король знал, и с того времени я был свободнее, а во время учёбы, когда его забирал Каллимах, я мог сходить в город к матери и ухаживать за ней.

Я никогда не смел напоминать ей о Лухне, но имел какую-то надежду, что если раньше она была при ней, захочет, чтобы и сейчас она была с ней, потому что матери также был нужен женский двор и служба. Говорить об этом, чтобы не навлечь подозрение на нас обоих, я не мог. Использовать Слизиака, хоть теперь мы жили с ним в согласии, я как-то гнушался.

Я положился на Божественное Провидение, на которое с некоторого времени привык всё возлагать, повторяя: Да будет воля Твоя!

Дорогой магистр Ян Кант научил меня тому, что собственная воля чаще всего ведёт на ложные дороги. Глядя на него, я хотел набраться того спокойствия духа, безмятежности и равновесия ума в доброй или злой доле, какие у него были. Но кто мог бы сравниться с таким примером?

Обо всём, что меня касалось, король, хотя этого по себе не давал, может, узнать, казалось, был осведомлён, даже о моём частом посещении Навойовой и её отношении со мной.

Когда Каллимах уже хорошо прижился в Кракове, захватил воспитание ребят и почти каждый день был вызываем к королю, у которого просиживал часами, когда собирался совет, разошлось это скоро по людям и старые паны, недовольные Казимиром, начали с акцентом поговаривать, что он взял учителя не для детей, а для себя.

Кто тайные разговоры и советы итальянца передавал и выносил из замка, это узнать было трудно; однако определённо то, что много о них говорили и, кажется, не из пальца высосав.

Каллимах, как в религиозных вещах, так и в светских делах, был тем же. С Господом Богом был запанибрата, а с тем, что у нас уважалось как закон и считалось неприкосновенным, он советовал рассправиться силой.

Я сам слышал, как он дома, в обществе своих итальянцев повторял:

— В этом королевстве, таком, какое оно есть сегодня, с привилегиями влиятельных, рыцарства и духовенства, править и ничего начинать нельзя. Это машина пуста, король должен её переделать, если хочет чего-то добиться. Каждый мизерный грош он должен выпрашивать и созывать съезды, на них слушать, как ему под нос бурчат, отказывают в деньгах и жадничают, часто угрожают и ругают. Однажды должны положить этому конец, обезглавив самых упорных.

Когда такие слова повторяли по свету, легко догадаться, какое возмущение они вызывали в тех людях, отцы которых разорвали саблями пергамент перед Ягайллой, когда он не хотел подтвердить обещанных им прав.

Вся неприязнь от короля перешла к итальянцу. Стали ему громко угрожать, но и то должны были ему признать, что был отважен. Он смеялся над угрозами. Притом он знал наш поспешный, а нескорый до дела народ, разве что когда от великой горячности язык затронул саблю.

Каллимахом теперь прислуживались почти все. Помимо того, что имел воспитание королевичей на плечах и им распоряжался, как хотел, в канцелярии все римские дела и заграничные связи с иностранными монархами шли через его руки.

Он исправлял латинский язык в письмах, диктовал и содержание, внушая королю, что он сильный, должен таким быть и ни одному из монархов не уступает, поэтому должен давать им это чувствовать. Согласно его мнению, только более сильной власти в доме короля не хватает, чтобы о ней и за границей дал знать.

Король охотно это слушал, но не было возможным, чтобы что-то могло родиться из бесед.

Жизнь у итальянца проходила так счастливо, что действительно Польшу мог назвать второй своей родиной. Он также совсем не думал её покидать и променять на другую.

На следующий год, когда его тут уже все видели вполне привыкшим, я первый раз из уст итальянца услышал имя той дамы, у которой он гостил на Покуте, и меня поразило то, что он называл её Светохной, именно так, как звали ту родственницу Лухны.

Воспевал он её в своих песнях под именем Фани, потому что она первая предложила ему гостеприимство, когда он прибыл бедным из Венгрии, и полюбила его.

Теперь, однако, по прошествии нескольких лет он, смеясь, рассказал, что хотя сохранил к ней благодарность, другого чувства ему трудно было бы из груди добыть и оживить умершую к ней любовь.

С обычной для него безусловной откровенностью он говорил о том перед приятелями, не обращая внимания на моё присутствие:

— Заметьте, мои милые, — прибавил он, — в каком положении я буду, когда эта Светохна, как объявляет, прибудет в Краков, чтобы навестить меня. Tempora mutantur! Женщина постарела… я остыл, но справедливо, чтобы я за гостеприимство расплатился… и сегодня, приплыв в порт, я благодарен за приют, данный потерпевшему кораблекрушение.

Я ещё не предполагал, что эти две Светохны могут быть одной, когда вскоре, зайдя к матери, узнал от Слизиака, что у неё неприятный гость: прибывшая далёкая родственница Светохна, которая некогда ей служила, но из-за легкомысленных привычек та вынести её не может.

Я сам не знал, должен ли воздержаться от посещения матери, оставив её одну со Светохной, или идти туда, чтобы сократить неприятное общение с ней один на один, когда служанка Новойовой пришла мне объявить, чтобы я шёл к госпоже.

Никогда я не любил Светохны по причине её крашенного лица, моложавости, болтливости и фальши; я помнил ей то, что предложила себя для того, чтобы завести меня в засаду, да и отвращение к ней Лухны моему способствовало.

Однако я шёл, готовый всегда исполнить приказание матери.

Я нашёл Светохну ужасающе постаревшей, но ещё более страшно, чем когда-либо, накрашенной, смешно наряженной, с волосами, причёсанными, как у молодой, и голосом, выражающим сильную радость.

Она сидела напротив Навойовой, которая в своей монашеской одежде, с чётками в руке, хмурая, казалось, с отвращением слушает её щебетание.

Когда я входил, Светохна, улыбаясь, повернулась ко мне и фамильярным кивком головы поздоровалась со мной.

— Значит, как я погляжу, всё окончилось счастливо! — воскликнула она. — Только это облачение и покаяние излишние! Господь Бог уже обо всём забыл.

Измерив меня с ног до головы смелым взглядом, она прибавила:

— Сказать по правде, ты вырос красивым мужчиной и прекрасно выглядишь. А что же, — рассмеялась она, — о Лухне забыл?

Я сильно зарумянился, потому что мать устремила на меня глаза.

— Не забыл, — сказал я, не желая лгать, — но…

— Что в глазах, то в голове! Так люди говорят! — добавила Светохна.

— Найдёт он себе, когда придёт время, подходящую пару, — прервала живо мать. — Моя задача — найти ему её и доставить. Не хочу, чтобы он скоро женился, потому что я ревнива. Он бы привязался к жене, а обо мне забыл. Также служба, в которой он остаётся, не позволяет ему жениться.

Я промолчал, затем Светохна повернулась ко мне.

— Но! Вы ведь были или остаётесь ещё при королевичах… знаете, наверное, Каллимаха?

Не знаю, хотела ли она покраснеть, говоря это, потому что белила не позволяли разглядеть румянца, но сделала минку девушки, которая стесняется. Меня это сильно поразило.

— Я каждый день его вижу и имею счастье с ним общаться, и служить ему переводчиком, — сказал я.

— А, таких людей земля наша не рождает! — начала она с пылом. — Под счастливым небом приходят они на свет. Как же его можно даже сравнить с теми нашими грубыми мужчинами, которые ни деликатных чувств, ни обычаев не знают и в крови не имеют. В самом деле, лучшего учителя король своим сыновьям выбрать не мог, — продолжала она с пылом дальше. — Он сам выглядит как королевич!

Мы молча слушали эти дифирамбы. Я не отвечал на них, и только через мгновение спросил, откуда она его знала.

Она явно забеспокоилась и, пощипывая платочек, который она держала на коленях, сказала, не подняв глаз:

— О, это долгая и интересная история! Тогда, пребывая в Покуте, я имела счастье принимать его как гостя. Он был тогда несчастным, чужим, ограбленным в Венгрии. Возможно, ему угрожали тем, что его хотели выдать папе, который наступил ему на горло; поэтому он спрятался под крылья нашего пана. Забрал его потом у меня ксендз-архиепископ, но теперь всё-таки люди о нём узнали. Не правда ли? Король его, возможно, канцлером сделает.

— Не думаю, — отвечал я холодно, — потому что иностранец не может занимать этой должности.

Видя сильное утомление на лице матери, я уже не отвечал, не желая продолжать разговора. Светохна, казалось, собиралась ответить. Она обратилась ко мне только с вопросами: «Где жил Каллимах?», «Вместе ли с королевичами?» и «Когда бывал дома?»

Я отвечал двусмысленно, что дома его всегда было трудно застать, потому что больше он просиживал в замке при короле, а когда возвращался, тогда его всегда ждало множество людей и всегда окружала толпа.

Она сделала гримасу на это. Свидание всё-таки закончилось, но объявлением, что Светохна хотела снять себе тут дом и на какое-то время остаться в Кракове. Мне легко было догадаться, что делала она это ради Каллимаха, который гостье, должно быть, был не очень рад.

Все уже знали о его новых романах в городе, потому что без этих он жить не мог, утверждая, что поэта могла вдохновить только женщина.

Вечером по поручению короля я должен был идти к итальянцу; я застал его с другом Бонфили, но пасмурным и печальным.

Он не заметил меня, когда я входил, а, увидев потом, не обращая внимания, закончил начатый рассказ приятелю.

— Чёрт возьми! Бабу мне сюда лихо принесло! Она ужасно постарела и стала смешной, желая прикинуться скромной девочкой. Естественно, её любовь настолько возросла, насколько моя остыла. Не могу от неё избавиться, а жизнь мне отравляет!

Он зачитал острый вирш Ювенала, добавил другой, Горация, и только тогда повернулся ко мне.

И, словно что-то припомнил, спросил:

— Ni fallor! Она мне о вас вспоминала? Вы ведь знаете пани Светохну?

— Больше она меня, чем я её, — сказал я холодно. — Я никогда не видел её тут в Кракове.

— Это правда? Говорит, что она родственница Тенчинских.

— И должна ею быть, — ответил я, — но у нас все, кто является шляхтой, друг с другом связаны.

На этом разговор окончился.

Прибытие Светохны в Краков имело гораздо большее влияние на судьбу Каллимаха, чем он и кто-либо мог предвидеть.

В последующие дни я видел его обеспокоенным и постоянно отправляющим послов Светохны под разными предлогами с тем, что показаться не мог. Окончилось это, по-видимому, трагично, так как Светохна проведала о той, кто забрала сердце её итальянца.

Как они с ним поговорили, не знаю, должно быть, дошли до серьёзного столкновения, потому что от матери я узнал, что Светохна объявила войну Каллимаху.

Потом я нашёл её надувшейся у Навойовой. Увидев меня, она с акцентом сказала:

— Что же там на дворе слышно? Говорят, что Каллимах женится! Поздравляю ту, которая его возьмёт себе. Дьяволы они, эти шуты итальянцы, соблазнить и обмануть женщину, подольститься — для них ничто. То же самое ждёт и нашего короля, которого он предаст. Итальянцы славятся тем, что хитрецы… и бессовестные лгуны.

Я не мог сдержаться от того, чтобы не напомнить ей, что она недавно превозносила Каллимаха до небес.

Она разгневалась на меня за это воспоминание не впору.

— Вы не смогли понять то, — сказала она, — как я это говорила! Он плохой человек, плохой, я всегда это утверждала, но мы не дадим ему тут долго гостить на погибель нашего королевства, которое он своими советами хочет подкопать. Тут его уже узнали люди и готовят для него сюрприз. Не уйдёт отсюда целым. Король своей силой не сможет его заслонить.

С великой резкостью выговорив это, она вдруг замолчала, зайдя слишком далеко.

— Не знаю, — сказал я, — чем и перед кем он провинился, чтобы его преследовать и хотели ему отомстить. Он держится только с королём, с несколькими учёными и с паном из Рытвиан, у него много друзей, о противниках не слышно.

— Ты слепой молокосос, — воскликнула она резко, не в состоянии уже себя сдерживать. — Все знают, какие он даёт советы королю, что угрожает панам, рыцарству и их привилегиям; и хочет ввести итальянское правительство, но не дождётся! Пойдёт со стыдом прочь таким же голым, как пришёл!

Я рассмеялся, специально ей противореча.

— Король этого не допустит, — сказал я.

— Увидите! — прервала она. — Увидите! Мы таких тиранов, как итальянцы, у себя не терпим.

Говоря это, она встала и, попрощавшись, быстро ушла.

То, что она говорила, пустым вовсе не было, потому что действительно ненависть к Каллимаху, провоцируемая с многих сторон, росла.

Когда ксендз Длугош прибыл из Праги обратно, спустя несколько дней я пошёл к нему, дабы поздороваться с моим старым благодетелем и магистром. Я нашёл его ещё более грустным, больше нахмуренным, чем обычно, тяжело вздыхающим.

— Значит, у вас итальянец? — сказал он мне, без обиняков приступая. — Человек гладкий, отличный латинист, приятный женщинам, опытный льстец для панов и единственный для совета. Вы рады ему? А мои ребята? Мои ребята?

Он вздохнул и заломил руки.

— Он отучит их от страха перед Богом и стыда, потому что сам их не имеет, — сказал он, — но гладкий, но красивый, в замковых комнатах умеет красиво себя поставить, язык опытный, ума много, только…

Он не докончил и, положив мне на плечи руки, сказал:

— Он всех вас уже поймал в свои сети?

— Отец, — отвечал я, — он великий волшебник, этого никто отрицать не может. Умы хватает, но не знаю, сумеет ли приобрести сердца.

— Мои ребята? Казимир? — спросил он.

— Вдали от него, — ответил я, — а Каллимах приобрести его не старается. Его защищает набожность. Хуже с моим Ольбрахтом, потому что этот полностью к нему прицепился и у губ его висит, слушая золотые и медовые слова, которыми тот его кормит.

— То же будет и с младшими. Такое, видно, было предназначение этого королевства и рода Ягеллонов, который, хоть многочисленный, не продержится долго, когда благословения Божьего иметь не будет. Говорят, что он и короля ввёл в заблуждение, склоняя к покушению на права духовенства и рыцарства. Этим его погубит. Если хотят править, должны уважать то, в чём поклялись их отцы и они.

Потом с нежностью он начал спрашивать о королевичах.

— Хотели меня задержать в Праге, — сказал он. — Я нашёл бы там на старость покой и хлеб, и уважение людей, но сюда меня тянули моя бурса, мои костёльчики и приходы, мои начатые постройки, моя хроника и реестры. Моё сердце осталось при Академии, когда я ехал в Прагу, и не за какие сокровища мира я бы там не остался. Мои кости хотят лечь здесь, а скоро, скоро им и мне отдыхать нужно. Я чувствую себя уставшим, дрожит перо в руке, мысли путаются. Столько осталось сделать, а времени так немного. При жизни хочу сдать наследство в такие руки, чтобы напрасно не пропало.

Потом он вернулся к Каллимаху.

— Ольбрахт будет удивлять латынью, — сказал он, — он несомненно получит пользу при таком магистре, но с ней вместе возьмёт от него — бальзам или яд?

Он воздел натруженные руки.

— Они учёные, люди красивых слов, но тянут соки из языческого мира, им живут и о Христе забывают. Гораций им милее, чем св. Хризостом, Вергилия предпочитают св. Августину, Сенеку — св. Павлу! Христианские писатели плохой латынью хорошо выражают мысли; они отличной латынью заражают нас легкомыслием.

Длугош сплюнул.

— Ваш Каллимах, учитель королевских детей, написал целую книгу любовных виршей, поэтому преждевренно научит их петь гимны телесным желаниям и любить их, quod Deus avertat!

Я слушал, не смея вставить слова, когда ксендз Длугош снова с какой-то болью вернулся к ребятам и начал жалеть их.

За неимением других тем, я утешал его, рассказывая о набожности Казимира, о смирении и резигнации, с какими он перенёс недавнее испытание, которому он был подвергнут, о его ангельской доброте.

— Ненасытная спесь и жажда власти! — забормотал каноник. — У них достаточно земли, Чехию получили без кровопролития, им ещё Венгрия нужна, ради которой мы уже потеряли того пан, того героя, может, даже больше достойного похвалы, чем они все.

— Отец мой, — осмелился я прервать, тронутый этим, — позвольте мне, как верному слуге моего пана, заступиться за него. Его героизм не так громок, но и он такой же мученик, как тот, и со вступления на трон не имел, может, ни одной спокойной и счастливой минуты, кроме тех, которые проводят со своей семьёй.

Какое-то время Длугош молчал.

— Он сам виноват, что ему не лучше. Он ищет борьбы, — сказал тот, — сделал себе врагов, а теперь, когда к нему прибыл советник, что не знает страны и хочет её переделать на чужеземный манер, может быть ещё хуже. Он сам виноват, пусть Бог будет к нему милосердным.

На этом наш разговор окончился.

Вскоре потом я узнал, что Светохна наняла дом и, несмотря на то, что начала с Каллимахом непримиримую войну, не думала удалиться из Кракова. Замышляла месть. А поскольку ей постоянно нужно было быть в курсе того, что делалось с её неверным любовником, она бросила взор на меня и начала приставать с постоянными вызовами к себе.

Сама женщина была мне отвратительна, а этот донос, которого она от меня требовала, был омерзителен и несносен. Поэтому я без обиняков ответил ей, что ни времени ходить к нему в гости не имею, ни желания.

Я уж предпочитал, чтобы она гневалась на меня и жаловалась матери, которая меня за это упрекнуть не могла.

Хитрая женщина предприняла иной способ. Встретив меня на улице, она подошла ко мне с обычной своей смелостью.

— Ты не любезен со мной? — воскликнула она насмешливо. — Не хочешь заглянуть к старой Светохне? Как хочешь, как хочешь! Но послушай, что я тебе скажу: не пройдёт и двадцати дней, а будешь стучать и просить, чтобы я впустила тебя к себе, а я закрою дверь перед твоим носом, помни!

Отвернулась и пошла. Я очень хорошо понял, какая у неё была мысль: что намеревалась привезти к себе Лухну. Сердце моё забилось. Уже не было помощи, чтобы вымолить прощение, я должен был предоставить это времени.

Когда это происходило, а я каждый день навещал мать, которая до сих пор проводила жизнь в одежде кающейся, излишне обратились на неё людские глаза и языки.

Урождённая Гастолдовна, сестра великорядцы в Киеве, она только что в это время из раздела имущества между семьёй получила значительные владения в Литве, которые ей отдал брат, как наследство после матери, и часть, принадлежащая ей по отцу.

Узнав об этом, Тенчинские начали навещать немного покинутую и кланяться ей. Говорили о её жизни, о прошлом, каким образом это относится ко меня, но, видно, много рассуждали.

Считали ли меня её сыном, или приёмным сиротой? Я не знал и никогда явно ни в каком родстве не признавался, называя скорее себя её слугой.

И о той большой собственности и о каком-то прошлом, и о связях, должно быть, много разговаривали и пробудили этим общий интерес, когда даже мой итальянец одного вечера неожидано начал меня спрашивать о вдове Новойовой, о которой объявляли, что она бездетная и пани княжеского сословия. Он обращался с этим ко мне самым неловким образом, потому что я как раз мог меньше всего поведать, отделываясь несколькими холодными словами.

Мне было в то время тридцать лет, а матери моей чуть больше сорока. Тяжёлая и горькая жизнь преждевременно её состарили, сделали её увядшей; но теперь, когда она вернула покой, изменила жизнь, да и само покаяние сделала более сносным, — здоровье к ней вернулось. Я с большой радостью видел, что на лице появился румянец, оно пополнело и словно некий отблеск молодости его прояснил. Я очень радовался в душе.

Покаяние продолжалось до сих пор, но такого сурового и поглощающего всё время не было. Новойова меньше избегала света, больше расспрашивала о людях, о дворе и т. п.

Я не видел в этом ничего нечестного, когда в конце концов она совсем отказалась от облачения терцерцианки, объявила мне, что чудачкой для людей быть не хочет и только думает надевать его в некоторые дни на богослужение.

Когда из литовских имений прибыли те, кто ими распоряжались, арендаторы и тенуторы, а с ними приплыли и значительные суммы денег, мать поддалась уговорам Слизиака, чтобы и двор свой, кареты и возниц привела в надлежащее состояние. Меня не спрашивали об этом и не мог я иметь ничего против того, что могло бы доставить удовольствие моей матери, ей, что столько выстрадала.

До сих пор я только степенно отказывался, когда она мне слишком навязывала то, что бы излишне обращало на меня глаза. Я принимал коня, упряжь, сбрую, мелкие подарки, но ничего более значительного не хотел иметь.

Когда постепенно у нас в доме под золотым колоколом происходили эти перемены, Светохна, как решила, так и сделала. Привезла туда Лухну.

Я не скоро о том узнал.

Какая у неё была мысль: или меня к себе притянуть, чтобы я служил ей инструментом для мести Каллимаху, или за холодный приём хотела также отомстить матери, меня, вопреки её воли, запутав… достаточно, что приехала Лухна.

Сверх всяких слов хитрая и ловкая женщина в первые дни по прибытии моей Лухны отпустила её одну в костёл, не сомневаясь, или, скорее, предчувствуя, что мы встретимся и узнаем друг друга.

Так и случилось. Есть Провидение над теми, которые честно любят. Я не скажу, как был счастлив, встретив её, и какое время мы провели вместе, хоть со страхом, как бы нас не заметили. Лухна, которая хорошо знала свою родственницу, которой она уже, должно быть, рассказала, предостерегла меня, чтобы я был осторожен, потому что тут снова предчувствует засаду.

В этот раз, однако, расчёты Светохны, которые у неё, несомненно, были, были ошибочны благодаря стечению непредвиденных обстоятельств, и для меня равно несчастливых, как и то, что с другой стороны могло ждать.

Сильная огласка имени Каллимаха, положение, какое он занимал при дворе, ежедневно растущее значение этого человека пробуждали любопытство во всех. Каждый хотел видеть его, слышать, восхищаться этим чародеем. Устраивали для него пиры, угощали, осыпали подарками, а к тем он вовсе равнодушным не был. Когда ему за несколько похвальных латинских стихов приносили двадцать золотых монет, он находил это очень естественным и в некоторой степени обязанностью. Он открыто говорил, что за бесценок даёт бессмертие, ибо не сомневался, что его труды будут её иметь.

Каллимах был моим начальником, поэтому моя мать повела себя очень любезно, однажды объявив мне, что хочет заполучить для меня итальянца, принимая его превосходным пиршеством в своём доме, на которое позволила мне пригласить лиц, какие были ему приятны, а мне могли быть необходимы.

Очень красивую позолоченную чашу и миску она выбрала как подарок и памятку для Каллимаха.

Я бросился к её ногам, благодаря за эту заботу обо мне, но старался всякими способами отговорить её от этого, а особенно от застолья, которое могло замутить её спокойную жизнь.

Дело было не в цене, потому что она не могла иметь для неё значения, она была щедрой и ей было что разбазаривать, но я чувствовал отвращение к этому открытию дома и привлечению или потдверждению подозрений, кем я был для неё.

Я сказал это открыто.

— Но, дитя моё, — возразила она холодно, — я не утаиваю то, что уже нельзя скрыть, и позволяю свету говорить что хочет. Мне это сегодня безразлично.

Она показала такую решительную и непреклонную волю, что мне, привыкшему к исполнению её приказов, сопротивляться было невозможно.

Я прежде всего представлял ей, что однажды открытые двери дома потом уже снова не закроются, что покоя не будет.

— Когда захочу его вернуть, — сказал она, — будь уверен, что сумею. Ты знаешь меня, знаешь, что у меня сильная воля. Когда что решу, ты можешь быть уверен, что дома никому над собой господствовать не дам.

Мои усилия уже были напрасны.

Слизиак получил приказы насчёт пиршества, которое я ограничил до небольшого числа итальянцев и пана Дерслава из Рытвиан, личного приятеля Каллимаха.

Я вынужден был спросить, от чьего имени и под каким предлогом пригласили меня в дом Навойовой Тенчинской. Мать мне не отвечала.

— Назовёшь меня своей опекуншей. Больше не нужно, но хочу, чтобы ты был мне хозяином и во всём выручал.

Тут нужно добавить одно: что уже в то время в Литве было много человек, которые собирались писать историю её и литовских семей. Те, справедливо или нет, утверждали, что первые и самые старые литовские семьи происходили от итальянских пришельцев, которые некогда там высадились и осели. Выводили Пацов от итальянских Pazzy, а Гастольдов, видимо, от Касталди. С тех пор на дворе старого воеводы бывали итальянцы и этот язык дети понемногу учили.

По правде говоря, Навойова его забыла, но кое-что осталось в её памяти. Поэтому Каллимаха, говорившего на этом языке, она могла понять.

Со дня на день откладывая этот неприятный для меня пир, когда наконец наступил назначенный день, я должен был с великой покорностью пригласить Каллмимаха и его товарищей, потому что для меня великая честь иметь такого гостя в доме моей опекунши.

Дерслав из Рытвиан, который очень неохотно наносил визиты в менее известные дома, ради Каллимаха предложение принял. Вдова послала за Экспериенсом свою самую лучшую карету, с четырьмя своими возницами и слугами в новом цвете.

Сверх моих ожиданий итальянец не только чересчур охотно принял приглашение, но с величайшим тщанием нарядился на него и вёз с собой такое настроение, какое я редко у него видел.

С того времени, как облачилась в одежду кающейся, моя мать одевалась очень скромно и серьёзно; в этот день, однако, чтобы принять гостя, я увидел её так великолепно одетую, покрытую драгоценностями и такую ещё красивую, несмотря на то, что завершала пятый десяток, что, увидев её, я удивился.

Весёлость и панскую манеру она так умела подобрать к одежде, что выглядела почти королевой.

Каллимах, всегда обходительный, там с особенным усердием хотел показаться очаровательным. Это ему удавалось легко. Он чуть ли не один говорил, отвечал, спрашивал, угадывал мысли и обращал разговор так, чтобы мог накормить мёдом лести.

Посаженный за стол рядом с моей матерью, он с великим уважением ухаживал за нею одной, развлекал её, к ней обращался.

Он был героем пира, но умел за это отблагодарить. Всё в этом доме он находил предивным, а время, там проведённое, как говорил, относил к самым счастливым в жизни.

Я радовался тому, что пир удался, подарок был благодарно принят, моя мать вместо усталости имела развлечение, которое привело её в необычайно весёлое расположение.

Я благодарил её на коленях, но признаюсь, что это сближение с Каллимахом и обязанность поддерживать с ним в некоторой степени более тесные отношения, немного меня обременяли.

Объявлениям итальянца, который каждый день разбрасывался этим повседневным хлебом лести, я не много верил. Однако результат чаши, миски и пира был таков, что в глазах Каллимаха я чуток подрос, а на мать мою он обратил особенное внимание. Светохна тем временем устраивала заговор против него. У неё, как раньше, собирались те, кто на будущих съездах должны были скакать перед глазами короля, а теперь устраивали заговор против итальянца.

Так же как когда-то кардиналу Збигневу гуситы угрожали, что убьют его, недруги угрожали и итальянцу, что, где-нибудь схватив, сживут его со света.

Говорили о том Каллимаху, но он, казалось, совсем не боялся, и ничуть не изменил поведение.

Я с Лухной очень редко когда в костёле или на улице мог на минутку встретиться. Сама она опасалась, как бы Светохна меня не впутала и не подставляла на гнев матери, которая закрыла для неё дверь. Каллимах стал этому причиной, когда моя мать не хотела сносить клевету, какую на неё бросали, а Светохна встала против него с яростью.

Это положение вещей продолжалось, когда, однажды вечером прибыв к матери, я нашёл её беспокойной и раздражённой.

Слизиак предупредпредил меня о том, что из Литвы из её имения принесли нехорошие новости, что там происходили злоупотребления и грабежи, один замок её сожгли и т. п.

Она ходила, надувшись, по комнате, едва поздоровалась со мной несколькими словами, когда, точно её какая мысль озарила, неожиданно обратилась ко мне:

— Поезжайте со Слизиаком на место, наведите порядок. Я предпочла бы не иметь собственности, чем отдать её безнаказанно на разграбление.

Это решение меня удивило, как если бы она забыла о том, что я был зависимым, на службе, и отдалиться на более длительное время не имел права, а в сущности даже боялся отдалиться, чтобы не заменили другим и не выпихнули со двора.

По правде говоря, милости матери обеспечивали мне на некоторое время свободную жизнь, но на будущее — ничего. Она не могла, а кто знает, хотела бы обеспечить мою судьбу, на себя через это обращая внимание?

Я должен был напомнить ей о своей зависимости.

— Ты мне там нужен, — сказала она, — у меня никого нет, а итальянец всё-таки сможет сделать так, чтобы тебя отпустили на несколько недель.

— И без итальянца, — отвечал я, — я сам могу это выхлопотать через Шидловецкого, что меня освободят; но Олбрахт привык к своему слуге, панская милость непостоянна; когда рядом его не будет, подберёт себе другого.

Казалось, маму это не очень убедило; настаивала, чтобы я ехал в Литву, наконец начала этого требовать, как доказательство привязанности и послушания, сетовать на своё сиротство и вдовство, настаивать на моей обязанности слушаться её.

В тот вечер, выслушав только настояния, я ничего ещё не решил; мы разошлись, а я принялся раздумывать.

Я даже колебался говорить об этом на дворе. Именно Ольбрахт нуждался во мне как в товарище и смотрителе для осенней охоты, которую ему разрешали устроить. И он, и младший Александр имели уже свои псарни, коней и охоту, с тем только запретом, чтобы не охотились на диких и хищных животных.

Ольбрахту уже потому нравилась охота, что он был живого темперамента, любил хулиганить и разговаривать с простыми людьми, в лесу он мог больше вытворять и отпустить себе поводья.

Затем ближе к вечеру Каллимах неожиданно спросил меня, как долго я буду отсутствовать. Я потерял дар речи. Тогда он добавил, что пани Навойова захотела, чтобы меня отпустили послужить ей на несколько недель, о чём он, Каллимах, говорил королю, а король согласился на это.

Дело было устроено и решено. Тогда Ольбрахт сразу на меня напал, упрекая, что покидаю его. Я объяснил ему, что делаю это не по доброй воле. Он отругал меня весело и кончилось на том, чтобы я как можно скорей возвращался.

Я был связан и отступить уже не мог.

Таким образом, послушный, назавтра попрощавшись с королевичами, а особенного с Ольбрахтом, расставшись с Каллимахом, который мне в шутку сказал, чтобы я не забыл ему привезти красивых шуб, я направился в каменицу под золотым колоколом.

Там Слизиак уже всё приготовил для дороги. Я не мог жаловаться, потому что меня отправляли как пана. Мы должны были пуститься в дорогу верхом, но за нами шла крытая повозка, пара свободных коней для перемены и десяток человек челяди должен был нас сопровождать.

Я хотел отговорить мать, чтобы не отправляла меня с такими расходами и в таком количестве, но она закрыла мне рот тем, что с её руки я не могу там показаться без некоторого величия и помпы. Письмо с печатью везде отворяло мне ворота и давало власть распоряжаться людьми, деньгами и делами, какие было нужно разрешить. У Слизиака была значительная сумма доверенных ему денег.

Не знаю, почему, хотя такое путешествие должно было улыбаться молодому, оно больше наполняло меня тревогой, чем радостью. Я не чувствовал себя способным принимать решения и не был достаточно опытен для того, чтобы выступить сурово.

Дело было главным образом в том, чтобы я воочию видел опустошения, о которых доносили, строптивых арендаторов и негодных управляющих разогнал прочь и вернул то, что можно.

Моё прощание с матерью было очень нежным. Я уже заранее просил, чтобы была ко мне снисходительна, если не справлюсь с возложенными на меня обязанностями, никакого опыта не имея.

Но об этом она и слышать не хотела. Уезжая надолго, потому что Слизиак объявил, что несколькими неделями это не обойдётся, я должен был дать знать о себе Лухне, а так как другого способа не было, я с моим отрядом подъехал прямо к дому Светохны.

С той встречи на улице и угрозы я её совсем не видел.

Пешего и стучащего в дверь она, может, согласно обещанию, выгнала бы прочь, но её поразило то, что я прибыл с такой кавалькадой и двором. Я вынудил себя сделать видимость хорошего настроения.

— Милостивая пани, — сказал я с порога, — хотя я знаю, что вы на меня гневаетесь, покидая на более длительное время Краков, я считал обязанностью попрощаться с вами.

— И с Лухной, о которой знаешь, — добавила она злобно, — потому что обо мне бы не вспомнил.

— Ну, и с Лухной, — ответил я спокойно, — тем паче, что мне её даже увидеть нельзя.

— Почему же ты не старался об этом?

— Когда ваша милость мне объявили, что у меня не будет доступа в её дом…

Она покрутила головой.

— Я, может, сжалилась бы, — сказала она. — Но что это за путешествие? Или королевичи убегают в какой-нибудь замок?

— Я один еду.

— А этот отряд? — спросила она, указывая через окно на улицу.

— Добавлен мне Навойовой, потому что она меня отсюда высылает.

Светохна, услышав имя моей матери, вскочила от гнева.

— Ха! Ха! — закричала она. — Каущаяся, которая даёт пиры для итальянцев! Я слышала, она Каллимаха чашой и миской одарила. Я ему некогда больше подарила, потому что дала рубашку, когда у него её не было. Брать он умеет, но на этом конец.

Затем, немного подумав, добавила:

— С Новойовой дело другое. Он может дольше её обдирать и так скоро не бросит. Тебя отправляют прочь, чтобы им одним было свободней.

Я сильно возмутился и кровь прилила к моей голове, так что я с гневом отвечал, чтобы мою мать к нему не приравнивала, добавив: «То, что она сделала для Каллимаха, не с иной целью было, только, чтобы добиться его расположения для меня».

Светохна рассмеялась, а, видя меня таким возмущённым, чтобы смягчить, позвала Лухну. Она знала, что этим меня успокоит.

Девушка вышла вся красная; я с ней поздоровался, не обращая внимания на присутствие хозяйки, и вместе объявил, что вынужден на более или менее долгое время покинуть Краков.

Я в нескольких словах объяснил, что это не по собственной моей воле делаю, а исполняю приказ моей опекунши.

Светохна вся в каких-то мыслях, не очень обращала на нас внимания. Подобревшая, она вдруг приказала принести подслащённого вина, кубки, фрукты и пироги. Рассеянная, она сама выпила со мной и начала расспрашивать о Каллимахе.

Я в шутку ей отвечал, что он везде нарасхват и такой испорченный, так женщины его преследуют, а он их, что даже невозможно сосчитать, скольких сделает несчастными.

Поговорив ещё с Лухной, которая со слезами на глазах тревожно поглядывала на этот мой неожиданный отъезд, заставляя себя улыбаться, я попрощался наконец с хозяйкой и во имя Божье очень грустный отправился в путь.

Как я доехал и что предпринял на месте, когда упал туда как молния на людей, вовсе никого не ожидающих, описывать не буду. Имения были разбросаны, как отдельные государства, в огромных лесах, рассеянные по безлюдным пространствам. Те, что там хозяйничали, некоторые уже несколько поколений, считались чуть ли не наследственными панами, поэтому почти силой нужно было добиваться от них послушания. Добиться правды было нелегко. Там у них были свои люди, а во мнигих владениях притеснения вызвали нарекания, за которые боялись мести. Нужны были примеры на самых жестоких. Я должен был выбрасывать силой, карать и вынуждать к послушанию, а сам держать ухо востро, потому что на мою жизнь покушались. И Слизиак должен был бдить, чтобы мы вышли целыми и невредимыми и без позора.

Но как предсказывали, так и случилось. Не хватило этих недель, на которые мы рассчитывали. Часто в одной усадьбе нужно было находиться по несколько дней, прежде чем добивались правды.

Наконец, когда мы почти всё сделали, не везде удачно, пришлось ещё ехать в Вильно по судебным делам; уже наступала зима. Однажды я должен был их устроить, говоря себе, что повторно для них не будет необходимости предпринимать путешествие.

Вильно улыбался мне воспоминаниями, хоть стёртыми, моего детства. Едва я слез с коня, побежал к Гайдисам.

Дом стоял будто опустевший, я едва достучался; старый, сломленный, сгорбленный пришёл мне отворить, кровавыми глазами присматриваясь к пришельцу — до неузнаваемости изменившийся Гайдис.

Боже мой, это был он! Потерял жену и дочку, только босоногий внучок бегал за ним. Услышав мой голос, он с плачем бросился мне на шею.

Я нашёл там ту же самую, может, большую бедность, чем раньше, но добровольную. Старик скупился ради внука.

Боль, работа, вся жизнь постоянных забот пришибли его умственно так же, как телесно. Он постоянно плакал. Рассказал мне о смерти жены, браке дочки, её жизнь, болезнь, смерть, своё сиротство… жаловался на эту долю.

— А, давно бы я у Бога выпросил, чтобы забрал меня отсюда, но из-за этого бедолаги я должен жить. Пока его не воспитаю, не могу умереть, не могу! А жить так тяжело! А каждый день, когда нужно подниматься, так годы удручают!

Говоря это, он держал на коленях сиротку и обнимал её сморщенными, натруженными руками, на суставах которых возраст оставил костистые наросты и дивные пятна.

И я должен был рассказывать ему о себе. Он выкрикивал от удивления и радости, а когда я отдавал от себя и от матери гостинцы, он начал плакать и уже этих слёз удержать не мог.

Я имел намерение недолго пробыть в Вильне, потому что мне очень срочно нужно было вернуться, но, незнакомый там, я не скоро мог попасть туда, куда нужно, и устроить мои дела. Знали, что я прибыл из Кракова и служу на королевском дворе, поэтому меня окружили вопросами и забросали жалобами.

Та Литва, которую Казимиру, как любимцу, постоянно в Польше ставили в упрёк, что был к ней слишком снисходителен, роптала на бывшего избранника. В Вильне во что бы то ни стало хотели иметь личного пана, своего великого князя, который принёс бы с собой жизнь в умершую столицу. Сетовали, что король, у которого столько подрастающих сыновей, давал их в Чехию и Венгрию, а Литве не хотел дать.

Влиятельные громко говорили, что после Казимира не допустят, чтобы великокняжеская столица оставалась пустой.

Постоянно на устах было Витовтово время, Витольдово правление, Витовтовы сила и мощь. Жаловались, что теперь всё Польша у них поглотила. Даже говорить с ними об этом было трудно, покачивали головами и слушать не хотели. Грусть и подавленность видны были на лицах.

Прибыв в Вильно, мы заехали прямо в дом Гасталди у замка, потому что тот был пустым, а Слизиак там был с давних времён как дома. Один только бурграф и несколько стражников около него несли стражу.

Кроме нас, много приезжих из Польши, когда негде было разместиться, напрашивались в комнаты, которые были пусты. Правда, в них часто даже лавок и столов не хватало, но была крыша над головой и огонь, возле которого можно было погреться.

Я ещё не покончил со всеми делами, когда, возвращаясь одного вечера домой на ночлег, нашёл Слизиака ходящим по избе; он был чем-то так обеспокоен, что даже не заметил меня, когда я входил.

Он был злой и бормотал как медведь.

— Что с тобой, старик? — спросил я.

— Ничего. Что со мной может быть? — ответил он. — Только мне уже хочется вернуться в Краков. Долго мы тут сидеть будем?

Я отвечал ему, что не знаю.

Он сделал беспокойное движение. Очевидно, у него что-то было, о чём говорить не хотел, и напрасно я настаивал. Он повторял только, что нужно вернуться.

Назавтра его не покинули эта усталость и нетерпение, а под вечер ещё возросли. Немного его зная, я догадался, что это было не без причины, но я также знал, что, когда он говорить чего-то не хочет, вынуждать его бесполезно.

Наконец он посоветовал мне, чтобы я сдал дела какому-нибудь юристу, а сам вернулся в Краков. Среди иных побуждений к этому он ставил и моё долгое отдаление от двора.

Я всё сильней чувствовал, что что-то иное навело на него эту тоску по Кракову, но он мне ничего не говорил. Когда, наконец, попрощавшись с Гайдисом, я сел на коня и мы двинулись из Вильна, ожил мой Слизиак, но объявил мне, что ни нас, ни коня щадить не будет.

После того, как проехали половину дороги, его настроение улучшилось, он понемногу начал мне рассказывать.

— Людские языки… нет ничего хуже на свете, чем они. Никого они не пощадят. Плетут глупости, а человек напрасно грызёт себя и беспокоится.

— Что такого тебе наплели в Вильне, — спросил я, — что вдруг так в Краков захотелось?

— А, не спрашивай, — сказал он, — я уверен, что это ложь, но…

Он покрутил головой, умолк вдруг и больше из него ничего добыть я не мог. Я испугался за здоровье и даже за жизнь матери, но он в этом меня успокоил, хотя дал понять, что слухи действительно её касались.

Он нагнал на меня немалой тревоги, но я должен был с ней уже ехать в Краков, потому что только у ворот он мне признался, что слышал от королевского придворного в Вильне, как в городе поговаривали, что будто итальянец Каллимах собирался жениться, или даже женился на вдове Навойовой Тенчинской. Это меня возмутило, и я начал смеяться, но Слизиак остался хмурым и задумчивым.

В каменице Под золотым колоколом мы нашли всё по-старому, мать достаточно нежно меня приветствовала. Я нашёл её цветущей, здровой, весёлой и больше, чем обычно, оживлённой. Дома около неё была заметна только та перемена, что слуги были одеты нарядней и изысканней и жизни было больше. В тот вечер в сумерки прибыл Каллимах, которого, как казалось, ожидали с ужином на итальянский манер. В обхождении его с матерью и со мной было больше, чем раньше, фамильярности и какого-то повелительного тона.

Обеспокоенный тем, что мне доверил Слизиак, я в самом деле заметил, что итальянец тут вовсе не чувствовал себя чужим. Давал людям приказы, шептался с моей матерью и разговаривал в стороне, а что касается меня, хоть был любезным, но держался как-то вдалеке и, казалось, пренебрегает.

Мать краснела, поглядывая на меня, старалась показать себя равнодушной и серьёзной, но каждую минуту выдавала сильную заинтересованность своим гостем.

Я не мог спросить, что тут произошло, и не имел права устраивать матери каких-либо представлений. Она была госпожой своей воли, состояния и имела право распоряжаться своей судьбой.

На следующий день для меня стало очевидным, что или по собственной воле, или по чьему-нибудь совету она старалась держать меня вдалеке от себя и от прежней близости отучать. Она только сделала мне замечание, что я не должен теперь отдаляться от замка, чтобы у королевича и короля милости не потерять.

После этих указаний, естественно, что я и нескольких дней не оставался под золотым колоколом. Раньше, когда это случалось, мать присылала узнать обо мне, звала, теперь, казалось вовсе не беспокоится.

Как я от этого страдал, не хочу даже говорить об этом. Единственное сокровище моё на земле, любовь матери, с трудом завоёванная, ненавистная судьба отбирала у меня.

Это было работой человека, для которого вовсе не было дела ни до сердца, ни до привязанности, но до значительного состояния, каким распоряжалась бездетная вдова. Я знал, что он потом сам будет смеяться над её легковерием. Меня волновало не то, что он смог её вырвать, но о разочаровании, какое она испытает.

На второй день после возвращения, когда я с королевичем Ольбрахтом пришёл в дом Каллимаха, сразу при входе меня поразила добыча, которую тот уже имел время из дома Под золотым колоколом перенести к себе. Я узнал покрывала, которыми гордилась Навойова, серебряную посуду, которую я видел у неё, подсчвечники, кувшины, шитые скатерти и полотенца. Итальянец вовсе не скрывал эту добычу, но скорее хвалился приобретённой роскошью. Боль, какую я испытал, и стыд не пускали меня уже даже идти в город.

Но с другой стороны я боялся, как бы мать из этой насупленности не делала вывод, что я вмешиваюсь в её дела и упрекаю в том, что она делает. Через людей я знал, что Каллимах каждый день раз, если не два, бывал у вдовы, там просиживал и, что больше, чувствовал там себя как дома, приглашал гостей, устраивал пиршества, на которых не всегда бывала Навойова, но была её кухня, погреб и служба.

Таким образом, людские толки и слухи не были напрасны — увы. В городе одни твердили, что Каллимах женился на вдове, даже минуя ксендза, который должен был совершить таинство, другие говорили, что, обобрав её, бросит.

После покрывал и серебра в каретный сарай проехала одна карета и четыре лучших коня с такой упряжью, что её не постыдился бы воевода.

Я практически совсем перестал бывать у матери. Порой на какое-то время являлся по приказу… принимала меня холодно, обеспокоенно, как бы стыдилась, а так как моё присутствие доставляло ей неудовольствие, я уходил.

Прошло две недели после возвращения, когда после моего несколькодневного отсутствия у матери пришёл старый Слизиак. Я сначала думал, что его прислали, он отвечал мне, очень раздосадованный, что навестил меня по собственному желанию и пришёл узнать. Он сидел хмурый, как ночь, и вздыхал.

Никогда я не вдавался с ним в разговоры о матери, тем более теперь, когда мне было стыдно и боль закрывала уста.

Из физиономии и лица старика я читал, что и он был ужасно подавлен и возмущён.

— Почему, — сказал он наконец, — ты перестал приходить? Ты бы, может, был полезен, если бы наша пани чаще на тебя смотрела.

— Меня там не хотят видеть, — сказал я.

— Плохое творится, — выпалил старик, — хочется плакать кровавыми слезами.

Он встал, заламывая руки.

— Я не верю, но говорят, что нашим отсутствием воспользовался проклятый итальянец, опутал вдову, а может, и женился.

— Зачем ей это скрывать? — спросил я.

— Может, боиться Тенчинских, может, брата, разве я знаю! — сказал Слизиак. — Боже мой! Кто бы предвидел, что это так позорно для неё кончится.

Старик вытер слезу.

— Можно заключить, что, пожалуй, он действительно на ней женился, — прибавил литвин, — потому что так грабит и обчищает наш дом, так в нём своевольно распоряжается, точно там паном был. Я знаю, сколько мы оставили в казне, когда выезжали, а что там сейчас?

Он пожал плечами.

Старик долго так жаловался. Любил он свою госпожу, исполнял самые странные её желания, вплоть до жестокости, подчинялся фантазиям, но её позора вынести не мог, а ему казалось позором выйти замуж за бродягу, чужого человека, которого он считал простым холопом.

— Чем тут помочь! Теперь с ней и говорить об этом нельзя!

Во всём городе был один голос и всеобщее мнение, что итальянец действительно женился на вдове; это, по крайней мере, радовало, потому что кое-как выйти замуж было лучше, чем жизнь на веру.

Каллимах, хоть определённо чувствовал и видел то, что причинил мне неприятность, своим поведением вовсе не старался смягчить это впечатление. Он был ко мне чуть более суровым а, не увидев меня Под золотым колоколом, даже не соизволил спросить, почему я теперь был там таким редким гостем. Чем холодее была со мной мать, тем дальше от неё я должен был держаться.

Раньше она имела привычку осыпать меня подарками, теперь они совсем прекратились и только через Слизиака на праздники присылала мне маленькую сумму, не требуя благодарности.

Комнаты внизу, которые назывались моими и где я прятал часть моих жалких вещей, вскоре потом оказались нужны для увеличенного двора. В нескольких словах Слизиак объявил мне, что пани советовала мне совсем переехать в замок, дабы присматривать за королевичем.

Она меня выпроваживала. Я даже не сказал ни слова, и в этот же день, выпросив у Шидловецкого себе комнату рядом с башней, хоть была сырой, и я знал, что у меня там всё сгниёт, переехал в неё.

Бог мне свидетель, никогда я не надеялся на великие богатства, имущество и милости от матери, не рассчитывал на них, но сердце, какое она мне показывала, привязанность, которая родилась, я достаточно не мог оплакать.

Я снова попал в сиротство, и не напрасно мне дали имя Орфана. Как неожиданно мне заблестел свет материнской любви, так вдруг судьба у меня его вырвала.

Я должен был собрать всё своё мужество, чтобы не впасть в отчаяние. Если бы мать, по крайней мере, этой детской жертвой купила себе счастье… Я, что смотрел на Каллимаха, его жизнь, поведение, легкомыслие, не мог ни на минуту заблуждаться.

Уже можно было предвидеть, что когда кончится добыча, он вовсе не будет уважать и щадить вдову.

Единственной выгодой моего тепершнего сиротства было то, что от принуждения и тоски я снова привязался к Ольбрахту… а всегда было что делать при нём, потому что все вместе, смотрители и учителя, его едва могли удержать.

Хотя позже Сигизмунд серьёзностью, зрелостью и разумом взял над ним вверх, в то время из всех Казимировых сыновей на него возлагали самые большие надежды.

Слабый и весь отданный благочестию Казимир больше вздыхал по духовному сану, чем по свету. Послушный, добрый, тупой Александр был умственно отсталым. Каллимах тоже ничего себе не обещал из него сделать, возлагая надежду на Ольбрахта и двух последних.

Но ни Каллимах, ни Шидловецкий не знали так Ольбрахта, как я, которого он не остерегался и не боялся. Парень был так распущен общением со службой, такой был своевольный и дерзкий, что невозможно было за ним уследить.

Два или три раза дорвавшись до вина, он так им злоупотребил, что я с величайшим трудом сумел это скрыть, отговариваясь болезнью.

Выходок подобных и худших было множество. Я утаивал, как мог, но думал уже, что будет дальше.

Каллимах же на этого буйного юношу смотрел сквозь пальцы. Королю и в это время хватало проблем и забот, потому что переговоры с Литвой шли тупо и упорно… и тут ничего не приобреталось. Из Праги также приходили новости, которые в обеих семьях пробуждали тревогу за судьбу Владислава. Кто-то там выстрелил из лука в него, смотрящего из окна, другой, по-видимому, яд ему готовил. Владислав должен был спрятаться в верхнем замке Градшин.

Король потерял своего любимца Грушинского, которого он вёл в архиепископскую гнезненскую столицу. По нему была великая скорбь. Не всё духовенство его любило, потому что под одеждой священника он имел привычки и сердце рыцарские, а был так предан королю, что делал для него всё, что хотел. Казимир также много вытерпел по его причине.

Я должен был бы повторяться, если бы захотел описывать всё, что делалось в Венгрии и Чехии в течение этих лет, потому что там воду кипятили без результата. Но у короля было его хвалёное упорство, которое начатого дела ему бросить не давало.

Я обойду и то, что мы дважды на время избавлялись от Каллимаха: раз, когда отправили его в посольстве в Турцию, другой, когда шляхта на съезде в Пиотркове так донимала короля этим советником-итальянцем, что он на время должен был его удалить. Но об этой ещё ниже.

К венгерским и чешским делам прибавилось прусское, хоть законченное и возобновлённое. Обойду и то, как повторно горел Краков, и упомяну, что тот славный приём магистра Тевтонского ордена, где король в завоёванной главной крепости ордена принимал его господина, лишённого наследства, действительно по-королевски, — я видел, находясь там рядом с Ольбрехтом. При короле был и старший сын Казимир, большой отряд сенаторов, двор военный и очень великолепный гражданский.

Там нужно было видеть тех крестоносных панов гостями в собственном гнезде, где каждый шаг напоминал об их былой силе и сегодняшней слабости.

Действительно, большего унижения, чем тогда, никогда, может, не испытывал этот коварный и предательский орден, вынужденный кланяться победителю и пану, которого в душе ненавидел.

Поэтому три эти их крепости, огромные стены, эти гигантские залы, опёртые на гранитные столбы, эти величественные здания, комнаты, часовни, картины осматривать в чужих руках и в них с покорностью стоять лишённым наследства, вынуждая себя к равнодушию и смеху, — должно быть, было суровой казнью.

Помню, как Казимир с Куровским, восхищённые там большим образом Богородицы, который крестоносцы продемонстрировали с необычайным мастерством, осветили его вечером лампадами и пошли с челядью петь песни перед ним на улице. Стечение народа было великим.

Ольбрахт же, больше летая по зданиям, проказничал, потому что их величена и размеры очень пришлись ему по вкусу, потому что в них хоть бы несколько сотен человек могли одновременно пировать и развлекаться.

Не удивительно, что потом не прошло и года, а крестоносцы снова устраивали заговоры.

На следующий год мы всем двором, с королевой, двумя старшими королевичами поехали в Вильно и праздники отметили в Троках, по случаю охоты.

Шляхта, надувшись на короля и из-за Каллимаха, и из-за того, что Яну Рытвианскому, которого поддерживал итальянец, дали одновременно маршальство и каштеланию, собираться на сейм не хотела.

Не первый раз приходилось её обхаживать то терпением, то разными влияниями, поэтому в следующем году всё прошло согласно решению короля, и в Пиотркове приняли виардунковый налог.

Литва также давно жалела, что у неё не было собственного пана, и когда мы там были, она во что бы то ни стало хотела повлиять на короля, чтобы дал ей одного из сыновей.

Их бы охотно удовлетворил набожный Казимир, но доверить ему правление из-за слабого разума отец не мог, а, обходя его, он также не хотел отдать бразды правление Ольбрахту из иных причин.

В то время, о котором говорю, было Ольбрахту уже двадцать лет; горячей крови, расточительный, своевольный и безрассудный. Отпустить его одного Казимир не мог, боялся, так как знал Литву, знал, что или восстановил бы её против себя, или излишним послушанием снова бы оторвал от Польши. Король всегда говорил и стоял при том, что отдельного пана Литва иметь не должна; а одного должно хватить на эти два края. Иначе повторится то, что бывало при Витовте и Свидригайлле. Литовцев очень опечалил этот отказ, но они потихоньку бормотали, что когда-нибудь они поставят на своём и посадят у себя в Литве великого князя, и забрать не позволят.

Этот приличный временной отрезок вплоть до 1480 года я пробегаю, так как прожил его, не столкнувшись в его течении ни с чем, что бы влияло на мою судьбу.

Могу сказать, что я совсем потерял мать, которая от меня отстранилась, забыла и старалась стереть воспоминания о том, что раньше для меня делала. Был ли Каллимах её мужем, или приятелем, никто выяснить не мог, но вёл себя так, что его считали первым. Хотя своей легкомысленной жизни он не прекратил и развлекался где-то в другом месте, вдовой совсем не пренебрегал, потому что она могла всегда быть ему полезной и держала большую собственность, которую вырвать у неё было невозможно.

По этой причине итальянец хранил к ней уважение и благосклонность, стараясь не потерять милости.

В первые годы этой связи мать обо мне иногда вспоминала, присылала порой маленький подарок, но давала то чувствовать, что ни признавать меня, ни заниматься моей судьбой не думает. Так постепенно она всё реже вспоминала обо мне, а в конце концов совсем меня забросила.

Каллимах, хоть добродушный и любезный, о матери мне никогда не напоминал и, казалось, хотел мне показать, чтобы я не мечтал о сближении с ней. Он так же, как уверял меня Слизиак, был причиной моего удаления. Он, может, и со двора постарался бы меня куда-нибудь дальше спихнуть, если бы не Ольбрахт, который не позволял о том говоярить.

Он уважал Каллимаха, почитал и был к нему привязан, но, привыкший ко мне, он упорно становился в мою защиту, когда шла речь о моём удалении, потому что несколько раз пытались.

Причинив мне вред, Каллимах должен был держать меня за своего врага и подозревал меня в том, что я жажду мести. Он думал по себе, потому что я никогда, даже очень сильно задетый, долго не питал ни к кому злобы.

Имея много врагов, он постоянно меня подозревал, что я, должно быть, служу им, хотя я дал ему доказательства, что не питал к нему ненависти.

Это было в том году, когда по наговору Тенчинских, потому что те не могли ему простить то, что он украл у них Навойову, и советов, даваемых королю, составили заговор, чтобы напасть на него в лесу и убить, когда он поедет в Пиотрков за Казимиром. На тайном совещании кричали, что лучше, чтобы один жалкий человек погиб, чем бы король и разорванное королевство страдали.

Сам Каллимах, легкомысленно рассказывая о многочисленных убийствах и отравлениях в Италии, совершённых в интересах политики и правления, в некоторой степени давал против себя оружие.

Никогда у нас обдуманно никто на чужую жизнь ради господства не покушался, только теперь этому итальянскому обычаю из его безрассудных повестей, видно, научились люди.

Его также обратили против Каллимаха. Ободрённый тем, что ему жилось всё лучше, что угрозы проходили безрезультатно, а королевская милость к нему росла, он не верил уже в то, что на него осмелятся покусится.

Меня, зная мою историю, люди считали его врагом и не скрывали от меня, что на дороге к Пиотркову будет устроена засада. Я знал об этом так хорошо, что и назначенных людей и их число, и место, где должны были притаиться, мог назвать. У итальянца было столько врагов, что все радовались тому, что от него избавятся.

Господь Бог вдохновил меня той мыслью, чтобы я добром заплатил за зло. Однако дело было в том, чтобы не выдать заблудших людей на месть, а человеку жизнь спасти. Долго я думал, как поступить.

Приближался день отъезда. Готовили коней, кареты и службу как Каллимахову, так и королевскую. Поскольку Казимир всегда на эти бурные съезды ехал с многочисленным вооружённым отрядом, а по дороге выпаски, ночлеги были затруднительны, панский лагерь разделяли на несколько кучек, которые тянулись друг за другом через интервал. Во втором отряде ехал Каллимах с итальянцем, королевским секретарём, и своей дружиной. В миле от ночлега второго дня они должны были проезжать в сумерках густой лес. Там в опущенных шлемах, с закрытыми лицами заговорщики хотели окружить карету и, схватив Каллимаха, лишить его жизни.

Всё это было так хорошо рассчитано, что промаха не могло быть, а убийцы были уверены, что преследовать и схватить себя не дадут.

За несколько дней перед отъездом, утром, когда итальянец ещё лежал в постели, громко слагая стихи, потому что имел такую привычку, что чаще всего сочинял лёжа, я без позволения вошёл к нему. Мы виделись издалека, говорили друг с другом мало и взаимно избегали.

Увидев меня, он был недоволен и стянул брови, давая мне понять, что я пришёл невовремя.

— Простите меня, магистр, — сказал я ему по-итальянски. — Я не навязываюсь, знаю, что вам помешаю, но periculum in mora должен говорить с вами.

— О вашем деле, наверное? — прервал он меня с досадой.

— Простите, нет, о вашем деле и, думаю, достаточно важном, потому что о жизни идёт речь.

Сначала он вскочил, садясь на кровать, потом, остыв сразу, презрительно сказал:

— А! Снова слухи. Угрожают мне здесь уже столько лет, что я давно бы землю грызть должен, если бы они столько имели отваги, сколько злобы. Они трусы и я их не боюсь.

— Это не мешает вам, — сказал я, — попробовать удостовериться в том, о чём я вас хочу предостеречь. Если то, что я вам сказал, окажется ложью, назовёте меня лжецом; если окажется правдой, вы поймёте, что я вам желал добра.

Сказав это, я назвал ему время, место, способ, каким должны были напасть, и силу, с какой устроили засаду.

— Отправьте, — сказал я, — пустую карету, если хотите, а сами езжайте другой дорогой. Убедитесь, что я не лгал.

Вместо того, чтобы меня поблагодарить, итальянец резко на меня напал, чтобы я назвал ему имена заговорщиков.

Я ответил, что этого не сделаю.

Он пригрозил мне королём; я сказал, что ни король, ни даже пытка не вынудят меня предать людей, которые не совершили преступления и могут покаяться. Мы так довольно живо спорили, пререкаясь добрую часть времени, после чего я вышел.

Каллимах больше не нападал на меня, но моего совета послушался. Отправили карету, в которой никого не было, и оправдалось то, что я объявил. На скорую руку сделали что было можно, чтобы схватить напавших, но это не удалось, все ушли.

В Пиотркове Каллимах совсем не показался, потому что там на сейме короля громко упрекали, что он им прислуживается. Король потом сразу отправил его в Венецию на длительное время, чтобы успокоились умы.

От этого я ни от кого не получил благодарности, напротив, попал под подозрение, что имел связи с врагами короля.

Итальянец, вынужденный удалиться из Польши, предотвращая то, чтобы моя мать не стала к нему равнодушной и не перестала его обогощать, уговорил её поехать с ним.

Таким образом, она поехала, а Слизиак, который составил ей компанию, рассказывал мне, сколько она терпела от человека, который обходился с ней безжалостно, когда она была беззаветно преданна и исполняла любую его волю.

Воспитание или, скорее, присмотр за молодыми королевичами при Каллимахе был совсем чем-то иным, чем под нашим Длугошем, который сам был бакалавром, смотрителем, товарищем и опекуном.

Итальянец во многих вещах полагался на других, причём часто уезжал; внезапно нападало на него великое рвение и по целым дням он играл с принцами, потом снова неделями к ним не заглядывал. Больше всего его заботило одно — чтобы приобрести их любовь и их доверие; и этого он вполне достиг. Но таже он много делал против очевидной воли короля и скрывал это, а к старшим сыновьям был не только снисходителен, но чуть ли не подстрекал их на хулиганство, приговаривая, что молодость имеет свои права и должна нашуметься как молодое вино в бочке.

Ольбрахт первый этим воспользовался, а это имело влияние на всю его жизнь, как я сейчас расскажу.

Перед старым отцом многое утаивали, а королева-мать, хоть знала, скрывала и слишком суровой к сыновьям быть не хотела. Я, всегда бывший в фаворе у Ольбрахта, из-за отношения к нему Каллимаха был поставлен в очень неприятное положение. Тому, что позволял старший, я противоречить не мог, а в своей совести чувствовал, что это нехорошо.

Из многих домов богатых мещан, которые Каллимах с радостью посещал, потому что его там щедро и достойно принимали, приобретая себе в его лице опеку и милости, самым первым был дом некоего Монтелупе Генуэзца, который сначала прибыл в Краков с товаром; когда торговля шелками, лентами и золотыми изделиями пошла хорошо, он основал там лавку, поселился и получил краковское мещанство.

Уже приехав в Польшу, Генуэзец имел значительное состояние, а от удачной торговли оно так чрезвычайно быстро выросло, что старый Монтелупе считался тут самым влиятельным. Дом также держал такой, что и самых больших панов мог в нём принимать. Обдирал их, наверное, на том, что им продавал, но когда они были у него, ничего не жалел. Самые лучшие вина, лакомства, фрукты, пироги подавали на серебряных мисках лучше, чем у короля.

Старый Монтелупе не имел итальянской гибкости Каллимаха, казался развязным, правдивым, простым человеком, но этим добродушием покрывал непомерную ловкость и знание людей.

Он так удачно проворачивал дела, что, когда другие теряли, он приобретал. Помимо торговли, кажется, что Монтелупе много зарабатывал на монете, выбирая из страны лучшую, а худшую отвозя в Силезию и за границу, которую так ловко пускал в оборот, что поймать его на этом было нельзя. Поскольку сам её не выдавал, но имел таких, которым это доверял.

Если нужно было поменять серебро, достать золото, переслать за границу более значительную сумму, не подвергаясь разбою, отдавали это Монтелупе.

Масо Монтелупе, уже в возрасте, полный, с оливковым цветом кожи, с буйными седыми волосами, жёсткими, как прут, на огромной голове, с глазами, чёрными, как галька, толстыми губами был во главе дома. У него было два сына: Андрей и Михал. У старшего из них, женатого на венецианке, уже были маленькие дети. А так как они нуждались в присмотре и хотели воспитать детей итальянцами, из Венеции и Генуи привезли многочисленную службу.

Согласно итальянскому обычаю, слуги чуть ли не причислялись к семье и обращались с ними доверчиво. Нередко можно было увидеть за столом и в гостинной комнате бегающих и кружащихся девочек итальянок, из которых молоденькая, черноволосая Лена, венецианка, особенно зарекомендовала себя красотой.

В то время ей могло быть лет четырнадцать, но известно что под жарким небом люди, особенно женщины, быстрее созревают. Девушка была такая развитая и уверенная в себе, словно ей было двадцать лет. Я не скажу, что её красота кажется мне такой, как другим. Во-первых, то, что другие находили особенным и чудесно красивым, — волосы медно-жёлтого цвета, только буйные, пышные и блестящие, — меня поразили. Согласно нашим понятиям, рыжие Иудины волосы всегда плохо характеризовали человека.

К этому надобно добавить странность натуры, потому что брови и ресницы имела тёмные, глаза чёрные, а кожу снежной, молочной, дивной, нежной белизны. Что касается самой фигуры, её ни в чём нельзя было упрекнуть, потому что, хоть, верно, простая холопка и бедного происхождения, но ножки и ручки были как у принцессы.

Она ничего не умела, потому что даже читать и писать никто её не учил, и только, может, сколько-нибудь молитв на память её вынудили щебетать, но в её голове сидел дьявол. Природа часто даёт женщинам то, что имела Лена, они хватают из воздуха всё, ловят из разговоров, учатся во сне. В этом есть тайна.

Простая служанка при детях Монтелупе, когда эта маленькая Лена вмешивалась в разговор, нужно было её слышать. Ей ничего не было чуждым, она ведала, знала всё, а остроумия имела столько, что старшие недоумевали и удивлялись. Молодая пани Монтелупе, сама красивая и любящая, чтобы на неё смотрели, была недовольна, когда Лена оставалась в комнате с гостями, потому что, когда она показывалась, все поворачивались к ней, разговаривали с ней, и она казалась героиней.

Каллимах, как всех женщин без исключения по очереди почитал и прославлял, льстил им и через них прокладывал себе дорогу на свете, так и молодой госпожой Монтелупе восхищался, потому что старый Монтелупе эту племянницу очень любил. Итальянец проводил там если не целые вечера, то долгие часы, а однажды на прогулке с Ольбрахтом и Александром, выбравшись за город, найдя на пороге старика, который любезно пригласил его на кубок вина, хоть был не один, он вместе с королевичами вошёл в дом купца.

Купцы считали для себя великим счастьем, что королевичи переступили порог их дома. Старик достал самое лучшее, дабы их угостить; накормил, напоил, одарил, развлёк… и так хорошо у них там проходило время, что и от поездки нужно было отказаться, и в сумерках вернулись в замок; но об этом запрещалось говорить.

Я находился при Ольбрахте, который, уже играя тут роль взрослого мужчины, вёл себя смело, но очень прилично. Говорил он много и остроумно, играл со старым и младшим Монтелупе, с женой, но меня, как лезвием в бок кольнуло, когда я заметил, что он не спускал глаз с прислуживающей у стола Лены. Это было таким поразительным, что и другие могли это понять; он не мог скрыть, не старался даже утаить.

Когда глаза девушки, которая знала, что это был королевич, встречались с его взглядом, она начинала взаимно стрелять ими в юношу. Не знаю, что они друг другу сказали, но хотя ни одного слова не было сказано, я уверен, что с этой первой встречи завязалась между ними любовь.

Тогда никто не мог предположить, чтобы молокосос Ольбрахт мог так влюбиться в простую девушку. С пятнадцати лет жизни он был ветреный и в замок постоянно приносили на него жалобы, но это считали ребячеством. Ему запрещали доступ в комнаты фрейлин королевы, укоряла мать, отчитывал отец, а эффект был только тот, что в своих выходках он стал более скрытным и осторожным.

Я, насколько только мог, сдерживал их, и не раз нарывался на гнев. Раньше, когда он был младше, это проходило легче, теперь, когда приближался к двадцати годам, становился упрямым и просто надо мной насмехался.

Несколько раз ночью переодетого и выбирающегося с придворными в город я должен был вернуть его силой и угрозой. Наконец я должен добавить, что когда просил его и обращался к его сердцу, он часто смягчался. Но кровь была вспыльчивая, молодая и темперамент безумный.

Если бы Длугош вёл воспитание до конца, он, быть может, иначе бы склонил его к дисциплине, — с Каллимахом всё было дозволено, лишь бы публичного возмущения и шума не вызвало.

Чуть только мы вернулись из города в замок, как Ольбрахт приказал вызвать меня к себе. Он ходил по комнате, напевая, разбрасывая руками длинные волосы, улыбаясь самому себе, принимая разные позы, потому что вино пана Монтелупе было ещё в голове.

— Яшко! — воскликнул он вдруг. — Или ты мне верный слуга, или навеки враг! Пришёл час, который это покажет.

— Я думал, — сказал я, — что ваша милость давно знаете, кем меня считаете.

Он остановился, хватая меня за плечо.

— Яшка, я схожу с ума! — крикнул он. — Эта девушка…

Я нахмурился.

— Какая? Где? Снова?

— Как будто ты не знал и не догадался, — продолжал он запальчиво, — а эта итальянка у Монтелупе, с пламенными волосами и глазами, как чёрные бриллианты!

Он схватил свои взъерошенные локоны и начал их дёргать.

— Яшка, спасай! — закричал он.

Я сурово на него поглядел, но в то же время как бы прося о милосердии.

— Ваша милость знаете, — сказал я, — что коль речь идёт о юбке, я не помогаю и не препятствую. И теперь иначе не будет.

Лицо Ольбрахта стянулось и пылко сморщилось, он выглядел грозно.

— Это нечто иное, чем бывало, — сказал он, — очаровала меня бестия.

— Это ребёнок, — ответил я, — да и ваша милость ещё…

Он не дал мне докончить.

— Ребёнок или нет, — воскликнул он, — я эту девушку схвачу, украду, не знаю, что сделаю, но она должна быть моей!

Не было возможности говорить об этом полушутя, я начал серьёзно, сперва ставя ему в пример брата Казимира, который даже взгляда на женщин избегал, и был скромный, как девушка, потом хотел его гневом отца устрашить, если бы допустил какое безумие, наконец напрямую я ему объявил, что не только помогать не думаю, но буду мешать.

Он прогнал меня вон; я уже вышел за дверь, он позвал назад.

— Это дьявол, не девушка, — воскликнул он, — не сходит с моих глаз. Но какое это имеет значение? Какая-то простая служанка.

— Да, — сказал я ему, — и ваша милость гостеприимно приняты в доме Монтелупе; отблагодарите их, доставляя неприятность, обольщая ребёнка, которого они опекают?

Ольбрахт задумался, вздохнул.

— Ты признаёшь, — добавил он, — что эта девушка такой дивной красоты, что достойна быть не служанкой, а госпожой. Что за глаза? А как они умеют смотреть… Во мне горело, когда она на меня смотрела.

— Завтра ваша милость остынете, — прервал я, — и забудете.

Он хотел ещё продолжать разговор, но я под предлогом дел сумел от него ускользнуть.

Между тем, встретившись в тот же вечер с Каллимахом, Ольбрахт сдержаться не мог, признался ему, какое впечатление произвела на него красота девушки. Итальянец, вместо того, чтобы его пожурить, начал смеяться, разглагольствуя об итальянских красавицах, ещё превознося римских венецианским, рассказывая о генуэзких, о болонских и флорентийских, и описывая всё, чем отличались.

— Венецианки, быть может, не имеют таких прекрасных черт, как тосканки и римлянки, но жизни в них больше, а только блеск жизни делает красоту прекрасной.

Не осудив королевича за то, что полюбил венецианку, не видя в этом ничего предосудительного, находя это в молодом вещью естественной, он придал смелости Ольбрахту, а мне затруднил попытку его сдержать. Я не спускал с него глаз — он меня остерегался, но я чувствовал и видел, что он не только не остыл, а всё горячей этим занимался, в доме Монтелупе налаживал связи.

Я никогда не узнал, кем он воспользовался и как сумел снестись с девушкой, но определённо то, что спустя несколько дней она знала о том, что сам королевич ею заинтересовался и она вскружила ему голову. Девушка была такой неопытной и глупой, что этим сразу же похвалилась своей пани и показала ей кольцо с камнем, которое ей послал Ольбрахт.

В доме поднялась сильная тревога. Что тут делать?

Хозяйка сначала хотела отправить Лену обратно в Венецию, старый Монтелупе качал головой.

— Король немолод, — сказал он, — поэтому есть всякая вероятность, что после него на трон сядет Ольбрахт. Вместо того, чтобы снискать его расположение, вы хотите сделать его неприятелем, и это из-за одной девушки… над этим нужно подумать.

По-видимому, вызвали на совет Каллимаха, а можно было предвидеть, что из этого будет. Решили не помогать, не мешать, смотреть сквозь пальцы и как бы ни о чём не знать.

Однако Монтелупова в тайне пригрозила девушке и объявила, что никаких интрижек ей не простит. Каллимах, кажется, вовсе не думал мешать. Передо мной королевич уже не вспоминал о Лене, не говорил о том, что собирался делать, и скрывал.

На какое-то время всё прервалось тем, что король, всякий раз отправляясь в Литву на более продолжительное время, забирал с собой жену и старших сыновей: Казимира, Ольбрахта и Александра. На съездах, во время приёма послов, в праздники королевичи в пурпуре, с причёсанными волосами становились при троне рядом с королём, а люди, разглядывая их красоту, фигуру и милые лица, нахвалить не могли.

Литва, сколько бы раз Кизимир туда не приезжал, вспоминала те годы, какие он проводил в Вильне, и не в состоянии примириться, что не остался в ней, держала его, просила, чтобы пожил, не отпуская его.

Тем временем из Польши приезжали с такими же просьбами, таща его в Краков, а малопольские паны сетовали, что так их не любил. Это трудно решить, но там, где любовь была больше и была неограниченная власть, наверное, королю легче было остаться, когда в Кракове роптали, мешали и постоянно ему сопротивлялись.

Королева, может, предпочитала Краков, но супруга покинуть не хотела.

Ольбрахт при короле в Вильне, Гродно и Троках немного забыл венецианку, бегал за мещанками и всякими молодыми личиками, потому что был непостоянный и с горячей кровью. В этих экспедициях он то переодевался, то выдавал себя за королевского придворого, притом, будучи смелым, не раз попадал в такие неприятные передряги, что едва уходил целым.

Меня он об этом заранее предупреждал, и только когда грозила беда, звал на помощь. В этих наших ежегодных экспедициях я пребывал в уверенности, что эту несчастную итальянку он забыл, но когда мы только возвращались в Краков, он только её имел на устах.

Это продолжалось два года. Это чрезвычайное упорство давало много пищи для размышления. Я утешался тем, что девушка или подурнеет, или выйдет замуж, или вернётся в свою Италию.

Случилось иначе.

Когда мы на второй год приехали в Вавель, а на следующий день мне было суждено проходить возле дома Монтелупе, я увидел на пороге Лену и даже остановился, чтобы поглядеть на неё. Она мало изменилась, только красиво расцвела, немного выросла, из детской худобы вышла, а так как была кокетливо наряжена, притягивала к себе взгляды. Видно, что ей всего хватало, потому что и наряд, и украшения одежды были просто до преувеличения блестящие и обильные. На шее были венецианские цепочки, тонюсенькие, как нити, на ручках — кольца, в ушах — серьги, в волосах — шпильки и гребни. Она смотрела на людей свысока, уверенная в своём превосходстве над ними, меряя их насмешливыми глазами, аж дрожь пробирала.

Я отметил про себя:

— Сделай так, Господи Боже, чтобы он не видел её!

Я совсем не был осведомлён, что у королевича уже были туда свои дороги, нанятые люди и назначенные свидания. Меня, удручённого своим сиротством и несчастной долей матери, занимало в то время совсем другое. Я смотрел на этот свет, который помнил со своей молодости, но он так менялся на глазах, что я его не узнавал. Та группа святых, набожных, вдохновенных людей, которая тут ещё так горячо приветствовала Капистрана и под его влиянием ещё увеличилась и намножилась новыми избранными, вымирала и сходила. Один за другим шли в могилу те, что своей горячностью и благочестием светили нам и согревали.

Владислав Венгр, ученик Капистрана, с его руки там оставленный, умер в Кракове несколько лет назад. Из тех, кто пошёл за Капистраном, хоть мир их манил к себе, сенаторский ребёнок, влиятельный пан Ян из Мелштына, который облачился в одежду детей святого Франциска, а в монастыре носил имя Викторина, также преждевременно угас в Тарнове. Ещё умер любимец короля Михал Бал, сын Яна из Нового Танца, стольника Саноцкого, тот, которого чехи в Праге хотели поставить епископом, распрощался с этим миром за несколько лет перед смертью Аньёла Островского, также записавшегося в ученики к Капистрану.

Нас не было в то время в Кракове, когда мой дражайший учитель, опекун и благодетель, признанный при жизни благословенным, Ян Кант, в самый канун Рождества пошёл на небеса за наградой за то, что претерпел и сделал людям на земле. В коллегии он оставил только освящённые его молитвами и жизнью пустые кельи, в которых дух его ещё как бы жил.

На двери кельи виднелась ещё не стёртая надпись, начертанная его рукой, как правило обхождения с людьми:

Conturbate cave, non est placare suave,

Infamare cave, nam revocare grave.

Перед его смертью ходили слухи о многочисленных чудесах его жизни, хотя он утаивал то, что делал, отрицал и упирался, но только, когда умер, вся его святость и все деяния благотворительности, милосердия, смирения выявились и покрыли умершего славой. Академия им гордилась, хотя он славился ни одной своей учёностью, но и сердцем, сделанным по образу Христовому, прославил Краков и всё королевство, которое приобрело в нём нового заступника.

Мне было сверх всяких слов тяжело, что ни за гробом пойти, ни ещё раз попросить у него благословения не мог.

Потом преждевременно я потерял другого своего опекуна и благодетеля в ксендзе Яне Длугоше, умершего в 1480 году, когда ему было шестьдесят пять лет; он мог ещё дожить до более преклонного возраста, потому что был сильного телосложения, к тому же был сухой и закалённый ко всевозможным неудобствам и работе. Лицо было сурового выражения, нос продолговатый, орлиный, глаза живые, голос приятный, хотя он немного заикался. Его скромная и воздержанная жизнь, далёкая от всякого избытка, казалось, пророчила ему более долгие лета, но его убила работа.

Сразу после возвращения из Праги он заболел каменной болезнью, от которой в то время доктор Ян Станько удачно его вылечил. А когда болел, и король и королевичи показали ему ту большую любовь, которую он заслужил, посещая его и ухаживая за ним.

С той поры он постоянно стонал и плохо себя чувствовал, но работы не бросал. Сосчитать, сколько он совершил путешествий, посольств, паломничеств в Иерусалим, в Рим, в разные страны с лишениями, в спешке, в заботах, сколько пережил перемен в судьбе, сколько прочитал, знал и оставил после себя написанного собственноручно и кропотливо собранного, никто, наверное, не сможет.

Он был мужем железных убеждений, очень суровый и неслыханно работящий. В последние годы ему пришлось за свой счёт строить бурсы, ставить приходы, помнить о каждом кирпиче и камне, о каждой повозке и коне, что их привозил, о ремесленниках, о деньгах для них…

А притом с пюпитра не сходили хроники, не переводились рукописи и письма, которые он читал и переписывал до последней минуты своей жизни.

Король почтил его великолепными похоронами, потому что, если порой и относился к нему с предупреждением и должен был наказывать с другими, чтобы добиться послушания, умел уважать несокрушимый характер, великое благочестие, чистую и примерную жизнь.

За его гробом шли королевичи и я с ними, оплакивая незабвенного мужа. Особенно горевал по нему королевич Казимир, он был также его любимцем. Длугоша ждали митра и архиепископство, но он не нуждался в них, чтобы остаться в народной памяти. Для меня эта тоже была великая утрата, потому что в нём я имел опекуна, не дающего поблажки, но к уму и сердцу которого я мог прибегнуть в тяжёлое время.

Вместе с другими прославляя умершего, Каллимах в первое время угрожал написать его житие, так же как о своём благодетеле, Грегоре из Санока, но слова, по-видимому, не сдержал. Слишком велика была разница их характеров, чтобы дружить, и даже, чтобы понять друг друга. Итальянец превосходил красотой и изысканностью слова, чего ему никто не отрицал, но слово у него было всем.

Так, схватив заметки Грегора, он красноречиво описал историю того похода, в котором погиб Варненчик, а Грегор был тогда рядом с ним и был прямым свидетелем, но ничего от себя туда не добавил, помимо слов и речей, вложенной в уста умерших. Жизнь Длугоша он не мог прославлять, находя в ней добродетели, которых оценить ему было трудно, ибо их не имел. Он также был вынужден коснуться одной вещи, никому не тайной, из-за которой он не мог усопшего ни хвалить, ни даже оправдать, то есть — его открытая неприязнь к королевскому роду.

Длугошу досталось это чувство от первого своего господина и учителя Збигнева Олесницкого, и он сохранил его до конца жизни. Короля уважал, но не мог простить ему, что вёл с Римом войну за епископства, и ставил на своём. Не один Олесницкий, не одни Тенчинские, Длугош и маленькая горстка беспокойных людей ещё оглядывались на Пястов. Это выявилось позже, после смерти короля, когда дошло до выбора Ольбрахта.

Но об этом говорить не время.

Из последующих лет надобно записывать уже чуть ли не одни катастрофы.

Как я сказал, умерли святые люди, на их месте появились ученики, красноречивые, по примеру Каллимаха, ставящие светскую мудрость над другими и привычками освобождающиеся из-под христанского права. В монастырской тени скрывалась кучка тех благочестивых людей, которая осталась из прошлого века. На рынках люди уже не сбегались на проповедь, да и костёлы не всегда были полны. Зато в домах жизнь кипела весёлая, словно хотели насладиться остатком счастливых дней.

Потом через несколько лет пришла в Краков ужасная чума, занесённая из Венгрии, и те, что могли, ушли из города в леса и поля, и другие земли. С середины июля, октавы Божьего Тела, до середины августа страшная эпидемия, чёрная смерть, против которой врачи тщетно искали лекарства, значительно опустошила город.

Счастливыми были сутки, когда в приходе Девы Марии на рынке не более пятидесяти человек вывозили на кладбище. Люди падали на улице, внезапно поражённые, и часто, прежде чем появлялся ксендз с последним причастием, в ужасных мучениях заканчивали жизнь. А в чей дом постучалась костлявая, там уже мало кто оставался, или никого. Старики и молодые ложились по очереди.

Ужасная тревога так охватила умы, что дети убегали от родителей, а родители от детей, но находилось люди великих самопожертвований и неустрашимого сердца. Среди всех отличился тот набожный Михал Гедроиц, литовский ксендз, который днём и ночью неутомимо там служил нищим и бедным, исповедовал, кормил, поил, снабжал, хоронил. Он и несколько отважных монахов одни поддерживали в городе порядок, а плохих и распущенных не допускали к грабежу и насилию. Ибо смерть рвала все узы послушания и уважения, и один только ксендз ещё чувствовал некоторую тревогу.

Не осталось гробов, брошенные на телеги тела вывозили в большие ямы, там их как можно быстрей хоронили, так как доктора боялись, что от этих разлагающихся останков в жаркие дни лета заразы будет ещё больше.

Нас со двором не было в Кракове, выехала и моя мать одна к Новойовой, а Каллимах с нами; поэтому я знаю только то, что мне по возвращении рассказывали те, кто собственными глазами видели эти судные дни.

Всё мещанство побогаче, а значит, и Монтелупе, сбежали во Вроцлав и Силезию. Монастыри же не только не опустели, но в них отовсюду прибавилось Божьих слуг, готовых на смерть и мученичество ради славы Спасителя и отчёта Ему.

В этом переполохе, когда все живые покидали город, я, помня о матери, хотя не хотел ей навязываться, желал её спасти. Я тайно побежал к Слизиаку. Они готовились в дорогу. Я думал, что это благодаря Каллимаху, не сомневаясь, что она была его женой и, вероятно, последует за двором.

Слизиак, который ужасно постарёл и еле передвигал ноги, не желая оставлять пани, всю дорогу в путешествиях сидел в карете, потому что коня уже оседлать не мог. Когда я вбежал к нему, спрашивая, что они думают делать, он сказал мне сухо и грустно:

— Мы едем.

— Куда?

— В Навойов.

Он задержал на мне взгляд.

— Вы, может, думаете, что мы за вами поедем?

Он покачал головой. Мы были одни; старик сел и, вздыхая, указал мне на лавку.

— У нас тоже многое изменилось, — сказал он, — в лучшую ли сторону, не знаю. Обобрал нас итальянец, как, наверное, хотел, обивку со стен и миски из сокровищницы забрал, хорошо, что кубок для воды оставил… поэтому и значительно остыл. Госпожа всегда ему рада и не в меру его любит, но плачет и глаза выплакивает, потому что видит, что у него там нет сердца, а скорее всего, его там и не было.

— Увы, слишком поздно, — сказал я, — вы узнали его, когда уже уз разорвать нельзя.

Старик взмахнул рукой в воздухе.

— А кто это знает? — сказал он тихо. — Нас не было в Кракове, когда это произошло, и свадьбы никто не видел. Хуже неё ослепление, которое до сих пор нашей пани не даёт видеть того, что человек охотился на неё только ради её богатств; теперь он обходится с ней как со служанкой.

На мгновение он замолчал.

— Теперь она плачет, — прибавил он, — может промытые глаза раскроются.

Я даже не смел спрашивать, упоминала ли она когда-нибудь обо мне, не показала ли, что ей жаль покинутого сироты. Слизиак тоже говорил неохотно и только о том, что больше всего лежало бременем на сердце.

Более спокойный за мать я пошёл в замок, где уже стояли готовые кареты. Мы отправились в путешествие, из которого нам предстояло вернуться только зимой.

Мы были за городом, все ехали на конях за королевичами, когда Ольбрахт, остановив своего коня, дал мне знак и отъехал со мной в сторону.

— Монтелупе тоже, должно быть, выехали? — спросил он.

Я с удивлением взглянул на него.

— Мне жаль девушку и так беспокоюсь за неё, что хоть бы в мор вернулся, чтобы её спасти. Всё же я в Кракове её не брошу.

Я был возмущён и такая грусть меня обуяла, что я стал его упрекать, что в такое время ещё думал о легкомысленных делах.

— Легкомысленных! — воскликнул он, меряя меня грозными глазами. — Для меня это не легкомысленное дело, потому что я к ней всем сердцем привязался, а она ко мне… а если бы я её потерял… я бы умер.

Я пожал плечами.

— Но с вами об этом нельзя говорить! — воскликнул он гневно и обратился к молодому Бобреку; он кивнул ему, пошептался с ним, и, уже успокоившись, ехал дальше; видно, узнал, чего хотел.

Там так далеко зашло, о чём я только теперь с грустью узнал.

Ольбрахт не лишил меня своей милости и сердца, но, не желая ему прислуживать в этих тайных романах, я утратил его доверие, он ничего мне уже не поверял, использовал для этого Бобрека, а то, что раньше он мне обещал, теперь дал мне почувствовать, что я заново должен был это заслужить. Он любил беседовать со мной о нейтральных вещах, знал, что может выговориться, потому что я не предаю его, а ему делалось легче, когда сбрасывал с сердца то, что его обременяло, но я становился всё дальше от него.

Быть может, этому способствовало влияние Каллимаха, а оно было всё больше.

Я многократно повторял, что король Казимир, хоть чрезмерно занятый главными делами, с которыми человеческая память и ум с трудом справлялись, всё-таки он в мельчайших подробностях был осведомлён обо всём, что касалось сыновей, двора и лиц, принадлежащих к нему.

Однако на меня, малюсенького, казалось, он давно не обращал внимания, и я удивился и почти испугался того, что он позвал меня к себе. Это случилось в дороге, не доехав до Гродно, на ночлеге.

Я шёл с бьющимся сердцем, боясь, как бы на меня несправедливо не нажаловались, за помощь Ольбрехту в его проделках, которые король привык сурово наказывать. Я нашёл его сидящим за столом с одним только лекарем, который, увидев, что я вхожу, удалился.

Я стоял перед ним как виновник, но лицо у него было хоть грустное, но не гневное. Он поднял ко мне глаза.

— Уже немало лет ты мне верно служишь, — сказал он мне, — а никогда ни одной вещи от меня не требовал. Я смотрел на тебя и хвалю эту порядочность. Я думал, что судьба обеспечит тебе будущее иначе, чтобы на старости лет был кусок хлеба. Я слышал, что это получилось по-другому.

Он немного помолчал.

— У тебя нет ничего… гм? Я слышал, Ольбрахт тебя любил и собирался держать при себе, но тот вскоре не сможет никому ничего доверить, потому что всё разбросано. Я помнил о том, чтобы ты был справедливо вознаграждён.

Сказав это, король взял со стола приготовленный документ и подал его мне, я потерял дар речи от удивления. Я бросился ему в ноги, обнимая их с благодарным плачем, но он сразу поднял меня и сказал:

— Этого достаточно, достаточно. Бог с тобой!

Он положил мне руку на плечо.

— Моя воля такова, чтобы ты теперь был на время освобождён от службы и поехал занять то, что я тебе дал. Быстро возвращайся. Останешься при мне, потому что мне нужны верные слуги, а Ольбрахту и позже сможешь послужить.

Как бы по данному знаку снова вошёл доктор, за ним капеллан и ксендз-подканцлер, а я с бумагой в руке, с бьющимся сердцем вышел из комнаты, сам не ведая, что несу.

Мне это казалось чудом.

При зажжённом факеле, окружённый любопытными, потому что все тиснулись узнать, что меня ждало, я стал читать королевскую дарственную. Она содержала вечный подарок в качестве земли с крестьянскими поселениями под Лидой, Пацевичами, Хоршишками и Друскавой. Поскольку у меня никогда ничего не было и не надеялся что-нибудь приобрести, это было огромным богатством. Однако я не знал свою собственность.

Из литвинов, которые были на дворе, ни один не знал местности и объяснить мне не мог. Мне нужно было тотчас выехать на землю, вступить во владение деревней, но и это было довольно тудно. Жалованье у меня было небольшое, было невозможно сэкономить и скопить, на дворе часто проедалось то, что давали из казны, и больше. Поэтому тогда в моём кармане было не больше нескольких грошей, с которыми пуститься в дорогу было невозможно.

Приятель Задора наверняка бы меня выручил, будь он с нами, но уже несколько лет как он так растолстел, что в дорогу его не брали, а на время отсутствия двора в Кракове, он выезжал к семье в деревню отдохнуть; пил там пиво с гренками и раздобрел только ещё больше. У других товарищей тоже было не много денег.

Таким образом, я думал, как с этим справиться, когда на следующий день казначей вручил мне от короля такое пособие на дорогу, что я безотлагательно мог отправиться в путь.

Опрашивая по дороге, я кое-что узнал о своей будущей собственности; хоть она была заброшена, потому что сдавалась в аренду, но кусок хлеба дать могла. Земли и леса было предостаточно, вода, прудик и мельница… посему, мне следовало благодарить Господа Бога и милостивого пана.

Сейчас, когда спустя уже много лет мне приходиться говорить о том, как я первый раз въезжал на эту землю, которую имел право назвать своей, мне кажется, что никогда не смогу описать то чувство, с каким я опустился на колени у пограничного креста. Проснулась какая-то особенная любовь, какая-то радость от этой связи между этим углом и мной — непередаваемая. Там всё казалось иным, чем на всём свете, лучшим и говорящим душе. Могу смело сказать, что я был почти пьян и так счастлив, что, приехав в Пацевичи, не обращал внимания на то, что меня там ждало.

Я не говорю уже ничего об усадьбе, а скорее старой халупе, которую арендатор только поддерживал, потому что рядом у него был собственный дом, о Пацевичах ничуть не заботился и выжимал из неё только то, что мог. У меня была королевская дарственная, о которой там уже знали, но получить тотчас землю было трудно. Арендатор находил тысячи оправданий, чтобы защититься от меня, или, скорее, хотел выторговать выкуп. Он составлял счета, брал в свидетели людей, обосновывал обычаями, так что я, будучи нетерпеливым, хорошо ему заплатил, чтобы вступить в свою собственность.

По правде говоря, я получил значительное имение, но запущенное и без какого-либо инвентаря. Тот, кто арендовал эту землю, будто бы умер и исчез для меня. Сам я не мог остаться в имении, потому что король приказал мне возвращаться, уже не к Ольбрахту, а к себе; пришлось искать человека, кому доверить Пацевичи и дать денег на развитие. Знали о том, что я служил королю и находился при нём; мне это давало у людей кое-какой фимиам, но меня кормили словами и поклонами, а за кошелёк каждый осторожно держался.

Там в соседстве мне сразу предлагали жениться на шляхетской девке, у которой было приданое и семья; они могли заняться Пацевичами, но мне не хотелось, не мог выкинуть из головы Лухну — а что мне было делать с женой при дворе? Своей службы при короле, пока он жив, я не мог бросить из одной только благодарности.

В конце концов пришлось сделать так, как веками у нас все делали, — одолжить у еврея под процент деньги, угодить бедному шляхтичу и посадить его в деревне, остальное поручая Богу. Получить в то время деньги не было ни только никакой надежды, но мне ещё пришлось искать их на реконструкцию. Нужно было ставить новый дом, поднять свалившуюся мельницу, купить инвентарь. Всё это представляло скорее бремя, чем богатство, но человек думал, что имеет крашу над головой и приют, а под ногами родную землю, с которой его никто, кроме татар, не мог выгнать.

С этим я спешил, как мог, однако прошло достаточно времени; и только в конце февраля я выбрался в погоню за королём, который уже из Вильна ехал в Гродно.

По дороге до меня дошли грустные новости, что королевича Казимира, эту чистую жемчужину среди королевских детей, самой лучшей воды, очень слабого, кашляющего, хилого везли в карете бездыханным, а лекари готовили к страшному удару сердце королевы.

Детей у Елизаветы было предостаточно, но всегда самый любимый ребёнок тот, которого мы теряем, и, сказать по правде, родители и все любили Казимира больше других.

Спасения уже не было, болезнь взяла верх. Лекари приписывали её тому, что он вёл жизнь не свойственную пылкой молодёжи, — чистую и ангельскую. Хотели его женить, но он открыто признался, что дал Богу обет чистоты.

Будучи таким слабым, он часто целые ночи проводил на молитве под крестом на холоде или лежал крестом в костёле, так сурово постился, что по несколько дней подкреплялся только хлебом и водой; в конце концов силы его совсем покинули.

Было примечательно, что никогда он не был так ангельски красив, как в то время. Итальянец Контарини, которого король некогда принимал в Троках, не мог достаточно нахвалить красоту Казимира и Ольбрахта; но с тех лет королевич вырос и, можно сказать, лицо стало ещё чудесней.

Что-то такое ангельское было в его улыбке и взгляде, что люди, глядя на него, хотели падать ниц. Казалось, что он был рождён не на этой земле, но на неё сошёл… и только крыльев не хватало, чтобы быть ангелом.

И этот облик вовсе не обманывал; поскольку был непередаваемой доброты, а кто хотел иметь заступника, лучше, чем он, не нашёл бы; то немногое, что у него было, раздавал так, что у него часто не оставалось одежды, денег — всегда. Он также для себя ни в чём не нуждался, и если бы родился в самом бедном сословии, его бы это ничуть не беспокоило.

В этой добровольной бедности от него исходило такое королевское величие, точно в золоте и пурпуре ходил, которых терпеть не мог, потому что был удивительно смиренным. Только когда ему приказали, он надел алую одежду и тут же её снял.

Придворные часто пели ту песнь, что после отца трон принадлежит ему, на что он мягко отвечал, что королевство его не на этом свете. Король, суровый к детям, а теперь даже разгневанный на Владислава Чешского, потому что он был не достаточно ему послушен, Казимира, можно сказать, уважал и никогда в эти годы даже не делал ему выговора.

Ему уже не сопротивлялись, когда, вопреки советам лекаря, он мучил себя постом и молитвой. Мало было надежды, что он выживет.

Когда в последние дни февраля я приехал в Гродно и сразу занял при короле должность каморника, я узнал, что Казимир, утомлённый дорогой, очень ослаб, у него поднялась температура и доктор прописал ему отдых. Впрочем, никто, за исключением его самого, такой скорой смерти не предчувствовал.

Первые мартовские дни были суровы и холодны; в Гродненском замке, хотя свиду он был обустроен для приезда короля, комнаты были холодные, дымные, а печи, которые топили по целым дням, плохо их обогревали.

Королевичу даже не давали уже выйти из комнаты в часовню, поэтому со своим Конарским он сразу соорудил в своей каморке алтарь, над ним повесил образ Богородицы, который всегда был с ним, и по целым дням молился перед ним и пел. А оттого, что в то время как раз шёл Великий пост, половина постных дней в неделю, лекари прописали питаться лучше, но напрасно… Еду, которую приносили, по-видимому, съедали королевские собаки, а он жил хлебом и водой.

Наконец четвёртого марта ангел пошёл на небо, а кто его видел мёртвым в гробу, никогда не забудет, потому что эта красота, какой он при жизни отличался, стала в сто раз прекрасней. Казалось, что он мягко улыбается во сне.

Скорбь по нему описать трудно. Даже Ольбрахту, который не очень был склонен к слезам, а с этим братом, хоть любили друг друга, мало общались, потому что были люди совсем разные, несколько дней ходил сам не свой.

Теперь право старшинства обещало корону Ольбрахту.

Мы возвратились в Краков, когда мор совсем прошёл, но после него там осталось множество следов. В некоторые дома, в которых умерли люди, новые жильцы не осмеливались ещё въезжать, хотя их заново освятили и очистили. Не хватало многих знакомых, воспоминания о страшных днях было у всех на устах и в памяти, многие ходили в трауре.

Из духовенства не хватало Шимона из Липницы, благочестивого мужа, тело которого похоронили в Страдоме. Краков также в целом погрустнел и жизнь в нём как бы остановилась, потому что купцы, напуганные новостью об эпидемии чумы, ещё откладывали своё возвращение. Только более мелкие торговцы понемногу решались приезжать.

Когда мы там оказались снова, и уже с иной важностью я приветствовал старых знакомых как possesionatus, с чем меня поздравляли, и Каллимах также несколько иронично меня приветствовал, удивляясь, что я не бросил службы.

— Напротив, я теперь ещё ревностней должен благодарить моего пана за милость, — сказал я. — Мне только жаль, что оставляю королевича Ольбрахта, к которому за долгие годы привязался.

Тот ничего не сказал на это.

Я не осмеливался никого спрашивать о моей матери, даже заглянуть в дом Под золотым колоколом. Я хотел что-нибудь узнать о ней и в то же время боялся, так что, несколько раз будучи в городе, я обходил дом, не осмеливаясь заглянуть, есть ли там кто.

Я откладывал со дня на день из опасения узнать что-нибудь плохое. Возможно, кто-нибудь из слуг и приближённых Каллимаха мог бы мне объяснить, но я не хотел их спрашивать.

Прошло несколько дней.

Теперь уже в то, что делалось с Ольбрахтом, вмешиваться и беспокоиться у меня не было ни малейшего повода. Сразу когда мы вернулись на двор, распространилась новость, что итальянку забрали от Монтелупе, поселили её отдельно, обильно снабдили всем необходимым, добавили женский двор и королевич со своими приближёнными вечерами её навещал.

Однако внешне это скрывали и, по-видимому, итальянка была в верховной опеке Каллимаха. Но на дворе и в городе трудно сохранить тайну, тем более, когда она касается королевского сына, который в будущем будет им править.

Поэтому рассказывали об итальянке, о её красоте и власти, какую она получила над непостоянным и легкомысленным Ольбрахтом, а приписывали её не только необыкновенной красоте, но также неподражаемому остроумию и талантам, кои появились в эти годы. Поскольку она пела, играла на цитре и в была восхитительна в итальянском танце.

Когда Ольбрахту часто не хватало денег, возле итальянки была большая роскошь. Будущему пану многие рекомендовались, осыпая подарками любовницу. В то же время о ней ходили не очень лестные слухи: какой была легкомысленной, кокетливой и вероломной. Говорили, что над королевичем с другими насмехалась и не скрывала то, что вовсе его не любила.

Зная по опыту, что нельзя верить людским языкам, я пропускал это мимо ушей, не думая проверять, когда маршалек двора, вызвав меня к себе, объявил мне королевскую волю, чтобы я старался ближе познакомиться с этими отношениями, информация о которых уже дошла до него.

Казимир не хотел в это вникать и показывать, что уже был осведомлён и беспокоился о сыне. Возможно, он предпочитал, чтобы у сына была одна любовница и не искал их в городе, как раньше, шляясь незвестно с кем. Каллимах же в беседах то и дело повторял, что молодость имеет свои права и что на многие её проделки нужно смотреть сквозь пальцы.

Я порядком встревожился, получив распоряжение, которое заставляло меня следить за бывшим господином и, может, обвинить. Но королевскую волю я должен был исполнить, тем более, что она была во благо молодому принцу и только в этом была цель. Но поначалу я не знал, как исполнить то, что от меня требовали, когда в этот же вечер, словно специально, Ольбрахт, встретив меня, позвал к себе.

— Ты уже так от меня отказался, — сказал он, — что не заглядываешь ко мне?

— Вы знаете, ваша милость, что как моё сердце было расположено к вам, так и осталось, — ответил я, — но другие заменили меня, я не нужен.

Он со смехом похлопал меня по плечу.

— Я бы с радостью тебе похвалился, — сказал он, подмигивая, — и мою Лену показал, но ты, старый чёрт, постесняешься пойти к ней со мной. Гм? Вечером возьму одного Бобрка. Поедешь с нами?

— Почему бы я, приглашённый, не хотел быть гостем? — сказал я, подумав. — Лишь бы хозяйка меня за дверь не выставила.

— Там я хозяин, — воскликнул королевич. — Готовьтесь пойти вечером со мной, но прочь от итальянки! Разрешено только издалека ей молиться, потому что я ревнив!

Так случилось, что меня сам Ольбрахт отвёл к этой Лене.

Теперь эту скромную девушку было не узнать в наряженной по-пански женщине и придающей себе такой тон, словно действительно всегда была большой пани.

С ней вместе в доме находилась старая женщина, была ли она в самом деле её мать, или родственница, неизвестно;

на ней была обычная одежда простых крестьянок, но весьма изящная. По ней можно было узнать простолюдинку, потому что даже говорила таким ломаным языком, что его нужно было учить, чтобы понять, хотя назывался итальянским.

Королевич как сам любил пышность, так и там на неё не жалел. Поэтому роскоши было много, а порядка и чистоты мало. Веселье царило как бы по приказу для потехи королевича. Оно началось, как только показался королевич, и не прекратилось, пока он не вышел. Она показалась мне играющей роль и искусственной, но Ольбрахт был ею доволен. Песни и игра, и танец, и шёпоты, и смех, и кокетливые нападения при свидетелях шли по очереди друг за другом. На столе появились вино и сладости, и не сошли с него, пока мы гостили.

Бобрек и я держались вдалеке, но Лена и к нам приставала, а так как со мной могла говорить по-итальянски, часто обращалась с шутками, за которые нужно было платить смехом и аплодисментами. С того времени, когда я видел её в последний раз, стоявшую в воротах каменицы, очарования в ней не прибавилось, но смелости, кокетства, такта появилось очень много. На молодом ещё лице было заметно утомление, хотя Лена его уже красила. Может, только глаза были у неё более выразительные и красивые, больше говорящие, чем прежде, хоть ничего не говорили.

Казалось, она была очень уверена в своём господстве над Ольбрахтом, потому что вела себя с ним смело, и я сам видел в тот вечер, как играючи она дала ему пощёчину. Он ужасно покраснел, но мы с Бобрком сделали вид, что этого не заметили, и затем снова наступило согласие.

На шее у королевича была цепочка прекрасной работы, очень красивая. Не знаю, первый ли раз она её увидела, но сначала стала очень внимательно её рассматривать, потом сняла её с шеи Ольбрахта, одела на свою, пошла посмотреть на себя в зеркало, и хотя королевич хотел назад её вернуть, она не подумала отдать.

Оставила её у себя. Бобрек мне шепнул, что так бывало практически каждый день, что с пана всё снимала. Денег у неё также никогда достаточно не было, а она всегда была до них жадной и требовала их у него.

Всё это было обычным делом у таких женщин, как она, и удивляться было нечему; хуже, что много разглагольствовали о её ветрености и называли имена молодых людей, которых она у себя принимала, когда не ждала Ольбрахта. Он так был ослеплён, что когда его предупреждали, верить этому не хотел. Он льстил себе, что, подняв её так высоко, может рассчитывать на благодарное сердце.

Уже после полуночи мы вышли оттуда с королевичем, мне было грустно.

— Ну что? — воскликнул он, едва переступив порог. — Не дьявол ли эта итальянка? И где на свете найдётся другая, подобная ей? Разве мог я не сходить с ума по ней и не полюбить до безумия?

Я не вторил этим похвалам, за что королевич почти обиделся на меня.

— Вы все мне завидуете, — сказал он, — и поэтому всякий рад в чём-нибудь упрекнуть, но это чудесная женщина. Мне это видней. Весёлые и кокетливые женщины, как она, более добродетельны, чем те, которые строят из себя скромниц. Так говорит магистр Каллимах, Experiens, — добавил он, смеясь, — а он и в любовных делах может называться Experiens!

Сказав это, королевич громко стал декламировать латинский вирш, который Experiens сложил в честь прекрасной Лены.

Назавтра я рассказал маршалку, что видел, не скрывая того, что девушка, похоже, ветреная.

— Тем лучше, — ответил он мне, — значит, в конце концов Ольбрахт может остыть, а было бы хорошо, если бы он слишком к ней не привязывался.

Я рассказал и историю с цепью, на что он пожал плечами.

Королевичу не ставили никаких препятствий, глядели на это сквозь пальцы. Занятый своей каморничьей службой при пане, я мог теперь больше присматриваться к его работящей жизни.

Сколько уже лет она беспрестанно продолжалась, а именно под конец венгерские и чешские трудности увеличивались, добавляли заботы. Увидев, как король постоянно был вынужден из собственной шкатулки давать деньги на наёмников, сколько было трудностей с сеймами и землевладельцами, Каллимах очень настаивал сперва на таких изменениях дома, чтобы власть короля сделать проще, не прибегая к съездам.

Но король был уже слишком стар, чтобы браться за такое опасное дело. Он возлагал это на сына, не решался вступать в эту борьбу, когда её и так было много. Его мучила потеря Казимира, хоть он никакой помощью быть не мог, а ещё больше, по-видимому, неблагодарность Владислава Чешского, который обязан был троном отцу, а, несмотря на свою доброту, вовсе не дал ему управлять собой. Уже однажды его приглашали на празднество, когда король выдавал дочку замуж; он на нём не был, хотя знали, что ничто ему не мешало, кроме того только, что в то время сам в Праге с дворянами устраивал шумные пиршества.

Король на это очень разгневался, а ему также доносили, что в Венгрии у Владислава были фавориты, которые могли мешать намерениям Казимира.

Королевичи подрастали, исключая двоих из них — умершего и наделённого наследством; оставалось определить четверых. Одному из них принадлежал польский трон и никто в то время не мог в этом сомневаться, другой был предназначен для духовного сана и уже даже носил облачение, хотя вовсе склонности не показывал, а характером и темпераментом был очень похож на Ольбрахта. Из двух последних послушный, молчаливый, милый Александр не много обещал, но, похоже, особо не хотел, потому что песен, музыки и отдыха ему хватало для счастья.

О Сигизмунде в то время никто не мог пророчить. По внешности он немного напоминал Александра, но способностями намного его превосходил. Молчал так же как он, однако, когда начинал говорить, всегда рассказывал что-нибудь кратко, умно. Каллимах, знаток людей, много ему предсказывал. На первый взгляд лицо было суровое, уже смолоду хмурое, брови грозно стягивал, но был очень добрый и благородного характера.

Фридрих, младше него, превосходил мягким остроумием, живым умом, но был очень легкомысленный, любитель развлечений, в молчании долго не мог выдержать.

Каллимах, который сам не был серьезным, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда из расчётов серьёзность была обязательной, больше любил Ольбрахта и самого младшего, Александром же пренебрегал и, не в состоянии заслужить расположение Сигизмунда, был к нему равнодушен. Всё своё стремление он обращал на то, чтобы подчинить себе Ольбрахта, что ему удалось, потому что делал ему поблажки и льстил, а само фамильярное обращение с учеником уже захватило его сердце.

Прежде чем я вкратце расскажу о последних годах правления Казимира, о себе тоже кое-что должен поведать.

Давно не имея никакой весточки от матери, когда и Каллимах, казалось, насколько я мог заключить, совсем о ней забыл, я предполагал, что, в конце концов убеждённая в коварстве этого человека, она останется в Навойове, порвав с ним, хотя его называли её мужем.

Я невольно узнал в это время, что дом Под золотым колоколом, который я считал проданным, стоял почти пустой и всё ещё считался собственностью вдовы Тенчинской.

В тот день, когда я меньше всего на это надеялся, незнакомый слуга пришёл вызвать меня к Слизиаку, потому что старик после дороги был болен. Я тут же отпросился у подкомория и побежал. На нижнем этаже закрытые прежде ставни были открыты и туда проводил меня посланец.

Слизиак лежал на свежем сене и принял меня со стоном. Я не осмелился его ни о чём спрашивать, такой страх меня охватил. Я боялся за мать. Я всегда любил её, теперь, может, зная, что она несчастна, больше, чем раньше. Предубеждения я не имел, хотя забыть было тяжело; я чувствовал, что причиной её несчастья был тот человек, который всё и всех готов был пожертвовать для себя.

Слизиак постарел, одряхлел… смотрел на меня и рука, которую он поднял, тряслась… не было сил говорить. Я уже предчувствовал плохую новость. Затем боковая дверь от сильного удара отворилась и на пороге появилась моя мать. О, Боже! Как ужасно она изменилась, похудела, постарела, с белыми волосами, со сморщенным лицом, на котором светились только выплаканные глаза.

На ней было облачение кающейся.

Она распростёрла руки, вытягивая их мне навстречу, и крикнула голосом, который взволновал меня до глубины души:

— Яшко!

Я сперва оказался у её колен, а потом в долгом объятии. Так она держала меня, плача, рядом с собой. Слизиак тем временем сполз со своего ложа и, увидев, как она дрожала, пододвинул ей стул, на который она с рыданием упала.

— Можешь ли ты ещё иметь чувства к родной матери? — начала она с болью. — А, этот человек, этот человек тебя очернил, ты был и есть лучше, чем мы все, а я… а я, о, Боже мой!

И расплакалась снова.

— Но теперь я узнала его и себя ненавижу, что дала себя обмануть. Мой Яшка, всё исправится.

— Всё уже исправлено и забыто, дорогая матушка, — сказал я, — раз ты возвращаешь свою милость. Ничего больше я никогда не желал и не требую.

После стольких лет разлуки она нашла меня постаревшим. Сначала она не осмелилась спросить о моей судьбе. Наконец она сказала:

— Ты всё ещё поднимаешь ярмо королевской службы и это ещё под главенством мерзкого виновника моего несчастья.

— Благодаря королевской милости, — сказал я, — меня не обременяет служба, к которой я привык. От королевича Ольбрахта я перешёл к боку нашего пана и я при нём каморник. Король даже помнил о моём будущем, — прибавил я, — потому что, хоть я и не просил его о том, он подарил мне кусочек земли под Лидой. Так что в худшем случае у меня есть собственный угол и приют.

Услышав это, моя мать чуть привстала и её бледное лицо на миг облил румянец, но тут же побледнела снова, согнулась и глубоко задумалась.

Потом начала слабым голосом рассказывать, как приехала единственно для меня и хотела меня видеть.

— Мы уже больше не расстанемся, — прибавила она, — король тебя отпустит ради меня, слуг у него много.

Я хотел попросить её, чтобы разрешила мне не оставлять короля, к которому я привязался; когда перед домом послышался грохот; Слизиак вышел и вернулся взволнованный, бормоча и указывая на дверь. Перепуганный Слизиак объявил о прибытии Каллимаха.

При одном упоминании этого имени моя мать в ужасе вскочила и воскликнула:

— Прочь его! Прочь! Меня нет на свете для него! Скажи ему, что я умерла для него, что ни видеть, ни знать его не хочу.

Глаза её горели гневом.

— Иди, — повторила она Слизиаку, — говори ему смело, что этот дом навсегда для него закрыт. Прочь этого негодяя!

Эти слова, как кажется, услышал стоявший перед дверью итальянец, потому что, когда Слизиак вышел объявить приказ матери, его уже не было. Он уехал и больше там не показывался.

Значительную часть этого дня я провёл, успокаивая мать и стараясь убедить её в моей сыновней любви. Она никогда не была со мной так нежна. Хотела меня наградить за всё, что я выстрадал.

Таким образом, мне снова пришлось делить службу между старым господином и несчастной матерью. Покой стал возвращаться в её душу вместе с набожностью, которой вся отдалась. Единственной её заботой была моя судьба. Она хотела видеть меня более свободным, независимым, богатым и наконец женатым. Когда она на этом настаивала, я признался, что в сердце носил ту Лухну, ради любви которой я постарел холостым, не зная даже, что с нею теперь делалось.

— Вы ждали друг друга слишком долго, — сказала она, — и она сейчас уже немолода и уже не так красивая, как была, но замуж, по-моему, не вышла.

— Если я когда-нибудь женюсь, — ответил я, — то только на ней, какой бы её не нашёл, любить буду прежней любовью.

Покачав головой, мать ничего уже мне не ответила.

Поскольку её земли были недалеко от данных мне королём Пацевичей, она объявила мне, что не может законно сделать подарок, чтобы его потом не аннулировали, и хотела продать мне значительную собственность; для этого она прикажет подготовить документы, сразу отдавая мне во владение собственность.

Я отказывался от этого подарка по причине её брата Гастолда и оставшейся семьи, но она, не желая слушать, ответила мне только, что брат не будет против, а она хочет это сделать при его согласии, для спокойствия своей совести.

Так тогда моя судьба, долго неопределённая и бедная, вдруг слишком меня одарила. В Польше безымянный сирота, хоть бы я и приобрёл землю, ничего обещать себе не мог, потому что родословную внимательно изучали, а землевладельцы не очень-то принимали нового человека.

В Литве же, где шляхетство было вещью новой, а старая боярщина набиралась из разных людей, на происхождение не смотрели, если был владельцем земли. Поэтому там никто меня о родстве спросить не мог, а из польской бедной шляхты многие принимали в гербы литовцев мало за что или даже для братства. Такой приём литовца по Городельской унии никого не поражал и был в обычае.

Таким образом, я надеялся, что меня теперь никто не будет упрекать в моём сиротстве. Я веселее глядел на мир и на жизнь, от которой, хотя немного уже ждал, надежды не потерял. Мне тогда было сорок с небольшим лет, но я чувствовал себя крепким и здоровым, потому что болезней в жизни в более позднем возрасте почти не знал, также говорили, что лицом я не выглядел на свой возраст.

В моей голове крутилось, что в конце концов я подам Лухне руку у алтаря, раз оба так долго хранили верность, а мать не будет против моего счастья. Но кто может предвидеть своё будущее?

Каллимах, которого выпроводили из дома Под золотым колоколом так, как он того заслуживал, объявлялся там ещё, вероятно, один или два раза, пытаясь попасть к моей матери и пребывая в уверенности, что ласковыми словами приобретёт её расположение. Это ему, однако, не удалось, и в конце концов он убедился, что источник, из которого он долго черпал и прилично обогатился, для него закрылся.

Внимательный человек, который был вынужден следить за тем, чтобы не прибавлять себе врагов, изменил тактику. Он видел, что я в милости у короля и Ольбрахта, поэтому не хотел, чтобы на него жаловались.

При первой встрече со мной наедине, тем весёлым тоном, который умел так отлично изобразить, он поздравил меня с тем, что мы с Навойовой помирились.

— Я давно этого хотел и старался её склонить, — сказал он мне, — но там домашние вам у неё навредили и отговорили её. Я очень рад, что это так хорошо закончилось. Навойова была какое-то время очень расположена ко мне, я многим ей обязан, но и меня теперь туда её личная стража не пускает.

И он со смехом махнул рукой. Он очень старался показаться добродушным, что я принял довольно холодно, неприятного и пастыдного дела я не хотел размазывать.

У короля, как всегда, было хлопот сверх всякой меры, потому что он, может, не заботясь о судьбе сыновей, о расширении своего королевства и его обороне, сам их приумножил. Его разывали на все стороны.

Приходилось снова ехать в Литву, а моё сердце ныло от того, что должен отдалиться от матери, когда вечером, заехав к ней попрощаться, я нашёл её более нежной, чем обычно; это я приписывал разлуке.

Она взяла меня за голову и, целуя, сказала:

— Бедный сирота, тебе с колыбели назначено знать в жизни только труд и самопожертвование для других. — Ты несчастлив, Яшка!

— Как это? — прервал я живо. — Разве я могу жаловаться? Бог дал мне такое долгое ожидание счастья, чтобы оно выдалось мне ещё больше, потому что голодному всякая еда по вкусу.

Мать вздохнула и поглядела на меня с сожалением. Похоже, что-то было у неё на устах, но не осмеливалась высказать.

— Завтра ты уезжаешь с королём, — сказала она, — лучше, чтобы ты уже сейчас узнал, что на свою честную Лухну не должен рассчитывать.

А, увидев, что я очень взолнован, села рядом и сказала:

— Прими это спокойно. Не злись на неё, она долго ждала тебя, пока, видимо, не начала сомневаться. Вышла эта бедолага замуж, не по доброй воле, но из-за своего честного сердца, поскольку у неё была сестра, которая была замужем. Она умерла, а остались трое сирот и муж, который не мог справиться с их воспитанием. Всё шло к тому, что он должен был дать им мачеху. Лухна испугалась, плакала, и в конце концов решила пожертвовать собой ради этих детей.

Нужно ей и то засчитать, что вдовец — человек вспыльчивый, грубиян, как отравил жизнь сестре, так её также, наверное, счастливой не сделает.

Я слушал этот рассказ матери почти ошеломлённый, но потом из моих глаз потекли слёзы и я вздохнул легче.

Мне не годилось ничего говорить против этой женщины, только пожалеть её.

— Найдёшь себе другую, — прибавила мать, — рана заживёт.

— Я не думаю об этом, — сказал я, — это мой рок, сиротство, я должен смириться. Воля Божья. Я столько лет носил её в сердце, что и теперь она навсегда в нём останется. Найду такого сиротку, каким был сам, и как сына его приму. На другую семью мне уже нечего надеяться.

Так пошатнулись мои последние мечты на счастье, и это в то время, когда я мог предложить Лухне достаток и долю лучшую, чем та, через какую прошла.

Когда судьба так играет со мной, на нашем дворе всё шло той дорогой, какой однажды пошло. Каллимах уже сильно вырос, хотя и неприятелей у него с каждым днём становилось больше.

Я сам слышал, когда он с итальянцами доверчиво беседовал о том, что с хладнокровием приготовил и обдумал будущее.

— Спесь этого беспокойного и наглого рыцарства однажды во что бы то ни стало нужно сломить, — говорил он. — От старого короля этого не ожидайте. Он смотрит на Венгрию, на Пруссию, на татар, на Москву… у него много в голове, а тут нужна смелая и дельная рука. Для этого я воспитал и приготовил Ольбрахта, он в меня верит, он проникся тем, чему я его учил; если послушается потом, мы сделаем из этого королевства сильное государство. Где много хозяев, порядка нет… власть должна быть сосредоточена в одних руках. Возможно, немного наглых голов придётся срубить, но потом будут послушны.

Сам Ольбрахт, словно был уверен, что после отца его выберут королём, питал эти же надежды.

— Отругать, прижать, особенно самых влиятельных, тех, что стояли во главе, остальные сами упадут.

Ни для кого не было тайной, что Тенчинские и их приятели, и чуть ли не вся малопольская аристократия, хотя затихла, не изменила своей склонности к королю и династии.

Архиепископ Збигнев, недаром Олесницкий, верный традициям своего имени, хоть достаточно повлиял на старого короля, хоть с Каллимахом был в очень дружеских отношениях, в сердце носил Пястов, как и другие, и ждал только смерти короля. Эта сердечная дружба с Каллимахом была весьма своеобразной, потому что обоим, видимо, казалось, что взаимно обманывают друг друга, и оба хотели использовать друг друга. Итальянец внешне был расположен к учёному архиепископу, открыт с ним и искренен, всё-таки никогда до глубины души не выдал себя, а Сбигнев также поверенным его не считал.

То, что позже оказалось явным — что малополяне хотели посадить на трон Пяста, а сыновей Ягайллы отправить в Чехию, Венгрию и Силезию — мне кажется, уже хорошо готовили при жизни старого короля.

Но об этом позже.

Наш Ольбрахт, на которого Каллимах так много рассчитывал, тем временем вёл жизнь всё более и более беспорядочную. Правда, он не знал, что ему делать, потому что король его ни к чему не призывал, кроме больших праздников, чтобы стоял у его бока вместе с Александром, а иногда и младшими.

Поэтому у Лены проводили время всё шумнее, а иногда у богатых мещан, которые приглашали её к себе, чтобы привлечь королевича. А оттого что видели, как королевич делал долги, транжирил деньги, обсыпал любовницу подарками, некоторых городских легкомысленных девушек охватывала зависть. Они стремились к нему, навязывались, а он, хотя всегда любил Лену, потому что его нельзя было от неё оторвать, крутил романы и с другими.

Это доходило до короля, он долго молчал. Сын был уже взрослым, трудно было его бранить как ребёнка, когда ему нужно было заслужить уважение на родине. Каллимах постоянно повторял своё: что это перебродит; это бродило но не проходило.

В то время с Руси и Подола пришла весть о нашествии татар, о страшном разорении и ясыри. Нужно было во что бы то ни стало идти на это сброд, который осмелел от своей безнаказанности, и не с лишь бы каким отрядом, маленькой силой, а с такой оравой, чтобы эти грабители долго это чувствовали.

Можно сказать, все рыцарские люди просились в эту экспедицию, в добровольцах нехватки не было.

Король уже лежал в кровати, все вышли, а он пальцем молча позвал меня к себе. Я побежал, думая, что он, как иногда делал, захочет, чтобы я принёс ему капельку вина с водой, но он приказал мне наклониться к нему.

— Почему вы не шепнули Ольбрахту, чтобы просил меня пойти в этот поход? Приказом я не хочу его отправлять, но я с радостью разрешил бы. В поле ему здоровее будем, чем тут в Кракове, где учится разврату. Рыцарское дело любит, время бы его начать.

— Милостивый пане, — ответил я поспешно и не очень думая, что говорю, — королевич, наверное, хотел бы выступить и показать себя рыцарем, но Каллимах его больше придворной службой и латынью баламутит.

— Одно другому не мешает, и то, и другое нужно, — сказал король, — а без рыцарства и мужества не будет нравиться людям… сердце нигде легче не получит, чем в лагере.

И, ложась, добавил ещё:

— Но он должен идти не по приказу, а по собственной воле.

На этом он меня отправил.

Я хотел исполнить королевское поручение, которым гордился, потому что оно доказывало доверие, но как мне за это взяться? Сначала мне пришла в голову глупость воспользоваться Каллимахом; но я сам догадался, что если бы это было хорошо, король для этого дела не использовал бы меня, маленького.

Утром я пошёл к королевичу. Нужно было уже в это время видеть его двор, слышать, что там делалось, и какая особенная там собиралась компания, чтобы тревожиться за будущее. Он допускал к себе без разбора всех, кто развлекал, шутил, прислуживался, смешил и подавал мысли для новых развлечений. Поэтому рядом с панычами потёртые кубраки каких-то бродяк, шутов, жонглёров, карлов и с утра до вечера шум, звон, смех без всякого уважения к Ольбрахту, который только иногда, когда кто-нибудь слишком много себе позволял, сам выталкивал, или приказывал выбросить за дверь.

Беседы были такие же нестройные. Тот пан, который соперничал с Каллимахом в изящной латыни и рассказывал историю римлян так, что его было приятно и дивно слушать, большую часть дня питался рассказами такой черни о том, что делалось в шинках и с известными горожанами, что у более скромного человека появлялся румянец.

Но такую он имел двойственную натуру — большой ум и недостойную и безумную кровь.

— Яшко! — закричал он, увидев меня. — Гм! Вот это гость у меня! Поставьте ему стул с подушкой и дайте кубок.

Я улыбнулся.

— Но ты и твои уши не привыкли к пустым шуткам, какие нас, молодёжь, развлекают. На первом плане девки.

— Это правда, — прервал я, — что предпочитаю о всяких других созданиях говорить, чем о них. Даже о собаках и лошадях.

— Но то промахнулся с призванием, — ответил королевич, — нужно было идти с Капистраном и стать бернардинцем.

— Сейчас поздно, — сказал я, — но я думаю кое о чём другом.

— Ну? — спросил королевич с интересом.

— Все идут против этой татарской дичи, — сказал я, — мне тоже хочется. Признаюсь, если я был бы на месте вашей милости, воспользовался такой прекрасной возможностью и также пошёл бы на иноверца, на эту мерзкую саранчу.

Юноши, которые стояли вокруг, замолчали, переглядываясь. Обрахт слегка задумался.

— Там уже достаточно вождей, — ответил он.

— Но если бы там был королевич, он всем бы приказывал, — отозвался я. — С ним даже сразу мужество вступило бы в ряды.

Моя речь так взбудорожила собравшихся, что никто не сказал ни слова.

— Ты что, думаешь, что у меня нет рыцарского сердца и желания? — грустно ответил королевич через мгновение. — Всё же я пошёл бы и предпочёл быть в поле, может, чем тут сидеть и постоянно слушать одни сказки, но ты ведь знаешь, что мы не имеем своей воли, хоть выросли. Что отец прикажет, то и исполним, а нам самим хотеть ничего нельзя.

И, подумав, добавил тише:

— Смотри, король до сих пор хочет приказывать Владиславу Чешскому; что говорить о нас! Король гневается на него за то, что не слушает его как подросток.

— Это правда, — сказал я, поглядывая вокруг, потому что легкомысленная толпа, которую собрал этот разговор, разошлась по углам и оставила нас почти одних, — но мне кажется, что, если бы сын попросился у отца на войну, он, наверное, не отказал бы, а может, и утешил бы.

Затем глупая песенка, вполголоса напеваемая, зазвучала из угла. Ольбрахт её услышал, подхватил и словно забыл, о чём шла речь.

— Это та чёрнобровая Клинга её поёт… и как поёт… девка расцвела как роза… кто-то из вас у неё в милости.

Снова начались разговоры, а мне сделалось аж грустно и стыдно. Я опустил глаза. Нас снова окружила толпа, я ничего не говорил, но не уходил.

Ольбрахт, точно совсем забыл, о чём мы говорили, шутил и просил шуток, но на его лице остался военный оттенок. Увидев, что в этот раз ничего не добьюсь, я хотел удалиться. Я обещал вернуться вечером. Затем, когда шум голосов прямо до такой степени усилился, что уже ничего, что болтали шуты, нельзя было услышать, Ольбрахт встал серьёзный, грозный, и взмахнул рукой.

— Прочь! За дверь! А ну!

И почти как собак прогнал их. Мы остались одни.

— Ты знаешь, — сказал он после паузы, — что иногда говоришь неглупые мысли. Если бы я сильно встряхнул татар? Геройство имеет прелесть? Оно никогда не помешает.

— Особенно тут, в Польше, — сказал я, — где постоянно нужно стоять на границе, бдить и меча ни на мгновение нельзя из рук выпустить.

Он стоял в задумчивости.

— Ну и что! Король пошлёт или какого-нибудь литвина, или кого-нибудь из Рытвиан, из Тарнова… а обо мне не подумает.

— Потому что ваша милость должны сами о себе подумать, — прибавил я. — Ни один отец своего ребёнка опасности не подвергнет. Ни королева, ни он не скажут: «Иди на войну…» Но, если вы пожелаете этого, думаю, что королю это будет даже приятно.

Он внимательно на меня посмотрел, я продолжал дальше:

— Я знаю, что на весёлую краковскую жизнь король смотрит без радости.

— Тяжело не быть молодым, — воскликнул Ольбрахт. — А потом, когда, Бог даст, буду царствовать и запрягусь в этот плуг, в котором ходит отец, что едва дышит, не будет времени на жизнь для себя. Человеку положено немного радости.

Он говорил это, а проснувшаяся фпнтазия начала в нём играть.

В спальной комнате висело несколько доспехов. Он подошёл к одним.

— Гляди-ка, — рассмеялся он, — если бы я их надел, к шлему перо прицепил, золочённый меч сбоку, а к поясу — мой неотступный маленький, на плечи алый плащ набросил, подо мной сивый конь… разве я не красивым бы ей показался?

— Вне всякого сомнения, — сказал я весело, — только наряжаться так для татар упаси Боже. Это грязная чернь, это никакие не рыцари, мы бы эту мерзость вымели и высекли.

Вечером Ольбрахт велел позвать меня к себе.

— Яшко, — сказал он, садясь на кровать, — мне в самом деле начинает хотеться пойти на татар. Сидеть тут мне наскучило… и Лена, и Клинга пришлись бы больше по вкусу после отдыха. Я говорил с Каллимахом, это не муж рыцарского ремесла, но умный, умный! Говорят, что тому, кому предстоит царствовать, нужна рыцарская слава. И мне бы не помешала!

— Кто в этом сомневается? — подтвердил я.

— Я не осмелюсь идти к королю, — прервал он, — он так приучил нас к покорности и послушанию, что человек с усами ещё его как юнец боится.

— А королева? — предложил я.

Он долго ничего мне не отвечал.

— Мне очень хочется, — повторил он.

— Зачем же тянуть?

Он опять задумался.

— Слегка будет жаль златовласую, — прошептал он.

— Мне кажется, — проговорил я, — что ваша милость будете по ней скучать не больше, чем она по вам.

Я пожал плечами.

— Ну и что, — усмехнулся он презрительно, — лишь бы, когда приду, у неё была улыбка по первому знаку.

— Пора бы уже жениться, так же как и на войну идти, — прибавил я, — с этим было бы здоровей и безопасней.

— Ты, пожалуй, не видишь того, — прибавил он со с смехом, — что мы все не созданы для женитьбы. Владиславу Чешскому давно пора жениться, а он не думает. Наш покойный Казимир имени женщины не хотел слышать, и я, — тут он прыснул смехом, — и я также.

— Всё же на этом когда-нибудь нужно будет закончить.

— Нет, я никогда жениться не думаю, — ответил он решительно. — Взяв одну, пришлось бы за ней следить, предпочитаю их иметь больше, но оставаться свободным. Но вернёмся к татарам, — сказал он. — Завтра я скажу матери, что мне захотелось идти воевать… посмотрим.

Королева Елизавета как мать была очень привязана к своим детям, но была пани большого ума и амбиций. Ольбрахта, как самого многообещающего остроумием, любила и бдила над ним; вероятно, отправлять его на войну она не очень хотела, но в ней также откликнулась панская и рыцарская кровь. Она обняла сына, когда он ей это объявил.

Красноречивый и умеющий доказать, что хотел, потому что это искусство отлично перенял от Каллимаха, Ольбрахт, когда размечтался, так красиво обрисовал славу, которую мог заслужить, что разволновал Елизавету.

Тут вошёл король. Ольбрахт замолчал, но мать не скрыла, для чего он пришёл. Казимир кивнул головой.

— Почему нет? — ответил он. — Если лежит к этому сердце, пусть идёт.

Ольбрахта сначала это так обрадовало, что подошёл к отцовской руке благодарить.

— С ним будут старшие, опытные, бывалые командиры, что будут руководить походом, — говорил король, — потому что с татарами война иная, их нужно знать, проникнуть в их искусство, ходы и предвидеть нападение. Бог даст, повезёт…

и сохраните людей, отобьёте из ясыри, сердца себе приобретёте у людей, которые нам нужны, потому что врагов у нас много.

Королева хотела это отрицать.

— Мы не станем отрицать правду, — сказал король, — потому что всегда лучше знать правду и на неё опираться. В течение долгого царствования я наделал себе больше врагов, чем друзей. В одной Литве меня любят.

Так при вмешательстве самого короля отъезд Ольбрахта на войну был решён. В первый день, когда это разошлось по двору, по городу, одни не хотели верить, другие бежали, чтобы попасть на двор Ольбрахта. Он же, когда эта мысль в нём укоренилась, принял её с обычной своей горячностью и упорством к сердцу.

Только он об этом не думал, не говорил о том. Он в мгновение вырос и сам почувствовал, что это придавало ему значение, которого не имел.

Весёлый, счастливый, он два раза мне повторил шуткой:

— Слепой курице удалось зерно найти, ведь это ты мне первый подал идею.

Я хотел составить королевичу компанию, и пошёл просить об этом Казимира.

— Ты мне нужен здесь, не отпущу, — ответил он мрачно. — Тебе сорок с лишним лет, ты не ходил на войну, оставь это молодым. Ты пригодишься мне здесь.

Когда король раз это сказал, отпрашиваться у него было бесполезно. Мне пришлось остаться, хотя было очень грустно. Ольбрахт просил за меня, я холодно ответил:

— У тебя достаточно людей, а Яшко мне нужен. Другим не всегда могу доверять.

Так королевич начал свой первый поход; он собрался на него с таким рвением и мужеством, что они предсказывали победу. Подбор полков, людей, командиров был очень строгим; старшие уверяли королеву, что не допустят, чтобы Ольбрахт был в опасности, и будут за ним следить.

Когда однажды решили идти, у королевича уже не было ни минуты отдыха, так ему нетерпелось. Он прямо горел и рвался. После этого шума при сборе на войну, когда все выехали на границу, где хотели преследовать татар, наступила страшная тишина.

Долго не было никаких известий, как это у нас обычно с Руси и Подола, где человек как бы тонул, попав туда. Хоть они собирались посылать гонцов и давать о себе знать, сначала ни новостей, ни информации. Король был спокоен, опасение королевы с каждым разом увеличивалось, отправляла курьера во Львов и дальше, чтобы чего-нибудь узнать.

Кое-какие новости приходили: что тьма татар и огромные таборы уничтожили Побережные земли; но больше ничего. О наших, что пошли против них, ни слуха, ни духа.

Только по человеческому обычаю, потому что иначе никогда не бывает, когда беспокойно ждут вестей, некоторые стали высасывать из пальца, что наших разгромили и рассеяли. Другие это уже подавали как факт и даже перечисляли погибших.

Однако эти слухи ползали низко, наверх их мы не допускали.

Потом, помню, как-то король послал меня к князю Мазовецкому, который приехал в тот день, чтобы я с ним поздоровался и привёл в замок. Не доезжая до постоялого двора, вижу, на лошади, весь грязным, продымлённый, летит Бобрек, что был с Ольбрахтом; его с трудом можно было узнать. Они с конём были такие оборванные и так выглядели, точно из рук палачей вырвались.

Увидев его, я испугался, встал у него на дороге и крикнул:

— Стой! Что везёшь?

А у того в горле дыхание спёрло, но глаза засверкали. Он поднял руку кверху.

— Славную, великую победу! — воскликнул он. — Ольбрахт бился как герой. Тысячи татарских трупов лежит на поле под Копестыном, у Шавраны.

И едва он договорил, помчался с этим в замок. Моё сердце так радовалось, что сразу, как только выполнил миссию, полетел за ним в замок, чтобы лучше расспросить.

Но от Бобрка, который никогда ничего толком рассказать не мог, начинал четыре раза, никогда не заканчивал, вырывал из середины и начала, что ему приходило в голову, не много можно было понять. Определённо было только то, что саранчи перебили много, что забрали много пленников и связали их тысячами, что королевич здоров был, весел и посылал родителям приветствие с поле боя, пока сам не вернулся.

На Вавеле сразу пропели благодарственное богослужение, радость была непомерная, да и на лице короля, которое никогда не прояснялось, можно было заметить радость. Легкомысленный до сих пор Ольбрахт, думающий только о мимолётном развлечении в компании приятелей, обнаружил рыцарскую отвагу и храброе сердце, а Каллимах уверял, что и в других делах он показывает себя таким же смелым; это всё он приписывал себе… хотя то, что было в нём хорошего, это, видимо, Длугош посеял и из этого зерна выросло.

Эта победа над татарами пришла к королю как раз вовремя, когда давний инцидент с венгерским Мацком Корвином его неожиданная смерть привела на иное поле.

Этот упрямый, злой, коварный и смелый господин хотел положить конец этим конфликтам тем, что думал жениться на нашей принцессе. Но возмущённая принцесса Елизавета этому воспротивилась, а ещё так отсчитала его перед людьми, от холопов и хуже, что, когда донесли об этом Корвину, он разозлился и ни о каком примирении знать не хотел.

Тем временем он умер без законных наследников и венгры остались без правителя, а королю Казимиру, который с той экспедиции королевича Казимира не спускал с них глаз, пришла мысль отправить туда Ольбрахта; он послал от себя на съезд, рекомендуя, чтобы выбрали его, и немедленно приказал готовить отряды, которые должны были идти с ним в Венгрию.

Но у короля под конец жизни так же, как это бывает во время приёма лекарств, когда самая горечь оседает на дне, всё обращалось в желчь.

Кто мог ожидать, что на дороге Ольбрахта, следующего в Венгрию, встанет родной брат Владислав и перекроет ее?

А я должен тут добавить, что, как все родные братья и сёстры любили друг друга, так Ольбрахт с Владиславом особенно.

Ольбрахта ещё легко можно было убедить, что где речь идёт о короне, там о братской любви нужно забыть, но у Владислава было такое по-женски мягкое сердце, что понять было трудно, как чехи могли его склонить к выступлению против родного брата.

Наш и без того раздражённый старый король разгневался на своего старшего сына; когда ему донесли об этом, он не хотел верить, не мог понять подобного вероломства со стороны Владислава.

Нам, которые знали его в более молодом возрасте, напротив, это было легко понять и даже оправдать. Владислав всегда поддавался тем, кто наиболее близко к нему стояли и говорили то, чего требовали, никогда ничему противостоять не мог и не умел.

Он предвидел гнев отца, который и так уже почти от него отказался по причине непослушания, а что же теперь будет, когда он с войском встанет против поляков и брата!

Когда Ольбрахт вернулся из татарского похода и увидел, что готовится другой, в начале он принял это довольно неплохо, но, немного подумав, начал хмуриться.

Из похода Казимира, из характера Венгрии, из расположения их крепостей, из обороноспособности страны он хорошо знал, что война с ними будет нелёгкой. Совсем другим делом была война с неорганизованными татарскими отрядами, которые стремительно налетали на войско как саранча, засыпали его стрелами, а когда не удалось разбить его, уходили, и только в погоне пытались им отомстить.

Тот, кто однажды имел с ними дело, шёл осторожно, добывал информацию, находил следы в первое мгновение, всегда их должен был победить.

Эта чернь ни доспехами, ни оружием не могла сравниться с нашим рыцарством, иногда только числом преобладала, да и то глаза обманывала тем, что тащила с собой много запасных лошадей.

В Венгрии война была тяжёлой и в поле, потому что эта страна по большей части горная, реки значительные, а крепости над ними сильные. Поэтому, чтобы попасть в замки с гарнизоном, нужно много времени и труда, а врагу сделать вылазку, беспокоить, разделять очень легко.

Хорошо вооружённые и закалённые в бою немецкие, чешские и венгерские наёмники для чужака, который пришёл гостем, хорошо не зная почвы под ногами, — твёрдый орех.

Хотя Ольбрахт верил в себя, а ещё больше в польских неустрашимых рыцарей, ещё со времён Варненчика знающих Венгрию, всё-таки потихоньку говорил, что боится потерять заслуженные лавры. Но отец приказывал, нельзя было отпираться — должен был идти.

Всё же, прежде чем это началось, король тайно послал в Прагу Каллимаха, которому я был добавлен переводчиком, особенно потому, что я хорошо знал чешского короля мальчиком и он меня достаточно любил.

Чтобы за нами не следили, не подозревали и доступа ко двору не запрещали, потому что там при слабости Владислава всего можно было ожидать, мы ехали с купцом и как купцы в Прагу.

Тот, который нас вёл, был бывалым и имел там некоторые связи, которые нам обещали проскользнуть в замок. Из-за спешки мы ехали днём и ночью в ту золотую Прагу, о которой я много слышал, но никогда не видел.

Сам город показался мне большим, красивым, богатым и чудесно украшенным затейливыми зданиями. Краков ни в какое сравнение с ним не шёл, и хотя язык там звучал знакомо, я чувствовал там себя чужим.

Король, который сначала жил в нижнем замке, видимо, когда в него какой-то безумец выстрелил из лука, переселился в высокий замок в Градшин и его нужно, было искать теперь там. Находясь в Праге, попасть к нему нам было несложно, потому что с ним было много польской службы, а та охотно помогала приезжим полякам и провожала к нему.

Так назавтра один из каморников, Повала, привёл Каллимаха как мнимого астролога-итальянца к королю.

Астрология была тогда в большом почёте, точно некое пророчество, хотя многие из тех, кто смотрел на звёзды и объяснял их влияние, сами множество раз убеждались, что гороскопы говорили ложно. Но не было рода деятельности, начиная с брака до военной экспедиции, о котором бы не спрашивали у звездочётов, а они также на всё готовы были отвечать.

Таким астрологом Каллимах попал в королевский замок и оставался там почти полдня, потому что он так хорошо смог сыграть даже эту роль что ему и другие помогали. Ему приносили подарки, а он потом смеялся над легковерными и вовсе этого на совести не имел.

О результате свидания и разговора с королевичем я не осмеливался его спрашивать, избегая более фамильярных с ним отношений; он, однако, сам признался, что, хоть исполнил волю короля, а Владислав очень отчётливо выразил свою боль, всё же не обещал ему, чтобы из-за приказа отца он мог отказаться от венгерской короны.

— Если бы я вам даже обещал это, — говорил он Калимаху, — я знаю, что не смогу это сдержать. Поросите моего отца, потому что сейчас у меня обязанностей больше и ближе, которые приказывают мне не послушаться. Я король и наперекор воли народа идти не хочу. Чехи хотят объединить оба королевства и от этого не отступят. Вышлет король войско, мы и вдова Мацея также выставим значительную силу.

Закончилось на том, что, совсем усомнившись в результате, он позволил мне, а скорее, приказал, чтобы и я шёл в замок и поговорил с королём. Поэтому вечером тот же пан Повала проводил меня в Градшин.

Владислав не знал, кто я, меня только объявили как отцовского каморника. Когда я вошёл и он увидел, и узнал меня, я думаю, что, если бы не слуги, он бросился бы мне на шею. Ему на ум пришли детские и юношеские годы, а тут, во всё вникая, царствуя, хоть уже привык к стране и людям, всё же всегда сердцем и мыслью прибегал к своим.

Он почти не дал мне открыть рта, забросав вопросами о семье, о братьях, о слугах, о мельчайших наших делах. Память у него была отличная, а когда о них говорил, глаза его увлажнялись и голос дивно дрожал. Я не скоро смог обратить разговор к цели нашего путешествия.

— Смилуйтесь, — сказал мне король, — можете ли вы от меня требовать, чтобы я предал дело своего народа ради воли отца, который и без этого венгерского королевства сильный есть и будет. Бог видит, что я для себя не желаю добычи, достаточно у меня забот с одним королевством, но не моё это дело.

— Да, — сказал я ему, — но нет на свете народа, который может требовать от своего пана, чтобы поднял братоубийственную руку на своего родного. Что же будет, если в этой войне, потому что всё может случиться, вы встретитесь на поле битвы, с закрытыми шлемами и у кого-нибудь из вас оружие…

Владислав не позволил ему договорить, крикнул и заплакал. У него заструились слёзы, но и они не смогли изменить его решения.

— Проще Ольбрахту на меня не нападать, чем мне не защищаться. Убедите его не выступать против меня.

— Король пошлёт других вождей и это ничуть не поможет.

Хотя я видел, что произвёл на него сильное впечатление, выступая во имя братской любви, не мог себе льстить, зная, что у него такая сила воли, которая не позволит ему противостоять.

Он ничего не обещал, ломая руки, плача и умоляя меня, чтобы я отговорил Ольбрахта от этой войны. Затем я говорил ему, как давно король-отец имеет к нему сильное предубеждение, начиная со свадьбы сестры, на которую тот отказался приехать, хотя его звали, словно разрывая всякие отношения с родственниками.

Он ещё объяснял мне, складывая руки, но не мог сказать больше того, что я знал наперёд — что всем всегда отвечая: «Хорошо», так что от этого получил прозвище, — всегда делал то, что ему ближайшие навязали.

Ещё один день мы пробыли в Праге и Каллимах снова ходил в Градшин, получил красивый подарок, но больше ничего.

Там нечем было заблуждаться и тратить время, мы поехали обратно.

Какой отчёт дал Каллимах с миссии, я не знаю, меня же ни о чём спрашивать не хотел.

Старик обычно никогда не говорил о проблемах и не доверял мыслей. Когда однажды что-то решил, давал приказы, когда была неудача, молчал, когда шло удачно, он почти также принимал.

И в этот раз на его лице можно было с трудом что-либо прочитать.

Зато Ольбрахт меня расспрашивал, так что я должен был ему несколько раз повторить разговор и всё описывать. Ему было жаль слабого брата, война была ему не желательна, но отцу не хотел сопротивляться, да и венгерская корона, присоединённая к Польше, может, ему теперь улыбалась.

Я слышал командира итальянца, что тогда, когда у нас будет Польша и Венгрия, венграми легче сломит сопротивление дворянства и приобретёт больше власти, поляками же венгров также может держать на поводке.

Этот вероломный совет казался Ольбрахту таким разумным и отличным, что, обняв своего магистра, он превозносил его до небес.

Тогда Ольбрахт, предшествуемый славой победителя, пошёл на Венгрию, но скоро оказалось, что он потерпит там неудачу.

С маленьким, хоть отборным отрядом королевич выступил на Бардиов и Кошич, намеревался ехать в самое сердце королевства, в Пешт. Тщетно штурмовали Кошич. Не было ни машин, ни осадных орудий, поэтому напрасное усилие окончилось ничем, а войско, как доносили, из-за невзгод и плохого времени года очень страдало.

Солдаты же, когда дольше болеют телом, и храбрость обычно теряют. Победа её поднимает, напрасное усилие отталкивает.

Так закончился этот год, а старый король, хоть уже видел, что со своим Ольбрахтом не удержится, отзывать его не хотел и не мог. Присланный из лагеря Бобрек тоже сказал, что королевич упирался испытать счастье и во что бы то ни стало готовился к битве.

Мы в беспокойстве ждали в Кракове последних новостей, а встревоженная королева рекомендовала постоянно молиться за обоих сыновей.

Мы недолго ждали прибытие ожидаемого посла. Он примчался с тем, что поляки проиграли битву, хотя бились как львы, но силы неприятеля были преобладающими.

Сам Ольбрахт сражался с другими и, если бы ему Крупский не подал меча, его могли бы убить, так его окружили и стиснули. Его коня убили, в помятых доспехах он едва прорубился к своим.

Было очевидно, что тут о Венгрии думать не подобало. Однако оказалось, что Владислав, который во время войны больше заботился о жизни Ольбрахта, чем, может, о венгерской короне, чтобы предотвратить братоубийственную войну, склонялся к заключению довольно выгодного мира.

Таким образом, почти побеждённому Ольбрахту он предложил отдать Силезию, Глогов, Опаву, Бытом, Козле, Гору и значительные земли в Венгрии с Прешовом лишь бы отказался от всяких притязаний на венгерскую корону. Это было ещё великим счастьем, за которое Казимир с Ольбрахтом могли бы друг друга поздравить, и в этом показалось братское сердце чешского короля, но наш старый пан как походом, Ольбрахтом, так и этим миром был не доволен.

Он не заботился о возращении части Силезии и говорить об этом не давал. На этом больше всех приобрёл Ольбрахт, потому что от этого стал независим и у него был уже кусок собственной страны, чтобы в нём расположиться.

Его рыцарская слава пострадала, это ему не нравилось, хотя все отдавали справедливость, что на поле боя он мужественно сражался, не щадя жизни. Ему этого было мало. Рыцарем его признавали, вождём он не показал себя.

Я, что изо дня в день смотрел на короля и читал на лице его мысли, лучше всех знал о том, как он был подавлен неудачным походом в Венгрию. Он вздыхал и мучился. Многое падало на Ольбрахта, хоть его вины в этом не было. Король, всё лучше узнавая его из мелочей, какие доходили до его ушей, расточительность и легкомыслие его не любил.

Теперь он больше обратился к Александру; ходили слухи, что он хотел посадить его в Вильне, сдаваясь постоянным требованиям литвинов, чтобы у них был свой господин.

Правда, что, по-видимому, в письменной последней воле короля нашлось что-то о том, что он был не против переезда Александра на великое княжение, но только мы знали, почему он это делал.

Александр казался ему послушным, мягким и не жаждущим власти, поэтому в Вильне он меньше опасался его для Польши, чем Сигизмунда, а, постоянно бывая в Литве он хорошо её знал, и знал, что у них было твёрдое решение во что бы то ни стало выбрать себе одного из королевичей.

В то время перед смертью нашего пана Александру было уже больше тридцати лет, но никогда ничем короля не гневил. Его занятия были очень тихие, кроме песни и музыки. Уже в то время этот Цёлек, парень с краковской брусчатки, первый его фаворит, неожиданно из амбиций надев духовную одежду, давал своим примером понять, что не проспит груш в золе.

Если бы он больше общался с Каллимахом, я был бы готов сказать, что он впитал его дух и науки, но природа на него сильнее повлияла, чем пример итальянца. Способный, смышлённый, амбициозный, потому что с детского возраста привык, что его величали чудесным, ему аплодировали и удивлялись, в необычайных милостях у Александра, который оплачивал его расходы, поскольку тот был сыном сапожника и шинкарки, а выглядел гордо, как князь, он всех поставил против себя.

Казалось, что он вовсе не заботится о том, что с каждым днём врагов у него прибавлялось, никогда не перед кем шею не гнул, а так как имел голову на плечах, жестокое красноречие, притом смелость, страшно рубил с плеча тому, кто ему подворачивался. Так был уверен в своём, а вдобавок природа одарила его такой панской натурой и красивой внешностью, что над теми, кто упрекал его в жалком происхождении, насмехался.

Он сам разглашал, что отец, правда, обеднев, приютился под городское право, но веками они были паношами и на щите носили Телёнка. Другие говорили, что в необходимости найдутся свидетели, кои поклянутся в этом шляхетстве. Можно было предвидеть, что, раз открыв своё происхождение, при милости Александра он достигнет высших церковных должностей. Это было тем более вероятно, что в действительности, если бы не этот экстракт ветчины, его можно было назвать достойным их, так много у него было знаний и ума.

Но в молодом клирике бросалась в глаза и отталкивала спесь. Его приятелей, кроме королевича, можно было пересчитать по пальцам, не расположенных к нему были сотни. В Капитуле, в Академии, на дворе, при епископах его не выносили. Он отдавал с лихвой и не упускал никакой возможности, чтобы не посмеяться над более слабыми, чем он, или в теологических вопросах, или в каноническом праве, или в истории.

К этому изображению следует добавить вкус к изысканности и роскоши. В то время он еще не имел таких значительных доходов, живя милостью королевича, но кто бы об этом по нему узнал. Наряжался как самые могущественные прелаты, и даже с роскошью, не свойственной духовным лицам.

Так он с самого начала шёл напролом.

У Александра же было и доброе сердце, и та настойчивость людей тупого ума, которые, когда однажды себе что-нибудь скажут, уж их с места не сдвинешь.

Обращаясь к королевичами, после Ольбрахта смотрели на Сигизмунда. Ему было немногим больше двадцати лет, он выглядел серьёзно, умно и рыцарски.

Того красноречия и лёгкой риторской речи, что была у Ольбрахта, у него не было, но когда говорил, он попадал в точку и было приятно его слушать.

У него была такая привычка, что во время разговора хмурился, выпячивал губы, предоставлял рассуждать, открывал рот неохотно, но то, что сказал, было отшлифовано как дорогой камень.

Слабости в нём мы не могли рассмотреть… словом, как Ольбрахт не блестел, как Фридрих тем более, Александр не любил развлечений, пиров и смеха, вина пил мало, охоту вкушал умеренно, но в нём всегда и везде было видно королевское величие и то некое терпеливое хладнокровие, которое досталось ему от отца.

Он никогда ни на что не жаловался.

Все проступки Фридриха, предназначенного стать епископом Кракова, архиепископом Гнезна, который был для королевы Бенджамины как младший сын, мы должны были скрывать и утаивать. Высокого роста, с великолепной фигурой, красивым лицом, умелым произношением, очень остроумный, хотя был неминуемо предназначен к духовному сану, он так безумствовал, что его ничто не могло укротить. По целым ночам у него было пиршество, пили, пели, а может, и того хуже.

Позже и он, и Ольбрахт так напивались Пятковским пивом, что доктра его признавали за причину болезней, а у Ольбрахта проказы и прыщей на лице. На пару с пивом шло и вино; в юности королева его понемножку с водой разрешала употреблять, теперь его приносили к столу кувшинами.

Рядом с особой Фридриха его любимцев было не счесть, но ему нужно признать то, что глупцов не любил, все были учёные и остроумные.

Тем, кому он позже больше всех доверял, был Марианус, краковский викарий, не поляк даже, а словак из Венгрии, ордена Доминиканцев, человек, знающий много языков: латинский, итальянский, немецкий, венгерский, помимо польского. Но как ума имел много, так и необъятное брюхо, и ел так, что его можно было показывать, когда добрался до тарелки.

Почему Фридриха шляхта любила, когда на других сыновей короля глядела с недоверием, это понять трудно. Умел он поддерживать своё величие, не стал общедоступным, как Ольбрахт, но в нём было что-то привлекательное и в общении был приятен.

По возвращении из Италии ему в качестве охмистра добавили Томицкого, мудрого и сурового человека, которого он боялся, сторонился, звал его Итальянцем и очень ловко обманывал.

Томицкий ночных пиршеств остерегался, противился им как не подходящим сану и достоинству. Просил, надоедал, стоял на страже, но, несмотря на это, королевич его так ловко обводил вокруг пальца, а потом этим хвалился и радовался, что от этого у двора был постоянный смех и развлечения.

Длугошевых поучений не много в нём сохранилось, но Каллимаха любил, превозносил, общался с ним и во многом от него перенял свободную итальянскую манеру.

Смерть моего старого короля предвещали значительные небесные знаки, которые всех встревожили. Астрологи, не смея разглашать их значение, не скрывали, что это королевство ждёт какой-то сильный удар.

После Трёх Волхвов в Рыбах показалась комета со светлым хвостом и люди её наблюдали каждый день после захода солнца вплоть до Великого поста. Потом, что ещё хуже, в самый день Св. Станислава случилось солнечное затмение и воцарилась в белый день страшная темнота, так что звёзды выступили на небе. А так как он главный патрон этого королевства, звездочёты говорили, что и это знаменовало трагедию.

Потом напал на скотину мор, от которого падали целые стада, а так как доктора боялись, что он передасться людям, от страха мяса почти не касались.

Весной следующего года король, словно уже заскучал по Литве, потому что он действительно её любил и почитал за свой родной край, будучи там наследником и господином, поехал в лес под предлогом охоты.

Хотя он был нестарый — шестьдесят с небольшим лет, а у Ягеллонов это был не пожилой возраст — в последние три года мы видели, что силы его значительно сдали. Он об этом ничего не говорил, но я обратил внимание, когда он объявил, что прежняя удобная обувь стала ему тесна. Ноги опухли. Он также был грустен, неразговорчив и только на охоте и с собаками забывал о своих заботах.

Особенным стечением обстаятельств и людей у этого государя было много послушных и преданных людей, но сердечно привязанных к его особе было мало.

В Польше давно враждебные и подозрительные влиятельные малопольские паны отбирали любовь к королю у шляхты и рыцарства. Он поставил против себя духовенство и оно не могло ему забыть того, что он не сдался и победил.

Даже самые лучшие его дела обезображивали так, чтобы показать их плохими и вредными. Не благодарили за завоевание Пруссии, за приобретение теперь Силезии, за то, что посадил на трон в Праге Ягеллона. Каллимах вредил ему, потому что в нём видели плохого советчика; одним словом, заплатили ему за его труд и жизнь, проведённую в борьбе с людьми и судьбами, чёрной неблагодарностью.

Правда, что, хоть награждал своих слуг очень щедро и великодушно, но с любезным словом, с доверчивостью были у него проблемы. Это своё достоинство помазанника, можно сказать, королевское, он носил так, что никогда его не сбрасывал. Если он когда и радовался и не хмурился, то тогда, когда был с королевой и детьми. Королева как-то успокаивающе, усмиряюще влияла на его ум… его лицо разглаживалось рядом с ней и он часто повторял то, что мимел столько счастья, сколько было часов, проведённых с нею.

Даже кажется, что между ними никогда не возникало ссоры, хотя Елизавета, когда чего хотела, умела это приобрести, несмотря на мнение мужа. Так, когда он хотел выдать дочку замуж за венгерского Мацея, Елизавета так его критиковала, называя, кем он был, что король уже больше не настаивал.

В других важных вещах он, что мало кому доверял, от неё ничего не скрывал. Как я уже не раз говорил, это была женщина больших качеств, учёная, потому что её в детстве воспитывал будущий папа Пий II, серьёзная, умная, умеренная и ловкая. Она никогда не была красивой, но, можно сказать, позже, старея, приобрела величие и некоторое изящество. Голос у неё был мелодичный, обхождение приятное. Великий род был в ней значительный.

Когда мы собирались ехать в Литву и назначили двор для сопровождения государя, Казимир сам позвал меня с собой. Я был этому рад, потому что весной путешествие и литовские леса мне улыбались, а кто же из нас не любит этих старых пущ, в которых литвин чувствует себя как дома. Я только боялся, как бы матери не было от этого грустно, потому что теперь она была рада каждый день меня видеть, хотя бы на короткое время. Тогда я пошёл Под колокол объявить об этом путешествии.

— Странное дело, — сказала она мне, — как порой складываются события. Я также ещё раз в жизни хотела увидеть Вильно и Литву, и поеду, наверное, в это же время, поэтому в Вильно или Гродно, около которого в лесах у Немана король любит охотиться, мы можем встретиться. Кто знает?

Поскольку мать была не очень сильной и здоровой, это путешествие меня очень беспокоило; как бы оно не было для неё слишком тяжёлым, если не будет заранее обдуманным и комфортным.

— Слизиак раньше был очень заботлив, — сказал я, — слуга из него, каких мало, но ужасно постарел и потерял силы.

— Это совсем не повредит, — прервала мать. — Правда, на коня его посадить уже трудно, но лёжа на повозке, когда крикнет, люди его слушают, и никогда ни о чём не забывает. Так что будь спокоен, будет довольно удобно. Беру самую лучшую карету, кони выносливые, слуг подберу, которых люблю, и которые меня любят. Я старая, Бог знает, что случится, я хочу увидеть Вилию и Гастольдов двор, и сад, и те все места, где была недолго счастливой.

Когда наступил день отъезда, я ещё раз побежал к матери.

— До свидания в Вильно или Гродно, — повторила она мне.

Король ехал на первый взгляд здоровый, но тяжёлый, жалуясь, что еда была ему не по вкусу. Доктор Якоб из Залесья, собиравшийся ехать с ним, утешал тем, что путешествие и движение вернут аппетит.

Из докторов он один был с нами, потому что Гаскевич остался в Вавеле при аптеке и ни Велша, ни Станку не вызвали. Никто также болезни не предвидел, а Якоб из Залесья был первоклассным лекарем, только, возможно, слишком мало верящим в себя и не настаивающим на мнении. Он хорошо знал королевскую природу и эту сильную Ягеллонскую кровь, которая вставала с болезнями лицом к лицу и побеждала их.

Поскольку у Велша я лизнул кое-что из медицины, я всегда был любопытен и присматривался к больным и лечению, в дороге охотно служил Якобу, с ним ехал и слушал рассказы, особенно о моровой язве, в которой он был. Он придерживался того убеждения, что не в человеческих силах с нею бороться, потому что это кара Божья, которая приходит и прекращается по высшей воле. С ним многие тогда разделяли это убеждение.

В дороге я сделал доктору замечание, что король действительно мало ел, хватался вечером за ноги и, хоть не жаловался, потому что этого не любил, страдал.

Когда мы собирались класть короля в постель, по моему наущению в спальную комнату пришёл доктор Якоб и, сняв тряпки, осмотрел ноги. Они были немного покрасневшие и опухшие, но это объяснялось возрастом и тяжёлой дорогой.

Залесский дал какой-то ароматный бальзам, которым велел намазать на ночь ноги, но король, когда почувствовал сильный запах бальзама, крикнул, что не выносит его, и приказал выйти вон с бутылкой.

Мы знали о том, что, как отец не выносил запаха яблок, так Казимир запаха фруктов и иных вещей терпеть не мог. Пан Якоб из Залесья хотел настаивать, но Казимир решительно воскликнул:

— Прочь с этим бальзамом! Это лекарство хуже болезни, я не вынесу этого смрада, хоть вам, может, этот запах нравится.

Доктор хотел доказать, что запах освежающий, король разгневался и закрыл ему рот.

Поэтому ноги остались без бальзама. Залесский имел надежду, что после отдыха в кровати вздутие спадёт, и поэтому пришёл с утра, когда мы ему собирались надевать свежие тряпки.

Оказалось, что разница по сравнению с днём вчерашним была маленькая. Он ничего не сказал.

В лесу король как-то оживился и у него появился аппетит. Не сетовал. Однако я заметил, что к охоте, хоть ему её навязывали, у него сильного желания не было и он, бормоча, говорил, что ему сначала срочно нужно в Вильно, а охотой наградит себя около Трок.

Мы прибыли туда, там нас в значительном числе ждали бояре и князья, а так как они были осведомлены о дне прибытия, устроили ему пышный въезд при громе труб, котлов, пищалок и сильных сердечных криков.

У Казимира повеселело лицо, он ожил и помолодел.

Литвины любили своего Казимира, это было видно и чувствовалось; но этот многочисленный съезд, помимо демонстрации ему этой милости, имел более значительную цель.

Ходили слухи, что король хотел приказать написать свою последнюю волю. На самые сильные настояния Литвы дать им личного великого князя, он постоянно отвечал, что раздельное правление ничего хорошего не принесёт, а народы разделит. Литву это не успокоило — потому что она известна железным сопротивлением, и её за это хвалят; она настаивала на своём.

Поэтому привели даже из Киева посаженного там великорядцем Гастольда, брата Навойовой, чтобы и он помог смягчить и убедить короля.

В последующие дни, чуть только Казимир отдохнул, его осадили. Не наглыми требованиями, а сердечными просьбами пытались его уговорить. Самым торжественным образом уверяли, что для защиты от Москвы никогда союза с Польшей разрывать не думают, но традиция и польза этой земли требуют самостоятельного управления.

Таким образом, ни в этот день, ни на следующий они не отступили, хотя Казимир отделывался от них по-разному, обещая подумать, пока, окончательно сломленный, он им не ответил, что, если захотят выбрать Александра, он не будет против. Однако это случилось не скоро, только после его смерти, потому что, как он однажды сказал, вступая на трон, что рядом с ним другого великого князя не потерпит.

Им дали гарантию, что в завещании будет об этом упоминание. Это доставило панам большую радость, и даже выбор королевича им понравился, он был известнен необычайным великодушием, добротой, и они надеялись его покорить. А некоторые из них уже соблазнились не очень чистой мыслью.

Первый раз я встретился с братом моей матери, который был там с княжеским двором, с огромным числом слуг, с каретами и в одежде, сравнимой с королевской. Человек был пожилой, гордый, но человечный, только в общении мало кого признавал себе равным.

Король обходился с ним любезно, он — с почтением, но без излишней униженности.

Польским панам, которые были с королём, он не показывал особого радушия; можно было предположить, что из-за короля и из-за старого обычая их не любил.

Поскольку он должен был на какое-то время остаться рядом с королём в Литве, а потом, возвращаясь, объехать свои владения, я надеялся, что моя мать здесь либо в другом месте может с ним встретиться, зная, как будет этому рада.

После большого дела, за которым сразу пошли дела поменьше, потому что король раздавал должности и должен был думать об армии на границе против Руси, мы весь май жили ещё в Вильно, но преждевременно наступила жара, и объявили, что мы возвращаемся в Гродно.

Для меня это место, замок приносили с собой очень грустные воспоминания, потому что мы потеряли там благословенного юного Казимира, а образ его, положенного во гроб, среди зелени и венков, ещё стоял у меня перед глазами.

Весной жизнь в гродненском замке была сносной, в другое время была неудобной для короля, не говоря уже о нас!

С самого отъезда из Вильно нам на удивление не везло. Кони падали, люди болели, ломались кареты, мы теряли дорогу, король дулся и гневался.

Чуть только мы пережили одну беду, тут же следовала другая. Я заметил, что и пан Якоб из Залесья хмурился и был недоволен состоянием здоровья короля, которому напрасно подбирали разную еду. Или не мог её есть, или ему вредила.

Он привык к охотничьей жизни без особой изысканности, иногда в холопских хатах ел яичницу с солониной и кашу со шкварками или клёцки с молоком, совсем не показывая отвращения, и утверждал, что ко всему был привыкшим и его натуре ничто навредить не могло.

Подъезжая к Гродно, когда мы все видели его очень уставшим, а вытянутые с коня ноги всё больше распухали, доктор Якоб хотел уговорить его сесть в карету, которая на всякий случай шла за нами, но на это он возмутился.

— Ты считаешь меня таким уж дряхлым старцем? — ответил он. — Припомни годы моего отца. Я также унаследовал его природу, нежиться не хочу. Ты лекарь, поэтому должен знать, что, когда человек у печи сидит и становится ленивым, силы у него убывают.

— Ваше величество, — сказал смиренно Якоб, — это правда, но кто чувствует себя нездоровым, должен быть осторожным.

Итак, мы с большой свитой, потому что много литвинов нас провожало, ехали в Гродно: Гастольд, Табор, Зебризинский, Глинский и много других. В дороге постоянно разговаривали о Руси, о войне и о готовности в неё вступить.

Я, который давно его знал, заметил, что, обычно молчаливый или коротко говоривший на любую тему, теперь он говорил больше, чем обычно, и как бы не по собственной воле, но от волнения и лихорадки.

Последнего дня я, как всегда, ехал тут же за королём и вёз то, в чём он мог нуждаться; как немого слугу меня вовсе не замечали, а Казимир откровенно всё говорил, зная, что в меня это упадёт, как в колодец. Я уловил его разговор с Гастольдом, который ехал рядом с паном.

— Наскучила мне эта жизнь, поверь, — произнёс он ему. — Не повезло мне в ней, а то, что я добился, могу сказать, купил потом, кровью и желчью. Посмотри на эту Валахию, на крестоносцев, на татар, теперь с Русью постоянно должен мучиться, нет ни минуты отдыха. Хочу для всех добра, делаю его, а приобретаю себе врагов. В Литве кричат, что я продался полякам.

— Ваше величество… — хотел прервать Гастольд, но король говорить ему не дал.

— Да, а в Польше меня литвином зовут и ругают. Господь Бог дал семью, смотрите… Казимира у меня во цвете лет забрал, а от Владислава я не только утешения не имею, но огорчение. Неблагодарный, да, я вынужден был от него отказаться. Если бы не он, Ольбрахт бы сел в Венгерском королевстве; я до дна вымел свою личную казну, чтобы привезти её в Буду. Тем временем тот, который за мои деньги имеет чешскую корону, вырывает у меня Венгрию. Ольбрахт также не отвечал моим надеждам. Ему не хватало стойкости… раз его смяли, он разочаровался и без моего ведома отказался… за кусочек Силезии. Он отравил меня этим! — добавил он. — Убил! Я мечтал о соединении Венгрии, Чехии, Валахии, Польши и Литвы, а потом ринулись бы на язычников.

Король вдруг понизил голос, вздохнул и прервался.

Гастольд старался утешить его, а он, уже не отвечая ему, погрузился в свои мысли.

После двух дней отдыха мы хотели ехать в Гродно на охоту, всё было готово. Король велел привести ему любимых собак, посмотреть, как вынесли дорогу, но до охоты не дошло. Он потерял аппетит, заболел, а Якоб из Залесья так забеспокоился, что готов был послать за лекарем в Краков, когда мы ещё в этом ничего такого опасного и особенного не видели. У него болел желудок.

Давали разные вина с пряностями и кореньями, он не выдерживал. Он выходил из себя, ворчал на доктора, гневался сам на себя; слабел на глазах. В таком состоянии здоровья он всё сильнее чувствовал заботы, его лицо ни на минуту не прояснялось. Ночами я спал рядом с ним. Я слышал, что он что-то бормочет сквозь сон, а может, наяву, беспокойно метался. Его мучила жажда, а то, что пил, хоть доктор сам готовил, ему вредило.

Однажды вечером он лёг раньше обычного, а назавтра у него были такие распухшие ноги, что не мог встать. Согласно привычке, он хотел идти в баню, Якоб не позволил. Появилась горячка, а болезнь росла от его нетерпения, потому что не привык ни болеть, ни лежать.

Якоб из Залесья ходил, заламывая руки. Он испробовал все имевшиеся в дорожной аптечке травы, медименты, лекарства. Ничего не помогало. Когда мы так горевали, утром пришёл Забрезинский, а король, обычно молчаливый, начал ужасно жаловаться, что тут уже медик терял голову и даже для желудка посоветовать ему ничего не мог.

Забрезинский, парень как дуб, который, по-видимому, никогда в жизни не имел дела ни с медиками, ни с медициной, стал на этих умников наговаривать, что они больше воображают, чем умеют, а простой народ и любая старая баба часто как рукой снимет такую болезнь, которой он не знает, как помочь.

— У нас, ваше веше величество, — прибавил он, — также есть простой человек, брат бернардинец Симон, который часто творит чудеса и лечит всем подряд. Приготовит горсть травы, помажит жиром и как рукой снимет.

— Дайте мне его! Дайте! — прервал король. — Смилуйтесь. Мой Якоб потерял голову, ради Бога! Скорей… Монастыри и его отблагодарю.

Он сразу послал за Симоном Забрезинским, но монах, узнав, что его хотят отвести к королю, испугался и спрятался.

— Упаси Бог, чтобы я, неуч, лечил моего пана, — воскликнул он.

Его уверяли, что сам Якоб из Залесья уже не знает, что делать, описали болезнь, наконец дрожащего, отпирающегося его почти силой потащили в замок.

Когда я посмотрел на него, в меня как-то мало вступило надежды; толстый, здоровый, красный, он выглядел как батрак, и в его глазах ничего не светилось. Лечить ему, быть может, подобало простой люд, а не нашего пана.

Сначала он повелел, вместо другой еды, принести грубого разового хлеба и приготовить груши. Зрелых же груш в начале июня у нас не было, кроме плохих, червивых и маленьких.

Впрочем, лекарства он не дал никакого, кроме этого твёрдого хлеба и груш. Увидев это, Якоб остолбенел, потому что для слабого желудка короля эта еда была тяжёлой и убийственной. Но монах Симон улыбался и настаивал на своём.

Назавтра после груш и хлеба королю стало значительно хуже. Бернардинец был того мнения, что это пройдёт, а является добрым знаком, что медицина действует.

Третьего дня я встречаю у дверей Якоба с заломленными руками, глаза он уставил в пол и плачет.

Я схватил его за руку.

— Что с вами?

— Что? Королю уже ничто не поможет, — ответил он. — Я не скажу, что его убили эти глупые груши и хлеб, потому что и раньше было плохо, но теперь выхода нет. Он умрёт!

Меня, который не продполагал, что так может кончиться, хорошо зная здоровье и силы пана, охватили такие страх и скорбь, что я заплакал.

— Возможно ли? Разве нет способа?..

— Нет, — сказал доктор. — Ноги всё больше опухают; сильная горячка… с каждым часом больше.

Эта новость, которую доктор ни от кого не скрывал, в мгновение ока разбежалась по всему двору и вызвала сильное беспокойство.

Одни хотели посылать в Краков, другие — в Вильно, к сыновьям, к королеве, чтобы приехали.

— Но это напрасно, — сказал он, — потому что не застанут его. Остались считанные часы. Их уже не много осталось.

Гастольд первым высказал то, что если угрожало такое большое и внезапное несчастье, королю первому о том следует сказать, потому что у него могут быть такие приказы и последняя воля, которые нужны королевству и спокойствию его души.

В тот день Казимир уже ни к хлебу, ни к грушам прикоснуться не мог, а бедный бернардинец исчез. Забререзинский проклинал себя и его.

Вечером горячка усилилась.

— Доктор, — спросил я пана Якоба, — как долго король может жить?

— Разве я знаю? — ответил он. — Чуть больше или меньше может промучиться, в зависимости от его сил; только то верно, что уже с этого ложа не встанет!

Ночью, помимо других, и я возле него бдил. Он сильно страдал, но в этот последний час — странная и особенная вещь — как если бы имел предчувствие неизбежного конца, он успокоился и к нему вернулось хладнокровие, какое было у него всю жизнь.

Его исхудалое лицо даже не выдало боли. Его сон был беспокоен, была жажда; давали воду, приготовленную с хлебом и капелькой вина.

Утром — а известно, как в это время года рано рассветает — король вздохнул, открыл глаза и взглянул на меня. Долго смотрел, точно ему было трудно собраться с мыслями; потом он сделал мне знак рукой, я подошёл к кровати.

— Приведи мне доктора Якоба, — сказал он слабым голосом.

В другой комнате дремал, облокотившись на стол, Залесский. Я разбудил его тем, что король звал его к себе. Он сразу пошёл за мной.

У больного уже было так мало сил, что велел доктору наклониться к губам.

— От смерти нет лекарств, — сказал он тихо. — Я чувствую себя очень плохо, видно, приближается последний час. Не скрывайте этого от меня.

Лекарь колебался.

— Приказываю, говори правду, я не ребёнок, а жизнь не так сладка, чтобы о ней жалеть. Хочу знать, чтобы и душе моей помочь и сделать распоряжения. У тебя есть какая-нибудь надежда? — повторил он нагнувшемуся лекарю.

Якоб молчал, не поднимая головы, не смея ещё открыть рта. Это молчание было многозначительным.

— Говори, — прибавил король, — говори.

— Нет никакой надежды, — ответил лекарь, ломая руки, — нет!

Мгновение король молчал.

— А, стало быть, смерть! — прибавил он спокойно.

Было видно, что этот приговор не произвёл на него ни малейшего впечатления, верно, его ожидал.

Когда больше рассвело, он послал за капелланом-исповедником. Он хотел приготовиться к смерти. Казалось, что уверенность в том, что уже жить не будет, влияла на него успокаивающе. Каждую минуту он велел кого-нибудь позвать, чем-то распоряжался, повторял что-то забытое, посылал… некоторые вещи, которые были в дороге, раздавал нам. Мы плакали.

Поляки, литовцы, урядники, двор, сколько нас было, по очереди сменялись у его кровати. Король то дремал, точно был очень уставшим, то оживлялся и говорил сознательно. Так продолжалось, я не отходил от его кровати.

Уже почти наступила ночь, а я ещё незаметно сидел в тёмном углу, вытирая слёзы, когда осторожно, потихоньку вошёл Гастольд и подошёл к кровати короля. Почувствовав, что он рядом, Казимир открыл глаза. Я видел, как Гастольд наклонился к нему и стал ему что-то шептать. Казалось, о чём-то просит.

Король живо задвигался, поднял голову… и дал разрешающий знак, но с каким-то беспокойством.

Затем Гастольд, повернув к двери, минутку задержался на пороге. Комната была затемнённая, в углу горело несколько закрытых свечей.

На пороге показалась женщина, полностью скрытая вуалью. При виде её, хоть лица я не мог видеть, по мне пробежала дрожь.

Я узнал её, или, скорее, почувствовал, — это была моя мать! Она шла, поддерживаемая братом, качаясь, опустив голову, подошла к кровати и упала рядом с ней на колени.

Король вытянул к ней худую руку и до моих ушёл дошёл чуть слышный шёпот.

— Прости…

Навойова, склонившись над этой рукой, стонала, сдерживая рыдания, что-то говорила, но я ничего не мог уловить. Во мне всё кипело и голова шла кругом.

Каким чудом она там очутилась в этот час, по какому Божьему наитию она пришла с этим прощением, которого так долго её сердце дать не хотело?

Когда в моих глазах потемнело, эта фигура, как сонное видение проскользнула снова и исчезла.

Я услышал, что король слабым голосом зовёт меня. Я побежал к кровати. Он не сказал ничего, только положил руку на мою склонённую руку, словно благословил. По его лицу бежали слёзы, а я, я не знал, что живу.

Затем к кровати подошёл пан Якоб и, поправляя одеяло, присмотрелся к королю. Дал ему освежающий напиток, посоветовал сон и отдых.

— А проснусь я ещё? — спросил Казимир.

Доктор это подтвердил. Мы отошли чуть дальше. Казалось, король начал дремать. Он был удивительно спокоен, только дыхание более живое, тяжёлое нас испугало.

Так целую ночь мы просидели в молчании у кровати, поджидая, не понадобится ли ему чего-нибудь, но он всё спал, даже не двигался; такое учащённое сперва дыхание замедлилось, затихло…

В оконное стекло заглядывал рассвет прекрасного июньского дня, когда доктор Якоб на цыпочках подошёл к ложу и, посмотрев на бледное лицо короля, дотронулся до свисающей руки.

Она была холодна как лёд — король умер.

Так окончил жизнь этот гордый мученик, который даже не жаловался и редко горькое слово из его уст вырывалось. Смерть пришла во сне, принося с собой отдых.

Никогда, быть может, подлость и непостоянство привязанности человеческих сердец не были в моих глазах отвратительней, чем в эти часы.

Этот государь, перед которым вчера ходили все согнувшиеся и покорные, показывая свою великую любовь, ещё лежал на кровати, когда каждый думал только о себе.

Литва непомерно волновалась, не из-за смерти пана, но пылко совещалась о выборе нового. Значительнейшая часть хотела тут же идти в Вильно, другие — за Александром.

Польские паны тоже рвались в Краков, одни к королеве, другие к своим приятелям, с которыми тут же нужно было совещаться о выборе нового пана.

Если бы не личная служба и панские каморники, вряд ли кто подумал бы о гробе и похоронах.

У всех закружились головы, и каждый невольно выдал себя, что думал только о том, как получить пользу от этой внезапной смерти. Во всём замке шум, беготня, беспорядок, непослушание, так что подкоморий был вынужден пригрозить, чтобы привезти к порядку.

Даже с похоронами не было согласия. Одни хотели вернуть тело в Вильно, польские паны и те, что держались с королевой, — в Краков на Вавель. Иначе не должно было быть, а похороны также могли для семьи открыть сердца и пробудить любовь к покойному. Она часто рождается только у гроба.

До вечера у меня почти не было времени подумать о том, что следует поискать мать и увидеться с ней, если захочет меня впустить при своём брате Гастольде. Мне было нелегко узнать, где она поселилась, а оттого, что этот дом располагался достаточно далеко от замка, я ехал верхом, сперва желая розыскать Слизиака.

Брата Гастольда я уже не застал, смерть короля вынудила его как можно скорей поспешить в Краков, и несколькими часами ранее он выехал из Гродно.

Мать я нашёл в слезах, молящуюся на коленях. Когда я вбежал, она обернулась ко мне, распростёрла объятия и обняла, схватив за шею. Долго слёзы не давали ей говорить. Потом она спросила меня о последнем часе. Я рассказал о благословении и тихой смерти во сне.

— Оставь теперь двор, — сказала она, — ты верно дослужил до смерти, тебе там уже нечего делать. Поезжай со мной.

Я должен был объяснить, что самовольно не могу оставить тело, потому что на нас возлагается обязанность привезти его в Краков. Впрочем, я не настаивал на дальнейшей придворной службе, не хотел её, хоть предвидел, что Ольбрахт отпустить меня не захочет.

Вдова объявила мне, что и она готова ехать с нами в Краков, с чем я должен был не согласиться, уже из-за того, чтобы она не портила себе этим сердце, и по причине дорожных неудобств с многочисленным двором, который должен был на тракте занимать постоялые дворы и всё съесть, что было можно достать.

Поэтому я упросил её, чтобы сию минуту, опережая нас, она отправилась в Краков. Только это случилось и я назавтра отправил её из Гродна, когда вскоре и мы медленно выехали с телом короля.

Его повсюду встречало духовенство, рыцарство и обычный народ, сопутствовали нам священники, скорбь казалась всеобщей, но была какой-то немой и сердечности в ней не чувствовалось. Та же судьба, которая сопутствовала ему при жизни, преследовала и после смерти. О нём скорбили, потому что, прежде чем придёт новый господин, государство будет без власти и суда. Это тревожило людей, но по доброму и справедливому монарху никто не плакал.

Сразу после смерти короля отправили в Краков гонцов с этой грустной вестью. Ольбрахт по возвращении из той несчастной экспедиции как раз находился там. Глаза всех обратились на него. Казалось, что выберут только его, никого больше.

Литва тем временем посылала срочных гонцов к Александру для себя, спешила посадить его в столице. Они громко говорили, что должны сами собой распоряжаться и на Польшу смотреть не думают.

Когда мы с этим траурным походом медленно приближались к столице, за четыре дня до прибытия в неё примчался от Ольбрахта Бобрек с требованием к охмистру двора, чтобы отпустил меня и немедленно послал в Краков.

С этим проблем не было, но эта панская милость меня расстроила; я видел, что он не хочет, не думает освободить меня со службы.

Итак, мы ехали вперёд с великой поспешностью. Мне было трудно понять, зачем меня туда требовали; я узнал от него только то, что, хоть королева будет стоять на стороне Ольбрахта, в Кракове уже расходились слухи, что не все хотят видеть его королём. Хорошо знали, что душой и телом он был предан Каллимаху, а ненависть к итальянцу постоянно росла.

— Какой учитель, таков ученик! — говорили, и одни хотели посадить на престол Александра, другие Сигизмунда, и даже поговаривали о Пясте.

Это казалось удивительным.

Только приехав в Вавель, я сию минуту должен был идти к королевичу.

Комната, где он принимал, была битком набита людьми всякого сословия. В кресле за столом с гордым выражением лица царил неимоверно деятельный Каллимах. Ольбрахт со своим покрасневшим лицом, в запущенной одежде, ходил от одной группы своих гостей к другой. Приносили ему новости, выходили оттуда приказы.

Хотя Ольбрахт никогда не принимал к сердцу никакой вещи, и долго не мог думать по этому поводу, я заметил по его лицу, что он беспокоился.

Увидев меня, он поспешил к порогу.

Он сперва спросил об отце, не говорил ли тот что-нибудь о нём и не выдал ли кому-нибудь приказов. Я рассказал о путешествии, болезни и смерти, добавив, что Литва думает поспешить и перехватить Александра, а с ним, видимо, отделится. Слушая это, Ольбрахт поглядел на Каллимаха, который равнодушно сказал:

— Пусть попробуют, сами потом будут проситься в унию. Сегодня это трудно предотвратить. Нам тут есть что делать и нужно следить, чтобы примас и краковяне не привели Пяста.

Я показал недоумение.

— Ну, да! — воскликнул Ольбрахт. — Вспомнили прежних панов, но мы этих не пустим.

— Если бы в действительности королева и вы, ваша милость, имея в руках казну и наёмников, позволили выхватывать из своей тарелки жаркое, вы были бы недостойны его съесть, — сказал Каллимах.

Толпа, которой была полна комната и при которой мне было неприятно отвечать на вопросы, начала расходиться.

Затем королевич повернулся ко мне.

— Ты мне нужен, — сказал он, — у отца ты закончил службу, теперь должен приступить к ней у меня. Я ценю тебя, потому что ты умеешь молчать и хранить тайны. Не отпущу тебя, Яшка… не отпущу.

— Ваша милость, вы найдёте теперь многих лучше, моложе, полезней меня. Я хотел бы отдохнуть.

— И не думай, — воскликнул Ольбрахт, — сделаю тебе лёгкую службу, обильно награжу, но мне нужен доверенный человек и для пера, и с языком. Ты мог бы именно в эти минуты меня покинуть? Чуть не сказал — предать!

Когда я тянул ещё с ответом, он прибавил:

— Потом поговорим больше… сегодня тебе только объявляю, что не отпущу, что силой удержу. Людей у меня нет… никому доверять не могу.

Я одобрительно промолчал.

В эту минуту в комнату вошёл, а скорее вбежал, уже с порога что-то живо говоря, епископ Фридерик. И он приветствовал меня со своей обычной слащавостью и гордостью, которая его отличала.

Они втроём с Каллимахом приступили потихоньку к совещанию. Я хотел уйти, Ольбрахт меня задержал. Кто бы поверил, что в такие минуты, среди этого траура, при заботах о короне он шепнёт мне, что хочет, чтобы я проводил его к Лене. Я посмотрел на него так выразительно и строго, с таким упрёком, что он устыдился и обратил это в шутку.

На следующий день я побежал к матери, которая после дороги лежала в кровати. Я должен был признаться ей в том, что не смогу сопротивляться Ольбрахту, должен помогать, по крайней мере, до тех пор, пока он не получит корону. Каменицу Под золотым колоколом я нашёл всю в трауре. У нас никому не запрещалось надевать его и носить по правителям, напротив, многие из них так оплакивали не только капюшоном, но и киром. Комната Навойовой была вся им обита, она сама была в чёрном, грубом кире, также слуги, кареты и упряжи.

Мне она тоже приказала немедленно надеть кир и не снимать его год и шесть месяцев.

Так пойманный Ольбрахтом, я едва имел время забегать иногда к матери, столько было дел, писанины, нужно было наведить порядок.

Чуть только тело привезли в Краков, когда нужно было думать о торжественном погребении. Для этого обряда сохранили всё, что подобало королю, но тот, кто помнил и слышал о похоронах прежних королей, утверждали, что ни великолепия их, ни такого числа сопровождающих, ни милостыни, как следовало, на этих похоронах не было. Умы же были повсюду так беспокойны, возмущены, что во время церемонии даже больше говорили о будущем живом, чем об умершем монархе.

Завещанием отца лишённый наследства Александр, а за ним Ольбрахт довольны не были. Из тех денег, что он оставил в казне, отец переписал ему по меньшей мере сто тысяч червонных золотых, хотя теперь он в них больше всего нуждался.

Только мы схоронили короля и приступили к выбору, который казался всё более неопределённым, когда 29 июля сгорела часть города, что сочли недобрым знамением.

Пожар начался в доме Микоши у Шевских ворот, от которого перекинулся к костёлу Св. Анны и обратил в пепел много домов. Сгорела и Collegium artistarum majus, на котором только что за большую цену были поставлены часы.

Со смертью короля Казимира окончился для меня третий этап моей жизни, тот, который решает будущее человека, потому что чего в нём не сделает, того уже никогда не добьётся.

Не могу сказать, чтобы я много приобрёл в нём, пожалуй, только тем, что достаточно страдал, а всякое страдание — наука. Я также научился страдать молча, не бунтовать против судьбы, не желая для себя слишком многого. Делая выводы из моих начинаний, того, что теперь у меня было, я совсем ожидать не мог. Король одарил меня добрым куском земли, ещё больше я был обязан моей матери. Таким образом, теперь, когда зубы потихоньку начинали портиться, пришёл хлеб, который было нечем кусать. Для себя одного я имел слишком много, а, потеряв Лухну, не надеялся подобрать себе пару на старости лет, да и не хотел. Кому это было оставить? Я намеревался найти сиротку, взять к себе, усыновить и ему после себя переписать наследство.

Мать, однако, сильно настаивала, чтобы я женился, ставя мне в пример тех, кто шли к алтарю в более позднем возрасте и были счастливы.

Не сопротивляясь ей, я тем временем должен был и ею пренебречь, и себя забыть для Ольбрахта. У него предостаточно было черни для кубка и для смеха, но он сам лучше всех понимал, что ими ни в чём воспользоваться было нельзя. Поэтому всё возлагалось на меня. Что мне за это обещали золотые горы, я уже не говорю. Если бы они в действительности были у Ольбрехта, наверное, он бы их не жалел. Он их постыдно разбрасывал, а льстецы и шуты, крутящиеся возле него, этим пользовались. Я уже говорил это, но не могу удержаться от повторения: как муж такого разума, быстрого ума и знаний, мог находить удовольствие в неучах, шутах и самой разношерстной черни? Он был двуличен, как я говорил; иногда муж серьёзный и умный, а тут же легкомысленный и почти инфантильный, из-за избыточной пылкости. Любая удачная шутка и любое свежее личико хватали его за мягкое сердце. Правда также, за некоторым исключением, что он постоянно ни к чему не привязывался.

Поскольку деньги из личной казны покойного короля были срочно нужны, сразу вскрыли завещание и разные дополнения к нему, потому что король ни о ком из своих слуг не забыл. Я уже ни на что не надеялся, потому что он меня одарил при жизни, однако же оказалось, что из одежды, лошадей, сёдел и доспехов и мне кое-что причиталось, а самой первой была шуба, подбитая куницей, покрытая шёлком, которую сам король носил, но не больше нескольких раз. Также из конюшни мне досталась пара выносливых лошадей.

О других Казимир также не забыл. Одному Владиславу Чешскому он ничего не дал и даже не упомянул в завещании, словно его не было на свете. Доли Александра, Сигизмунда и Фридриха были очень значительные, доля Ольбрахта была весьма хилой, или из-за его расточительности, или, может, садясь на трон, ему много не нужно. Но только теперь, после смерти короля открылось то, чего никто на свете предвидеть не мог, — выбор Ольбрахта был очень сомнителен. По старому обычаю после отца ему следовало взойти на престол, но одни рыцари утверждали, что им был предоставлен выбор из королевской семьи, для чего приводили примеры из хроник, а другие шли дальше и требовали Пяста.

Если в Литве выберут Александра, которого они пытаются заполучить, это будет означать полный разрыв с ней и как бы изгнание Ягеллонов на их старые наследственные земли.

И хотя громко этого не разглашали, было известно, что архиепископ Гнезненский Збигнев из Олесницы, так же как его дядя-кардинал, склонялся к Пястам. До Кракова доходили уже слухи, что на большой съезд, на котором должны были выбрать короля, готовился приехать в тысячу коней один из князей Мазовецких; на его стороне было приличное число мелкой шляхты, несколько своих епископов, а что хуже, архиепископ, который, хотя был уже болен и с трудом передвигался, имел большое влияние и своих деятельных людей.

Королева-мать, которая поначалу даже не хотела верить, чтобы после долгого правления её мужа и более чем столетнего царствования рода Ягеллонов поляки могли подумать о новой династии, убедившись, что это действительно намечалось, и зная, что Ольбрахт пренебрегает опасностью, с неимоверной энергией взялась за дело.

Позвала к себе Каллимаха, собрала всех друзей покойного, раздобыла, сколько смогла, денег и не отдыхала теперь ни минуты. Ольбрахт же, увидев, что мать так хорошо его заменит, тем меньше заботился и сам занимался своим выбором.

Казалось, что он так был уверен в своём, или мало для него значило, будет ли королём, или нет, что часто не хотел слушать важнейшие новости, а когда только мог, сбегал к Лене и там проводил время.

Из того, что я смог узнать от людей, что и в городе повторяли, и землевладельцы привозили, было очевидно, что главным образом Ольбрахту вредил Каллимах.

Его не выносили как врага рыцарства и вельмож при покойном короле, даже хотели покуситься на его жизнь; теперь же, зная, что душой и телом Ольбрахт ему предан, оба пытались друг от друга отделаться.

Поскольку перед съездом кружили такие разные и мутные слухи, что из них мало правды можно было понять, Ольбрахт меня вместе с Боброком отправил в свет, чтобы мы привезли информацию, как обстоят дела.

конец третьего тома

Том IV

Мало оставалось времени до назначенного на 15 августа съезда в Пиотркове, так что мы с Боброком, чтобы узнать, как думает шляхта и кто её возглавляет, должны были летать как ошпаренные, хватать налету слова, угадывать, что где готовится, чтобы королева с епископом Фридрихом могла что-нибудь с этим сделать. Потому что на самого Ольбрахта, который над всем насмехался, положиться нельзя было. Он обнимал и целовал мать, благодаря её за заботу, в шутку обещал брату, что, когда станет королём, то постарается сделать его папой — а о том, что должно было случиться, он ничуть не заботился. Слушал песенки, смеялся шуткам и попивал то славное Пятковское пиво, которое и Фридрих любил.

Когда я вернулся из моего позорного путешествия, а королева, молодой Фридрих и Сигизмунд тут же собрались слушать привезённую нами информацию, для сравнения с тем, что дошло до них иной дорогой, Ольбрахт, словно ему совсем не было дела, начал смеяться над моей дорожной сумкой и задал самый первый вопрос, где мы пили лучшее пиво.

Это пренебрежение к главному делу, для которого все работали, меня так уже раздражало, что на это я сухо отвечал:

— Пиво варят только лишь для вашей милости, и о том мы ездили узнать, о другом ничего не знаем.

Он ударил меня по плечу.

— Выкладывай что привёз! — сказал он.

А было что. Мы знали, что по наущению Олесницкого Януш с братом Конрадом в сопровождении тысячи рыцарей и с толпой мелких паношей ехали в Пиотрков не случайно.

Хотя Великопольша была послушна покойному королю, а теперь и там отозвалась привязанность к прошлым панам, Казимира упрекали, что уничтожил край войнами, что замки и крепости оставил в руинах, и даже, что того разбойника, Шафранца, который купцов разбивал и убивал, приказал казнить. Возлагали ему на шею и смерть Тенчинского, и отделение земель в пользу Литвы, и много иных грехов.

Об Ольбрахте же говорили, что будет ещё хуже, потому что без советника-итальянца не может сделать шагу.

Кроме тех, что привели мазовецкого Пяста, иные для того, чтобы Литва не оторвалась, хотели выбирать Александра, чтобы снова правил обеими краями; наконец Рафал Тенчинский, маршалек, и остальные паны из Тенчина, а с ними краковяне уже предпочитали Сигизмунда непостоянному Ольбрахту.

Ни для кого не было тайной, какую он вёл жизнь, но это бы ему легко простили — а Каллимаха не хотели землевладельцы, чувствуя, что в его лице имеют врага.

Едва несколько дней оставалось до съезда в Пиотркове. Королева дала свои деньги, чтобы увеличить отряд наёмников и по крайней мере две тысячи вооружённых людей дать сыну, которых должен был привезти Фридрих, потому что сам горячо на это напрашивался.

Однако, впопыхах стянув что было можно, набралось не более тысячи шестисот всадников. Кроме того, личного двора Ольбрахта было до двухсот голов, но они не много стоили, только что были смелые.

Решили в Пиотрков не опаздывать, занять замок и город, так, чтобы мазуров и недовольных запихнуть в предместья.

Ольбрахт же очень постарался о том, чтобы пива и вина для собравшихся было вдоволь, много рассчитывая на то, когда им откроет шлюзы. Хотя он, наверное, был бы рад взять с собой Каллимаха, не мог на это решиться.

Итальянцу бы там не только грозила большая опасность, но его неминуемо убили бы. Он сам тоже испуганный, осторожный предпочёл запереться в Вавеле и там ждать конца.

Так обстояли дела, когда мы в самое августовское пекло наконец большим табором выехали в этот Пиотрков. Хотя предсказывали, с чем он там может столкнуться, Ольбрахт ехал такой весёлый и свободный, словно его вовсе ничто не заботило. Несколько сотен вооружённых людей вёл епископ Краковский, а кто бы его в то время видел молодого, на коне, энергичного, рыцарски выглядящего, не угадал бы в нём пастыря душ.

Это было для него великим утешением, развлечением, которое не позволил у себя отнять старшему Сигизмунду, который тоже предлагал вести людей. Мы так хорошо спешили, что, как было сказано, заняли замок и весь город и обложили своими. Бочки тоже подошли вовремя. Кардинал Фридрих, специально задержавшись за нами, собирался прибыть только тогда, когда уже землевладельцы начнут собираться.

Съезд был чрезвычайно многочисленный, а особенно много пришло мазуров и великополян, и мазовецких панов в тысяча всадников.

Это войско было не очень броское, но угрожало только численностью. Были ли князья уведомлены о силе, которую вёл Фридрих, я не знаю, но когда она показалась, подошла и разложила лагерь, энтузиазма и спеси у них весьма поубавилось.

Тем временем Ольбрахт по-своему завоёвывал сердца. Приглашал панов, угощал, с бедными помещиками пил, смеялся, шутил и его можно было принять за простачка.

Сначала те, кто хотел выбрать Александра, ощутили, что их так мало, что даже не смели ничего предпринимать.

Тенчинские, которые хотели посадить на трон Сигизмунда, сначала потянули за собой достаточно человек, но было явно, что против брата Сигизмунд выступить не хочет, что королева тоже поддерживала старшего, а более мелкие паны, подкупленные фамильярным обхождением Ольбрахта, начинали склоняться к нему.

Помогло и то, что не было Каллимаха, а распустили слух, что он хотел вернуться на свою родину и больше не показываться в Польше.

Мазуры пробовали, имея тайную поддержку архиепископа, рекомендовать своих князей, но оттого, что Збигнев из Олесницы из-за ожирения, от которого мучился, сам сюда прибыть не мог, а от себя никого не прислал, кто мог бы действовать результативно, и оттого, что мы бегали, поили, уговаривали, следили и пугали, когда пришлось выбирать, и наши первыми выбрали Ольбрахта, крикнули, заглушили других, и никто уже голоса повысить не смел.

Мазуры, опустив уши, увидев, что ни малейшей надежды у них быть не может, голосовали, как другие.

Ольбрахт был готов к тому, чтобы, когда его выберут, великим пиршеством угостить всю эту толпу. Он на это не жалел. Как бы чудом появились столы из досок, целые оковалки мяса, целые горы хлеба и вина, пива и мёда, не только то, что мы привезли из Кракова, но что имелось Пиотркове и окрестностях. Я думаю, что потом пару месяцев, по меньшей мере, пили одну воду. Итак, большое веселье, охота, песни, а притом, состязания и бои продолжались до белого дня.

Недавно выбранный король меня сразу отправил к епископу в Гнезно с письмом, объявляющим ему о выборе и в то же время просящим, чтобы по старой традиции он приехал на коронацию в Краков.

По правде говоря, епископ Краковский, Фридрих, охотно предлагал заменить себя, но ни королева, ни Ольбрахт этого не хотели.

Я почти был доволен, вырвавшись из Пиотркова, где от крика наполовину оглох, от возгласов — охрип, а от бессонницы и тяжёлой работы чуть с ума не сошёл, вздохнул немного в дороге до Гнезна.

Этого второго Збигнева из Олесницы я видел мало и только издалека, поэтому мне было любопытно сравнить его с дядей. Я знал от Каллимаха, что он был с ним в переписке и хороших отношениях, хоть Каллимах был на стороне Ольбрахта, а епископ Ягеллонов, как и дядя, не любил.

Когда я отправился с письмом в Гнезно, мне сперва объявили, что архиепископ болел и много страдал, и я был вынужден ждать несколько часов, пока пустят к нему. Это, однако же, не затянулось, и меня пригласили к архипастырю.

Он сидел в большом кресле с покрытыми ногами, с опухшим лицом, но муж был большого авторитета и по нему сразу было видно, что света и людей знал много, что имел господское образование. Также двор вокруг него и всё, что его окружало, было достойно князя церкви.

Письмо, которое я вёз, и я, мы были первыми вестниками о выборе Ольбрахта. Архиепископ, что не было для нас тайной, поддерживал мазуров, но он не дал от себя ни малейшего знака, что даже был в курсе их покушения.

Бросив взгляд на письмо короля, он спокойным голосом начал меня обо всём расспрашивать. Я, немного строя из себя глупца, начал с того, что выразил удивление появлению Пястов, которые тоже делали попытки захватить корону, тогда как она более ста лет была в семье Ягеллонов.

Архиепископ выслушал это, качая головой и будто тоже выражая удивление. Дальше я продолжал о силе, какую они с собой привели, а в то же время о рыцарях, которые окружали Ольбрахта, о разных голосах за Александра и Сигизмунда, кончая тем, что единогласно, без спора и шума выбрали Ольбрахта.

Всё это выслушав, Олесницкий взял ещё раз в руки письмо короля, прочитал его, сложил и долго думал, ничего не отвечая. Потом открыл мне толстые и страшно опухшие ноги, указал на них и, вздыхая, сказал сдавленным голосом:

— Смотри, дитя моё, какой я; могу ли я ехать на коронацию и вынести этот труд при моей болезни? Ultimis spiro! Жизни во мне немного.

— Королю очень важно, — сказал я, — получить эту корону из рук архиепископа. Я также думаю, что для сохранения законности, которая служит гнезненскому пастырю, следует что-нибудь сделать. Наконец, и то я должен добавить, что злобные люди и клеветники в Пиотркове разносили: что якобы ваше преподобие склонялись к Пястам.

Збигнев нахмурился и живо заёрзал.

— Ну и что, — прервал он меня, — разве вы не видите, что я прикован и обездвижен, а, прославляя Бога, в мирские дела уже вовсе не вмешиваюсь.

Он пожал плечами.

— Пястам уже ничего больше не осталось, чем наследство их имени, с которым постепенно сходят в могилу, не вернув однажды потерянного.

Ещё какое-то время он расспрашивал меня о делах нейтральных. Спросил о Каллимахе, которого называл своим приятелем, находится ли он также в Пиотркове?

— Он не мог на это отважиться, — сказал я, — этот муж больших знаний, которому младшие королевичи обязаны своими знаниями, приобрёл себе столько врагов, вызывает такую ненависть, что ему иногда нужно скрываться, желая дольше остаться в Польше.

Збигнев мгновение подумал.

— Он сам несколько виноват в этом, — сказал он, — потому что, не ограничиваясь тем, к чему расположен и что его призвание, он слишком открыто выступает с советами, которые звучат у нас угрожающе и с нашими традициями и законами не согласуются. Что же удивительного, что у нас каждый заботится об своих правах, которые унаследовал от отцов? Мне было бы жаль, — прибавил он, — если бы мы его потеряли, но трудно ему будет убрать теперь недоверие, какое вызвал.

Когда я, собираясь уже откланяться, требовал ответа, Олесницкий снова минуту подумал и сказал:

— Хотя бы приказал нести себя от Гнезна до Кракова, долг свой я выполню. Должен прибыть. Не хочу давать питать новую клевету и допустить ущерба прав архиепископа. Месяц времени мне остаётся на приготовление к путешествию и дороге… даст Бог, переживу.

Он печально опустил голову, а я, поцеловав его руку, ушёл.

Итак, я сразу же помчался обратно с ответом в Краков, где король и епископ Фридрих меня уже опередили.

Действительно, благодаря королеве и ему мы добились своего и выбрали Ольбрахта, но вместе с тем мы рассмотрели настроение тех толп. Понравилось то, что молодой король забавлялся и доверчиво шутил лишь бы с кем, но ему не доверяли. В его фигуре, лице, в обхождении, даже слишком фамильярном, было что-то такое, что в нём велело опасаться сурового и пренебрегающего людьми человека. Мы были обязаны нашим двух тысячам наёмникам, что не поддались мазурам; смотрели на эту силу косо и говорили: «Раз привёл их сюда, будет приезжать с ними на все съезды, а если кто-нибудь будет ему перечить, готов головы рубить».

Мы и не всё это слыша, так хорошо чувствовали, что было на столе, что не удивлялись панскому решению, который не только хотел сохранить, но говорил, что должен их увеличить.

Хитро улыбаясь и подмигивая, он объяснял это тем, что рано или поздно, собрав всех своих союзников, должен идти на нехристей.

В Кракове я едва мог забежать к матери, которая очень по мне скучала, и упрекала, что я излишне запрягся в услужение, когда меня уже тащили в замок, потому что мы должны были приготовить всё к торжественной коронации.

Ольбрахт любил развлечения, пиры, и думал, что больше ничем понравиться людям не может, как устраивая им великолепные и обильные праздники. Особенно для краковского народа, который его знал, потому что он с детства среди него крутился, он хотел устроить на рынке такой банкет, чтобы его века помнили.

Заранее закупили столько напитков, что, казалось, их не выпьет самая большая свора; так же волов, овец, зверя, птицы, которых хотели запечь целиком. Я не буду этого описывать, потому что такие праздники всегда одинаково начинаются и одним и тем же кончаются. Сначала много веселья, смеха, под конец — расквашенные лбы, побитая чернь, насилие, шишки и раны.

В Вавеле торжество было очень великолепным, потому что, помимо Владислава и Александра, присутствовала вся семья (за исключением дочки), много панов, даже те, кто, казалось бы, был против короля, многочисленный клир. И умы как-то склонялись к молодому пану. Говорили: когда его епископ помажет, на него сойдут благодать Божья и Святой Дух. Он способный, храбрый, умный, амбиций достаточно.

Архиепископ Збигнев Олесницкий, хоть с трудом уже держался на страшно опухших ногах, и умер вскоре от этой болезни, но, как обещал, прибыл и сам короновал короля в присутствии других.

А я должен сказать, что, когда он ему дал меч, а тот, вынув его из ножен, махнул им на четыре стороны света, дабы показать, что будет защищать меру и родину, он красиво смотрелся, геройски. Всегда были у него такие моменты, но вскоре, когда издевательский смех кривил его губы, на манер Каллимаха, он становился другим.

Когда на следующий день после присяги мещан на рынке, которую король принимал с величием, для мещанства и народа устроили пиршество, хотя в замке было много достойных гостей, не выдержал Ольбрахт и, переодевшись в первый попавшийся кубрак, меня и Бобрка вынудил сопровождать его в город, потому что хотел посмотреть на пьяную толпу.

Я чуть ли не на коленях тщетно просил его, чтобы отказался от этого намерения, потому что было опасно лезть в толпу пьяных, да ещё одному. Затуманенные головы и глаза не позволили бы узнать короля и уважать.

У пояса он всегда носил меч; показал мне, смеясь.

— Если вы меня не защитите, тогда этот приятель отрежет.

От города прямо туда, на Вавель, доходил глухой ропот толп и крики, точно море внизу шумело. Ранняя ночь, а было уже под конец месяца, в Кракове не тёплая, но думаю, что для многих она стала жаркой.

Нам практически невероятно было видеть этого государя, только что коронованного, стремившегося по доброй воле к пьяному сброду. Но его это так радовало и забавляло, что, глядя и слушая издалека, он уже брался за бока.

Тогда он повёл нас на рынок, где были самые густые группы, а сдерживать его было напрасно. Возле бочек и чанов, уже почти опустевших, люди стояли, скакали, лежали и сидели на земле. Выкрикивали по-разному. От лицезрения этого сброда меня охватывали страх и отвращение; я тянул короля к домам, где более приличные мещане по-отдельности разглядывали развлечение на рынке.

У некоторых были фонарики, потому что уже была тёмная ночь, а из домов через открытые окна немного света шло на улицу. Мы подошли к группе молодых мещан, очень нарядно одетых и громко разговаривающих. Ни один нам ближе знаком не был.

— Ну что, — сказал один, — не пойти ли нам к итальянке Лене, королевской любовнице, на праздник? Там теперь, должно быть, вино льётся золотым ручьём, а женщина, хоть увядшая, ничего.

Король ударил меня в бок и остановился, слушая.

— Теперь он, пожалуй, её бросит, — сказал другой, — он был бы слепым и глухим, если бы не знал, что она ему десять раз на дню изменяет.

Едва он договорил эти слова, когда Ольбрахт крикнул, хватаясь за свой меч:

— Лжёшь!

Мы его заслонили, но тот, кто это сказал, выступил.

— Иди сюда, я научу тебя, что мне нельзя безнаказанно плевать в глаза!

Все, кто был с ним, кучно двинулись на нас. Мы старались заслонить короля и увести, но он нас оттолкнул.

— Лжёшь! — повторил он и, обнажив меч, хотел нанести удар.

Я, увидев это, схватил его за руку.

Нас обступили вокруг, к счастью, мы были неподалёку от Золотого колокола, и сразу мне пришло в голову спрятать там короля, потому что ключ от ворот всегда был при мне. Но не было возможности его взять; Ольбрахт упирался наказать наглеца, который вовсе не знал, с кем имел дело, потому что короля впотёмках узнать было невозможно, а догадаться, что он был там, — ещё меньше. Молодые мещане не много имели в головах. Король, не убирая меча в ножны, постоянно им вертел.

Товарищи того, кто так плохо отзывался об итальянке, начали его сдерживать, увидев, что намечается драка.

Я не знаю, как мне удалось поставить впереди Бобрка, а короля силой рвануть к воротам, отворив которые, толкнул его в тёмные сени и сразу закрыл их за собой, даже забыв о Бобрке. В сенях, хоть глаз выколи, ничего было не видно; но я знал, что дверь с правой стороны вела в комнату Слизиака.

Ольбрахт, который не видел, куда я его вёл, вскоре, забыв о том, с чем он столкнулся на улице, вбежал за мной в комнату Слизиака.

Там горел только маленький светильник, а старый медведь лежал уже в берлоге; увидев меня, он воскликнул:

— Ведь уже ночь! Чего ты сюда так вломился?

Я дал ему знак, показывая на короля, который ходил уже по избе, разглядывая то, что стояло в углах.

Звук открываемых ворот, шум у них, потому что некоторые в них стучали, испугал женщин наверху; Навойова прислала спросить, что случилось. Я отвечал служанке, что должен был спрятать приятеля и сам спрятаться, потому что на нас напали пьяные. Неосторожная девушка сказала на это:

— Ну, тогда идите на верх к пани. Она ещё не спит и не закончила вечерних молитв, с радостью вас увидит.

Король ухватился за это и — не знаю, что ему пришло в голову — взял девушку за подбородок и спросил:

— А есть наверху хорошее вино?

— Вино найдётся, — засмеялась она, вырываясь, — но потом. Его столько сегодня на улице разлили, не думала, что кто-то его желает.

Девушка убежала, а король стал меня спрашивать:

— Чей это дом? Где мы?

— Навойовой Тенчинской, вдовы, — отвечал я, — которая для меня так же, как мать. Женщина в возрасте, больная, и её покоя мутить не стоит.

Король взглянул на меня как-то удивительно недоверчиво, но именно оттого, что я не хотел вести его на верх, ему было интересно туда пойти.

Не отвечая мне, он встал на лестницу, в верхней части которой девушка оставила светильник.

Целуя его руки, я стал просить, чтобы оставил это намерение, но, вероятно, он заподозрил меня во лжи, и представил, что там откроет какую-нибудь мою любовницу.

Поэтому, не слушая, он прямо поднялся по ступенькам, а с них в прихожую, прямо в комнаты, которые занимала мать. Но, увидев, что те все обиты киром, он остановился и поморщился. Грустных мыслей и видов он не любил. Тем временем мать, услышав шаги и зная от девушки, что там был я, выходила из другой двери, вся в чёрном, с вуалью, такая серьёзная и с таким суровым лицом, что король при виде её остановился, не зная, что делать.

Мать, которая утром из окна своего дома смотрела на присягу на рынке и к недавно избранному королю хорошо пригляделась, сразу с удивлением узнала его. Я дал ей умоляющий знак, чтобы этого не показывала. Она легко это поняла и обернулась ко мне.

— Я, конечно, рада тебе в любое время, — сказала она, — и гостям, которых приводишь, но, правда, в такой день, в пьяную толпу, ночью, это, пожалуй, можно было бы простить более молодым, чем ты.

Король смеялся, слушая.

— Яшко не виноват, — сказал он, — это входит в его службу.

— И вы должны прямо силой прятаться в доме.

Сказав это, она немного поклонилась, и, проводив в другую комнату, также обитую киром, сказала:

— Раз уж вы здесь, сегодня такой торжественный день, что в любом доме нужно выпить за королевское здоровье.

И она указала на столик, на котором была бутылка с парой серебряных кубков. У Ольбрахта уже глаза им улыбались — я отказался, но должен был наливать и служить. Он сел на стул, мать нашла себе место неподалёку.

— По кому же здесь траур? — спросил Ольбрахт, выпив.

Я не смел отвечать, когда моя мать смелым голосом сказала:

— По королю.

На лице Ольбрахта видно было удивление; не спрашивая больше, он замолчал. Это неожиданное напоминание об отце на минуту сделало его серьёзным, но затем доходящие с улицы крики обратили его внимание. Он допил кубок, обернулся, рукой сделал знак вдове и крикнул мне:

— Пойдём.

Я пошёл попрощаться с матерью. Мы молча спустились с лестницы. Король хотел сразу выйти на улицу, но я должен был убедиться, что уже не было тех, кто хотел на нас напасть.

Ольбрахт значительно остыл и думал только о том, что ему поведали о венецианке.

Когда я отворил ворота, мы нашли верного Бобрка рядом с ними и чудом без шишек. Король не смотрел на него.

— Эта глупая итальянка такую славу себе в городе сделала, — сказал он мне. — Что о ней говорят, это ложь, если даже есть видимость, но девушка мне верна.

Я не мог упустить эту возможность, не воспользоваться ей, если бы даже он разгневался.

— Милостивый пане, трудно заблуждаться и не пристало теперь, чтобы вас так унизительно обводили вокруг пальца. Лена обманывает, имела и имеет любовников, и над вами, которому всем обязана, смеётся с ними вместе.

Ольбрахт сильно разгневался.

— Откуда ты это знаешь? — крикнул он.

— Весь город об этом знает и указывает пальцами на тех, кто имел и имеет у неё милости, — начал я открыто.

— Говори, кто! — прервал король.

Я назвал ему несколько имён.

— Девка забавляется, она кокетка, любит, чтобы около неё скакали.

Увидев, что убедить его трудно, я замолчал; но Ольбрахт ударил меня в бок.

— Раз начал, говори!

— Я всё сказал, а если не верите, зачем вам сердце портить!

Ничего уже не отвечая, король начал проталкиваться через рынок в знакомом направлении, я с лёгкостью мог догадаться, что он направляется к дому любовницы. Там его в этот день, наверное, не ожидали. Я подумал, что это, может быть, Провидение, что он своими глазами убедится, что там иногда делается. Я не сомневался, что там также свободно пировали.

С улицы ставни были закрыты, но через щели из них струился свет. На дворе же, на который выходило одно окно большой комнаты, ставни не было, а король это, должно быть, знал. Ключ был с ним. Мы с ним потихоньку вошли. Во дворе уже были слышны смех и какие-то песни.

Ольбрахт живо подошёл к окну и остановился в его нише. Я за ним тоже мог видеть освещённую внутреннюю часть. На лавке сидел молодой итальянец со двора Каллимаха, которого звали Сарзаном, и держал на коленях прекрасную Лену. У той в руках была цитра, а её лицо было так близко к его губам, как будто только что поцеловал её, или собирался это сделать. Несколько юношей сидели за столиком и кубками, отвернувшись от этой пары, и бросали кости.

Какое-то время Ольбрахт стоял молча.

— Разве этого мало? — спросил я.

Ничего мне не отвечая, он отвернулся от окна, создал шум, точно хотел войти в дом, отошёл от порога и вернулся к воротам, которые вывели нас на улицу.

— Мне этого достаточно! — сказал он. — В замок.

Всю дорогу он практически с нами не разговаривал.

Так мы добрались до Вавеля, где, хоть не все спали, потому что там пировали, король прямо пошёл к своей спальне и велел проводить его в кровать.

Мне было интересно, что будет с Леной, но на следующий день ничего не говорили о ней. У Ольбрахта постоянно были совещания с Каллимахом и матерью. Было очевидно, что готовились какие-то великие вещи, и происходили также значительные перемены.

Мы знали из Вильна, что Александра выбрали на великое княжение с тем, чтобы Польше над собой господствовать не давал и не разрывал с ней.

Повторяли слова маршала Литавора, который, приветствуя его, сказал: «Это княжество будет вместо всяких государств, мы только просим тебя, чтобы правил нами не итальянским, не чешским, не немецким манером, но настоящим литовским, но по примеру Витовта. Иначе будешь причиной нашей и собственной гибели».

У нас прекрасно понимали, к чему это шло, Литва не хотела быть кому-то подвластной. Ольбрахту, который хотел идти на турок великим походом, на что втянул и Александра, и Тевтонский орден, более того, даже Владислава Чешского, это было неприятно. Но Каллимах стал у нас теперь пророком, а тот о Литве и Александре выразился:

— Нам нечего бояться; когда московский князь и татары так их прижмут, что сами не смогут справится, вернутся в Унию и будут вынуждены просить нас о ней, а что московский теперь хочет идти на Литву, в этом нет сомнений.

Нельзя ему отказать в том, что он далеко видел, когда речь шла о политике, а суждение о вещах имел здравое; тем не менее как человек он стоил немного, а как писателя его нужно называть скорее замечательным ритором, чем историком; в нём отражаются речи старинных писателей, таких, как Тит Ливий. Это звучит красиво, но когда это происходило, иначе выглядело.

Я всё-таки воздержусь осуждать его, потому что не любил его и мог бы быть слишком суров.

Эти первые месяцы правления, когда Александр жил в Литве со своим Цёлком, с молодым Глинским, Ласки и среди разных пересекающихся влияний, потому что там уже сложились два лагеря и стояли напротив друг друга, и мы также не спали и деятельно суетились.

Цёлек в Вильне, теперь добивающийся высших должностей, чтобы приобрести себе союзников против неприятелей, какие у него были в Польше, связался, по-видимому, с Глинским и другими. В Кракове об этом громко говорили.

Каким Александр был смолоду, таким оказался после выбора. Добрый, мягкий, любезный, никому никогда не отказывающий, давал собой распоряжаться тем, кто хотел за него управлять. Это понял очень быстрый князь Глинский, а Цёлек его вёл, потому что давно знал Александра.

В Польше также готовились дела немалой важности.

Поскольку король назначил меня своим подкоморием и из обязанности я в любое время имел доступ в покои, а знали то, что я никогда не вынес оттуда ни слова, была у меня тогда возможность ко всему прислушаться, обо всём знать, меня также не раз спрашивали и использовали.

Главным образом король подумывал заключить большой союз, занять Валахию и оттуда идти на Турцию. Этого не скрывали. Рыцарство, хоть войной не брезговало и радовалось бы ей, следуя каким-то подстрекательствам, стало кричать, что эта великая война имеет целью ни что иное как истребить шляхту и влиятельных лиц, а над королевством ввести деспотизм.

Это приписывали власти Каллимаха; отсюда такая ненависть к итальянцу и такие заговоры, что без стражи и за город он не мог выходить.

Бывало, я сам видел, что, когда он ехал по улице в карете, ибо в последнее время староста Гостинский иначе не выходил из дома, шляхта прямо подъезжала со сжатыми кулаками у носа и громко угрожала.

И король должен был его предупреждать, потому что был очень к нему привязан и без меры верил в большой ум.

По его наущению сначала был втайне заключён союз между Владиславом Чешским и нашим государем, которые взаимно друг другу гарантировали, если бы их подданные что-нибудь против них затевали, помогать друг другу и защищать. Так что, если бы в Праге рыцарство возмутилось, Ольбрахт должен был послать поляков, Владислав также.

Они это подписали и пропечатали, и должно было остаться в тайне; но наш король, когда был в хорошем настроении, всё разболтал, хотя хвалился, что в его душу никто заглянуть не мог, и говорил, что если бы рубашка знала его мысли, он бы сразу её сжёг.

Между тем он сам себя выдавал хуже, чем всякая рубашка.

Так и с этим трактатом, когда разошлась эта новость, ужасно возмутила умы против Каллимаха и короля. Шум был такой, что на какое-то время он должен был исчезнуть из Кракова, хоть скрылся недалеко.

На следующий год в декабре и январе у нас было так тепло, будто бы уже пришла весна, потом в пост вернулась зима и суровые морозы, а с ними множество болезней и значительная смертность.

Поскольку подкоморская служба почти постоянно держала меня в Кракове и я ежедневно мог бывать у матери, иногда есть у неё, читать ей, служить ей, быть помощью во всём, она не противилась тому, что я оставался при короле. Было для неё развлечением, что я, когда приходил, мог принести ей какую-нибудь новость, не только с нашего двора, но и из Литвы, где её двоюродный брат Гастольд, прозванный Белым, при Александре служил военным, и ему предсказывали большое и преобладающее положение.

Только в одном она не давала мне покоя — хотела, чтобы я во что бы то ни стало женился, хоть я объяснял ей, что охоты у меня не было и на счастье в супружестве уже не надеялся.

Ничего мне не говоря, мать в то время начала увеличивать и менять свой двор фрейлин. Я принял во внимание, что девушек она брала шляхетских, очень красивых… а когда я приходил, она подзывала то одну, то другую, и держала, расспрашивая, втягивая в разговор и поглядывая на меня, не приглянётся ли мне какая-нибудь.

Одного дня, смотрю, входит молоденькая девушка, я чуть не крикнул, — вылитый образ той Лухны, какой я видел её первый раз на том вечере у Кридла. Сходство было таким поразительным, что я был ошарашен, и, наверное, это отразилось на моём лице.

Мать, будто ничего не заметила, довольно равнодушно объяснила мне, что это была родная племянница Лухны. На самом деле мне пришло в голову, что она привела её туда не просто так; но прости Боже, я уже старик, а она едва подросток.

— Красивая была бы пара! — сказал я себе. — Прицепил цветок к кожуху.

Вовсе не забивая ею себе голову, я, однако, признал, что мне смотреть на неё и слушать её щебет было бы очень приятно.

Не только голосом, движениями, но манерой говорить и всем обхождением она напоминала мне свою тётку и мачеху. Девушка была очень смелая, моя мать к ней быстро привязалась и дома, можно сказать, она теперь задавала всё движение и жизнь. Меня тянуло под Золотой колокол, иногда я засиживался дольше, это правда, но чтобы у меня были какие-нибудь мысли, не признаюсь, потому что считал их смешными и грешными, а этому цветку я желал лучшего счастья, чем то, какое я мог ей дать.

Но я к ней очень привязался, да и она, прозвав меня дядюшкой, очень мило с каждым разом приветствовала.

В наступающем году, поскольку того союза с Владиславом Каллимаху и Ольбрахту казалось недостаточно, они снова устроили, будто бы тайный, хоть о нём сначала несколько месяцев говорили, съезд на Шпизе в Левочи. Владислав и Ольбрахт должны были там появиться, звали Александра, но тщетно. Сигизмунд и Фридрих ехали с королём. Фридрих, хотя был и епископ, и архиепископ, вдвойне пастырь, а теперь уже также капеллан, хотя имел достаточно дел в обоих диоцезах, от публичного дела никогда не отступал и не освобождал себя от него. Он готов был командовать войском, как в Пиотркове, заседать на совещании, занимать губернатскую должность и для этого имел голову. Только у него, как и у Ольбрахта, не было степенности. Оба любимые ученики Каллимаха, проникнутые его духом, также были заражены легкомыслием.

Мы долго готовились к этому съезду, потому что, хоть весной можно в любом месте найти приют, замок не совсем был достоин иметь таких гостей, и, видимо, в другой раз видеть у себя двух королей и князей ему не довелось.

Выслал меня король вперёд с покрывалами, скатертями, вещами, кухней и людьми, дабы в этих голых стенах очистить и приукрасить комнаты. Я нашёл, правда, голые стены, пол был не везде, не все окна были снабжены стёклами, но мы это в Кракове предвидели. Таким образом, через несколько дней привели в порядок спальни для господ, столовая комната стала чистой и красивой, устроили одну комнату для совещаний, которую король хотел так расположить, чтобы никто на свете его там подслушивать не мог.

Я должен был постоянно стоять у двери на страже, чтобы к ним живая душа ни под каким предлогом приблизиться не смела.

Хоть апрель был уже на исходе, в том горном краю ещё веяло зимним воздухом; нужно было топить большие камины, а они нашлись не везде. В стенах был пронизывающий холод, но паны и мы тулупов не снимали, даже за столом.

Почти одновременно в прекрасный день 17 апреля все прибыли Левочи, хотя скоро потом, как это в том месяце не новость, небо нахмурилось и пошёл снег.

Владислав, самый старший, хорошо, пански и здорово выглядел, как обычно люди, у которых нет забот, либо не дают им доступа к сердцу.

С его губ почти не сходила улыбка. О нашем пане я могу только то сказать, что с того времени, как стал королём, у него прибавилось величия и гордости, а своего молодого задора и лёгкости не потерял.

Сигизмунд уже в то время ходил важный, насупленный, как позже всегда. В этом также можно было почувствовать будущего короля, хотя в то время он держал только Силезию, и если ему что-то хотели дать, то, пожалуй, только Валахию, завоевав её для него.

О Фридрихе я уже много говорил и не нуждаюсь в повторении. Вместо Мариануша, которого он с собой обычно возил, для компании в дороге с ним был теперь младший Крицкий, хотя на совет его не пускали.

Наконец почти по-княжески ехал за ними наш Еxperiens, староста Гостинский, хоть недомагающий, потому что после тех трудов и путешествий, какие преодолел в жизни, силы уже исчерпались. Ольбрахту всегда хотелось как можно скорее бремя серьёзных дел стряхнуть с плеч, дабы насладиться хорошим настроением, но все в этот день были уставшими, а после долгой разлуки братья хотели побыть в обществе друг друга. Стол у меня был приготовлен и еда готова; когда они за него сели, не заметимли, как наступила ночь.

Чешский король рассказывал о первых своих годах в Праге. Было что послушать о разных брачных проектах, с какими ходили вокруг него, Ольбрахт уже гадал о будущем, Сигизмунд молчал и больше слушал, чем говорил, порой бросая мудрое слово. Больше всех смешил Фридрих, да и Каллимах после доброго вина, согрев слабый желудок, начал демонстрировать своё остроумие.

Однако в тот день ни до каких совещаний не дошло; только решили, не откладывая их уже, приступить к ним на следующее утро, и не расставаться, пока не доведут их до хорошего конца.

Когда уже собирались расходиться спать, мой государь спросил громко Чешского, была ли у него в Праге красивая девушка. Сигизмунд отошёл, будучи не любопытным, а трое остались с Каллимахом, долго ещё смеясь и рассуждая, которым женщинам следует признать первенство.

Итальянец и король голосовали за итальянских, чему я не удивлялся, потому что знал, что после того ужина, когда он видел Лену на коленях юноши, Ольбрахт три недели знать её не хотел, а потом дал себя одурманить и вернулся к ней.

Назавтра, едва съев полевку, они приступили к совещанию. Я стоял на страже у двери и ни одно слово из того, что говорили, не проскользнуло мимо моих ушей.

Наш Ольбрахт, когда хотел, был очень красноречив, а в этот день приготовился горячо и изысканно поддерживать дело. Он начал с того, что в силу их обязанности и хорошо понятного собственного блага, сильно, крепко и стойко схватиться за руки, согласно идти вместе и все силы обращать против любого врага одного из них.

— Я вызывал к нам Александра, — прибавил он, — потому что не исключаю, что он рано или поздно будет в союзе, литвины его оттащили, не желая ни в чём дать Польше первенство, поэтому мы сейчас без него должны заключить союз и провести совещание. Если он захочет позже вступить в нашу унию, мы откроем ему объятия.

Господь Бог не напрасно благословил наше племя, литовский род получил польскую, чешскую и венгерскую короны, но этого не достаточно. Напротив нас стоит захватчик, бродяга, язычник, турок, который уже затопил часть земель, какие нам принадлежат, они наши родственники и Бог нам предназначил быть наследниками.

Не иначе понимаю свой выбор королём Польши, только как указание и наказ, чтобы разгромил язычника и освободил стонущий народ от позорной неволи. Я знаю, что это дело трудное, но великое! Audaces javat fortuna! Я не один. Нас четверо, а королевств, которые нужно завоевать, больше, чем нам нужно.

Они слушали, когда он долго и красиво говорил, никто не перечил, Владислав делал знаки согласия, Фридрих, который уже не раз, должно быть, это слышал, улыбался. Глаза Сигизмунда были уставлены в стол. Он вовсе не разогрячился от новости брата, на первый взгляд был холоден.

Каллимах делал такие разные движения, точно его это немного выводило из себя. Только в конце, когда Ольбрахт начал уже провозглашать будущие триумфы и захватывал Константинополь, итальянец шикнул.

Все к нему повернулись. Он заговорил:

— Это всё очень хорошо, но до сих пор это vigilantium somnia! Чтобы осуществить гигантские завоевания, не испытывая в них затруднений, не созывая каждую минуту съезды, панов Совета, с чего-то следует начать. Нужно навести порядок у себя дома и ввести иную власть. Вы, милостивый король, — сказал он, обращаясь к Ольбрахту, — хотите и должны быть головой и вождём этого союза, а посмотрите, государь ли вы дома?

Чем вы распоряжаетесь? Польский король — рисованный король, он никто; венецианский дож больше него имеет власти и свободы.

— Вы мне это уже много раз повторяли, — ответил Ольбрахт, — но как этому помочь?

— Я это неустанно повторял вашему покойному отцу, — добавил Каллимах, — ваше величие и счастье так лежат на моём сердце, что до изнурения и смерти я об одном буду кричать, как тот римлянин, который повторял: «Delenda Carthago» — я же говорю: «Delenda libertas polonorum». Пока они имеют свободы, вы, король, невольник.

Ольбрахт опустил глаза.

— А как же добиться освобождения? — вздохнул он.

— Нужно идти, и дойдёте, — говорил горячо Каллимах. — Поэтому думаю, что говорить сегодня о турке, о Валахии, о войне слишком рано, а сперва нужно взяться за более срочные дела, уже нечьего оттягивать, землевладельцы и вельможи пронюхали опасность… нужно действовать, стать господином в доме. Без этого войны и завоевания — мечта. Я знаю, что от одной угрозы их сократить, рыцари заранее приготовят на будущие съезды ещё большие привилегии, чем когда-либо требовали. Нельзя ждать, пока они выступят с ними!

Ольбрахт помрачнел, а Владислав мягким голосом, обратившись к Каллимаху, спросил:

— Какими средствами можно достичь цели?

— Есть одно правильное, — воскликнул итальянец, — одно, но оно перевоплощается в разные формы. Это нужно выполнить силой, всё-таки постепенно, медленно так совершить, чтобы сразу целой бури не вызвать. Из рассказов ваших статистов и из актов, которые мне показывал Длугош, из самой его истории, потому что часть её я читал, я знаю, что с Людвика Венгерского паны и землевладельцы пользовались любым обстоятельством, чтобы из власти монархов что-нибудь урвать для себя и присвоить. Уже сегодня король здесь — кукла, а эта толпа, которой командуют несколько магнатов и дают указания, — всё. И вам вести эту войну, когда каждый жалкий грош нужно выпрашивать, а потом слушать упрёки, что король его спрятал в собственную шкатулку…

Тут Каллимах по привычке людей, охваченных одной мыслью, начал снова словоохотливо повторять то, что король, наверно, сто раз из его уст слышал.

— Никаких новых привилегий, никаких новых прав, потому что ими все вы подписываете себе смертные приговоры. Несанкционированные съезды разогнать, это явные заговоры… только король имеет право их созывать, а не должен кричать. Где толпа, там бунт из-за неё.

Землевладельцам война и призыв под хоругвь должны быть постоянным страхом. Нужно угрожать им. Не захотят идти, пусть платят налог на наёмников, половину из которого спрятать в казну. С подданными расчётов нет. Будут кричать, метаться, угрожать даже, но вы знаете их, как и я теперь знаю… у них всё во рту. Когда накричатся, на том и конец.

Все рассмеялись, я за дверью покраснел от позора; в этом была толика горькой правды, но в устах иностранца это звучало как оскорбление. Ольбрахт смеялся с другими.

— Ты хочешь сделать из меня итальянского князя, — сказал он бывшему учителю, — а мне кажется, что у нас на севере натуры иные, другие люди и управление, должно быть, отличное.

— Люди? Люди везде одинаковые, только тут и там в них какой-нибудь изъян или качество преобладает, и это нужно иметь ввиду. Для любого князя, будь он мавританским или польским, итальянским или русским, один умный закон: пусть подданный никода глубины твоего сердца не знает, мысли не угадает. Спросит тебя. Отвечай так, чтобы оставить его в неопределённости, обещаний жалеть не нужно, обещай золотые горы, но прикажи подождать, чтобы служили, глядя на руки. Награждённые всегда неблагодарны. У вас много могущественных родов, на первом месте достоинство… посади их высоко, уважай, как надлежит, давай даже должности, но такие, за которые нужно платить и нельзя обоготиться от них. Нужно, чтобы они обеднели, тогда спесь у них пропадёт и большие имена пойдут на придворную службу, прося хлеба с твоей руки. Тогда они будут в твоих руках и вредными быть перестанут. Сейчас у вас такие Тенчинские и Мелштынские, такие Леливичи. Почему так громко возмущаются? Потому что имеют набитые кошельки, а ты, король, за любой налог должен им кланяться.

— Всё это здоровые советы, — прервал Ольбрахт, — но на это нужны годы.

— И поэтому нужно начинать с завтрашнего дня, не откладывая, — сказал Каллимах. — Вы думаете о войне, о язычниках…

Король наклонился к его уху и вполголоса что-то шепнул.

Итальянец улыбнулся.

— Это было бы делом, достойным моего любимейшего ученика, — сказал он, — если бы действительно так всё сложилось и пошло.

Последовала минута молчания; Каллимах чуть задумался и заговорил дальше:

— Впрочем, эта война, осуществится она или нет, вещь хорошая, потому что ты можешь и должен её использовать. Никакое право не возбраняет королю набирать, нанимать на свои деньги войско, хоть бы чужеземное, осаждать им замки, держать его при себе. Против собственных спесивых рыцарей это лучший щит и оборона. Не решаться так смело выступать, видя, что у вас есть сила.

— Дорогая вещь, — ответил король.

— Но это вознаградится, — воскликнул Каллимах.

Долго молчавший Сигизмунд медленно поднял голову, а Ольбрахт, который высоко ценил его мнение, повернулся к нему, ожидая, что он скажет. На серьёзном лице юноши видна была как бы борьба убеждения с некоторой робостью. Он должен был выступить против такого авторитета, каким издавна считали Каллимаха. Это совесть ему велела, некоторая тревога его воздерживала.

Наконец он заговорил:

— Не держите на меня зла, магистр, что вам в целом должен перечить, потому что из того, что я читал о нашей родине, что слышал, чему научился от людей, общаясь с ними, приобрёл иные убеждения относительно польского правления. Выслушайте меня терпеливо. Практически во всей Европе, также у вас в Италии, князья и монархи — это завоеватели или их наследники, и все монархии были последствием завоеваний, поэтому их отношение к народу сохранило неизгладимый характер — неприязни и борьбы. В Польше есть и было иначе. Там правили свои или выбранные. Никогда король у нас не считал подданных врагами, а они его — угнетателем и неприятелем. Поэтому взаимного противостояния у них не было, а так пытались соединить вольность народа с достоинством и властью монарха, чтобы они согласно работали ради общественного блага. Вы по-западному советуете недоверие, а в итоге нарушение законов, закреплённых клятвой… у нас это вещь неслыханная, и сомнительно, исполнимая ли. Король должен выступить на таком бурном съезде как отец, говорить с ними как с детьми, уважать их собственные свободы, потому что для правителя они также благодеяние, не давая ему злоупотреблять властью, от которой самая крепкая голова пойдёт кругом.

Каллимах, слушая, иронично усмехнулся.

— Это единственный способ, — сказал он, — чтобы вы вечно были в неволе у подданных, а может, и вместе с ними попали в рабство к чужеземцам. Сигизмунд, — сказал он живей, — если бы вы жили в стране, которая бы с двух сторон омывалась морем, а с двух других сторон окружена была очень высокими скалами, в государстве, недоступном для вражеских нападений… Ха! Там бы вам, как Платону на выдуманном острове, можно было мечтать о таком правлении отца над детьми; но в вашей Польше, открытой четырём ветрам, которой со всех сторон угрожают враги, в этой Польше, что должна быть вся войском, вся лагерем, разве можно править иначе как по-гетмански? А разве гетман ни что иное как деспот? Он должен им быть, не то его войско будет непослушным.

Сигизмунд напряжённо слушал и хотел что-то ответить, когда Ольбрахт ударил его по руке и шепнул:

— Лучше пусть Каллимах договорит.

— Я возвращаюсь к моему предприятию, — произнёс итальянец, — что теперь у вас нет более срочного врага, чем сломить влиятельных и связанное с ними духовенство. За ними идут мелкие паноши, не станет их, будут служить королю. Могущественных следует сделать бедными, сломать, сделать бессильными. На это есть тысячи средств. Почему городов не поднимаете? Не даёте обогатиться купцам? Не операетесь на них? Это естественные враги вельмож, которые гордостью, презрением, отстранением от всего уязвили их до наивысшей степени. У нас был пример в тот день, когда, как мне рассказывали, убили в Кракове Тенчинского. В Италии города — это сила.

— Да, — прервал с улыбкой Фридрих, — но помните, что ваши тираны тоже не раз с нею имели тяжёлые конфликты.

— У нас было иное положение, иное прошлое, — сказал Каллимах, — вы можете улучшить своё мещанское сословие, как захотите, у вас мягкая глина. Я вам повторяю. Во-первых, это злотоносные пчёлы, которые умеют собирать мёд, а вы должны его подбирать, а потом это враги могущественных и ваши союзники.

— Да, — прибавил он, минуту подумав, — я говорил это покойному отцу и повторяю вам: влиятельные с духовными лицами, взявшись за руки, так же, как раньше, хотят остаться у руля. Архиепископы ставят трон вместе с королевским.

— На меня намекаешь! — рассмеялся Фридрих.

— Ты — архиепископ счастливого случая, но за тобой придут Олесницкие, — возразил Каллимах. — Вы знаете, что я не стою на стороне Рима и папы, — прибавил он. — Нужен Рим как глава церкви, чтобы эта церковь без ключа в хранилище не распалась на церквушки, а человечество — на кучки, без связи. Один пастырь и одна овчарня — прекрасная мысль! И маленьким пастушкам дали бы свободу править своими овечками на землях поменьше. До сих пор в Польше у нас было два короля, один на троне, другой в епископской столице; духовенство так подбирало себе людей, чтобы имели отвагу скакать на глазах у пана. Король возмутился… капеллан отвечал: «Убей меня, я готов на мученичество!» Так кардинал Олесницкий до конца держал в своей зависимости Ягайллу. Этому положил конец ваш отец, но духовенство не спит, капитулы не отказались от права выбора, Рим, может, захочет вернуться к назначению епископов. Если вы разрешите это… перестанете быть королём.

Фридрих, опёршись на локоть, слушал с чуть ироничным выражением лица.

— Каллимах, — сказал он, — audiator et altera pars, как архиепископ и епископ Краковский, я должен иметь хоть слово. Вы решительно заступаетесь только за тиранов, не за народные интересы. Вы называете себя гуманистами, правда? А становитесь представителями животной силы и кулака.

— Правда! Как гуманист, я от этого не отказываюсь! — выкрикнул Каллимах. — Потому что я убеждён, что человечество без умных тиранов одно ничего не добьётся. Что от этой черни и толп, которые летят, гонимые любым ветром, не ведая куда и зачем? Только на дворах князей гнездится наука, процветает искусство, имеют приют учёные и поэты. Толпа их не оценит, не поймёт, не накормит, не возложит на голову лавры. Человечеству нужны такие вожди сильной руки, сильной воли, большого сердца.

Все на мгновение замолчали.

— Я даю эти советы, за которые, я знаю, меня ненавидят, потому, что люблю вас как детей моего духа, — говорил дальше Каллимах. — Скажу больше, тут в Польше всё в корне нужно изменить. Съезды и послов от землевладельцев постепенно уничтожить и отправить в небытие… они вам всегда будут права диктовать. Потребуют съездов, зовите срочно на войну. Соберутся своевольно, у вас есть наёмное войско, пусть его станет столько же, сколько послов… смягчатся их рога. Пока будут сеймы, у вас не будет власти.

Нетерпеливый Ольбрахт уже немного встал, обхватил руками шею итальянца, нагнулся к нему и сказал:

— Все эти вещи записаны у меня глубоко в памяти, но я прибыл сюда с братьями совещаться не о том, мой магистр, а о войне. Мне нужна война, война для меня неизбежна и как дорога к тем целям, которые вы мне указываете. Я хочу начать с Валахии. Сигизмунд будет растрачивать себя в Силезии. Его там нужно посадить господарем, отняв престол у предателя, коварного Степанка.

Каллимах задумчиво покачал головой.

— Вы чнова скажете, что я вам советую по-итальянски, — сказал он, — война с этим Степанком много крови и денег будет стоить. Можно бы её избежать.

Тут он слегка понизил голос.

— Послать к нему на двор ловких людей, — сказал он, — которые бы сумели добиться его милости, а других одновременно бы подговоривали против него. Посеять там у него бунт и измену. С кинжалом легко, а можно встать на рубеже, чтобы воспользоваться замешательством. Валахия сама попадёт к вам в руки.

Ольбрахт сделал гримасу.

— Нет, — произнёс он, — ударим на него наступательным боем, мне нужно всё-таки вывести шляхту и самому вкусить рыцарского дела. Значит, война… война за Валахию.

— Я в целом не жажду войны, — проговорил Сигизмунд, — этим краем нелегко управлять, турки под боком, люди энергичные, которых нужно знать, великое варварство. Я в себе сил к этому не чувствую.

— Они найдутся, — прервал Ольбрахт.

Затем Фридрих начал:

— Эта война с Валахией кажется опасной, — прибавил он. — Может, позже она окажется более лёгкой и лучшие обстаятельства ей будут благоприятствовать; сейчас тебе, Ольбрахт, нужно осмотреться дома, так задобрить умы, чтобы для борьбы, о которой говорит Каллимах, найти поддержку. Вы все согласитесь со мной, что нам сперва у себя дома нужно крепче обосноваться. Такое долгое и счастливое правление отца удивительным образом окончилось тем, что после него требовали возвращения Пястов. Давайте посчитаем наших приятелей и сторонников. Ни у короля, ни у кого из нас их не очень много. В народе мы не найдём поддержку. Мы имеем слуг, ни одной партии. Мы создадим её себе, чтобы, на что-нибудь оперевшись, смелей шагать дальше. Прежде чем начнём уничтожать неприятеля, создадим себе друзей. Этих самых могущественных, которые теперь стоят против нас отрядом, нужно разорвать и разделить. Одних задобрить милостями, чтобы в других пробудить зависть. Как только посеем в их лагере разлад, мы будем панами.

Каллимах, слушая, поцеловал ученика в плечо.

— Золотые слова! — воскликнул он. — И видно, что моя наука в лес не зашла. Фридриху мы дали епископство и архиепископство, но это для него почести и хлеб, а не поле для действия. Клехов ему любой Марианус удержит под контролем, его надлежит где-нибудь использовать. Почему бы его не посадить на великорядстве Пруссии, чтобы подкопать и свергнуть Орден. Пока там находятся крестоносцы, а за ними Германия и Рим, в ваших внутренностях язва.

— Я хорошо это ощущаю, — сказал Ольбрахт, — но всего вместе предпринять не могу, а война с Валахией, этот первый шаг против Турции, лежит у меня на сердце в первую очередь.

Тут между ними начались прения о возможности экспедиции в Валахию, о которой и я только одним ухом слышал, и король, меня позвав, дал приказ, чтобы хоть хлеба и вина принесли, так уже изголодался и устал. Поэтому я должен был на минуту удалиться.

С тех пор шли переговоры насчёт той экспедиции и сил, какие нужно было для неё приготовить. Ольбрахт хотел, чтобы с ним был и Александр, и Литва, и татары, и отряд крестоносцев, и свои наёмники, и подкрепления от Владислава.

Он сам готов был идти во главе экспедиции, сделав своим гетманом Сигизмунда.

— А когда ваши солдаты оставят родину и все пойдут на Валахию, — сказал Каллимах, — вы уверены, что у вас дома вельможи и духовенство, созвав съезд, не откажутся от послушания и не выберут себе Пяста?

— Зная их, я не думаю, чтобы мне эта опасность угрожала, — сказал Ольбрахт, — однако не собираюсь оставить край без пана, а в лучшие руки, чем у Фридриха, не могу его поверить.

Каллимах кивнул головой, что хвалит эту мысль.

— Брату и королю, наверное, не откажу, — отозвался Фридрих, — но повторяю вам: эту экспедицию считаю преждевременной, а если провалиться, — потерянной. В таких великих предприятиях ложный шаг отнимет и веру в себя и надолго обездвижет. Лучше не начинать, чем подскользнуться, плохо начав.

Раздражённый Ольбрахт возмутился, а он был уже после двух кубков вина.

— Будь уверен, — сказал он, — что если пойду, то с такой силой, которой ничто не сможет противостоять. У меня больше ста тысяч людей. Разве сможет мне противостоять валашский сброд? Их страну ими залью.

Затем Сигизмунд медленно вставил:

— Помни, что эти сто тысяч нужно будет кормить, и что голодный солдат — непокорный. Я бы предпочёл иметь двадцать отборных человек, чем слуг в десять раз больше. Успех войны зависит не от количества, а от разумного и своевременного нападения, от знакомства со страной и людьми, от заранее себе найденных помощников.

Ольбрахт покачал головой.

— Это мудрые слова, — сказал он, — но с Валахией, как и с татарами, нужно идти и срожаться громадой. Объедим их край… тем лучше, сдадутся голодные. Будут вынуждены кормить нас.

Фридрих что-то вставил, Каллимах молчал. Так до обеда они напрасно обменивались мыслями, обсуждали, но несогласия не было.

Каллимах всегда рекомендовал сначала дома навести порядок, Фридрих его поддерживал, Сигизмунд не говорил ничего решительного, а Владислав Чешский, по очереди горячо восхваляя каждого оратора, очевидно не имел собственного мнения. Он только заверил Ольбрахта, что всегда готов прийти ему на помощь, когда однажды решат выйти на войну.

Во Владиславе все имели внимательного слушателя. С улыбкой на устах он обращался к говорившим, постоянно давая знаки, что вполне разделял их мнения.

Согласно своей привычке, он постоянно шептал:

— Хорошо, очень хорошо!

Очевидно, Ольбрахт понравился ему своей речью, Сигизмунд — серьёзностью, Фридрих — живостью и остроумием, Каллимах — великой славой. Он чувствовал себя каким-то маленьким среди них — но был рад, что его допускали; и наконец его искренняя и сердечная привязанность к братьям делала его готовым подать им руку.

Он тем больше чувствовал себя обязанным доказать им, что не хотел разрывать с ними, что завещание отца, его гнев, лишение наследства очень лежали у него на сердце. Когда он об этом говорил, плакал.

Весь этот день прошёл на совещаниях более или менее того же содержания, и не думаю, что, кроме обещаний взаимопомощи, неразрывной братской связи, решили что-то конкретное.

Война, на которой Ольбрахт твёрдо настаивал, в эти минуты признанная ещё невозможной, была ненадолго отсрочена, но отменённой быть не могла. Ловко в пользу её говорил король и, должно быть, показал Каллимаху, что она могла содействовать даже укреплению власти.

Они ещё потом полдня беседовали о юношеских годах. Владислав отдавал гостинцы для матери и сестёр. Братья обменялись подарками, и заранее можно было быть уверенным, что ни он не даст о себе забыть, ни о Каллимахе не смогут забыть. Поэтому больше всех выгадал итальянец, который любил золото и умел ловко выступать в свою пользу.

Наконец после сердечных объятий, рюмок и криков мы все вместе оставили Левочу, потому что и мне там с возами уже было нечего делать.

Я потом неоднократно слышал домыслы и рассказы о том, что могло происходить в том горном замке при такой тайне, о чём советовались и что решили. Я никому не говорил, чему был свидетелем, но могу тут написать, что слов действительно было много, но в итоге никакое зрелое зерно не проклюнулось.

Вернувшись в Краков, я поспешил к матери, которая с беспокойством меня ожидала, и рад я также был увидеть того цыплёнка, так похожего на Лухну. Разумеется, старуха стала меня расспрашивать, о чём было совещание. Но я, не солгав, мог поведать, что братья сблизились и хотели гарантировать друг другу взаимную дружбу. Вернувшись, король всерьёз взялся за общественные дела, я даже с приятным удивлением на это смотрел, думая, что откажется от легкомысленной жизни. У него, однако, самые противоположные вещи шли в паре.

Вечерами, взяв с собой Бобрка и двоих других — меня уже не брал, потому что я всегда делал ему выговоры — он в простой епанче шлялся по городу. В этом году дошло до того, что, видимо, по причине жалоб и возмущения во времена крестоносцев, о котором я писал, что всех евреев выгнали прочь из города в Казьмеж под стены, около костёла Св. Ваврынца.

Криков и слёз было достаточно; во-первых, из-за того, что в городе они чувствовали себя в большей безопасности; во-вторых, что были осёдлые и привыкшие, и имели тут свои дома. Мещанство, однако, настаивало, а король, согласно советам итальянца, с панами мещанами хотел жить в дружбе.

Мне также было очень страшно во время того сильного пожара, какой в этом году посетил этот несчастный Краков, который горит почти каждый год летом. Этот пожар начался ночью, неизвестно, по какой причине, когда все спали, а так как он угрожал и рынку, и домам, я побежал на помощь матери. Это пламя, которое разлеталось во все стороны, потому что на других домах, куда ветер относил частицы крыши, загорались кровли, вызвал сильную панику; а когда крыши и чердаки, полные соломы и сена, занимались, там и дома спасать не было смысла.

Покуда я жив, не забуду этого зрелища, потому что никогда не видел проснувшихся в начале ночи людей такими испуганными. Челядь Каллимаха выбрасывала из дома всё на двор, а он сам обеими руками выносил книги и закрывал их. Кардинал Фридрих с людьми велел свои вещи класть на повозки, так тоже боялся за них.

На рынке несчастные турецкие послы, которые как раз прибыли к королю, а с ними было двенадцать верблюдов и немалый багаж, с сильным криком нагружали их, когда животных, испуганные огнём, едва можно было удержать.

Поистине судный день при набате, женском плаче, отчаянных криках гостей-купцов, которые приехали с товаром, а боялись потерять его в пламени.

По какой-то милости Божьей огонь пощадил дом моей матери, но до утра я был там на страже, опасаясь, как бы он, как это часто бывает, чуть погаснув, не начался снова.

Ксендзы осеняли эту страшную катастрофу деревом святого креста и реликвиями, но многие пали её жертвой. Сгорел тогда в доме Турзонов, на углу, доктор Мацей из Мехова, учёный, добрый и умный муж, который не столько жалел о своём имуществе, сколько о рукописях и книгах. Был это один из тех людей, у которых я, недоучка, имел милость и расположение, и немалую мог получить выгоду от разговора с ним.

Его уже тогда брали ко двору, потому что он имел славу лучшего лекаря в Кракове, и король достаточно его любил, хоть частенько смеялся над его латынью.

Когда во время этого пожара я почти беспрерывно крутился возле дома матери, не в силах покинуть, особенно потому, что она очень тревожилась из-за огня, утром, уже уговорив старушку лечь спать, я заверил её, что не уйду и останусь внизу. Так я и сделал; пошёл к Слизиаку, который теперь большую половину дня проводил в кровати; я сел рядом с ним, а оттого, что старик был недоволен, я веселил его, как мог.

Это было нелегко. Когда мы так беседовали наедине, взял меня Слизиак за руку и говорит:

— Я должен открыть тебе глупую вещь, но мне кажется, что дольше её скрывать от тебя нельзя.

— Что опять такое? — спросил я.

— Помнишь, — начал шептать он потихоньку, — когда ты тут спрятался с королём? Я не знаю, была ли Кинга в то время уже у нас, видел ли он её…

— Нет! — ответил я. — Кинга пришла позже.

— Где же король увидел Кингу? — забормотал Слизиак. — Я не знаю, но знаю, что он на неё охотится… что от него приходят с подарками послы в платках и разные шпионы, что она ему приглянулась.

Это меня ужасно возмутило; хочу сказать, что вся любовь и уважение, какие я имел к королю, сразу улетучились из моего сердца… такой гнев меня охватил.

— Мало у него их по всему свету, — крикнул я, — а смеет преследовать благородную, честную девушку и крутить с ней романы. Всё-таки Кинга сумела отправить послов как следует, плюнув им в глаза.

— Да, — сказал Слизиак, — но это не помогает. Королю кажется, что как король он может делать что пожелает. Он упрямый. Я вижу, что попытки не прекращаются. Поэтому говорю тебе, что при возможности дай почувствовать королю, что, кроме презрения, здесь ничего не приобретёт.

То, что я услышал от старика, мне показалось таким удивительным, что я не очень-то хотел верить. Я расспрашивал о подробностях и убедился, увы, что действительно всё обстояло так, как он говорил.

Его навели на это плохие люди. Немало было таких, что во всём мне завидовали; рассказывая обо мне, они выставили Кингу моей любовницей или наречённой, и описали ему её, как чудо красоты; и он пожелал её увидеть; наконец ему её показали, а оттого что он легко возбуждался, за этим пошло остальное.

До сих пор у него была итальянка, которую не оставлял, или, скорее, она держала его, как клещ; имел едва пятнадцатилетнюю мещанку; из королевских фрейлин приятельниц хватало, но ему каждый день нужно было чего-то нового. Об итальянке он говорил, что была для него хлебом насущным, а кроме хлеба, ему нужны были и калачи, и сладости.

Так он по примеру учителя над всем шутил.

Я вернулся в замок с сильным решением при первой возможности сделать королю выговор, что хочет осрамить дом, в котором я дал ему прибежище. Но сам я его спросить не смел и не мог, нужно было ждать возможности.

В эти первые годы, хотя заполучить сердца ему не удавалось, вызывал недоверие, а его сильная любовь и доверие к Каллимаху отталкивали от него, нельзя было сказать, что королю ему не везло.

Из тех, кто стоял во главе противоположного лагеря, несколько более значительных умерли, что всегда расшатывает и ослабляет. У него была возможность заручиться поддержкой Мазовецких князей Пястов, отдавая им те части Мазовии, которые отошли к нему. Землевладельцы ворчали, но вдалеке. Тем временем постепенно, в соответствии с советом магистра, стягивались иностранные наёмники, которым платил король, и они зависели от него.

Можно сказать, что из последних королей ни у кого не было столько войска на всякий случай, как у Ольбрахта, и он сам также не встал с кровати, не припоясав меча, в чём его упрекали. Называл его своим лучшим другом.

Всё это было плодом тех итальянских поучений, потому что мы королю прививали то, что паны у нас ходили безоружные, никого не опасаясь и не считая подданных своими врагами.

Ненависть к Каллимаху постоянно росла, подогреваемая тем, что не только много говорили о его советах королям, но злобные люди их так переписывали, чтобы опозорить его, и эти картели передавали из рук в руки. Мало кто в то время их не знал и не читал.

То была первая причина ненависти, второй была зависть. У Ольбрахта он занимал исключительное положение, так, что высшие чиновники, когда речь шла о делах родины, были вынуждены идти к нему и пересекаться с ним, а без него ничего начинать не могли.

Он правил больше, чем король, потому что над королём правил. Также ему подчинялся Фридрих и был всецело ему предан, меньше всех — Сигизмунд, который уже в это время с радостью сидел у себя на Силезии, а как там правил, был один голос — что нельзя лучше.

Но тот не был похож на брата, как небо на землю. Говорил мало, шёл медленно, мерил шаги, многого не желал, а прежде всего, знал край и приноравливал удила к лошади. Тут же итальянскую узду хотели, с позволения, силой втиснуть на польскую морду.

Что бы могло из этого получиться, если бы Каллимах дольше оставался на этом свете, сказать трудно. На последнем году его жизни к нему уже такая была ненависть, что не без причины вокруг его дома нужно было ставить явную и тайную стражу.

Не проходило и дня, чтобы королю не доносили о каком-нибудь новом планируемом покушении. Начиналось с того, что он не верил, посылал на разведку, и всегда оказывалось, что действительно что-то замышлялось.

Те, что хотели во что бы то ни стало выторговать у короля новые землевладельческие привилегии, говорили друг другу, что пока он жив, ни один съезд не пройдёт и ничего не получат. Поэтому убить его было условленным паролем, а когда такое плохое слово расходится, кто же не знает, что людей, готовых продаться и рискнуть жизнью всегда достаточно. В мои времена было их очень много. Тут же речь шла не об обычном убийстве, но громко кричали, что хорошо послужит королевству тот, кто уберёт со света врага вольности.

Некоторые из тех заговоров были так составлены, что люди только настоящим чудом напали на их след, а нескольких засад итальянец случайно избежал, там припозднившись, тут поспешив, или меняя в последнюю минуту планы.

О многих или почти обо всех этих опасностях ему не говорили, потому что и без этого он был раздражителен, а, кроме королевской семьи и нескольких приятелей, он не переносил остальных вельмож и духовенство.

Из прежних друзей Грегор из Санока, позже Дерслав из Рытвиан, Збигнев Олесницкий, Мацей Древецкий, ученик его, из итальянцев — Арнульф Тедалди, Колленуцио из Песаро, Гуччи де Колони были ему милее других. Но по всему миру у него были рассеяны корреспонденты, друзья, почитатели и протекторы, в Италии, Германии, Франции и там, где науки были тогда в большом почёте, а старинная литература возрождалась.

Много наговорив против Каллимаха, хоть отдаю должное его знаниям и уму, и перед теми склоняю голову, ещё то должен добавить в пользу неприятного мне итальянца, что не внешне, не для выгоды, но в конце концов искренне и сердечно он привязался к королевичам, ко всей семье.

Он называл их своими детьми, и каждое их дело принимал близко к сердцу как своё собственное.

1495 год начался при таком напряжении умов против короля и Каллимаха, что можно было ждать какого-нибудь восстания землевладельцев, которое пришлось бы усмирять силой.

Кричали, что Ольбрахт не хочет подтвердить их прав и привилегий потому, что намеревается их нарушить и уничтожить; что съездов не созывает, чтобы их отменить и самому со своими советниками править королевством не по-христиански, а по-язычески. А поскольку в те минуты, когда король был полностью занят своей будущей войной, должны были обращать внимание на беспокойство дома, и надлежало смягчать умы, следовали ежедневные и постоянные совещания, в которых мнения разбивались.

Сам Ольбрахт уже готов был сделать что-нибудь на время землевладельцам, чтобы добиться их расположения; этого мнения придерживался Мацей Дзевецкий, секретарь короля, ученик и приятель Каллимаха. Каллимах же, немного сломленный и уставший, хоть эти уступки не советовал и не хвалил, молчал.

И случилось то, чего никто на свете предвидеть не мог, — осенью в Пиотркове созвали сейм. Король ехал на него с тем решением, чтобы дать землевладельцам накричаться, много им обещать, а ничего не дать.

Таково было решение, но силы и постоянства Ольбрахт ни в чём не имел. Бороться с землевладельцами так хладнокровно, как отец, было совсем не его делом. Он отворачивался от них и насмехался, или у него даже нечто иное было в голове.

И он, который, согласно совету своего министра, должен был обрезать, ущемлять, отнимать свободы, поехав на сейм, подписал для себя и своих преемников такое обязательство, что было равносильно кандалам.

Этим новым привилеем король обещал без приговора ни у кого имущество не отнимать, наёмникам за границей платить с копья по пять гривен, не давать только должностей осевшим там, где их должны были осуществлять, и т. п., и наконец ни новых законов не представлять, ни войны объявлять без позволения сейма.

Паноши ещё дописали себе, чтобы плебеям, упаси Боже, духовных должностей не давали, а кметам ограничили их свободы, так же как мещанам, которым запрещалось приобретать имущество.

И вот этот король, что превыше всего угрожал вольности, заложил на будущее очень крепкий её фундамент.

Когда это случилось, а это случилось среди шума и крика, какой-то поспешности и давлении, что времени для размышления практически не было, Ольбрахт пошёл из залы в спальню и лёг, уставший, проклиная шумную сессию. Я как раз стоял в комнате вместе с Древецким, который был меньше удивлён, чем я, но предвидел, что этот день король будет горько оплакивать.

— Видишь, Мацек (так король звал фамильярно Древецкого), — сказал он, громко зевая, — если бы мне было разрешено напасть с саблей на этих горлопанов и изрубить их на капусту, я бы справился, но слушать их речи, их упрёки, их жалобы, их угрозы, не в силах ответить кулаком… это превосходит мои силы. Я предпочёл подписать то, что они очень хотели, лишь бы однажды от них освободиться.

— Они также всё получили, а может, больше, чем ожидали, — сказал Древецкий.

— Что это значит? — выпалил Ольбрахт. — Я имею сильное решение полностью сокрушить это здание, веками латаемое и одряхлевшее. Поэтому всё едино, больше или меньше какой-нибудь подпоркой под ним, когда это должно рухнуть…

Мы молчали. Король был явно недоволен собой, но смеялся и шутил, подражая то одному, то другому из ораторов-простачков. Каллимаха, естественно, в Пиотркове не было, он ждал нас в Кракове.

С утверждёнными правами король себе ничего не делал, но над тем, как объяснит магистру, размышлял и беспокоился. В начале царствования, когда предвиделись такие перемены, увеличение свободы значило много.

Наше возвращение в Краков было также невесёлым. Пристыженный ученик опасался предстать перед страшным судьёй. Древецкий тоже знал, что и на него упадут громы. Чтобы уменьшить их силу, король отправил меня вперёд к Каллимаху с устным поручением рассказать, что случилось, и стараться объяснить, что иначе быть не могло, потому что король перед войной, нуждаясь в землевладельцах, отталкивать их не хотел.

Остановившись в Кракове, я сразу пошёл к старосте Гостинскому, которого я нашёл в его итальянском окружении занятым чтением писем о новом толковании Платона, которое как раз закончил его приятель Фицинус. Рады мне были или нет, им пришлось принять меня как панского посланца. Я дал отчёт с несчастного сейма.

Каллимах пожал плечами и сказал:

— Ad calendas graecas отложены реформы… а между тем на шее новый хомут. Ольбрахту нужно было читать с кафедры коллегии об управлении, а не за скипетр хвататься. Когда он говорит, он умный… когда за дело возмётся, им управляет кровь, он не думает.

После чего он грустно замолчал, даже не показывая, что его это слишком удивило.

Как он потом встретился с королём, я не знаю.

В то время Каллимах уже постоянно недомогал, его посещали доктора и кормили лекарствами; однако своей жизни он не переменил, а за беседой много пил вина и, забывшись, съедал больше, чем было нужно, нездоровой пищи.

Мы также все видели большую перемену на его лице, а доктор Мацей из Мехова и другие советовали вести жизнь очень умеренную и степенную.

За несколько дней перед праздником Всех Святых на него напала та же болезнь, от которой умер король Казимир, и хотя тут бернардинца не было и лечили его лучшие королевские и краковские доктора самыми дорогими лекарствами, король ничего не жалел, делали, что было в человеческих силах, всё же из-за большой потери крови, которую не могли остановить, он не выжил. И он умер в самый день Всех Святых, с большим хладнокровием и постоянством, без страха смерти, готовый к ней, как будто заранее её предвидел и приготовился к ней.

Великолепными были похороны Длугоша, но роскошью, броскостью, богатством похороны Каллимаха намного их превзошли.

Король, который позже приказал воздвигнуть ему надгробие у костёла Св. Троицы, сам старался о том, чтобы последние почести ему были великими, показывая, сколько королевская семья и особенно он ему благодарны.

Было, на что смотреть, потому что, не говоря о многочисленном духовенстве и монахах, за повозкой шло четырнадцать одних епископов. Катафалк покрыт был пурпуром, саван из алой материи, подбитой дорогим мехом. Двенадцать его домочадцев-итальянцев, одетых по итальянской моде, притягивали глаза, хоть рисовать. Вёл похороны, как ученик, Древецкий, а с ним нотариус Ян с толпой итальянцев в трауре, также не на наш манер. Шли и господа коллегиаты, вся академия, школы и бесчисленные толпы народа.

Король и кардинал Фридрих жалели его и искренне оплакивали, им как бы не хватало некоторой меры и указания того, что должны были делать.

Последней своей волей он значительно разделил своё имущество так, что королю, как памятку, отписал четыре тысячи дукатов, Фридриху — все свои книги и пышную карету с четырьмя возницами, Александру — драгоценные вещи, серебро, покрывала, кроме таза и серебряного кувшина, которые подарил краковским советникам, чтобы после вынесения приговора умывали в них руки.

Это трудно было понять тем, кто не знал, что одного из домочадцем Каллимаха, итальянца Бастиана, судьи сурово и несправедливо осудили; но, хоть старый король помиловал, итальянец им этого не забыл.

Приказав сжечь множество своих неоконченных сочинений, остальную немалую собственность он отказал племянникам.

Моя мать не от меня узнала о смерти Каллимаха. Всякие отношения с ним давно были порваны, и его имя дома ни на чьих устах не осталось.

Я также совсем не надеялся, что в завещании он каким-либо образом упомянет о моей матери, когда нотариус Ян, позвав меня на похороны, вручил мне чудесную коробочку и, отворив, показал мне красивое распятие из слоновой кости, старинной работы, сказав, что Каллимах хотел, чтобы я вручил его вдове Навойовой.

Сначала я задумался и заколебался, но оттолкнуть такой подарок мне не годилось. На картели, прикреплённом снизу, было написано: Et dimitte nobis peccata nostra sicut et nos dimittimus peccatoribus nostris. Обильными слезами облила его моя мать, поместив в домашнем алтарике.

А тут наступает такая грустная и отмеченная таким количеством несчастий эпоха моей жизни, что я предпочёл бы обойти её и особенно о ней не расписывать, потому что ещё сегодня моё сердце кровоточит, когда вспомню, что сам страдал, глядя на то, что делалось.

Но по многим причинам мне не стоит умалчивать о том, что люди, может, совсем иначе и ложно будут рассказывать и толковать. Причиной всех этих катастроф и несчастий стало, если не злое сердце, потому что в этом я его не обвиняю, то сильное легкомыслие и безрассудство короля.

Коль скоро он вступил на трон уже с той мыслью, которой придерживался — что взял отцовское наследство — начал её вынашивать, чтобы отомстить за геройскую смерть Варненчика и, разгромив турок, вернуть завоеванные ими земли.

Со времени съезда в Левочи король не думал, не говорил, не заботился ни о чём другом, кроме этого. Он хотел, чтобы у него было такое сильное и большое союзное войско, какого ещё ни один другой монарх против неверных не выставил.

Помимо собственного, польского посполитого рушения, литовских подкреплений Александра, мазовецких князя Конрада, крестоносцев, чешских и венгерских, на которые он рассчитывал, он хотел убедить Стефана Валашского, чтобы тоже с ним пошёл.

Из года в год это тянулось вплоть до второй половины 1497 года, когда наконец в июле войскам приказали собираться во Львове. Кардинал Фридрих оставался в Кракове на страже и как великорядца от имени короля его замещал. Сигизмунд должен был идти с братом.

Казалось, что королю так важно было набрать огромное количество, что всех способных управляться с оружием людей он приказал пригнать под хоругвь.

Также он хотел, чтобы и его двор был многочисленным, было немеренно повозок, множество лошадей, бесчисленное количество разных запасов. Хотя всё это заранее готовилось и были назначены люди для сохранения в этом порядка, там, где одних слуг насчитывалось десятки тысяч и сто тысяч рыцарей, нелегко было сохранять порядок, предотвращать своеволие, следить за потерями, удерживать дисциплину.

Уже с самого начала было очевидно, чем эта экспедиция будет несчастной, потому что прибавлялись такие трудности, каких заранее никто предвидеть не мог, а растерянные люди командовали так, что из них выростали новые.

Мы ещё не двинулись во Львов, когда возникло столько жалоб и вопросов, что король терял голову, но сдавал их на Сигизмунда, а сам, мечтая только о великой победе, действовал так же легкомысленно, как обычно.

Достаточно сказать, что на королевских каретах хотели ехать и панские любимцы со своими дворами.

Но этого мало, как я сейчас расскажу. Я заранее знал, что если поеду с двором, мало на что пригожусь, а буду терзаться, глядя на то, чему нельзя было помочь.

Поэтому я хотел оставить свою должность подкомория, и однажды утром, поклонившись королю, объявил, что во время такой войны не чувствую себя способным выполнять обязанности.

— Я давно заметил, Яшко, — сказал он, — что твоё сердце больше не расположено ко мне. А если твоя служба может мне больше понадобиться потом, чем теперь?.. Стоит ли меня покидать в такие минуты?

— Бог мне свидетель, — ответил я, — что не по злой воле, но потому, что не чувствую сил, прошу об отставке. По всему уже сегодня видно, милостивый король, что будет в лагере и в походе, что на неприятельской земле и во время войны. Это дело такое большое и трудное, что, думая о нём, волосы на голове встают.

Король рассмеялся.

— Во время мира, дома, на печи, — сказал король, — жизнь, несомненно, легче, но так, сидя над горшком тёплого пива, государства не завоёвываются и не приобретается слава. Многие из нас не вернутся, но великое дело свершится.

Я тебя так просто от себя не отпущу и запрещаю говорить об этом.

И больше он не хотел слушать.

Бог знает, с какой грустью в сердце пошёл я жаловаться матери, которая плакала. Никто не предсказывал этой экспедиции ничего хорошего, во всех она пробуждала ужасное беспокойство.

Я не говорю о том, что этому послужило воспоминание о судьбе Варненчика; хотел кто, или нет, видели и знали, что был страшный беспорядок, король был невнимателен, а Сигизмунд за всем уследить не мог. Один Ольбрахт со своим обычным равнодушием и пренебрежением ко всему верил в некую счастливую звезду.

Даже кардинал Фридрих, порывистый и импульсивный ко всему, что казалось великим, был против этой экспедиции, не скрывал этого, хотя королю не смел ни о чём говорить, так как знал, что не убедит его.

Когда Древецкий осведомил Ольбрахта о том, что даже брат отговаривает от этой поспешной войны, тот, по-видимому, разгневался и воскликнул:

— Пусть клеха следит за мессами и не лезет в чужые дела.

Эти слова потом повторяли.

Мы, которые были знакомы с Ольбрахтом, знали, что сдержать его никто и ничто не сможет.

Тогда начался этот поход с тележками, слугами, свободными лошадьми сначала во Львов по таким уже разбитым, размытым, голодным дорогам, что нигде ни кусочка хлеба, ни вязанки сена достать было нельзя. Кто ничего с собой не имел, тот мог умереть с голоду, или должен был красть у другого. Уже на тракте начиналась трагедия.

Спешили отряды, которые искали вождей, и начальники, спрашивающие о своих потерявшихся людях. Там спросили, не видел ли кто серадзин. Дальше о землевладельцах из Гнезна и Крушвицы. Смеялись, узнав по акценту мазур. Одни объединялись и братались, другие сбегали, ругались и дрались. По дорогам было не пройти, а мало где рядом с пивом не лилась кровь.

Одни группы хотели всех опередить, другие плелись, а для еды сворачивали с дороги в усадьбы и приходы — поэтому и жалобы, поэтому и связывали людей, более того, и трупы нередко можно было увидеть.

А тут, в центре этого, гонцы на подводах, спешащие к королю, одни из Литвы, другие из Мазурии, третьи от крестоносцев, то из Праги, то из Буды.

Одни из-под носа других похищают подводы. Кони по дороге на каждом ночлеге дохли.

Из этого уже можно было заключить, что будет дальше. Чем ближе были ко Львову, тем было хуже, давка и беспорядок увеличивались. Во-первых, никто не подумал, как это огромное войско разместить, построить, накормить и держать в строгой дисциплине.

Были суды и военные судьи, но прежде чем до них дошли дела, раны зажили, а трупы сгнили.

Король приказал своему войску пригнать стадо коров, и собрали их достаточно, и они стоило немалых денег; между тем, прежде чем мы добрались до Львова, стало известно, что целое стадо, двести голов лучшего скота, из-за халатности пастухов так разбежалось и, наверное, его расхватали на полях люди и забили мясники, что уже трудно было узнать, куда оно подевалось.

Все знаки были хуже некуда и храбрость у людей слабела; говорили, что король ведёт их на погибель.

Испытав немалые проблемы по дороге, наломав колёс и испортив горло, я со своими телегами и лошадьми уже приближался ко Львову, когда случилось несчастье.

Я вёл с собой свободных королевских коней, среди которых был Лебедь, любимый королевский иноходец белой масти, которого мне приказали беречь как зеницу ока. Ольбрахт его очень любил, потому что, несмотря на то, что у него были крепкие ноги, скакал легко, что у лошади редко сочетается. Я вёл Лебедя под шитой попоной, как фаворита, добавив ему личного батрака для надзора, а на каждой выпаске и ночлеге я сам присматривал, когда ему воду и корм давали.

Слава Богу, он не похудел, не потерял фантазии, и я радовался, что отдам его королю без признака проделанной дороги.

На последнем ночлеге прибегает ко мне подконюший Ратай и рассказывает, как он слышал, что на тракте поток после дождей сорвал мост, и переправы нет, люди должны идти вброд, что у кого-то повозки утонули, у других вода в них всё испортила, да и несколько человек утонули.

Помочь было нечем, потому что ставить новый мост нечего было и думать, а ждать, когда вода резко сойдёт, у нас не было времени; в переходе реку вброд не было ничего необычного, и мы к этому привыкли, поэтому я даже не посылал никого вперёд, дожидаясь утра.

Когда мы подошли к берегу, нашли там уже приличную группу, которая не знала, что предпринять. Переправлялись кто как мог, а другие разделились в поисках брода.

Мне место не показалось опасносным. Я приказал Ратую сесть на коня и попробовать переплыть. Его конь немного проплыл, но без урона добрался до другой стороны. Поэтому я не колебался приказать, выбрав место, не выжидая, переходить вброд. То был несчастливый час.

Лебедя вёл слуга на крепкой лошади и за них я меньше всего опасался. Они должны были переправиться за нами в конце.

Я сам, отступив немного в сторону, хотя там было глубже, доверяя коню и себе, перекрестился и пустился в дорогу.

Я уже практически был у другого берега, довольно удачно пройдя середину, когда в то же время услышал крик. Я узнал голос слуги, который вёл Лебедя, меня аж дрожь охватила. Гляжу, вода их отнесла сильным течением, Лебедь барахтается, запутавшись за верёвку, на которой его вёл слуга… и тонет.

Не подумав, я бросился спасать туда, где наверняка бы погиб, если бы не более смышлённый, чем я, конь. Лебедя спасти уже было невозможно. Мы достали его из воды уже мёртвого.

Я знал, что меня ждёт за это во Львове от короля. Слуга, видно, испугался, как бы я его на месте не убил; добравшись до берега, он сбежал и исчез.

Всё это было только начало.

Добравшись до замка по городу, набитому людьми, повозками, конями, скотом, палатками, домами и шалашами, я, никогда не боявшийся смотреть страху в глаза, пошёл прямиком к королю.

Я нашёл его в хорошем настроении, но я знал, что отовсюду приходили крайне плачевные вести.

— Ну, — сказал он, — ты всё-таки прибыл.

— С великой бедой, — ответствовал я, — и не без великой потери.

Ольбрахт нахмурился.

— Что же ты потерял?

— У меня Лебедь вчера на переправе утонул, — ответил я смело.

Король хлопнул в ладоши.

— То-то у меня коренной зуб отвалился! — воскликнул он.

— Я спасал его, рискуя своей жизнью, — сказал я, — ничего не помогло, я виноват.

Я ожидал сильной вспышки и гнева, но он остался печально-задумчив и не сказал мне ни слова.

Спросил о людях, о повозках, потом зевнул, повторил: «Лебедь!» — и ушёл.

Тем временем, когда те, которые следили за порядком, теряли головы, в замке развлекались. Король ни чуть не сомневался и другим деланной или настоящей весёлостью старался добавлять храбрости.

Очень деятельный Сигизмунд явно тревожился.

Ко всем нашим бедам при плохом времени года, плохой еде, неслыханном стечении народа, неудобствах, давке, разврате в войске стали распространяться болезни, и люди умирали, как мухи. Утром не было лагеря, из которого бы по несколько гробов, наскоро сколоченных, не нужно было вывозить на кладбище. Позже, чтобы не создавать панику, устроили так, чтобы вывозить трупы потихоньку и ночью.

А когда с одной стороны за ними втихаря заходили подводы, с другой в шинках, которых развелось немеренно, пили и танцевали на убой.

Солдат, неуверенный в завтрашнем дне, всегда так не в меру наслаждается днём сегодняшним.

На третий день после моего приезда король, князь Сигизмунд и весь двор утром пошли на святую мессу, которую служил монах св. Франциска, очень благочестивый старичок.

Что делается? Или старичок ослаб, или такова была воля Божья, чтобы хватало предостережений; в ту минуту, когда он поднимал вверх благословенную хостию, она упала у него на пол. Он бросился за ней на колени, а в часовне случился переполох, неописуемая тревога. Прибежали из ризницы на помощь другие ксендзы, подняли сакрамент, прочитали надлежащие молитвы, месса окончилась, но впечатление какого-то несчастья осталось во всех умах.

Но поскольку люди и так уже были встревожены, а другие аккуратно собирали все эти дурные знаки, с каждым часом больше верили в то, что короля и тех, кто с ним идёт, ожидала погибель.

Действительно, никогда, может, столько прогнозов одновременно не было.

Едва мы вздохнули после той хостии, ближе к вечеру, когда бури никто не мог ожидать, пришла мрачная туча.

Бобрек, королевский любимец, стоял на пороге конюшен, когда начался дождь с ветром. Я сидел на лавке в галерее, с противоположной стороны, отдыхая. Вдруг словно огонь меня ослепил, я почувствовал и услышал сильный треск. Я вскочил с лавки, осеняя себя крестным знамением. Бобрка в дверях не вижу, только что-то лежит на земле, а за ним полыхает огонь, люди кричат и кони ржут.

Прежде чем я собрался бежать, со всех сторон начали подбегать люди, показался и король. Мёртвого Бобрка несла на руках челядь. У него на виске была маленькая синяя отметина, словно горох.

В конюшне молния будто выбрала себе двенадцать лучших коней, потому что в одном конце шесть их повалила и в другом столько же, а с теми, что были посередине, ничего не сделалось.

Глазам верить не хотелось; что так было в действительности, мне подтвердят все, которые там в то время были.

Ольбрахт очень переживал по поводу Бобрка, потому что то были его клещи и метла… где ошпариться и замараться сам не хотел, тот его выручал.

Все эти указания с небес и прогнозы глубоко укоренились в умах, многие были за то, чтобы отложить поход и распустить часть войска, особенно потому, что приближалась осень, или разместить на зимние квартиры до весны. Король об этом и слышать не хотел.

Выступление изо Львова откладывалось со дня на день по причине Степанка Валашского. Король посылал к нему курьеров, чтобы он прибыл к нему с подкреплением, как был обязан, обещая ударить на Килию.

Пришёл ответ, что господарь не отказывается идти вместе, но не двинется, пока не увидит короля с войском на Дунае.

— У меня турки под боком и на шее, — говорил он через посла, — польский король, как пришёл, так уйдёт, а мне расплачиваться, язычник будет мстить. Не хочу искупать за чужие грехи.

Насколько я знаю, король с самого начала на Валашского совсем не рассчитывал, хотел только иметь хороший предлог, чтобы за несдержанные слова напасть на его земли и завоевать её для Сигизмунда.

Когда послы от Степанка пришли, наконец, с ответом, начали громко говорить, что нужно идти не на Килию, а на Сочаву.

Хитрый Валашский тоже не был безоружен и те, кто сидел у границы, рассказывали, что он собрал огромные силы, да и помощь турок себе обеспечил, чему Ольбрахт не поверил, и пренебрегал им.

После всех этих событий, пророчеств и глядя на всё увеличивающийся беспорядок в армии, меня охватили такая печаль и боль, словно мы уже стояли над пропастью.

Практически ежедневно меня посылали в город, к командирам отрядов и различным королевским урядникам, которые там имели свои квартиры. Поэтому я смотрел на такое мерзкое зрелище, какого в жизни никогда не видел, и глаза бы мои его не видели, покуда жив.

За войском и слугами, неизвестно откуда, такими большими кучами тянулся в лагере сброд, что пройти без срама около бани, особенно белым днём, было нельзя. Нагих женщин и девушек, танцующих с солдатами, никто не разгонял… играла музыка, а пьяные солдаты позволяли себе такое безрассудство, что неминуемо должны были навлечь на себя кару Божью.

Обозные и командиры докладывали об этом королю, требуя, чтобы женщин, идущих за обозом, высекли и выгнали прочь, но Ольбрахт передёрнул плечами и не хотел отговаривать солдат.

Между тем у этих наёмников с одной стороны женщины, с другой шинкари и игроки, плетущиеся за обозом, торговцы-мошенники отбирали последние деньги, так что некоторые даже часть доспехов заложили и потеряли.

В краковском посполитом рушении был в то время всем известный землевладелец, некий Сропский, смеяться над которым уже вошло в обычай. Он вовсе был не глупцом, а простачком и болтуном, который то, что имел на сердце, сажал на язык. Сропский ни на что не обращал внимания и говорил своё. Кто-то прозвал его проповедником. Вызванный, он говорил, болтал, возбуждался, всех громил и поносил, и давал над собой смеяться.

Выше среднего роста, сухой, с длинной шеей, конусообразной головой, длинными усами, одетый очень серо, с сабелькой у пояса, в потёртой шапке, он имел привычку жестикулировать левой рукой, точно сам о том не зная, а глазами с той же стороны помаргивать — поэтому выглядел как шут, но шутом от этого не был.

Он слишком много говорил, а его честное слово лилось из сердца.

Этот Сропский с того времени, как прибыл во Львов, когда там огляделся и не нашёл чем заняться, ходил по рынку, по улицам, по лагерям, где только собирались люди, и предсказывал ужасные вещи.

— Вы идёте на бойню, — воскликнул он, — нога ваша отсюда не выйдет. Бог накажет и отомстит за безнравственность, какая тут у вас. Собираетесь воевать с турками, а сами хуже них, потому что те некрещённые, Христа не знают, и если погрязли в грехах, меньше виноваты, ибо слепы; а вы, надев беленькую одежду, в ней в грязь лезете. Это не войско, а стадо, предназначенное на убой! — повторял он.

Я не один раз, а раз десять слышал эти проповеди Сропского и не видел человека, который бы над ними смеялся, кроме одного доктора Мацея из Мехова, который мне тогда сказал:

— Это человек pauci sensus, но то, что он говорит, здоровая правда.

Дошло и до короля, что Сропский отнимает у войска храбрость, поэтому ему через обозных запретили говорить публично, на что он совсем не обращал внимания.

Мы уже выбрали день, когда должны были выступить, очень припозднившись. Некоторые отряды без особой радости первыми начали выходить из этой львовской Капуи не к Каменцу и Килии, а к Сочаве.

Свои повозки, коней и людей я так приготовил, чтобы они могли справиться с самыми плохими дорогами и случайностями. Набрал запасных колёс, топориков, шестов, запас которых я ещё увеличил во Львове.

Отъезд был назначен на утро четверга, после святой мессы, когда в среду вечером войдя в конюшню, чтобы убедиться, что моя челядь не убежала в город, в те бани и шинки, неосторожно приблизившись к королевской лошади по кличке Жмия, которая была так плоха, что бросалась кусаться, она так сильно лягнула меня в ногу и повалила. Я хотел сразу подняться, но раненая нога висела, кости в ней были сломаны.

Челядь отнесла меня, лежащего на попоне, в нижнюю комнату замка, сразу пришёл Мацей из Мехова и только подтвердил то, что я уже хорошо чувствовал. Животное сломало мне ногу.

Я всегда ко всему был готов, ни о ноге, ни о жизни особенно не тревожился, а волновался за королевскую службу. Я сразу просил, чтобы дали знать обо мне королю, потому что нужно было обдумать замену.

Ольбрахт сам тут же пришёл.

— Нужно тебе было, — воскликнул он, — в потёмках идти в конюшню, так же как Бобрку тогда в молнию, чтобы у меня на этот поход не было одного достойного слуги. Кого же мне выбрать на твоё место?

Я посоветовал Самка Червяка, что король молча принял.

Таким образом, когда я уже собирался выезжать, должен был слечь, и хотя, собрав мне ногу и перевязав, доктор заверил, что она может и должна срастись, я был не уверен, что выживу.

Меня бросило в страшную горячку, так что я потерял сознание, а когда пришёл в себя, в замке было пусто. Все ушли. В городе также остался только мусор и крошки. Тогда сперва я послал за ксендзем, чтобы на всякий случай помирил меня с Богом и успокоил совесть, потом дал знать матери.

С ногой, которая не двигалась, если бы даже меня на руках несли, до Кракова я живым бы не добрался.

Незнакомец в городе, я имел только двух опекунов: доктор Сташек из Мосциск, которому меня Меховита поручил, и монах, отец Карл, который почти каждый день заходил меня утешить.

Нижняя комната в замке, хоть несколько холодная, не была совсем неудобной, а мою лежанку расположили недалеко от большого камина, в котором день и ночь горели колоды для тепла и света.

Для услуг у меня был мой краковский слуга Зиарнек, неплохой парень, хотя не в меру своенравный.

После этих последних недель, проведённых в шуме и пекле, теперь эта тишина казалась мне почти могильной. Из Кракова я так скоро ничего не ожидал, и не хотел этого.

Теперь в этом одиночестве я думал о том, что там делалось с войском, королём и нашими панами, которых так много его сопровождало.

Куда достигала людская память, никогда ещё такое огромное войско не собиралось ни при Казимире, ни при Ягайлле, когда воевали с крестоносцами.

Рыцарства насчитывалось до ста тысяч, обозных слуг и всякой черни по меньшей мере четыреста тысяч, повозок, наверное, двадцать.

Гнали целые стада скота, но уже, по-видимому, их быстро начало не хватать. О походе во Львов говорили мало, а знали только то, что все пошли на Сочаву и хотели выгнать из него Степанка.

Никто не сулил ничего хорошего этой великой силе, было как бы предчувствие какого-то несчастья.

Впрочем, мой доктор и ксендз иногда приносили мне из города такие противоречивые и иллюзорные новости, что я предочитал их не слушать.

После первой перенесённой страшной боли и горячки я уже начинал несколько приходить в себя, когда одного дня дверь отворяется настежь, смотрю и глазам не верю. Входит моя мать с вуалью на лице, а под руку поддерживающая её Кинга.

Сначала из моих глаз заструились слёзы, потому что я никогда не мог надеяться и представить, что старушка ради меня, бедолаги, захочет пуститься в дорогу. Я упал бы ей в ноги, но лежал прикованный к своей лежанке.

Сперва она мне объявила, что хочет хоть бы на носилках приказать принести меня за собой в Краков, но доктор не мог на это согласиться. Поэтому остановились на том, что они с Кингой, подкупив бурграфа, со своим маленьким двором поселилась в замке, чтобы за мной присматривать.

Я никогда не привыкал ни к каким изнеженностям, всегда предоставленный самому себе, поэтому теперь этот уход за мной был раем и велел благославить увечье.

Мать, из-за возраста и больных рук сама ничего делать не в состоянии, прислуживалась Кингой, которая будто с добротой преданного ребёнка ухаживала за мной. Поэтому и еда, и напиток, и постель теперь поменялись на лучшие, и мне всего было вдоволь.

Эта грустная, тёмная комната в замке так для меня тогда озарилась, что прекрасней неё я, казалось, не видел никогда в жизни.

Стыдно признаться, что этим светом, который мне её так озарил, была красивая Кинга, которая там полдня крутилась, бегала, щебетала, наполняя её какой-то жизнью, которую приносила с собой.

Я привязался к ней, как к ребёнку, потому что мне и в голову не пришло полюбить на старость иначе. По крайней мере я так себе объяснял мою слабость к ней.

Моя мать смотрела на это, радуясь, что принесла мне с собой утешение и развлечение.

Моя нога также, благодаря достойному доктору, постоянному уходу и тому, может, спокойствию и душевной радости, начала дивно срастаться и заживать. Уже не было сомнения, что при милости Божьей смогу ходить без палки, разве что немного хромая, или даже совсем не хромая.

Инвалидности и немощи я боялся равно как смерти, потому что быть обречённым на то, чтобы своими силами и без помощи людей было невозможно двигаться и ничего делать, — страшнейшая доля для человека.

Когда для меня по милости матери так довольно живо летело время, спустя некоторое время начали приходить разные новости от наших войск, но из них не много можно было узнать.

Приходили бродяги, которые отбились от своих отрядов из-за болезни или разгула, изгнанные слуги — можно сказать, все лагерные отбросы. Те фантазировали, чтобы очистить себя, и никто им не верил. Потом начали прибывать гонцы, рассказывая по-разному. Сначала — что выклянченное литовское подкрепление, едва соединившись с войском короля, сразу от него отстало. Крестоносцы также подвели… Мазуров как будто и не было.

В целом кто бы оттуда не прибыл, ничего хорошего не приносил. Каждый приезжал мрачный, с пожелтевшим лицом, молча, так что трудно от них было что-либо добиться, тревожились и грустили. Ничего счастливого из похода не предсказывали.

Дальше те, кто добрался до Львова, рассказывали, что король болел и не всегда мог сесть на коня, а иногда его подвозили в телеге. Он порывался вскочить на коня, но снова, ослабев, снимал доспехи.

Пришла новость, что осаждали Сочаву, но город хорошо защищался, а окрестный люд был против нападения, которое уничтожило его родину; он так остервенел, что никто от группы не смел на шаг отойти, потому что в зарослях и оврагах устраивали засады и убивали.

У всех пропала охота, начинала ощущаться нехватка провизии, а тут зима, наступали суровые ветры и слякоть.

Во Львове те, которые благоприятствовали королю, уже об одном просили Господа Бога: чтобы он ушёл целым и невридимым из этого предприятия, от которого его все тогда отговаривали, и вывел войско из этого края, завоевать который было не так легко, как ожидал.

Валашский вместо того, чтобы идти с нами на турка, был с ним заодно и даже получал от него подкрепления.

Наконец один из королевских писарей привез утешительную новость, что при посредничестве венгров со Степанком заключили мир и союз, после чего намеревались сразу прямиком через Буковинские леса отправиться назад к дому.

Все этому очень обрадовались и вздохнули легче. Нам приказали вскоре ожидать короля во Львове, потому что он возвращался больной и в течение длительного времени хотел там отдохнуть.

Поэтому пришёл ко мне бурграф Трецьяк, добрый человек, очень мне приятный, чтобы посоветоваться, что следовало делать в предвидение королевского возвращения. Он меня не выгонял, потому что как панский слуга я имел право остаться в замке, но дело было в матери, для людей и лошадей которой были нужны несколько комнат, конюшен и каретных сараев.

Я не хотел, чтобы Кинга тут оставалась до прибытия короля и двора, и не желал расстаться с матерью, поэтому сам предложил снять в городе какой-нибудь домик, куда бы и меня на руках или в кровати перенесли.

Матери это больше понравилось, чем жить на милости бургафа в замке, всегда не как у себя, а как гость. Таким образом, немедля сняли у Журовичей дом с садом и конюшнями, правда, деревянный, безвкусный, но тёплый и просторный. На одной стороне три большие комнаты с альковом, с другой столько же для челяди и кухня. А так как возвращения короля можно было ожидать со дня на день и мы не хотели, чтобы он застал нас там, как только комнаты подмели и обогрели, мать сразу же первая переехала. Меня прямо так, как лежал, покрыв голову бондажами из шкур, понесли шестеро нанятых верзил, так что, кроме небольшого холода, я практически не почувствовал этого переезда.

Мама заранее мне присмотрела лучшую комнату в доме, так что, оказавшись там, мне стало радостнее, когда увидел больше Божьего света и что-то более весёлое, чем в стенах замка. Тут же была и каморка для слуг, и всякие удобства, а если бы я мог встать и ходить, было достаточно места, чтобы свободно двигаться.

Это был первый день после того, как я получил травму, когда мог смеяться, шутить и показывать хорошее настроение… а так как надежда на возвращение короля и всех наших оживляла нас, мы все были в хорошем настроении.

Увы, это продолжалось очень недолго и пришло словно для того только, чтобы после этого ясного дня наш траур казался чернее. Я говорил уже о Сропском, этом пророке, над которым все смеялись. Этот Сропский, несмотря на то, что ожидал худшего, когда войско двинулось, пошёл с ним вместе. Я помню, что ему тогда говорили, издеваясь:

— Если ты пророк, Сропский, а Господь Бог с тобой в таком соглашении, что сначала тебе объявляет свои приговоры, и ты знаешь, что мы идём на погибель… ну, тогда возвращайся домой!

— А стоит ли? — отвечал он тогда. — Нет! Куда все идут, туда должен идти тот, кто держится со своими, хотя бы в пропасть, потому что отставать от братьев не годится, но наш закон — умереть с ними. Я знаю, что нас там ждёт погибель. Кто вынесет целой голову, только Богу известно; я там, может, свою сложу, но понести её должен.

Итак, Сропский пошёл с другими, взяв с собой только поясок св. Франциска и освящённые чётки.

На часах было, возможно, десять часов утра, за два часа до полудня, лежу один в моей комнате, окуренной свежей смолой, зимнее солнце светит радостно, воробьи точно к весне чирикают, в моей душе было как-то непередаваемо блаженно. Затем я слышу шаги, скорее какие-то шлепки и приглушённые стоны. По шагам я узнал, что это не мог быть никто из домашних.

В сенях кто-то остановился и, слышу, как слепой, водит по двери в поисках щеколды. Я слегка приподнялся на локте. Дверь медленно отворяется и появляется фигура — непонятно, то ли нищий, то ли бродяга, разбойник или призрак.

Я столько людей видел в разных краях и приключениях, что, казалось, никто меня не удивит и новым не будет. Начиная от прокажённых, хромых и паралитиков под костёлами в Италии вплоть до нашей бедноты в лесах и деревнях, я видел всевозможное человеческое уродство и недолю.

Но такого человека, какой стоял перед моими глазами теперь, я никогда не видел, не мог допустить, что он когда-нибудь мне явится.

Трупное, жёлтое, высохшее лицо с как бы бессознательно вытаращенными глазами, над ним ужасно взъерошенные волосы, через лоб окровавленный платок с почерневшей, засохшей и грязной кровью. Открытая шея была покрыта синиками и пятнами, тело наполовину прикрытое какой-то одеждой, перевязанное тряпками, лохмотьями, верёвками, на ногах тряпки, порванная обувь, кусочки коры, открытые раны, корки грязи.

В одной руке была огромная палка, точно недавно отломленная, на которой ещё торчали веточки.

Всё это ничто по сравнению с лицом и физиономией, наполовину безумной, как бессознательной и дышащей горячкой.

Я смотрю, потеряв дар речи, смотрю — мне, наконец, кажется, что он напоминает Сропского, но я был не уверен. Он? Не он… Он с ума сошел, спятил!

Я его испугался. Что если это яростный безумец, а я безоружен. Но вижу, он вошёл, не закрыл за собой дверь, а посреди комнаты остановился, рот его открылся, глаза смотрят не на меня, а на стену, и из горла начинает доноситься хриплый голос, будто вода просачивается через узкое отверстие. Затем он выпалил, неразборчиво пробурчав:

— Бог отомстил за грехи их… и было великое побоище, ужасная бойня… пали виновные и невинные. Мои глаза смотрели на это, и ещё кровь стоит в них… всё вижу в крови, слышу крики и стоны умирающих. Нет польского рыцарства… валашские холопы раздавили их и перебили. Не будет дома без траура… не будет рода без могилы… Тысячи вдов и сирот.

Он заломил руки и горько, с такой болью заплакал, что, хотя считал его помешанным, сердце моё сжалось.

— Сропский! — крикнул я. — Опомнись! Что с тобой? Перекрестись!

И я позвал слугу. Услышав крик, моя мать прибежала с Кингой, но он, всхлипывая, даже не заметил их появления. Женщины так же как и я, приняли его за безумца, испугались, и Кинга побежала за слугами.

Тем временем Сропский, всплакнув, вытер медленно слёзы и повернулся ко мне.

— Бог тебя спас, — сказал он, — не только жизнь спас, но благословил тем, у тебя перед глазами не было зрелища этого дня и носить его на сердце до смерти не будешь, как я. Ах! Кто видел этот день мести, тот и на одну минуту до смерти свободен от неё не будет. Эта кровавая картина запечатлелась тем, кто в не положил своих костей в Буковинском лесу, и пойдёт с ними, и оставит знак на их груди, на лице, на ушах, на устах, на глазах, чтобы каялись до смерти.

Мы слушали его ещё как безумного, не понимая, но меня задело, что он упомянул Буковинский лес. Моё сердце в груди заколотилось.

Потом я слышу шум, шаги и на пороге появляется замковый бурграф Трецьяк. Когда я его увидел, бледного, смущённого, его мужественное лицо, искревлённое почти по-женски слёзной болью, только тогда почувствовал, что с нами случилась какая-то катастрофа, которая и у Скорпского отняла рассудок.

Трецьяк вбежал и заломил руки.

— Вы уже знаете о нашей погибели? — крикнул он.

— Ничего не знаю, — воскликнул я. — Что случилось?

— Наши рыцари, цвет нашего войска, надежды семей… то, что было у нас самое лучшее, дорогое, напрасно погибло в холопской засаде жертвой разбойников. Весь подрубленный лес свалили на наше войско, чтобы его потом убивать, когда оно безоружное и испуганное, вешать за волосы и резать.

И Трецьяк закрыл глаза, затем Сропский начал замогильным голосом:

— Нет слов в языке, чтобы описать наше поражение, которое века будут помнить. Я оттуда иду, не живой, а призрак, потому что сто раз там должен был пасть.

— Трецьяк, милый брат, — прервал я, — рассказывайте, рассказывайте так, чтобы мы знали, что должны оплакивать. Где король? Остался ли жив? Что стало с Сигизмундом? Кто напал? Ведь с Валашским заключили мир.

Когда я это говорил, Скропский, которому изменили силы, закачался и рухнул под стену, как бревно. Палка выпала из его рук, он простонал, склонил голову и, задыхаясь, остался на полу.

Трецьяк немного остыл.

— Сегодня, — сказал он, — ни один, а с десяток оборванных и покалеченных прибежало. Самые плохие уцелели, сбежав, лучшие — погибли. За сто лет Польша за это не выстрадает. Все говорят, что сам Степанек королю не советовал возвращаться в Буковинский лес. Король был и есть болен, его везли на повозке, Сигизмунд командовал. Но, заключив мир, наши, утомлённые осадой, радостные, что возвращаются домой, распустились и шли свободно, так что у половины даже доспехи были в телегах.

Никто ничего не боялся, когда вошли в эту проклятую Буковину. Там эти холопы, которых наши солдаты донимали нападением, ища лёгкой мести, устроили засаду. Подпилили деревья, огромные засеки перегораживали дорогу. Валашцы со всех сторон напали на наших с ужасной яростью. Король сразу сел на коня, Сигизмунд собрал людей, началась страшная битва — но сколько полегло наших и как… этого никто не сосчитает. Только когда придут сюда уцелевшие, мы посчитаем, кого не стало… кто там без греха повис на ветке или был растерзан убийцами. Я слышал, с того дня аж до самого Прута не оставили войско в покое. Больной король должен был на коня сесть и закрывать собой обоз. Лес и поля вокруг были в огне, чтобы блокировать дорогу, так, что от пламени и дыма задыхались кони и люди. Под Чарновицами наши должны были сражаться с этим сбродом за переправу.

И если бы не Сигизмунд и королевские полки, великополяне бы рассеялись, сбежали и пали жертвой, Ольбрахт с трудом смог их сдержать тем, что сам постоянно показывался, потому что на него наговорили, что их там бросит и сбежит. Нет нашего войска! Нет рыцарей!

И Трецьяк заплакал, а лежащий под стеной Сропский зарычал диким голосом:

— Dies irae, dies illa! Был день гнева Божьего, а чьи глаза не видели его, чьи уши не слышали стонов умирающих… тот пусть молчит о том судном дне. Цвет наш скосила коса этих подлых холопов, благородной кровью убийцы полили свои поля. На костёр повели нас…

Мы все так взволнованно и испуганно слушали, что невозможно рассказать, что с нами делалось. Женщины плакали, теряя рассудок… я как бор проливал слёзы, потому что, кроме них, тут уже ничего не оставалось. Что же наш гнев мог против Божьего?

Честный Трецьяк сразу занялся Сропским, которого надо было перевязать, одеть, положить… но в нём уже оставалось столько жизни, что, исповедавшись и до конца сетуя и крича, на следующий вечер он скончался.

Что потом делалось во всём городе, когда почти каждый час кто-нибудь прибегал и привозил новые подробности о буковинском поражении… какой был всеобщий плач по стране и нарекания на Ольбрахта, описать невозможно.

Сказать правду, король, хоть сильно больной, сражался храбро, не покинул своих; сел на коня, ни на минуту не утратил ни отваги, ни хладнокровия, но всё это приходило слишком поздно.

Страшного поражения ничто не могло возместить. Все эти великие военные замыслы вместе с нашим рыцарством были погребены в Буковинской пуще.

Поэтому те, которых это больше всего мучило, потому что потеряли отцов, братьев, мужей, теперь не раз вспоминали советы Каллимаха умерить шляхту, и громко говорили, что король специально выдал её на бойню в Буковине, чтобы от неё избавиться. Отсюда ещё больше ненависть к Ольбрахту, которого и до этого не любили.

Ещё перед возвращением короля, явная благодать Божья, моя нога так хорошо сраслась, что сначала я начал с палкой прохаживаться по комнате. Как только я смог ходить, мать очень начала настаивать, чтобы я, хоть медленно, в карете возвращался с ней в Краков. Правда, что пребывание во Львове вовсе не обещало быть приятным, потому что эти наши несчастные уцелевшие, если не постоянно, то иногда гостили и приносили с собой боль, нарекания и проклятия.

Из деревень же, из разных земель, из тех семей, что шли с королём на войну, когда не могли дождаться возвращающихся, а слышали о разгроме, прибежали искать своих. Только там найдя могильную весть, они наполнили город жалобой.

В костёлах, на улицах были слышны только плач и стоны. Сердце разрывалось. Женщины в отчаянии публично проклинали короля.

Ольбрахт прибыл в замок, но такой больной, что его должны были потихоньку везти на обложенной и крытой телеге, а там посылать за докторами и спасать.

Хоть я с палкой и не очень хорошо ходил, мне так стало жаль моего господина после этого поражения, что я не имел покоя, пока не отпросился у матери, чтобы разрешила мне пойти в замок попрощаться с ним и утешить его. Я должен был ехать в карете. Прибыв в замок и встретив на пороге придворных и урядников в неплохом настроении и спокойном расположении духа, я опешил и усомнился в том, что до сих пор собственными ушами слышал от свидетелей о поражении, потому что ожидал найти всех в слезах и терзании.

Короля я застал в одной рубашке и тулупе, на неё надетом, медленным шагом прохаживающимся по комнате, из которой до меня к порогу дошёл смех. Он разговаривал со своими урядниками, шутя, как раньше. По правде говоря, на лице видны были болезнь и худоба, но заботы на нём я напрасно искал.

Увидев меня, входящего с палкой, он встал, поглядел и сказал:

— Что ты? Тоже бывал на Буковине?

Я улыбнулся. Громко вздохнул.

— Ужасное поражение…

— Война, — сказал он, — там не было ничего ужаснее того, что обычно случается на войнах. Зачем же они беспорядочно деморализовались, а передней стражей и информацией пренебрегали?

Я начал говорить соболезнования, Ольбрахт прервал меня:

— Теперь преувеличивают, чтобы могли жаловаться и ругать за свою вину других.

Он махнул рукой.

— А ты? — добавил он. — Скоро ли сможешь бросить эти палки?

— Я надеюсь, милостивмый пане, что долго носить их не буду.

— Ты мне понадобишься, — сказал он, — отдыхай, пока можно. Я тоже неудачно захворал, а, попав к докторам в руки, нелегко из них выбраться. Я вынужден во Львове скучать, потому что красивых мещанок тут нет, а те, что есть, дикие.

Я никогда не ожидал, что после этого поражения король мог думать о чём-то другом, не о нём, мести и заживлении ран. Между тем он не давал ни говорить об этом, ни вспоминать, и к нему уже полностью возвращалось его легкомыслие, как раньше.

Воспоминание о Буковине наводило на него скуку и выводило из себя; над некоторыми чересчур сердобольными он прямо смеялся.

Беседа со мной сразу приняла такой оборот, что я вместо утешения вынужден был с грустью замолчать и как можно быстрей попрощаться. В душе мне было за него стыдно, хоть это легкомыслие объяснял себе не иначе как притворством, чтобы им скрыть боль, какую испытывал. Но он так хорошо умел её скрыть, что она была совершенно незаметна.

Служба и двор, видя это расположение государя, подстраивались под него, не смея показать свои чувства и мысли.

Правда то, что король приходивших с просьбами и семьи погибших очень много и щедро обеспечивал, но к себе не допускал и жалобы слушал неохотно.

Даже передо мной, когда я что-то намекнул об одном нашем погибшем, у него вырвалось:

— Зачем понапрасно оживлять и лелеять то, что безвозвратно ушло? Только для мучения. Можно помочь… хорошо, а что погибло, должно быть предано забвению.

И он закончил, смеясь:

— Лена в Краков вырвалась! Но за этой уже нечего следить… она постарела и увяла. Пусть бы на ней какой купец женился, приданое бы получила. Мне теперь нужны помоложе.

Вернувшись к матери, когда она начала меня расспрашивать, мне было так стыдно поведать всю правду, что я сказал только о его болезни и о том, что выстрадал. Поэтому, не откладывая, как только позволила дорога, и доктор, осмотрев ногу, против путешествия ничего не имел, мы очень медленно поехали в Краков, где нас опередила часть двора матери.

Дело было уже к весне. Как во Львове, так и в столице, царила великая и общая скорбь. Мы все чувствовали, что то, что прошло и так тяжело на нас упало, было не концом, а началом того, что нас ждало.

Степанек Валашский, турки, татары, Литва, Русь, теперь не могли оставить в покое, видя нашу слабость. Александр отстронился, или его оттащили литвины, Владислав Чешский неохотно обещал нам свою откладываемую помощь; как же не воспользоваться? Не обескураженный король, как тогда, так и теперь готовился к большой войне с турками.

Из Праги и Буды приезжали к нам посланцы, а королевские ехали к Владиславу, обещали эффективный союз, тем временем Степанек нападал и грабил Покуцы и Русь. Всё это наш государь так легко переносил, будто был очень уверен в успешном окончании.

Довольно удачно доехав до Кракова, поскольку нога ещё беспокоила, а на подкоморскую службу нечего было спешить, мы с матерью не разделились. Я остался у неё дома и, могу сказать, что это время было самым счастливым в моей жизни.

Король наконец вернулся, но так как меня не позвали в замок, я остался под золотым колоколом. Я немного обленился, а от матери и достойной Кинги уже отстать не хотел.

Между тем, как только Ольбрахт выздоровел и почувствовал в себе силу, начал ту жизнь, к которой привык. Мало ему было того, что каждые несколько дней у кардинала-брата он устраивал пиры, весёлые застолья и пьянки, с которых чаще всего возвращался только под утро. С небольшим числом своих придворных он устраивал по ночам экспедиции в город, в такие дома, в которых, помилуй, Господи, не только нога короля не должна стоять, но и его челяди.

Мне говорили об этом, да и сам я не единожды слышал голоса на рынке, в которых различал хорошо знакомый мне смех короля. Те, кто когда-то навязывал ему Кингу и восхвалял её красоту, должно быть, снова, из-за злобы ко мне, побудили его обратиться к ней. До меня дошла информация, что королевские посланцы пару раз приставали к ней, когда она тут же неподалёку шла в костёл Девы Марии. Старая женщина, которая пыталась её обхаживать, обещая великие сокровища, если даст себя отвести, проскользнула в дом.

Ей открыто говорили о короле.

От стыда она никому не смела жаловаться, только позже всё откылось.

Дряхлый, немощный Слизиак видел больше меня, мне об этом ничего не говорили.

Эта весенняя ночь, которая снова была переломной в моей судьбе, будет для меня памятной, покуда навсегда не закрою глаза.

Мы вечером все спокойно разошлись спать. Мать с Кингой — на верх, а я — вниз. Девушка занимала комнатку в углу, выходящем на улицу. Возможно, была полночь или больше, когда от первого гоубокого сна я был разбужен глухим шелестом, а потом звуком голосов, которого я не мог себе объяснить. Меня охватил какой-то страх и я вскочил на ноги, а так как никогда не спал, не положив рядом сабли, сразу её схватил.

Одно окно, оснащённое частой решёткой, не имело ставен, поэтому я мог в него выглянуть; я заметил там группу двигающихся людей под самым углом, где спала Кинга.

Мне казалось, что вижу и приставленную лестницу, и людей, что по ней взбирались. В доме было тихо. В первую минуту я подумал о грабителях, но тут же послышался приглушённый выкрик и вдруг оборвался, словно рот, который его издал, закрыли силой.

Я сам не знаю, как тогда выбежал из дома на улицу, бросился с поднятой саблей на эту группу, которая не ожидала нападения, и оказался лицом к лицу с человеком, который держал в руках бессознательную Кингу с завязанным платком ртом. Я поднял вверх саблю и полоснул ею его по голове.

Послышался крик… противник бросил схваченную девушку, которую я подхватил. Произошло сильное замешательство… и все разбежались.

Однако у меня было время и по голосу, и по одежде узнать Ольбрахта.

Его кровь обрызглала девушку и меня; значит, он был ранен.

Но прежде всего я должен был спасать Кингу; положив её на плечо, я внёс её в дом, где уже испуганные девки, мать, слуги, все были на ногах.

Зажгли свет, мы привели в себя перепуганную девушку, которая хваталась ещё за меня, точно боялась, как бы её снова не похитил нападающий. Я едва имел время шепнуть ей, чтобы она его имени не разглашала.

Его никто не узнал, даже моя мать.

Что до меня, хотя я чувствовал себя невиноватым, а, полоснув Ольбрахта, не знал, кого ударил, все равно в его глазах и глазах людей я совершил преступление, которое безнаказанным остаться не могло. Громкого суда для меня он не мог созвать, но бросить в темницу как слугу король был вправе, и живая душа за меня бы не заступилась.

Мне ничего другого не оставалось, как бежать.

Когда мы положили Кингу в другой комнате и успокоили, я дал матери знак, чтобы шла за мной.

— Матушка, — сказал я, — суды и дела Божьи неисповедимы. Я не сделал ничего плохого, спасая бедную Кингу, а как преступник должен бежать.

— Ты? Почему? — закричала мать.

— Ты знаешь, кого я ранил? — спросил я. — А рана может быть тяжёлой, потому что ударил изо всех сил.

Мать стояла молча.

— Короля, — сказал я ей.

Она закрыла глаза.

— Возможно ли?

— Как видишь меня. Пока в замке не опомнились и не схватили меня, есть время, я должен сесть на коня и, как только откроют ворота, бежать!

— Куда? Боже мой!

— Не куда-нибудь, только в Литву, на двор Александра, — отвечал я.

Я не был у него в такой милости, как Цёлек и другие, но то правда, что он всегда был со мной благожелательным и добрым. Помню даже, что пару раз он мне повторил, в нескольких словах, как обычно это делал: «Если тебе там будет плохо, приходи ко мне!»

Мать пришла в ужас от этой мысли о побеге. У неё была другая идея. Она хотела, чтобы я сразу шёл к кардиналу, искренне и открыто всё ему рассказал и просил о заступничестве. Но я знал Фридриха, он никогда бы не выступил против брата и слишком гордился королевской кровью, чтобы смог простить её оскорбление, хоть невольное.

Я не знаю, почему мать, боясь Литвы и такого далёкого расстояния, потом мне советовала бежать к Сигизмунду в Силезию, но там у меня приятелей не было, а князя я знал мало. Наконец она подумала, что если бы я с утра пошёл к королеве-матери, упал ей в ноги, она бы, может, добилась от Ольбрахта, чтобы не мстил мне.

Но идти к королеве-матере нечего было и думать. Уж кто-кто, а она это покушение на сына, потомка великих королей и императоров, простить бы не могла. Лучшая из матерей, достойная и умная женщина так гордилась своей кровью, что почитала её почти сверхчеловеческой. Она бы мне только от всего сердца посоветовала то, что я сам чувствовал неизбежным, — побег.

Бежать же легче и безопасней мне было в Литву.

Наконец мать сама в этом убедилась и, вместо того, чтобы меня удерживать, беспокойная, пожелала, чтобы я как можно скорее выбрался из города.

Остановились на том, что я должен бежать прямиком в Вильно, к Александру. Но и Кингу я так оставить не мог и бросить мать. Уже рассвело, когда, условившись насчёт дороги и о том, чтобы мать вместе с Кингой на следующий день с как можно большим кортежем отправилась за мной, я выехал, заслонив лицо капюшоном, за Флорианские ворота.

Когда потом я оглянулся на этот мой красивый город, облитый тёплым утренним светом, будто бы ещё спящий среди цветущих садов и зелёных деревьев, из моих глаз хлынули слёзы. Я думал, никогда его больше не увижу и не услышу этих его разнообразных голосов.

И как раз, словно на прощание, непередаваемой сладостью звучали утренние колокола и весёлые голоса пробуждающихся на работу людей.

Мой поспешный побег, который мог показаться трусостью, всё-таки оказался необходимостью. Позже я узнал, что в этот же день три раза приходили за мной из замка, вызывая к королю. Те, кто были с Ольбрахтом, советовали, чтобы, когда я прибуду, не пускать меня на крыльцо и бросить в башню. И это бы осуществили, и один Бог знает, выбрался бы я оттуда живым.

Королевское приключение не могло остаться в тайне, потому что ночью сразу позвали доктора Мацея из Мнихова, чтобы осмотрел рану, которая, как оказалось, была глубокой, а оттого, что у Ольбрахта была испорчена кровь и от неё на лице проказа, она долго не хотела заживать.

Никто не вдавался в то, каким образом короля угораздило её получить и что сам за нею шёл, а всех возмущало то, каким надо быть наглецом, чтобы посметь броситься с мечом на помазанника.

Я, наверное, не посмел бы поднять на него руку, но кто же мог распознать короля в ночном разбойнике. Покинув Краков, хоть всю дорогу ощущал сильную боль в ноге и нарывы, я скакал, не останавливаясь, несколько миль, больше обращая внимания на коня, чем на себя. Кляча была невзрачная, но удивительно выносливая, из тех наших неоценимых коней, что, когда корма нет, готовы есть гнилую крышу, и лишь бы вода была, будет держаться и сил не потеряет. Я солил коню корм и кормил почти с руки, хлеб ему в воде размягчал, чтобы он хорошо подкрепился.

Так целых два дня с короткими ночлегами я почти безпрерывно скакал, прямо до поселения, в котором мы хотели встретиться с матерью.

Только там я лёг, почувствовал себя таким разбитым и слабым, что, думал, не встану. Целый день я ждал напрасно прибытия матери и уже начинал подумывать, не разминулись ли мы, когда на третий день показалась знакомая карета и свита, её сопровождающая. У меня снова было столько сил, что вышел навстречу поздороваться и ноги ей поцеловать.

Я спросил, не отправили ли за мной погоню, но мать меня заверила, что о преследовании речи не было. Она приказала спросить об этом в замке.

Только все мои вещи, доспехи и всё моё имущество, которое было в Вавеле, придворные сразу расхватали, уверенные в том, что я никогда не вернусь и не напомню о себе.

Таким образом, во Имя Божье мы ехали в Вильно. Там, как раньше, мать не могла уже заехать в дом Госталди, потому что мы знали, что его занимал гетман Белый. Я поехал вперёд, чтобы найти какой-нибудь дом, с чем теперь в Вильно было трудно, потому что с того времени, как Александра объявили великим князем, прежде пустой город наполнился гостями, войском, господами, прибывшими с далёких сторон.

Вильно было нельзя узнать, во-первых, из-за двора Александра, который занимал не только замок, окрестные дома, но много гостиниц в городе, потом из-за недавно построенных домов литовских панов, окружающих великого князя.

Там скоро узнали его доброту, смирение и то некое равнодушие, с которым он ради мира позволял командовать собой тем, кто его окружал. Самые смелые, самые наглые и умеющие понравится этим пользовались.

Именно в это время после недавно заключённого брака с княжной Еленой, дочкой великого князя Московского, радовались тому, что с Русью могли заключить мир, а кто знает, не были ли в Литве и такие, которые вместе с нею и Валахией устраивали тайный заговор против Польши!

Прискакав в то время в Вильну, я чувствовал себя совсем чужим, так разительно с тех пор, как я её видел, она изменилась. Люди, улицы, дома, обычаи… и хотя на самом дворе около князя чувствовалось и видно было, что Александр воспитывался в Польше, это почти стирали обычай, речь и костюм русские.

Рядом с князем, помимо фаворита Цёлка и нескольких писарей-поляков, нашей молодёжи на дворе было достаточно, но при княгини её женская служба, духовенство, вся челядь были московские.

Приехав туда, в первые дни я не мог разобраться, не мог понять, что происходит; нужно было более длительное время, чтобы понять язык и познакомиться с людьми. К счастью для моей матери, я узнал, что Станислав Гастольд, староста Жмудский, как раз был при князе, а имел там свой дом, в котором редко жил.

Итак, я пошёл к нему с поклоном, потому что это был большой пан и не только могущественный, но не последнего значения. К нему было трудно попасть. Наконец, когда меня пропустили и я поклонился до колен, рассказал, что я слуга Навойовой, которая должна была на некоторое время приютиться в Вильне, и просил об опеке и в первую очередь, чтобы назначил постоялый двор, где бы мы могли отдохнуть.

Староста Жмудский, по-видимому, матери моей отродясь не видел, но хорошо знал её судьбу. Он оказался довольно любезен.

— Что я имею, тем поделюсь, — сказал он, — но для начала много утешения от меня не будет. Прикажу очистить для неё половину моего дома, а когда через десяток дней я уеду в Шавелы, могу отдать вам весь.

Двор старосты должен был сразу выехать и жить в лагере под открытым небом, а я привёл мать под эту безопасную крышу.

У меня были намерения искать если не службы у князя, то его покровительства, и попасть к нему, но я сразу заметил, что, не попробовав почвы под ногами, ничего не сделаю, или хуже, чем ничего, когда сделаю ложный шаг.

Поэтому я должен был начать с того, чтобы всё узнать, послушать и среди поляков, которые там были, завязать новые знакомства, старые возобновить. Хотя я знал некогда Цёлка, который в то время стоял высоко, не хотел к нему прибегать; я предпочитал молодого Ласки, потому что тот был более доступен и не с такой вышины смотрел на других.

Но Цёлек заслонился этой гордостью, как щитом, чтобы не прозывали его сыном башмачника, а Ласки такого был рода, что никто его не смел упрекать в лишь бы каком происхождении.

Итак, выбрав день и узнав, когда застану Ласки в его замковой комнате, я постучал к нему.

Был он тогда уже преждевременно, можно сказать, и добровольно старый, хотя своим возрастом не прошёл и половины человеческой жизни, с лицом суровым и серьёзным, телосложением сильный и рослый, неразговорчивый, но опытного ума и рассудительного слова. Его все уважали, хотя не все любили, может, потому что храбро становился на пути нечестивцев.

Он нужен был князю, Цёлек терпел, но боялся, а так как чувствовал в нём род, которого сам не имел, за это его, может, ненавидел.

Я уже знал от людей, что на дворе, который делился на лагеря и вёл между собой тихую войну, Ласки совершенно не вмешивался в эти тайные заговоры и союзы.

Я нашёл его, как раньше моего покойного благодетеля, окружённого книгами при пюпитре, с пером в руке. Хотя он видел меня издалека, но узнать и вспомнить не мог.

Поцеловав его руку, я начал с того, что в силу некоторых обстоятельств, которых не могу раскрыть, но не умаляющих моей чести, я вынужден был сбежать из Кракова и бросить службу у Ольбрахта. Эта была плохая рекомендация, я сам это чувствовал, а Ласки смерил меня испытующим взором и сначала очень холодно сбыл. Он мне открыто показал, что не доверяет мне. Поэтому, поручив ему хранить тайну, я был вынужден как на исповеди во всё ему признаться.

Бедный заломил руки и опустил глаза в пол. О болезне короля там уже было известно, но причины её не знали.

Я объяснял мою вину, как мог. Он молчал.

— А что вы тут думаете делать? — спросил он.

— Королевича, а сейчас великого князя я знаю с детства, — сказал я, — он меня тоже знает. Я в службе не нуждаюсь, но под его покровительство хотел бы попасть. Наконец, хоть немного запустил это, в канцелярии также могу работать как скриптор.

— Это бы пригодилось, — ответил он, — потому что русинов-дьячков у нас достаточно, но для дел с Польшей у нас людей не хватает.

Тогда я осмелился сказать, что мне кажется, что этих дел у меня с каждым разом будет, по-видимому, всё больше и больше, когда из всего видно, что литвины и русины силой отрываются от Польши.

— Так это было, — сказал Ласки, — но вскоре, видимо, будет иначе, потому что даже браком князь не сможет защититься от Руси. Она связалась с Валахией, а возможно, найдёт и других союзников, и русские земли хочет оторвать от нас. Мы одни не сможем защититься; мы вынуждены заслонять от этого полчища одновременно Киев и Литву. Даже те, кто сначала так отказывался от Польши, словно боялся, что она их поглотит, начинают желать нового союза и унии.

Через какое-то время Ласки закончил аудиенцию тем, что в благоприятную минуту постарается поговорить обо мне с князем.

А тут, вероятно, место что-нибудь упомянуть о том браке Александра, о котором издалека мы слышали иначе, и только там, глядя на него, сердце сжималось от того, что его вымолили и выхлопотали для великого князя. Поскольку он не принёс счастья ни великой княгине Елене, мягкой, благочестивой женщине, с добрым сердцем, но боязливой и забитой страхом отцовской власти и воли, ни нашему государю, который был воспитан не так, чтобы понять и соединиться любовью с простой женщиной, с чуть ли не монастырским привычками.

На страже великой княгини Елены стоял сперва враждебный всему римскому и польскому её духовный отец, потом слуги и женщины.

Отсюда постоянные недоразумения и ссоры. Отцу ложно доносили о притеснении, какое терпела дочка, и портили сердце Александру, указывая ему неприятелей в людях, стоявших ближе других к жене.

Таким образом, несмотря на то, что оба хотели сердечно сблизиться и полюбить друг друга, им не позволяли.

Показался ли наш князь, упаси Боже, на дворе в то время, когда выходила княгиня, и говорил что-нибудь ей, хотя бы самое невинное слово, их сразу обличали на дерзкий сговор и обращение, и от отца приходили испепеляющие письма.

Напрасно княгиня, отвечая на них, клялась, что ей не причиняли никакого насилия, никаким принуждением не мучили, больше значили злобные донесения слуг.

Тот же московский двор, начиная с духовного отца, дьячков, писарей, вплоть для последней служанки, такой ненавистью дышал ко всему чужому, что их ничем примирить было нельзя. Они добровольно отделялись, скрывались, закрывались и чуть ли не боялись прикосновения и взгляда, а всё объясняли во зло.

Итак, на самом дворе будто бы горел никогда не гаснущий огонь, который подпитывала взаимная неприязнь. Александр же не был человеком, который сильным словом и демонстрацией своей воли укротил бы враждебных и вынудил их к повиновению. Мягкий, добрый, он пожимал плечами, утешал, как умел, жену, когда она плакала, искал для неё развлечения, но в конце концов доходило до того, что оба только вздыхали, оставшись одни: великая княгиня — в своей часовне и тереме, Александр — с Цёлками, музыкантами и старыми придворными.

Уже в то время был у него маршалком князь Михал Глинский, русин, солидный мужчина, красноречивый, смелый и с большими амбициями.

Имея как раз то, что Александру не хватало, — большую смелость, он вертел им, как хотел. Уже в то время другие люди, более сдержанные, смотрели на него косо, в особенности Кжистоф Илинич, староста Лидский, Ян из Забрзезия, воевода Троцкий, Станислав из Жарновиц, Жмудский староста, и многие другие.

Все они воспитанием, верованием, привычками больше сближались с Польшей, Глинский стремился к Руси и собирал около себя рьяных русинов. Ещё не было открытой войны, но она уже намечелась.

Таким образом, Глинка настаивал на том, чтобы держаться вдалеке от Польши и обходиться без неё, те утверждали, что Литва одна не выстоит и Русь её поглотит.

Что до Александра, несомненно, в душе он больше склонялся к Польше, с которой разрывать не хотел, но никакой силы не имел. Когда глядишь на него, на мужественную фигуру, рост, силу и лицо, кажется, что в этом должна была жить великая мощь, потому что имел величие, но для какой бы то ни было борьбы создан не был, и когда она только проявлялась, он подчинялся первому, кто ему приносил мир.

После моей встречи с Ласки, перед и после отъезда Гастольда на Жмудь, я занимался размещением матери и не ходил проведывать о себе.

Но однажды утром, выходя со святой мессы, когда я разглядывал Витовтову хоругвь, висевшую у его могилы, я почувствовал, что меня кто-то ударил по плечу, и, оглянувшись, увидел Ласки с книжкой в руке.

Он добродушно меня приветствовал.

— Я говорил о вас великому князю, — сказал он, — он очень хорошо вас помнит и даже обрадовался, что увидит вас; но не мог понять, как вы покинули Ольбрахта, который вас, по-моему, особенно любил.

Я опустил глаза.

— Я не могу сказать князю, что меня сюда пригнало — сказал я, — а лгать, правда, не хотел бы.

Князь Ласки пожал плечами.

— Никогда лгать не нужно, — сказал он, — но не всегда человек обязан говорить всё. Если хотите, приходите к князю вечером, когда он один, и поклонитесь ему. Место скриптора при мне для вас готово, если хотите.

Я снова поцеловал ему руку.

— Я с благодарностью принимаю, — сказал я, — потому что таким способом я смогу зарекомендовать себя, а по случаю найду опеку.

— Не думаю, чтобы вы в ней нуждались, — ответил Ласки. — Ольбрахт не мстительный, забывает легко, а когда рана заживёт, гнев пройдёт.

Того же вечера, найдя услужливых придворных, в тот час, когда князь был один и забавлялся обычно тем, что ему пели, что-нибудь рассказывали или впускали шута Ширку, чтобы его развлекал, и я попал в отдельную комнату, в которую пускали только доверенных.

Князь молча, как всегда, ходил и грыз орехи, а в углу играл ему цитарист и пел песенку. Иногда он останавливался рядом с ним, смотрел, как его пальцы бегали по струнам, улыбался, потихоньку сам подпевал и прохаживался снова. Смотрел во все стороны, но как-то так странно, словно ничего не видел.

Когда он меня заметил, ему понадобилось какое-то время на раздумье, пока ему на память, видно, не пришло моё имя, потом вдруг рассмеялся, живо подошёл и, ничего не говоря, уже громким смехом меня приветствовал.

Я знал, что он был неразговорчив, но охотно слушал. Поэтому я начал рассказывать, что Краков мне наскучил, и как уроженец Литвы я приехал туда отдохнуть… а оттого, что ксендзу Ласки был нужен скриптор, я хотел воспользоваться панским позволением, чтобы ему служить.

Подняв обе руки вверх, князь что-то невразумительно забормотал, и вдруг громко сказал:

— А как же! Хорошо! Хорошо!

Однако этого разговора было слишком много, он повернулся к цитаристам, кивнул им головой и пошёл.

Посидев какое-то время, когда некоторые выходили, а великий князь хотел пройти в терем жены, я поклонился издалека и ушёл.

На следующий день я только что встал, как слышу, что на дворе кто-то резко обо мне спрашивает и зовёт. На воре шапка горит, так что я сначала перепугался, но напрасно. Это было привычкой Александра, что никогда не принял и не отпустил слугу без подарка. Подскарбий искал меня с саблей, с куском сукна и с двадцатью гривнами, которые я получил, как только поздоровался с гостем. Все королевичи любили быть таким же щедрыми, как отец, а ещё больше дед, но Александр превосходил других. Казалось, что не мог успокоиться, встретив нового человека, пока его не одарит. Так шли не только соболя и сукно, но целые волости и земли, и всё, что только имел.

В канцелярии при ксендзе Ласки дел у меня было не много, но через него можно было войти в курс дел, касающихся Польши и Литвы и их взаимных отношений.

Всё произошло так, как он прогнозировал, потому что самые непримиримые русины, которые во что бы то ни стало хотели разорвать старую Городельскую унию, теперь, когда Русь всё сильней угрожала, пришли к выводу, что, предоставленные сами себе, они падут её жертвой.

Жмудский епископ Марцин и воевода Троцкий были высланы для возобновления союза, и на съезде в Вильне летом по-старому вернулись к унии.

Несмотря на то, что русский князь приходился Александру тестем, он вовсе на это не обращал внимания. Мы на этом приобрели только то, что всё происходящее у нас там, и даже то, о чём никто не думал, доносили Ивану, а на дворе и даже у бока короля он имел своих.

Князья Черниховский и Рыльский порвали с Литвой ради безопасности и мира, и перешли на московский двор. Жестокая война угрожала тем, что и другие русские князья могли предать Александра. Готового войска было мало, уже не было времени, чтобы его собрать, да и казна была исчерпана расточительностью Александра.

Великая княгиня Елена писала письмо за письмом отцу, умоляя его быть снисходительным с зятем, потому что поговаривали, что он вербовал себе в помощь перекопских татар, но письма совершенно не производили эффекта. Таким образом, срочно посылали курьеров в Польшу, прося помощи у Ольбрахта. Тем временем лучшие гетманы, князь Острожский, Остык, Цитавор, Гебович пошли на границу с горсткой людей.

Что в то время делалось в Вильне и во всей Литве, описать трудно. Царило величайшее беспокойство и на дворе, где одни других в глаза упрекали, что по их совету и неосторожности страна была почти беззащитной, доверившись браку и союзу с Русью.

Случилось то, чего можно было ожидать, — литовское войско, на которое выступила в десять раз более многочисленная Русь, было разбито на голову, а все лучшие гетманы попали в плен.

В течение того времени, когда это готовилось, я часто смотрел на великого князя Александра и не мог понять, что в нём и с ним делалось. Он ходил молчаливый, то, казалось, обо всём забывает, то внезапно начинал беспокоиться, звал к себе по очереди всех, приказывал отвечать, посылал за информацией. Когда он так энергично двигался, разгонял людей, отправлял гонцов, бормотал, суетился, ему казалось, что всё сделано, и ходил уже спокойный, грызя орехи, приказывая цитаристам петь.

Многих вещей князю не говорили, все проводили совещания за его спиной, Глинский — для себя, Забржезинский — для себя, Илинич — по своему разумению, а гетманы — как их Дух Святой вдохновил. Порядка и гармонии не было. Иногда Ласки, когда его это прижимало, говорил со вздохом: «Если нас что-нибудь защитит, то, пожалуй, только сила и Провидение Божье». Он однажды сказал в глаза Глинскому: «Вы хотели порвать унию с Польшей, вы выбрали себе великого князя для этого, последствия налицо. Браньск, Путивль, Дрогобуш вплоть до Торопца пропали… а с Иваном уния такая, что вас съест».

Глинский тогда злобно усмехался, пожимал плечами и бормотал: «Это не конец… посмотрим.»

Так это продолжалось до второй половины 1501 года, а в моей жизни почти никакой перемены не произошло. Моя мать приобрела у Глебовичей большой дом на Снипишках с просторными садами и сараями. Там мы уже полностью обжились, так что нам всего хватало.

На несколько часов я шёл в канцелярию к Ласки и на двор в замок с целью узнать, не пришли ли какие-нибудь новости, потом возвращался к матери, и с ней и Кингой проводил оставшееся время. Смешно в этом признаться, но сад около дома, грядки и разные лекарские растения, которые я раньше научился различать, меня сильно занимали. Я сажал, сеял и даже сам бывало лопату взять не стыдился, за что мать на меня кричала, что я не умел уважать собственного достоинства. Простые люди тоже удивлялись этому, потому что мне было кем заменить себя.

Утром обязательно нужно было заглянуть в замок, потому что каждый день туда приходило что-нибудь новое, или из Польши, или из Москвы и границ. Весной узнал князь Александр, что Ольбрахт собирался в Пруссию, чтобы вынудить нового магистра заплатить дань, была даже речь о том, что братья могут встретиться и увидиться. Этого хотел Александр, а Ольбрахт, наверное, охотно свернул бы с дороги.

В Торунь послали с приглашением молодого Олеховича. На случай путешествия он и ксендза Ласки хотел с собой взять, но я, очевидно, не мог его сопровождать. Я был уверен, что король, когда зажила рана, хоть говорили, что он долго с ней ходил, простил меня и забыл, зато были около него люди, что забыть мне этого не хотели. Поэтому лучше было не показываться им на глаза. Они знали, где я был, но тут меня оставили в покое.

Мы ждали возвращения из Пруссии Олеховича, когда накануне дня св. Яна я утром пришёл к Ласки и нашёл его читающим молитву, с очень взволнованным лицом. Это не был обычный час его молитвы. Я остановился на пороге.

Затем он отошёл от аналоя и громко воскликнул:

— Et lux perpetua luceat ei.

Я удивлённо посмотрел, не смея спросить.

— Об этом никто ещё не знает, — сказал он мне потихоньку, — прискакал гонец из Торуни. Олеховича пока не видно. Король умер!

Я, наверное, никогда бы эту новость не принял с равнодушным сердцем, но тогда, когда я не мог получить от него прощения, и услышал, что он умер, я заломил руки. Мне на память пришло всё хорошее, что я получил от него, и его хорошие качества, а плохое и легкомысленное забыл. Возраст также обещал большую степенность при том уме, какой у него был, который мог сделать из него сильного монарха.

— Ему было только сорок! — воскликнул я. — Он был сильным и здоровым. Может ли это быть? Не отравили ли его крестоносцы?

Ласки пожал плечами.

— Он окончил жизнь, внезапно поражённый эпидемией, — сказал он. — Какова была причина смерти, один Бог знает. С ним были и лекари; они, пожалуй, расскажут, как в самом рассвете лет он так внезапно мог умереть.

Едва мы начали такой печальный разговор, когда вбежал княжеский придворный и позвал Ласки к государю.

Он мне позже рассказал, что застал там уже всех собравшихся первейших урядников двора: Глинского, Радзивилла, епископа Табора.

Александр молчал от боли и плакал. Его также охватывало беспокойство за собственную судьбу, за безкоролевье, которое пришло в опасное время, и о расположении умов в Польше.

Мне трудно передать, что у нас творилось, начиная с этой минуты. Около князя пересекались различные влияния, потому что одни не хотели его видеть на польском троне, другие хотели.

Что думали об этом в Кракове, не знал никто, и нельзя было предвидеть.

Ксендзу Ласки, к которому в первый раз из собственных интересов присоединился Эразм Цёлек, удалось внушить Александру, что он и право на корону имел, и должен был попытаться её получить, хотя бы ради одной защиты от Руси.

Слегка ленивый ум князя сначала, казалось, боялся завала дел и трудностей правления обеими государствами. Ксендза Ласки мучали амбиции, он указывал выгоды, он доказывал, что, распоряжаясь более внушительной силой, сможет легче управлять. Когда однажды он зацепился за эту мысль, даже фаворит Глинский не мог от неё отвести. Также быть может, что князь Михал надеялся, когда Александр будет вынужден переехать в Краков, что доверит ему должность губернатора Литвы. Поэтому он против этого не настаивал.

Дело было за тем, чтобы узнать, что думают королева-мать и кардинал Фридрих, и чью сторону они поддерживают, потому что ходили слухи, что одни хотели вести на трон Владислава, другие — Сигизмунда.

На третий день после получения известия о смерти короля ксендз Ласки уже позвал меня к себе с тем, что я должен был скакать в Краков, попасть на двор и разузнать, что там происходит. Никакая опасность мне не угрожала, но именно в это время захворала моя мать, весной, как обычно, велев себе обильно пустить кровь, после чего она сильно ослабла и осталась в кровати. Я не хотел её оставлять в этом состоянии, но настоянию ксендза Ласки, а потом приказу Александра я не мог сопротивляться. У них не было преданных людей, которые легко бы нашли доступ и к кардиналу, и к королеве, и к значительнейшим урядникам.

Поэтому, хоть с большим беспокойством в сердце, я был вынужден немедленно отправиться в путь. Князь сам мне тут же назначил людей, отряд, коней и деньги на дорогу.

Мать тоже, видя, что дело важное, не задержала меня, а достойная Кинга уверяла, что от кровати ни на минуту не отойдёт и будет очень усердно заботиться. Я также попросил врача, пана Мацея из Блониа, чтобы навещал больную и ничего не жалел, хотя бы за скабиозу на вес золота пришлось платить. Поверив ещё Кинге мою мать и попрощавшись с нею на крыльце почти с родительским чувством — при этом было немало плача — во имя Божье я отправился в Краков.

Что я там обнаружил, сперва понять было трудно. Краковяне поговаривали о Владиславе, желая соединить на его голове три короны, может, не без хитрости и тайного умысла, что сам в Польше не сможет править и будет вынужден заменить себя великорядцами. Он никого бы легче не назначил, чем Фридриха, который дал уже доказательства, что править умел, и все его любили.

Я сам пошёл домой к кардиналу, где нашёл большую давку разного рода людей, как около монарха. Он был очень занят, что ему, подобно Ольбрахту, не мешало пировать. Теперь у него по целым дням были открыты столы, он кормил и поил, а вечерами в кружке своих любимцев заканчивал день так же весело, как начинал. Однако между ним и братом была та разница, что во время пиршества, даже когда казался захмелевшим, важные дела всегда хранил в памяти, маленькими людьми и вещами ловко умел пользоваться.

Когда я принёс ему поклон от великого князя Александра, поглядев мне быстро в глаза, он сказал:

— Что думает брат? Не достаточно ему Литвы? Есть люди, которые захотят вести его к короне; попытается ли он её получить?

— Я думаю, что она по праву переходит к нему, — сказал я.

— А Владислав? — вставил кардинал.

— Ведь он неоднократно отказался от своих прав на Польшу, уж кому-кому, а ему третья корона будет втягость.

— Часто три носить легче, чем одну, — ответил Фридрих.

— Впрочем, — прибавил я, — это дело тех, кто будет выбирать. Я, однако, думаю, что, спасая Литву от того, чтобы не отделилась, надлежит одобрить выбор Алексадра.

Кардинал ничего мне на это не отвечал и, обратив разговор на другой предмет, спросил о великой княгине Елене, о партии на дворе, об отношениях с Русью, не думая уже о будущем выборе.

Возле королевы мне легко было узнать, что она вместе с кардиналом была на стороне Владислава, объясняя это тем, что податливый Александр не справился бы с большими трудностями, какие остались в наследство от Ольбрахта.

Пётр Кмита, коронный маршалек, с ведома и по наущению королевы-матери и кардинала, хоть явно в это не вмешивающихся, выслали уже в Прагу воеводу Ленчицкого Петра и Николая, каноника краковского, с воззванием к Владиславу.

Когда я об этом узнал, решил дождаться, пока придёт ответ Владислава.

Этого не достаточно; другие ещё сильней настаивали на Сигизмунде, утверждая, что из всех братьев он был самым способным, самого серьёзного ума, очень степенный, а в своей маленькой Силезии отлично доказал, как будто смог управлять значительным государством. Наряду с добротой, всем им свойственной, в нём признавали сильную волю и энергию, которой не хватало другим Ягеллонам. Но Сигизмунд, как я мог там убедиться, вовсе никаких усилий, чтобы заполучить корону, не предпринимал, друзей не привлекал, партии не собирал и показывал полное равнодушие.

Поэтому его Александру было нечего опасаться, когда Владислава, тайно поддерживаемого матерью, братом и краковянами, нужно было бояться.

Против Александра только духовенство имело то, что он женился на королеве греческой веры, и должен был с ней привести её в Краков. Даже объявляли, что в силу этой разницы её не могли короновать. Это должно было послужить причиной гнева великого князя Ивана и новой войны.

Послушав и посмотрев там, когда послы Владислава вернулись с нейтральным ответом, не объявляющим о большом желании получить корону, я ещё раз пошёл с прощанием к кардиналу.

Так получилось, что я был допущен только к вечеру, после дня, проведённого на необычном развлечении, когда Фридрих уже должен был ложиться в кровать.

Первый раз меня поразило в нём то, что, несмотря на молодой возраст, в лице, в глазах и всей фигуре рисовались точно какая-то болезнь и жуткая усталость. У него было тяжёлое дыхание, ввалившиеся глаза, беспокойные движения, пятна по лицу, на руках и шее какие-то красные и м синие пятна. Однако, не обращая внимания на это, как я узнал потом, он вёл такую жизнь, которая самого здорового могла бы свалить с ног. Докторов не слушал, смеялся над ними и называл их ослами, доказывая, что ни один из них никогда ему не помог, а то, что делал по их советам, ещё больше вредило.

— Возвращайся в Литву, — сказал он мне, — отнеси поклон Александру и скажи ему, пусть помнит, чтобы на широкие, правда, и сильные плечи излишней тяжести не брал. Здешние паны тянут Владислава, другие говорят о Сигизмунде, не годится братьям воевать друг с другом даже за корону.

— Насколько я тут мог изучить, — отвечал я, — за Александра тоже немало подавали голос, потому что ему эта корона и принадлежит по праву, и с ним идёт Литва, а так она может снова оторваться.

Кардинал чуть сделал гримасу.

— Я в эти дела активно вмешиваться не буду, — ответил он, — желаю братьям добра, пусть договоряться между собой.

И с этим он меня отправил, потому что его как-то внезапно охватила боль, и он позвал челядь, чтобы принесли ему какое-то лекарство, дабы обложить им тело.

По городу уже тогда распрастранялась новость, якобы болезнь кардинала была страшной, неизвестной и трудной для лечения, принесённой из чужих краёв, которую лучшие доктора совсем не понимали.

С такими новостями поспешил я в начале августа вернуться в Вильно, мало прохлаждаясь в дороге, потому что до съезда в Пиотркове и приготовлений к выборам нам недолго оставалось.

Там меня ждала печальнейшая потеря в моей жизни. Я уже не застал матери в живых. Узнав об этом у самого порога, я едва имел силы дать отчёт о своей экспедиции ксендзу Ласки и побежал в осиротевший дом.

Она окончила жизнь через три дня после моего отъезда, до последнего часа благословляя меня. На пороге дома я встретил входящую мне навстречу Кингу, она была заплакана и в трауре; сначала она бросилась мне в ноги, а когда я её поднял, упала мне на шею и наполовину потеряла сознание, я должен был внести её в дом.

Там мы долго, почти ничего не говоря, плакали.

В доме я нашёл всё нетронутом, как при жизни матери, только её одной не хватало. Умирая уже, как говорила мне Кинга, всё, чем могла распоряжаться, она завещала мне.

Теперь судьба Кинги волновала меня больше, чем собственная. Я путался в мыслях, как обеспечить её судьбу, где её приютить.

Итак, я сказал ей как отец:

— Скажи, дитя моё, что мне для тебя сделать? Что хочешь? Я должен обеспечить твою будущую судьбу. Где хочешь остаться?

Затем, она упала мне в ноги, обнимая их.

— Не отталкивай меня. Где я найду лучше и безопасней приют? В чьём сердце найду лучшую опеку?

— Хотя я старый, — сказал я, — всё-таки, дитя моё, если бы мы остались вместе, людские языки могли бы наговаривать на твою честь. Это не годится.

Кинга сильно заплакала.

Я сидел, охваченный сильной жалостью, и мне также разлука с ней, как железом пробивала сердце.

Затем она, вытерев глаза, с какой-то отвагой, которой я в ней не знал, сказала:

— Ты спас мне честь, а может, и жизнь, — произнесла она, — я привязалась к тебе, как собака… разве годится, чтобы ты меня прочь выгнал? Разве я не заслужила того, чтобы остаться рядом с тобой?

— Боже всемогущий! — воскликнул я. — Если бы я был младше, ах! Моя Кинга…

А та, бросившись мне на шею, начала кричать:

— Ты для меня не старый, мой господин, не отталкивай меня!

Одному Богу ведомо, как это тогда случилось, что я дал себя склонить жениться на ней. Она требовала этого от меня, а я большего счастья никогда бы на свете не пожелал и под седыми волосами уже на него не надеялся. Я прямо спятил…

Когда, остыв потом, я размышлял, что мне делать, меня охватывал и стыд, и страх, но Кинга не дала мне терзаться, своей весёлостью и великодушием поддерживая в этом некотором безумии, из которого я не мог выйти, только чувствовал, что с каждым часом оно увеличивался.

Итак, я начал новую жизнь. Нужно было дать знать семье, делать приготовления к свадьбе, наконец и своим любезным признаться в том, что потерял разум под старость. Потому что я был уверен, что они иначе этого не назовут. Однако же случилось то, что никого это ничуть не удивило, потому что таких браков в то время было много. Меня поздравили, и почти все добавляли, что я правильно сделал, хотя бы поздно взяв спутницу на остаток жизни.

Это как раз совпало по времени с тем, когда должна была решиться судьба Александра; Ласки тащил меня за собой в Пиотрков, куда Табор, епископ Жмудский, подчаший Радзивилл, Ян из Забрзезия, воевода Троцкий, и Олехнович, старший кухмистр, должны были отправиться.

Я хотел бы остаться в Вильне, но сам великий князь, призвав, одарив, так милостиво уговаривал, поручив ехать, что я и свадьбу должен был отложить, и бросить мою Кингу, хоть сегодня одного часа, проведённого без неё, было жаль. Я попросил только дальнюю родственницу Гастольдов, пожилую женщину, вдову Корняцка, чтобы на время моего отсутствия осталась с Кингой. Дряхлый и немощный Слизиак, который пережил свою пани, также оставался при моём дворе. У меня были многочисленные и достойные слуги, на которых я мог сдать охрану этого моего сокровища.

О Пиотркове я мало могу поведать, потому что много писал и служил ксендзу Ласки, но сам собой ничего не делал, а, прибыв в город, сразу можно было предвидеть, что ни те, кто вёл Сигизмунда, ни сторонники Владислава не устоят против Александра. Простой расчёт велел поддержать дело Ягайллы и Казимира, а не разрушать его.

Выбор литовских послов, которых на польском съезде, вероятно, видели первый раз, также был очень удачным. Авторитет епископа Табора, панское выступление Радзивилла, ловкость и живой ум воеводы Троцкого сразу подкупили поляков.

Кухмистр Олехнович, вроде бы доверительно говорил то, что Александр якобы силой готов поддерживать своё право на корону.

Как только кардинал понял, что чаша весов клонится на сторону Александра, тут же поддержал его. Сигизмунд никаких попыток не предпринимал. Таким образом, всё стояло на взаимной договорённости Литвы и Польши, на поддержке старой связи и всеобщем ликовании; всё это, может, только паны краковские не разделяли. Но и те притихли, оставшись одни.

Едва там закончилось дело, я попросился у ксендза Ласки вернуться в Вильно, а никогда смолоду я не мчался так день и ночь, не чувствовал себя таким резвым и неутомимым, как тогда.

Поздно, поздно к закату улыбнулась мне жизнь.

В Вильне, слава Богу, я нашёл всё в таком порядке, как желал, а свадебные приготовления, доверенные Слизиаку, несмотря на его дряхлость, не были запущены. Поскольку королевскую коронацию должны были отложить до первых дней последнего месяца, на адвент, ей предшествовал мой праздник.

У меня на выбор два дома, мне принадлежащих: краковский и виленский, — я не хотел сам решать, где нам заключить брак и поселиться. Я просил Кингу, чтобы решила по зову сердца.

Виленский дом напоминал нам о нашем трауре, был он и для меня как бы изгнанием, мы с ней предпочитали вернуться в Краков. Позже я хотел поселиться или в Лидском, или хотя бы не покидать Краков, где у меня было много друзей, доброжелателей и знакомых. Мы отправились в дорогу, взяв с собой пани Корниактову, осенью, но ещё пока дороги не испортились, и нам выдалось такое прекрасное бабье лето, что почти весну напоминало.

В Краков, когда уже приближалась свадьба, я должен был везти с собой большую сумму денег. Мне хотелось устроить грандиозный и громкий праздник, чему Кинга воспротивилась. Я бы не пожалел нескольких сотен гривен, но сделать так, чтобы люди её запомнили. Поэтому остановились на том, что я пригласил на ужин в этот день бывших товарищей и друзей со двора в Кракове, отказавшись от шутов, музыки и всякого шумного выступления, нескольких женщин, с которыми Кинга познакомилась, когда там жила, нескольких старших купцов, кои были ко мне расположены; они сели с нами за стол и провели несколько часов до вечера.

Мы решили временно остаться в Кракове в нашем доме, наслаждаясь тихим счастьем. Так мы дождались там прибытия короля и коронации, которую брат Фридрих совершил в обществе других епископов, причём новый государь в отношении краковян и всех в целом тех, что к нему приближались, показал себя на удивление щедрым прямо до расточительности, обильно раздавая деньги, староства, имения не всегда достойным королевской милости.

Хотя на первый взгляд для нового государя всё складывалось достаточно удачно, смотря со стороны и прислушиваясь, много хорошего ему нельзя было пророчить. В подвешенном состоянии была война с русским царём, который не обращал внимания на зятя, требуя русских земель и не желая уступать.

Переговоры с ним шли тяжело, а кроме этой опасности, постоянно угрожали татары. Один король в Литве и Польши должен был разрываться, потому что его отзывали. Между тем кардинал деятельно и разумно заменял его в Кракове. Но и на этого немного можно было рассчитывать, потому что уже в то время доктор Мацей из Мехова долгой жизни ему не обещал, по причине серьёзной и жестокой болезни, вылечить которую было трудно, но больше в силу неумеренной жизни и излишеств, от которых его невозможно было удержать.

Чуть только он почувствует себя несколько лучше, ел и пил без меры, не желая уважать себя, а над докторами насмехался. У меня была возможность видеть его в то время, и с каждым разом он казался мне более худым, более старым и как бы увядающим на глазах, хотя возрастом был самый младший.

Во время нападения татар, когда было нужно оказать им сопротивление, несмотря на болезнь, он уже готовился сесть на коня с посполитым рушением, когда эти дикари по своему обыкновению умчалась с добычей. Несомненно, что если бы в нём была степенность, ума и храбрости было бы вдоволь. У него самого были большие познания и любил учёных людей, любил и собирал произведения искусства, картины, статуи и золотые изделия; он любил себя окружать королевской изысканностью и великолепием, с людьми был добрым, но также порой умел быть и суровым. Ему помнили то, что за нанесение удара клирику он безжалостно осудил брата Кжеслава из Курозвек, епископа Куявского, и канцлера Николая Любельчика, прозванного Язвой.

Несмотря на это, шляхта всегда уважительно к нему относилась и сохранила это до конца. В марте месяце этого года он заболел сильнее. Не знаю, ждал ли он сам такой скорой смерти, едва переступив порог тридцатипятилетия, но доктора видели, что никак ему не помогут.

Он лежал уже с сильными болями, когда на несколько часов до его смерти его любимец, викарий Марианус, как говорили, непомерно объевшись, внезапно умер. Когда Михал Кжицкий, который от него не отходил, неосторожно сообщил ему об этом, он принял это как какой-то знак, что ему нужно было следовать за ним.

— Марианус пошёл распорядиться насчёт постоялого двора для меня! — сказал он, вздыхая, и той же ночью в сильных страданиях отдал Богу душу.

Его, наверное, никому так сильно не хватало, как королю, да и мать долго оплакивала смерть младшего из сыновей. Так из многочисленного мужского потомства Казимира, юношей, которые отличались красотой и здоровьем, по очереди Бог призвал к себе сначала чистейшего и святейшего из них юного, во цвете лет, Казимира, за ним Ольбрахта и Фридриха, так что, если считать Александра, осталось только трое.

Все они умерли бездетными, да и от Александра с плачевного брака потомства не ожидали. Сигизмунд тоже жениться не торопился.

Когда мы разговаривали об этом с доктором Мацеем из Мехова, которого я частенько видел и с радостью с ним общался, он мне напомнил, что Ольбрахтову смерть заранее много знаков предвещало. На небе показалась женщина с большой огненной метлой. Потом та часть замка, которую называли Куриной ногой, чуть не сгорела, огонь насилу сдержали от распространения. В феврале новая верхушка на ратуше, которую только что затащили и прикрепили, ночью упала, хотя ветра не было, покатилась на крышу и, разбив её, потрескалась сама.

Доктору Меховичу, который тогда ехал из Кракова, в Пиотркове взбунтовавшееся из-за подвод мещанство, которое уже знало о смерти короля, чуть жизни его не лишило. О чём рассказывая, умный мужчина, хоть неразборчиво и неясно, с сердечной болью, потому что был привязан к королевской семье, Александру тоже не обещал долгого царствования. А был это государь, к которому те, что к нему приближались и общались с ним, очень привязывались, по причине его великой доброты. Сам он не знал гнева, а к более суровому выступлению его, пожалуй, только фавориты могли склонить.

Во главе их давно стоял князь Михал, о котором мы уже говорили, что завладел королевским умом. Этот был бы рад увидеть Александра самодержавным в Литве, потому что он правил от его имени.

Тем временем пример Польши, постоянное общение со шляхтой, которое имело большие привилегии, съезды, на которые они смотрели и слышали о них, литвинам также добавляли много охоты в силу унии иметь эти привилегии, что у поляков. Не хотели Александра и на наследстве видеть без совета панов, без сеймов и государственных съездов.

Староста Лидзкий Илинич, воевода Троцкий, староста Жмудский и многие другие, которых тут перечислить трудно, громко говорили, что литовская шляхта имела те же права, что и польская.

Это не могло понравиться князю Михалу, потому что, если бы всё выдвинули перед съездом, у него бы не было своей воли. Поэтому он кричал, что те, кто хотят править в Польше, устраивают заговоры и намереваются поднять бунт, а он умел это так внушить королю, что пробудил его гнев против Ильнича и воеводы Троцкого.

Глинский стоял на том, что у Литвы были свои традиции, а под вражеской угрозой её нужно было держать по-гетмански, сурово, на сейме не разбазаривать напрасно времени, когда нужно было охранять границы.

Большинство панов было на стороне Илинича, там же был и ксендз Ласки.

Я тогда думал, обленившись рядом с молодой женой, что уже всякая моя придворная служба окончена, потому что, казалось, я никому не нужен. Король меня не вызывал, а те, кто были рядом с ним, обильно пользуясь его милостями, были против того, чтобы количество слуг увеличилось. Время от времени я встречался с ксендзем Ласки, по-прежнему очень расположенным ко мне, то с доктором Мацеем, издали я видел короля и мы блаженно проводили время.

В том же году я похоронил и старого Слизиака, к которому со времени примирения с покойной матерью я особенно привязался потому, что видел его верным слугой. Даже, когда ему уже с кровати было трудно подняться, старина ещё обо всём помнил и в доме старался поддерживать порядок. Сколько ему было лет, он сам не знал, однако, опираясь на то, что он поведал о своей жизни, ему, должно быть, было около ста лет, когда сам почувствовал уже конец.

В людях, которые дожили до глубокой старости, я неоднократно замечал, что они предсказывали себе приближающуся смерть. Так было и со Слизиаком, который, приблизившись ко мне, сначала потребовал ксендза, потом уже более спокойно объявил мне, что за жизнь накопил немного денег, которые я найду закопанными под кушеткой в горшке.

Из этих денег третью часть он хотел отдать на святую мессу за свою запятнанную душу, а две жене моей завещал. Только когда он умер и мы похоронили его в костёле Девы Марии в боковой часовне, как он хотел, я вспомнил про этот горшок, едва ли считая это правдой. Тогда я приказал убрать кровать и, осмотрев кирпичный пол, под одной плитой мы действительно нашли полный, толстый и большой горшок. В нём не было ничего, кроме самого золота, разных португалов и стольких тяжёлых произведений искусства, что мы, взвешивая их, насчитали на более чем две тысячи венгерских золотых.

По тем временам для такого человека было великим чудо, что мог столько собрать, никогда не давая в рост и держа их закопанными. Из тех семьдесят я сразу переписал викариям костёла Девы Марии на святую мессу за душу покойного, а остальное сохранил наличными на чёрный день, чтобы мы не испытывали бедности, если бы с литовских владений нам не пришло то, что должно было.

Если бы не то, что в то время каждый день пришлось слушать то о Руси, то о татарах, то о Валахии, то об интригах Глинского и спорах на Александровом дворе, наверное, за всю мою жизнь это были самые счастливые годы.

Ко мне вернулся вкус к книгам, с которыми теперь становилось на удивление легче, и они стали, если не для всех, то для многих доступными, когда раньше их мало кто мог оплатить. Часть дня я проводил над теми, которые привозили к нам из Германии и Венеции, с радостью сам покупая или одалживая у панов коллегиатов, которые были ко мне милостивы, навещали и позволяли мне вытянуть пользу из своих умных разговоров.

В то время мне первый раз попала в руки какая-то песнь, я полагаю, гуситская, сложенная по-польски, которая обещала в костёле большие перемены и очищение. Я даже не догадывался, что эта ересь могла сохраниться у нас до сих пор, потому что её было не видно и слышно о ней не было. Всё-таки в этой песне я имел доказательство, что дерзкое и горячее слово не было потеряно и что еретики требовали таких перемен, которые могли бы сотрясти весь костёл.

Это росло тайно, потому что, хоть у нас не было суровой инквизиции в вопросах веры и многое пропускали мимо ушей, как с Морштыновой, духовенство всё-таки бдило и угрожало еретикам.

Следуя по нити за клубком и интересуясь этой правильной верой, я выяснил, что даже неподалёку от коллегий, в доме одного мещанина, у этих людей, которые называли себя учениками некоего Виклифа, были тайные сходки и богослужения. Того сожжённого Гуса тоже считали почти святым и мучеником. Решать такие вопросы — дело не моего разума, но я считаю, что если бы его не сожгли, его учение не разрослось бы и не распространилось, потому что для оплодотворения любого поля нет ничего лучше, чем кровь и огонь.

Множество мещан, которые по тем или иным причинам имели зуб на духовенство, льнули к этим виклифам и ходили на их обряды, в двух формах получая причастие, выбрасывая из часовни образы, отказываясь от колоколов и свечей. Рассказывали, что, собравшись в группы, они вместе распевали песни, а один из них выходил потом на кафедру и проповедовал.

Наше духовенство мало что о том знало. Несмотря на моё любопытство, я не отважился к ним пойти, потому что пускали, по-видимому, только тех, которые вместе с ними обязались держаться.

Ксендз Ласки рос в глазах Александра, а Цёлка уже объявили шляхтичем; несмотря на всяких враждебных, он был послан королём в Рим. Всё духовенство очень криво на это смотрело, потому что Цёлек открыто с ним воевал и почти не имел друзей среди них.

Я думал, что так спокойно окончу жизнь в своём доме вместе с женой, глядя издалека на то, что творится на свете, когда, как это не раз со мной бывало, прибежал к ксендзу Ласки клирик, вызывая меня.

Тут я должен похвастаться тем, что наверняка не из-за каллиграфии, но потому, что был опытен в молчании, приобрёл у него расположение.

Это был уже не тот Ласки, какого я помнил с того времени в Вильне. Его характер не изменился, но со значением выросла важность, и все должны были на него оглядываться. У него также была его многочисленная канцелярия и богатый двор.

Я совсем не предполагал, что могу ему на что-нибудь понадобиться.

Сначала, любезно поздоровавшись со мной, он сказал:

— Вы слышали, что тут в Литве творится?

— Я мало что знаю, — ответил я, — потому что стал домоседом, и не много вижу.

— Значит, вам не сказали, к чему этот несчастный Глинский склонил короля, — продолжал дальше Ласки. — Илинич брошен в тюрьму, то же угрожает воеводе Троцкому и нескольким другим. Князь угрожает, что в Литве до тех пор не будет хорошо, пока три головы с плечь не слетят.

— Но ради Бога, — прервал я, — эта суровость не свойственна Александру, не может быть его делом.

— Нет более страшной вещи, — ответил Ласки, — чем слабость и отсутствие воли, потому что они дадут себя вести на бездорожье. Бог дал нашему государю лучшее сердце, но на силы поскупился. Его захватил этот смутьян, князь Михал, который всех бы хотел убрать с дороги и вертит им, увы.

Ксендз Ласки заломил руки.

— Пане староста, — сказал он мне, потому что некоторые давали мне этот титул от земельного подарка Казимира, — вы бы мне и королю пригодились на дворе, пока это опасное дело не закончится. Король с вами разговаривает и доверяет, а Глинский вас бояться не будет. Вы, может, посоветовали бы и, по крайней мере, не допустили эти обезглавливания, которыми угрожают, пока не соберётся будущий сейм в Радоме.

— Отец мой, — сказал я, — я бы от всей души хотел быть вам послушен, но думаю, что вы слишком много обо мне возомнили. Я слишком маленький, чтобы меня кто-нибудь слушал.

— Возле короля сегодня могут больше такие, которые не привлекают внимания, — сказал Ласки, — езжайте на двор, попадитесь на глаза государю. Не сомневаюсь, что он пожелает, чтобы вы были с ним. Этого хочет королева, я прошу вас. Бросите слово, можете предотвратить зло; наконец через вас и мы будем хорошо осведомлены, дабы знать, что делать.

Мне очень не хотелось приниматься за то, что попросту можно было назвать засовыванием пальцев между дверьми. Спокойную жизнь поменять на это осиное гнездо, каким был двор Александра, испортить отношения с Глинским я совсем не имел охоты.

Я просил время подумать.

Когда я вернулся к Кинге и осторожно объявил, что меня ждало, она заломила руки, заклиная меня, чтобы я не шёл в огонь. То, что она советовала из заботы ко мне, я должен был отразить тем одним, что королю и нашей Литве я был обязан служить до последнего вздоха, и мне не годилось ради собственного покоя жертвовать важными делами.

Правда, я не верил, что могу там на что-нибудь пригодиться, но ксендз Ласки твёрдо стоял на том, что я был должен туда пойти.

Несколько дней продолжалось сопротивление с моей стороны, а с его — уговоры. Наконец он победил. Король был ещё в Литве. Коль скоро я обещал ехать, должен был это проделать в темпе. Взяв с собой только несколько человек челяди, под предлогом того, что еду в своё староство, я выехал в Литву.

Уже из того, что слышал по дороге, я убедился, что, действительно, Илиничу, Забрезинскому, Кишке и нескольким другим русинам наступил на горло. Король был послушен, Глинский лживо доказывал, что был заговор с поляками против власти великого князя, и постоянно повторял, что для угрозы и устрашения несколько голов отрубить нужно.

Король был в Литве, дожидаясь, когда его позовут на съезд в Родом. Я прибыл в свой дом на Снипишках, как мне пристало, тихо и скромно.

Среди королевских придворных у меня был приятель, молодой Шлышла, которого я очень любил, он тоже ко мне привязался.

Разница в возрасте была у нас такая, что я мог бы называться его отцом, но парень был очень смышлённый, хитрый и имел такие глаза, что от него ничего не ускользало, а сердце имел золотое. Настоящий литвин, честный, доброй воли, однако было в нём то, что не давал себя провести. На первый взгляд спокойный, тихий, он, казалось, ни на что не смотрит, а всё видит, ничего не слышит, а от ушей его ничто не ускользало.

Я послал своего Сташка сначала к нему. Как я и надеялся, он тут же прибежал.

О том, что делалось на дворе, никто на свете лучше него не мог быть осведомлён, а от меня у него таин не было. Я должен добросить, что парень был небогат, и я ему охотно помогал, потому что ему нравились красивые кони и одежда. Поэтому ему стоило меня немного отблагодарить. Узнав, что я прибыл в Вильно, Шишло для скорости сел на коня и прелетел в Снипишки.

Он приветствовал меня как отца. Я не сказал ему, с чем и для чего приехал, и на какое время; но едва прошло мгновение, как его рот открылся.

— Не хотелось верить тому, что у нас говорят, — сказал я, — потому что пан добрый… Говорят о заключённых под стражу, о беглых, о палаче и декретах.

Шишла поднял руки кверху.

— Всё это правда, — сказал он, — ответил он. — Наш государь несчастен, измучен, запуган князем Михалом. Тот выдумывает заговоры на других, а сам ещё хуже. Ильнич погублен, потому что после него князь хочет загрести приданое своему Дрозду. Так же в Троках, в Жмуди, в Смоленске он хочет иметь людей со своей руки, поэтому должен был убрать тех, что мешают.

— Но наш король никогда жестоким не был, — прервал я, — не может быть, чтобы он допустил кровопролитие, и то ещё такой добрый.

— Король, не передать словами, как мучается, — говорил Шишло, — а мы, которые каждый день на него смотрим, знаем это лучше других. Пока князь рядом с ним, а он старается отходить как можно реже, позволяет внушить себе, что тот хочет, вздыхает, но соглашается; остаётся потом один, чуть ли не кровавым потом обливается, взвешивая то, что ему угрожает. Если бы даже не ему, а кому-нибудь другому ежедневно с утра до вечера постоянно забивали голову тем, что все покушаются на его жизнь, что тайно приносят клятвы, что ему грозят сбросить с трона или ещё хуже… его в конце концов охватит тревога. Ночью король вскакивает с криком, потому что ему кажется, что он в опасности.

Поедет на охоту, войдет в замок, каждый человек ему подозрителен. Окружается стражей, как никогда. Желая постоянно удержать его в этом страхе, Глинский придумывает небылицы, приказывает своим говорить и свидетельствовать так, как их научил. Если не может сам стоять на страже, ставит Дрозда, который является его правой рукой. Даже нашему епископу Табору, которого король уважает и которому верит, он запретил доступ, не пускают его, потому что знают, что он против него. В этом страхе, неопределённости у нашего государя испортилось здоровье, он потерял веселье, спокойствие ума, смотреть на него — жалость охватывает.

— Чем это закончится, как вы думаете? — спросил я Шишлу.

— Хуже некуда, — ответил он, — потому что бедного короля так облажили, что он не может от них уйти. Глинский, поскольку ловкий и деловитый, во всём заменяет короля, умеет ему послужить и так ведёт себя, что без него тот не справился бы; он стал незаменим. В любом деле, прежде чем оно разрешится, зовут князя Михала, без него ничего не делается. Он чувствует себя нужным, а так управляет им, чтобы им быть. Если война, он вождь; когда нужно вести переговоры, он советник, он посол, он судья, он всё.

Таким образом Шишло более или менее мне положение обрисовал, на что даже нечего было ответить. Я спросил его, можно ли мне хоть поклониться моему бывшему господину.

— Если князь пустит, — сказал Шишло, — потому что и в этом его нельзя обойти. В каких отношениях был он с вами раньше?

— Ни плохо ни хорошо, — ответил я, — я слишком маленький для него, чтобы он на меня смотрел.

— Вы приехали из Кракова, — сказал Шишло, — этого достаточно, чтобы вызвать недоверие, так как всё, что идёт из Польши, князю подозрительно. Он знает, что, кроме Цёлка, у него там одни враги. Но, — добавил он, — знаете что? Король ежедневно, когда хорошая пора, сразу идёт на мессу в собор… встаньте на дороге. Если он поднимет глаза и увидит вас… наверное, спросит.

Трудно описать, сколько он потом мне ещё мелочей про бедного короля наговорил. Из этого было очевидно, что он чувствовал себя очень несчастным, и что даже здоровье, несмотря на большую силу и крепкое телосложение, начинало хромать. Поэтому из одной привязанности к крови своих панов я хотел посодействовать тому, чтобы вырвать короля из этого рабства русина.

Ни в чём Шишле не признаваясь, на следующий день я стоял на дороге к костёлу. Мне очень посчастливилось. Александр, увидев меня, кивнул, чтобы я приблизился.

— Из Кракова? — спросил он.

— Я был у себя в деревне (я должен был солгать) а тут у меня дом. Я не хотел покидать Вильна, не поклонившись моему господину.

Сказав это, я поклонился ему в ноги.

Он добродушно улыбнулся, но сразу же, будто что-то вспомнив, тревожно оглянулся, дал знак и поспешил в костёл.

Вечером меня позвали к королю. По дороге я замечал новых людей: русинов Дрозда и князя Михала, увивающихся около Александра.

Когда я пришёл, а народу было немного, король, снова оглянувшись, со страхом мне шепнул:

— Вы слышали?

Я притворился, что не знаю, о чём он спрашивает.

— Заговоры на мою жизнь! Кто? Литвины?

Тут он начал мучительно качать головой.

— Милостивый король, я никогда этому не поверю.

Он начал горячо и быстро доказывать, что не ошибался, но его речь была спутанной. Я молчал.

— Если бы не князь Михал, — добавил он потихоньку, — меня бы уж не было. Этот один мне верен, всё на нём.

И, подняв сжатый кулак вверх, он показал его мне… будто хотел сказать, что Михал имел силу; а потом осторожно оглянувшись вокруг, приложил палец к губам.

Разговаривать с ним не представлялось возможным, но я мог приглядеться к тому, что делалось, потому что на меня мало обращали внимания. Я специально прибег к хитрости, зная, что там все поляки и приезжающие из Польши были в подозрении; поэтому я надел одежду такого кроя, какой носили в Литве, а речь всегда у меня была здешняя.

Рассматривая королевское окружение, мне было легко заметить, что со всех сторон были расставлены сети, тайная стража поставлена так, чтобы без Глинского, Дрозда и его сообщников никто к королю доступа не имел, особенно наедине.

Александр, как всегда, был послушен и ради мира слушал тех, кто стоял ближе других к нему и избавлял его от заботы думать и говорить; теперь он стал почти бессильным инструментом в их руках. Он всё сдавал на князя Михала, без него ничего делать не смел, а Глинский вертел им, как хотел.

Не нужно удивляться, что он добился такого преимущества, потому что человек он был необычного ума, быстрый, энергичный, смелый прямо до дерзости, и притом ловкий. Из его глаз смотрели неизмеримая гордость и амбиции, однако, несмотря на это, когда было нужно, он умел перед королём унизиться, пресмыкаться, стать покорным, подкупая его раболепием, разглашать свою горячую любовь к нему, а других очернять и бросать на них подозрение, чтобы от них оттолкнуть.

Гораздо более крепкий ум, чем у Александра, попал бы в эти ловко расставленные силки. Однако, к моей немалой радости, оглядываясь и прислушиваясь, я убедился, что князь Михал среди панов и старшин не много человек перетащил на свою сторону. Все смотрели на него с недоверием, не говоря уже о тех, которые ему завидовали.

Епископы, гетманы, воеводы, сколько их было, или от него отстранялись, или буквально объявляли, что они против него.

Более смелые, как Кжистоф Илинич, Лидский староста, главным образом Ян Забрежинский, Станко из Жарновиц, Кишка громко упрекали Глинского в коварных интригах. Другие, менее отважные, как Олехнович, Острожский и Радзивиллы, дальше стоявшие, ждали, что из этого последует, чтобы также выступить против Глинского.

Тем, которых Глинский знал как явных своих неприятелей, то есть Илиничу, Забрежинскому, Кишке, он прямо угрожал жизни, а королю постоянно внушал, что порядка и мира не будет до тех пор, покуда их головы не упадут с плеч.

Из польских панов при короле у Глинского никого не было, кроме таинственного Цёлка, который громко с ним держаться не смел.

Князь Михал был против всякого обычая, перенесённого на Литву из Польши; шляхетства и братских польских гербов он не хотел знать, ни сеймов, ни сенаторского Совета, ни прав и свобод землевладельцев. Он говорил это и внушал королю, что Литва, окружённая врагами, нуждалась в сильном правлении, а то не могло быть другим, только Витовтовым, гетманским, старым, где воля короля представляет всё.

Эту власть он хотел иметь якобы для Александра, а в действительности для себя, вместо союза с Польшей намереваясь соединиться с Русью. Но тогда это всё было ещё скрыто и тайно.

Мне очень повезло в том, что приглянулся родственнику и приспешнику князя Михала, Дрозду, не стараясь об этом, и завоевал его расположение, маленькой услугой добившись того, что было мне помощью для свободного обращения на дворе.

Дрозд собирал в то время лошадей одной масти для кареты своей родственницы, а у меня как раз нашёлся валах, который идеально подходил к четвёрке. Он хотел купить его у меня за большие деньги, но я ему сразу подарил его, что потом обернулось для меня благом.

Этим я подкупил его и обеспечил себе доступ на двор; мог подойти к королю, когда хотел. Дрозд, считая меня за своего, ничего не скрывал. Поэтому я заранее смог предупредить, что короля оттуда тянули на сейм в Радом, потому что только там могли выступить против намерений Глинского его противники, которых, должно быть, поддерживали польские паны. Князь хотел держать Александра в Вильне, а нам нужно было во что бы то ни стало его оттуда вырвать и защитить от его влияния.

Глинский знал, что его дело с Илиничем и другими выйдет на поверхность, получит огласку; поэтому он держался, как мог, но Ласки с другими тянули, а отказаться от Польши было невозможно. Таким образом, Александр должен был ехать туда, где его ждало неприятное разбирательство.

Я для Радома уже был не нужен, не хотел туда ехать и, пользуясь временем, как можно живей пустился назад в Краков, зная, с каким беспокойством там ждала меня Кинга.

На этом сейме в Радоме король, когда слушал резкие упрёки, не будучи к ним привыкшим, первый раз был разбит параличом. С этого началась его болезнь, которая обещала, что правление бедного и слабого государя продлится недолго. Все такие лекари, как Мацей из Блония, Мацей из Мехова и те, что были поумнее, сразу предсказывали плохое.

Не имел Александр того большого и похвального терпения своего отца, который многократно мог выслушивать самые болезненные упрёки, не щурясь, не меняясь в лице, а потом, как хотел, ставил на своём.

Всегда мягкий, робкий, от жизни в Литве привыкший к спокойствию и покорности, потому что там все били ему челом и не смели сказать плохого слова, услышав публичные упрёки из уст духовенства и сенаторов, он так почувствовал себя задетым ими, что его сразу вынесли из залы наполовину неподвижного.

Он не мог понять того, что в Польше люди свободно выговаривались и выбрасывали из сердца всё, что в нём имели; потом король смирением мог с ними сделать то, что хотел, когда на Литве молчаливые и бьющие челом на первый взгляд раболепно-послушные замышляли предательство и командовали им, как хотели.

Когда его сразу после этого несчастного радомской паралича в июле привезли, или, скорее, принесли, больного в Краков, потому что, нетерпеливый, он то и дело велел пересаживать себя из кареты на носилки, а из них в карету, — я побежал в замок, желая его увидеть собственными глазами.

К нему трудно было попасть, так его окружили, а группа одних лекарей никого не пускала, потому что каждый хотел бы помочь королю.

Вечером напрасно простояв несколько часов в галерее, и даже не имея возможности получить точные сведения, я пошёл к пану Мацею из Мехова, который, наверное, из всех докторов, какие тогда были в Кракове, был самым сведущим, желая узнать что-нибудь от него. Я знал, что его также обязательно вызовет на совещание Мацей из Блония.

Я нашёл его очень мрачным, а, прежде чем он собрался отвечать на вопросы, лицом и движением рук дал мне понять, какую маленькую он имел надежду на выздоровление.

— При параличе, — сказал он наконец, — мало к кому потом полностью возвращаются движения. Всё-таки порой долго могут влачить жалкую жизнь. Заключая из королевского темперамента, я полагаю, что, если будет спокойным, этот первый приступ переболеет, может, и поднимется. Но на троне нет спокойствия; тем труднее, когда, как у нас, два разных государства в одних руках и постоянное беспокойство не за одно, так за другое. Достаточно одной плохой новости с границ, чтобы довершить то, чего не сделал… сейм. Прибавьте к этому, — продолжал наш Меховита, — что рядом с ним будет много лекарей, а каждый из них имеет свой секрет, хотел бы лечить по-своему, любой же больной — легковерен и охотно хватается за всё новое. Поэтому то, что один исправит, другой испортит. Жизнь монархов в руках Божьих! — докончил он, склонив голову.

Пан Мацей советовал, чтобы Александра задержали в Кракове и в Литву не пускали, где всегда его ждало предостаточно терзаний и беспокойства.

Но как раз там по причине угрожающей опасности от Руси и татар он был более необходим. От Сигизмунда, своего брата, так же как когда-то от кардинала Фридриха, помощи не было, потому что тот жил в Глогове, в Силезии, не навязываясь, ни в чего не вмешиваясь. И панам не очень хотелось его вызывать, потому что уже тогда боялись в нём более сильной руки.

Когда спустя несколько дней через знакомых и приятелей я выпросил разрешение войти к королю, я нашёл его, правда, сидящим в кресле, но половина тела совсем не двигалась, а говорил, с трудом бормоча, и было явно, что сильно страдал.

Его беспокойству способствовало то, что Мацей из Мехова говорил и предвидел: что ему ежедневно кто-нибудь рекомендовал нового и чудесного лекаря, каждый день — другие лекарства. Поэтому ум волновался, и на слабом государе производили эксперименты, которые отнимали у него всё больше сил. Лекарства, кои ему давали, не помогали. В Кракове долго ему не дали отдыхать. Сразу в начале следующего года одни его тянули на съезд в Люблин, другие — в Литву для прогнозируемой войны.

Краковский замок никогда не был таким печальным, как во время пребывания там Александра, хотя и при его отце веселья там вкушали не многим больше. Теперь там всюду можно было почувствовать запах медикаментов, воздух был пропитан бальзамами и лекарствами.

Ползамка добровольно занимала королева со своими русинами, словно заключённая в темницу. Там тайно устраивали для неё богослужения, и нога латинского священника не смела переступить порога, потому что тут же кричали, что шёл обращать.

Между королевой Еленой, этим русским духовенством, двором пани и другой, королевской, половиной замка, будто между вражескими лагерями, стоящими напротив друг другу, хоть до драки не доходило, царили неприязнь и недоверие. Глядели друг на друга косо и недоверчиво.

Королеву можно было часто увидеть прогуливающийся с заплаканными глазами, потому что сплетни дьячков не давали ей ни минуты отдыха. Она вырывалась от них к мужу и там ни в чём не было утешения, потому что ей жаловались на тех.

Влияние королевы было незначительным, или почти никаким; однако из жалости к ней Александр не мог надолго остаться в Кракове, потому что русинам и ей всегда было лучше и свободней в Вильне, потому что там предостаточно было своих и не так следили за чужаками.

Когда король поехал на сейм в Люблин, около него было достаточно людей, и я там был не нужен; я с радостью остался дома, к которому меня привязало счастье и моя милая Кинга, которая как раз во время этого сейма мне сыночка родила.

Благодаря на коленях Бога за это благословение, как только она смогла подняться, в нашем доме Под колоколом я крестил новорожденного, которому дали имя Христосома. При этой возможности я угостил моих друзей, не жалея на это, потому что сам был счастлив, как никогда в жизни, только об одном моля Бога — чтобы дал мне возможность воспитать сыночка до разумных лет во славу Его и на нашу радость.

Так удачно вышло, что мой старый приятель и товарищ Задора, хотя возраст и тучность делали его тяжеловесным, оказался тогда в Кракове, и я мог попросить его стать крёстным отцом. Когда мы потом сели за стол с кубками в руках, вспоминая пережитые годы, государей, события, людей, разные перепетии, мою судьбу, слёзы из моих глаз струёй лились в вино, а честному Задоре пришлось вытирать их рукой.

Что из него теперь стало, из этого храброго и ловкого всадника, охотника и фехтовальщика, когда без помощи он с трудом мог подняться с сидения, и пройти через комнату было ему нелегко, не опершись на что-нибудь или кого-нибудь!

Я же, благодаря Провидению, за то, что выстрадал, обильно и сторицей был вознаграждён Кингой. Хотя на моих висках были седые волосы, сердце благодаря ей помолодело.

То, что произошло на Люблинском сейме, не стоит записывать, потому что духовенство со светскими панами, сенаторами всё время лаялись за свои права, за место в палате, за то старое преобладание класса, которого вернуть уже не могли, потому что король Казимир уже его сломал, доведя до справедливой меры.

Из Люблина доносили, что король постоянно болел, ложился, и как в Люблин влачился немощный, так его оттуда взяли на Литву в Вильно, не сильнее, чем был. Это как раз было на руку Глинскому, потому что ум, обеспокоенный болезнью, тоже ослаб, и его было легко контролировать.

По наущению Глинского вызвали тогда человека, о котором разное по свету говорили, потому что одни разглашали, что он чудотворец, другие считали шарлатаном.

На самом деле никто не знал, кто это был, потому что он сам называл себя греком из княжеского рода Ласкарисов, хоть, по-видимому, был простого происхождения и родился на нашей земле. Тот, неизвестно откуда приехав в Олкуш, а потом к некоему Балинскому, женился на его дочке и поселился у него в деревне; вдруг он прослыл как великий доктор, равного которому Корона не имела.

Славный бубен за горами, говорят, также и этот Балинский в устах легковерных людей так прославился, что к нему приезжали из далёких земель, а особенно богатые мещане из Кракова. Шли к нему в Балин, бедно ютясь в холопских хатах, те, которым он лекарствами и чарами много обещал, а когда слепой курице зерно попалось, умели этим пользоваться.

Текли люди и деньги, а доктор-чернокнижник с богатейших брал не менее ста золотых червонцев, отсюда его прозывали Сотником. В Краков же, хоть бы ему там и двести кто давал, он не решался ехать, потому что другие лекари скоро бы узнали, кем он был.

Тогда князь Глинский, по-видимому, услышав об этом Балинском, наперекор пану Мацею из Блония, которого не любил, рекомендовал его королю, и немедля за ним отправили, чтобы приехал помочь.

Посланец, у которого не было с собой столько денег, должен был сначала взять взаймы триста злотых, потому что иначе этот чудотворец поехать не хотел. Кроме того, ему нужна была вся королевская аптека из Кракова, которую повезли за ним на фуре.

Прибыв в Вильно, когда его князь Глинский сразу взял в свою опеку, когда его привели к королю, он сразу объявил, что доктора не понимали болезни и замучили государя плохими лекарствами, и только он это должен исправить. Пан Мацей из Блония должен был терпеть это и молчать.

На следующий день комнату в нижнем замке переделали для короля в баню, в которую принесли в котлах и горшках разные травы и коренья, и над этим травяным паром держали больного, которому, чтобы сильнее потел, давали крепкого вина, особенно мальмазии.

Король, который уже и так был слаб, практически потерял сознание, так что его должны были приводить в себя. Доктор Мацей сразу побежал к канцлеру с тем, что лекарство было опаснее болезни, чтобы ему не давали мучить пана, но и Глинский, и сам король слушать этого не хотели.

Поэтому так продолжалось дальше, а чем дальше, тем хуже, на что не обращали внимания, потому что Глинскому, может, в это время нужно было избавиться от государя и самому всё захватить.

Только сильная натура и ещё не преклонный возраст позволили ему довольно долгое время выдерживать болезнь, огорчения и лекарства, какими тогда кормили короля, не давая ему отдыха. Канцлер Ласки, королевский лекарь, все бывшие там поляки, нападали на шарлатана, видя, что король чувствует себя всё хуже, но Глинский его защищал и прикрывал.

Тем временем от татар, нападение которых давно обещали и боялись, приходили вести, что они большими отрядами шли на Литву, а было не с кем и некому идти против них.

Из литовских гетманов, кроме самого Глинского, почти ни у кого не было людей, другие заболели или разбежались, уходя от преследования князя Михала, который всё сам хотел захватить.

После крестин моего мальчика я спокойно сидел в Кракове, совсем даже не думая оттуда выезжать, когда от канцлера Ласковского мне принесли письма, в которых он ради ран Христовых заклинал меня, чтобы я немедленно приехал ему в помощь, никому не говоря, к кому и с чем еду.

Это случилось так невовремя и не на руку, когда мне было бы приятней сидеть дома и поглядывать на колыбель, что я чуть волосы на голове не вырвал. Но в конце концов я понял, что человек живёт не для себя одного, должен служить родине, и хотя бы долгие годы провёл на службе, всегда должен появиться по зову, иначе его стоило бы назвать предателем. Без особенной радости мне пришлось сесть на коня и в худшее время года пробираться в Вильно.

То, что я там нашёл, превзошло мои самые большие опасения, хотя по дороге я много наслушался страхов и повестей о татарах, а нигде не слышал о нашей армии и готовности пойти на них.

В Вильне обессиленный король парился в бане, а князь Михал с Дроздом будто бы готовились выступать, собирали отряды наёмников, гарнизоны из замков, где имелись какие-нибудь солдаты. Один Глинский не терял мужества и присутствия духа, все остальные потеряли головы и сердца… королева ломала руки, уже предвидя роль сироты. Канцлер Ласки и одинокая, встревоженная, контролируемая горстка поляков едва ли ещё что-то могла.

Наконец князь, поговаривали, хотел идти на нехристей, но не иначе как таща с собой короля, чтобы его одного с поляками и ксендзем Ласки не оставлять.

Когда я прибыл и появился в замке, а канцлер узнал меня, хотя всегда был хладнокровным и серьёзным, а сердцу возобладать над собой не давал, в этот раз он чуть не обнял меня, благословляя, что я был послушен его приказам.

— Когда вы прибыли? — начал он.

— Вчера, — сказал я. — У меня тут своя хата на Снипишках.

— У меня было время прислушаться, — подхватил Ласки, — всё нацелено на погибель. Жизнь короля на волоске, татары на шее, гетманы рассеяны, на всё один Глинский, а тот о себе помнит. Пан Мацей из Блония говорит, что дни и часы короля сочтены. Упаси Бог, умрёт он, тогда Глинский оторвёт Литву и она пропадёт; если, пока есть время, мы не приведём сюда королевича Сигизмунда из Глогова с какой-нибудь силой. Однако мало за ним послать и письма писать, нужен человек, который сдал бы ему устную реляцию и склонил его поехать. Ни в пятьдесят, ни в сто коней ехать ему не пристало, но с такой силой, какую только может собрать. Я прекрасно знаю, что вмешиваться ему не хочется, ему мил покой; но нужно уговорить ради любви к той родине, ребёнком которой он является, чтобы, не теряя ни минуты, прибыл её спасать. Короче говоря, — сказал Ласки, — вы были мне нужны для этого. Сказать правду, вам бы проще было из Кракова ехать прямо в Силезию, но сначала вы должны собственными глазами увидеть и короля, и что тут делается, и над какой пропастью мы стоим. Татары или уже под Клецким кошем стоят, либо скоро там будут, а дальше их и здесь ждут, потому что кто этому грязному потоку дорогу перегородит?

Так начался мой первый разговор с канцлером, а чуть больше я ещё узнал.

Сильное подозрение упало на Балинского, что он в сговоре с Глинским покушался прямо на жизнь короля, но хотели сделать это так, чтобы их нельзя было обвинить в убийстве.

Тогда, воспользовавшись знакомством с Дроздом, на следующий день я пошёл, чтобы увидеть короля и того шарлатана, который называл себя доктором.

Трудно себе представить человека более отталкивающего и странного, каким был тот Ласкарис-Балинский. Высокого роста, черноволосый и черноглазый, с всегда мрачным и настроенным лицом, словно был не из этого мира и людей считал жалкими червями, в длинном платье, в шапке наподобие берета на голове, якобы задумчивый, носящий в голове великие дела, мошенник крутился, выдавая мерзкие приказы, будто один был там вправе делать что хотел.

Он мало кому изволил отвечать.

Из его глаз смотрел обман, скрывая который, он восполнил гордостью и надменностью.

Когда я попал к королю, я, который знал его молодым, сильным, как бык, здоровым и выносливым, не мог удержаться от слёз.

Он лежал, слабо дыша, похудевший и побледневший, едва мог потихоньку говорить, так, что с трудом можно было понять. Даже невежда мог бы понять, что в этом теле остовалось не много жизни, а тут его таким, каким был, хотели везти против татар, чтобы хоть пошёл слух, что сам король выступил против них. Иначе трудно было истолковать упорство Глинского, потому что больной только обузой мог быть в походе.

Когда, приблизившись к кровати, чтобы поцеловать его руку, я сказал, что в таком состоянии выезжать из Вильна было невозможно, он сильно начал это отрицать и, бормоча, воскликнул:

— Я должен, должен… хоть бы умереть пришлось, хотя бы меня лежачего понесли.

Говорить с ним об этом было нельзя. Глинский с Балинский тоже говорили, что путешествие и перемена воздуха могут даже пойти на пользу.

В эти два дня, когда я там был, а король после бани казался всё более слабым, Мацей из Блония побежал наконец к канцлеру Ласки и так его испугал, что, не взирая на Глинского, он решил своими силами в тот же вечер взять Балинского под стражу.

Осмелиться на это — дело немаленькое, но Ласки был неустрашим. Не давая по себе ничего узнать, он назначил людей, велел приготовить комнату в замке, и вечером, схватив в замковом коридоре шарлатана, отдал его под ключ.

Едва это случилось, чему поляки были очень рады, когда немедленно отправили гонца с донесением об этом Глинскому, который находился на расстоянии нескольких миль.

На следующий день Глинский как буря влетел к канцлеру с упрёками и просьбами, но Ласки, поддержанный Мацеем из Блония, стоял стеной и не хотел слышать о том, чтобы того освободили и продолжили лечение.

— Упаси Боже несчастья, — сказал он Глинскому, — мало того, что на Балинского падёт подозрение, но и вы, милостивый пане, не защититесь от него. У вас и так много врагов, не увеличивайте их… Я, иначе как силой, не дам вырвать у себя шарлатана.

Глинский смекнул, что игра была опасна; поэтому, побурчав, он оставил это в покое, но своего фаворита сумел спасти от наказания. Какое-то время Балинский там сидел, то угрожая, то молясь, но его отпустили живым; однако в конце концов, наверное, с помощью и по приказу князя, железные решётки в окнах тайно подпилили и однажды ночью его там не оказалось. Он исчез. Позже, проскользнув через Пруссию, он оказался в окрестностях Кракова, где жил вместе с женой в монастыре в Зверинце. Оттуда попал к ксендзам Паулинам на Скалку. Там его выследив, Медзельский, канцлерский писарь, поймал и посадил в епископскую тюрьму, где он долго, жалко сидел, болел и из сострадания его наконец выпустили.

Он занимался не только лекарствами, но алхимией и астрологией, и разным искусством, посредством которых, как говорили, он обманул богатых краковских мещан и вытянул много денег; наконец пропал без вести.

Наконец вышло так, как хотел Михал Глинский. Король, королева, двор, наёмные солдаты, рацы и чехи, все двинулись к Лидзе, а я в это время тайным гонцом мчался на Силезию в Глогов, к князю Сигизмунду.

Поездку описывать не стоит, хотя во время её у меня было немало проблем, потому что из-за спешки и неподходящего времени у меня в дороге и лошади падали, и люди болели, я же, чудом благодати Божьей, выдержал и целым приехал в замок, а сначала на постоялый двор в местечке.

Это был первый раз, когда мне довелось увидеть Силезию и эти края, которыми правил Сигизмунд. Правда, что там я нашёл немцев, которые засели, как муравьи, и это меня пробуждало моё негодование, но порядок, устройство, хозяйство были лучше, чем в Литве. Поскольку меня там не знали и никто не ведал, с чем я прибыл, легко было послушать о королевиче, о котором все говорили, как о добром, справедливом, порядочном пане, гордясь, что попали под его власть.

Я сразу пошёл в замок, который мне также показался панским, величавым и довольно оборонительным. Там почти княжеский двор объявлял о некотором могуществе и великолепии, которые любил Сигизмунд, но роскоши и расточительства в этом не было.

О чём у нас в Польше совсем слышно не было, в замке мне рассказывали: что, взяв к себе какую-то силезку, очень красивую и с хорошими манерами, он уже имел от неё сыночка и дочку. Та практически как жена жила с ним в замке, а дети воспитывались по-княжески.

Когда я сказал маршалку двора, что был посланцем и вёз письма от канцлера, сразу дали знать Сигизмунду, который вышел ко мне, как обычно, в шубе, подбитой соболями, с сеткой на голове, потому что носил длинные волосы.

Я нашёл его в рассвете сил, с настоящей панской внешностью, спокойного, хоть взгляд, казалось бы, у него был грозный, а для меня, которого он скоро вспомнил, очень любезным. Он взял письмо Ласки в руки и сам пошёл к окну его читать. Я знал, что там ничего другого не было, кроме моей рекомендации, чтобы я нашёл доверие и охотную аудиенцию. Поэтому он повернулся ко мне, спокойно сел и велел мне говорить, с чем пришёл.

Я начал с того, как оставил Александра в безнадежном состоянии; о том, что ему так худо, Сигизмунд до сих пор не знал. Я должен был рассказать ему всё, что знал и видел, начиная с Люблина, не опуская Балинского и повторяя то, что мне пан Мацей из Блония при отъезде объявил, — что дни короля сочтены.

— Если не придёт помощь, — прибавил я, — князь Глинский всё на Литве захватит, и, подружившись с Москвой, навеки все эти края, купленные столькими жертвами, оторвёт.

Сигизмунд слушал, долго молчал, как обычно, давая мне только знаки, чтобы говорил всё открыто.

Таким образом, я описал положение, каким оно было в действительности, ничего не утаивая от имени ксендза Ласки, умоляя королевича, чтобы, как единственный наследник, по возможности скорее предпринял меры, чтобы сохранить от упадка то, для чего работали веками.

Я уже закончил и долго ждал ответа, прежде чем Сигизмунд открыл рот, сперва тяжело вздохнув:

— Вы привезли мне неблагую новость, — сказал он. — Я никогда не желал править обширными государствами, узнав на маленьком княжестве, каким трудным есть искусство правления. Это бремя, хоть позолоченное, но бремя, от которого, кто его однажды возьмёт на плечи, ни днём, ни ночью не свободен, и носит его до могилы. Я бы для своей жизни охотно остался с Глоговом и Опавой.

— Милостивый пане, — ответил я, — но это дело вашего родителя и деда… годится ли вам его бросить, когда они из могил вопиют, чтобы вы не дали ему рассыпаться в прах? Все надежды на вас, все глаза на вас оборачиваются. Если не спасёте Польшу и Литву, это здание рассыпится в руины.

Затем Сигизмунд прервал меня:

— То, что является долгом, надобно исполнить. Сделаю, что обязан, но справлюсь ли я?

И, не дав мне ответить, он начал меня расспрашивать, какими силами располагал Глинский. Как раз это было для всех тайной, потому что он это скрывал. На один поход против татар нужно было по крайней мере несколько тысяч, и наверняка они были у князя, раз собирался выступить против них.

— Если уже сейчас он думает оторвать Литву, — сказал Сигизмунд, — и договорился с Русью, что я могу выставить против его тысяч, когда в поспешности, какой вы от меня требуете, больше пары сотен всадников не могу в поле вывести?

— Но ваше имя, авторитет и права, которые к вам привязаны, сойдут за тысячи, — ответил я. — Лишь бы знали, что вы взяли дела в свои руки и действуете наступательно, силы сами к вам будут притекать.

Королевич мгновение помолчал, глядя в пол.

— А кто же гарантирует, — сказал он, — что, как после смерти Ягайллы, как после смерти моего отца, они не захотят снова привести и поддержать Пястов?

— Если бы даже кому-нибудь это и взбрело в голову, — сказал я, — что столько раз не удавалось, не удасться и теперь, тогда вашей милости останется Литва, которая является вашим неоспоримым наследством, и сначала нужно защищать её.

Сигизмунд мне на это ничего не говорил, встал задумчивый, пошёл к окну, посмотрел на письмо Ласки и, не поворачиваясь ко мне, казалось, целиком погрузился в себя.

Опасаясь, как бы это раздумье не ослабило в нём решение, я сам прервал молчание, напомнив, что Александр был почти при смерти, что мы, наверное, в живых его уже не застанем, и что, не теряя ни одного дня, нужно было собираться и готовиться к походу.

— Я это знаю, — сказал он, выслушав, — идите отдохните и оставьте мне всё предприятие.

Так попрощавшись со мной, он поручил каморникам, чтобы показали мне комнаты внизу и обеспечили меня всем, что мне нужно.

В этот день меня не пригласили к столу королевича, меня угостил пан Крупа, его маршалек, у себя, усердно расспрашивая о том, что творилось в Литве. Не зная, стоило ли хранить тайну, или сказать открыто, я с пятого на десятое рассказывал о болезне короля.

Потом у меня было время, в этот день и в следующий, присмотреться, что делалось в замке, и восхититься порядком, который там царил. Всё на первый взгляд шло медленно, не спеша, но люди не спали, была строгая дисциплина и послушание.

На следующий день Сигизмунд позвал меня к себе. Когда я пришёл, он ждал с письмом в руке.

— Из Польши от сенаторов тоже пришло письмо, склоняющее меня поспешить в Литву и спасать от гибели это наше государство, если даст Бог! — начал он, подходя ко мне. — Доброй воли и охоты хоть отбавляй, но больших сил нет. Могу выступить едва в несколько сотен рыцарей. Уже распорядились, чтобы люди на завтра собирались; осмотрев и поделив их, как следует, мы вскоре во имя Бога выступим. Но по той причине, что я со своим отрядом не смогу быстро идти, — прибавил он, — не лучше было бы вам, опережая меня, ехать вперёд к Ласки и объявить обо мне. Моя Силезия, — говорил он дальше, — никакой войны не боялась, а всякий солдат дорого стоит, поэтому у меня не было их больше, чем мне нужно в замке. Соберу двести добрых всадников, собрать больше труднее.

— Ваша милость, — сказал я, — вас хватит за тысячи.

Он многозначительно и грустно улыбнулся.

— На сильную любовь ко мне я не рассчитываю, — ответил он, — потому что я не мог её заслужить. Не знают меня. Она принадлежала деду, должна была принадлежать отцу, а всё-таки её у них не было; как же я мог её приобрести?

Так он меня отправил; я, однако, в страхе, как бы королевич не задержался, под разными предлогами тянул с отъездом до тех пор, пока не увидел, что он в полной готовности с людьми и повозками выступить.

В замке ничто не ускользнуло от моего уха. Среди людей была великая грусть, которую, по-видимому, эта Екатерина Силезская, возлюбленная королевича, вызвала своими рыданиями и сетованиями, чувствуя, что теперь, когда Сигизмунда ждал трон, он, наверное, будет вынужден расстаться с ней.

А оттого, что до сих пор она была словно княгиня и госпожа, и ребёнка её высоко превозносили, упасть с этой высоты много стоило. Сигизмунд, как говорили, просиживал у неё. Держал маленького Янусика на коленях, утешал, успокаивал, как умел, но и сам грустил.

Это было не удивительно, если посмотреть, как он по-пански, счастливо, богато там жил и практически без всяких забот, а приходилось из этого тихого угла выйти в театр, где горячие дела не дадут вкусить ему и часа отдыха.

Рыцарей, которые собрались в поход, я осмотрел с большой сердечной радостью. Их было мало, это правда, но они были так вооружены, так подобраны, так красивы и ловки; я ещё таких не видел.

Для эспедиции уже всего было в достатке, когда я пошёл на прощальную аудиенции. Во время её Сигизмунд подарил мне богатую шубу с красивой оторочкой и неплохое кольцо, поручив мне заверить Ласки, что по дороге отдыхать не будет и поспешит, насколько сможет.

Тогда я снова со своей маленькой горсточкой, поменяв в Глогове коней, которые оказались более слабыми, пустился прямо к Лиде, где уже короля застать не надеялся — живым или мёртвым. Бог знал. Я ехал с таким нетерпением, что не знаю, каким чудом кони и люди могли выдержать, а пала только одна кляча у экипажа, без которой можно было обойтись.

Ближе к Литве я ловил в дороге более плохие новости и, как это обычно во время войны, ходили такие противоречивые слухи, что от них только увеличивалось раздражение и кружилась голова. Говорили о битвах, о поражениях, о победах, а одно не согласовалось с другим. Некоторые утверждали, что король умер, другие — что его татары поймали в плен.

Я ничему не верил, пока в окрестностях Лиды от прямых свидетелей не узнал, что Александр жив, но очень слаб, был с королевой и двором в Лидском замке, Глинский же со всеми своими силами выступил на татар, расположившимся кошем под Клецком. Рассказывали о больших и серьёзных опустошениях. Одни предсказывали князю победу, другие — неминуемое поражение.

Наконец мне счастливо удалось добраться до Лиды и, даже не раздеваясь, пошёл прямиком к канцлеру, который, когда я объявил ему о скором прибытии Сигизмунда, сложил руки, как для молитвы, и сначала воздал хвалу Богу.

В Лидской замке, который с трудом мог поместить людей, двор, экипажи, которые остались с королём, не было ни порядка, ни удобства. Впопыхах его кое-как вычистила и устроили. Была такая теснота, что я едву нашёл жалкое пристанище у круглой стены в каморке без окон, а кони должны были стоять без крыши.

У меня едва было время немного поспать, и я подумывал ехать или в ближайший Пацевич, или возвращаться в Краков, когда начали приходить всё более беспокойные вести о татарах, а о Глинском было не слышно.

Забрежинский начал настаивать на том, что короля нужно везти назад в Вильно для удобства и безопасности, потому что татары могли броситься на Лиду, а для обороны стен людей было мало. Другие не хотели верить в опасность, что эти язычники так рискнут пуститься в глубь страны.

Но однажды утром один из тех солдат, которых отправляли за информацией, вернулся, показывая рану якобы от татарской стрелы на лице. Он был наёмником из Рацей и ему не поверили, хотя он клялся, что только благодаря лошади остался живым. Поэтому Забрежинский по совету Ласки отправил несколько десятков человек для того, чтобы обязательно доехали туда, куда добрались татарские набеги.

На третий день вернулось их почти столько же, сколько отправили, и привезли четыре отрубленных татарских головы, которые где-то схватили. Когда их принесли в замок и положили в больших сенях на лавку, поднялись беготня, переполох и неописуемый вопль.

Епископ Войцех с паном Ласки немедленно решили бежать с королём назад в Вильно; об этом и королева умоляла. Король, уже потеряв речь, показывал только глазами и руками, что хочет этого, и все согласились, что оставлять Александра на произвол судьбы защиты замка не стоило.

Поэтому однажды все выехали.

Везти короля в карете было невозможно потому, что он не выносил тряски, будучи наполовину живым.

Поэтому сделали удобные, как кровать, носилки, которые хотели подвесить между двух коней, а на тех посадить самых лучших каморников со двора. Для этого предложили себя Николай Рошиц, который позже был каштеляном Бехорским, и Ян из Соботки, оба родственники канцлера, на которых он мог рассчитывать; знал, что готовы отдать жизнь и исполнить тяжелейший приказ.

Словно погребальная, скорбная процессия, при стоне и плаче королевы и её женщин двинулась немедля к Вильну, а так как в Пацевич мне попасть было уже невозможно, потому что там, видимо, хозяйничали татары, и я присоединился к королевскому кортежу. Времени не было, поэтому коней меняли, отдыхали мало, а вся наша забота была обращена к королю, рядом с которым тут же ехал или шёл пан Мацей из Блония, и то приводил его в сознание, то давал напиток, то укутывал.

Среди нас, в свите епископа Войцеха, канцлера, Забрежинского я часто часами не слышал ни единого слова. Все ехали молча, не открывая рта, а священники только читали молитвы.

Все рады были поспешить, но для короля, который не выносил резких движений, пан Николай и Ян должны были вести коней шагом. И так даже часто останавливались, потому что постоянно приходилось что-то поправлять, смазывать, связывать.

Это было настоящим крестным путём для короля, потому что сознающий опасность, обессиленный, он мог ожидать всего плохого, а хорошего мало.

Нам показалась веками эта волокита, которую и время года делало невыносимым. Каждый из нас считал, сколько нас ещё отделяло от Вильны и сколько на это нужно было времени. Если бы татары решились напасть на нашу горстку людей, даже первого их натиска было бы нечем отбить. В Лидском замке Забрежинский оставил малость людей, которым было поручено, чтобы, если какая весть придёт от Клецка, гонец от Глинского, немедленно отправить вдогонку за королём с тем, что принесут. Но до самого Вильна ни один посол нас не нагнал, что казалось нам наухудшим знаком и прибавляло беспокойства.

Когда, наконец, на рассвете, выбравшись из леса, мы увидели этот желанный Вильно, некоторые попадали на колени, а епископ громко начал молиться, благодаря Бога. У всех нас упало с плеч великое бремя.

По крайней мере Бог королю дал там безопасно окончить жизнь.

Не буду описывать того, о чём потом много рассказывали: как неожиданно, чудесно прибыла от князя нарочным гонцом к королю новость о разбитых на голову, рассеянных и ужасно разгромленных татарах. Это, действительно, казалось чудом милости Божьей, что королю перед смертью послал утешение. Мы смотрели на то, как, слушая рассказы о погроме, хоть говорить уже не мог, он заплакал от радости и сложил руки, а глаза у него открылись и засверкали. Но это усилие и внезапная радость после сильного страдания, наверное, ускорили его смерть, потому что, капельку пережив этот триумф, он уснул навеки.

Даже враги Глинского должны были тогда признать, что он знал лучший способ вести бой с этими дикарями, и с маленькими силами умел их так окружить, что одержал решительную победу. Он также много себе приобрёл как ловкий, смелый и удачливый вождь.

Сразу после смерти короля началось дело его погребения, потому что хотели отвезти его тело в могилы на Вавель, так же как Ягайллу и Казимира, но времени на это не было и опасение интриг Глинского вынуждало к поспешности. Таким образом, первый из этого рода, который, хоть носил польскую корону, нашёл вечное упокоение рядом с братом.

Я в то время, отпросившись у Ласки, потому что был не нужен, не заглядывая в Пацевичи, поспешил к жене в Краков. Я только знаю, что Глинский, как очень хитрый человек, видя, что глаза обращены на него, бдительность проснулась, не решился ничем выступить против Сигизмунда. Напротив, вероятно, в шестьсот коней, когда Сигизмунд вёл с собой чуть больше двухсот, он заехал на дорогу прибывшему, перрвым возлагая ему почести как великому князю Литвы.

Он, очевидно, полагал, что, получив его сердце и доверие, когда Сигизмунд должен будет удалиться из Польши, он или наместничество получит, или сможет воспользоваться пустой Литвой.

Но его уже слишком хорошо знали, чтобы ему доверять. Было известно, что, несмотря на то, что сам он обычаем не был русином, потому что, шляясь по свету, он приобрёл знания, но держался с русинами и больше смотрел на Москву, чем на Польшу.

Я не ждал того, на что надеялись и предвидели в Вильне: что литвины, не дожидаясь поляков, без их совета, несмотря на обещания, посадят на великое княжение Сигизмунда.

Когда я пришёл попрощаться с канцлером и шепнул ему, что боюсь, как бы уния не была вновь нарушена, он сказал мне:

— Из двух зол нужно выбирать меньшее. Мы позже согласимся на Сигизмунда, и лучше, чтобы Литва была ему обеспечена, чем дожидался бы съезда с нами и дал Глинскому там разложиться и осмелевшему от недавней победы людей к себе привлечь.

Признаюсь, что тогда из моей головы и памяти вылетел Владислав, который тоже имел некоторые права на польскую корону, хоть сначала от них отказался в пользу Сигизмунда. Но в Польше были такие, которые, может, предпочли бы его, чтобы самим потом править за отсутствующего.

Давно уже не имея ничего ни от Кинги, ни от нашего ребёнка, с каким беспокойством я спешил в Краков, описать не сумею. Я всю дорогу молился, чтобы нашёл здоровыми и счастливыми тех, что были единственным сокровищем на земле. И дал мне Бог, что жену я нашёл, слава Ему, крепкой и вышедшую с мальчиком на руках меня приветствовать. Она тоже провела много бессонных ночей, думая об опасностях, каким я подвергался.

Я тогда должен был дать ей торжественное слово, что больше в общественные дела вмешиваться не буду, потому что мне в этом возрасте, после стольких испытаний, принадлежал справедливый отдых.

С этого путешествия моя деятельная жизнь завершилась, однако я не перестал быть свидетелем, часто грустным, всего того, что у нас в Польше и на Литве делалось, где Глинский, который так клялся Сигизмунду в верности и предлагал ему свою службу, не прекратил будоражить, строить козни и разжигать войну.

При этих двух братьев, Михале и Василии, дело с Русью было постоянным спором, и война, долго продолжающаяся, едва предотвращённая, вскоре возраждалась заново; она заняла эти первые годы правления Сигизмунда.

В январе 1507 года, когда его единогласно избрали в Пиотркове королём, канцлер Ласки с подканцлером Древицким поехали, чтобы привезти его на коронацию в Краков.

Сигизмунда сопровождала блестящая свита Литвы и Руси, людей собралось достаточно, но этот обряд, хотя замечательный, не шёл в сравнение с другими, которые люди помнили. Даже сам наш Краковский замок, очень запущенный и покинутый, выглядел печально, нуждался в перестройке и приведении в порядок нового, на что времени не было. Одни комнаты, рассписанные Великим, остались, как были.

Из всех земель и краёв было немалое стечение как духовенства, так и виднейших землевладельцев. Были пиры, крики, разная музыка, пиршества для народа, бросание денег, потом торжественный приём почестей от города на рынке, игрища и турниры.

Краковское мещанство настаивало на том, чтобы новому государю принесли подарки, которых не нужно было бы стыдиться, и тогда все, кто что имел получше, охотно на это складывали.

За столами поляки братались с Литвой и русинами, выпивали за себя и клялись в братстве, но вражды также много под этим скрывалось и не все были такими добрыми, как хотели показаться. Сама Литва была разделена на два лагеря, один из которых держался с Ильиничем и Забрежинским, другой с Глинскими, а те друг с другом по-прежнему неладили, взаимно желали мести.

Глинский же, который долго служил немцам и поддерживал с ними отношения, не только на Украине и Руси искал союзников, но и в Чехии, и Австрии искал поддержку. Всё это сначала было не так явно, но позже открылось, когда Глинский потерял надежду, что король пожертвует ради него Зебрежинскими и отдаст ему в руки Литву.

Вопрос между князем Михалом и Забрежинскими, отложенный и неразрешённый, так и оставался открытым, потому что король в начале царствования ни с теми, ни с другими не хотел испортить отношений, пока Глинские, сначала угрожая, когда это совсем не помогло, подняли открытый бунт.

Мы это время с женой и сыночком просиживали в Кракове Под колоколом, хотя постоянно говорили и собирались, как подобало помещикам, поехать на деревню и смотреть за землёй, не сдавая её в чужие наёмные руки. Мы слишком долго жили в городе и при дворе и немного обленились, отвыкли от деревенского обычая, и хотя долг звал, привычка сдерживала. Откладывали поездку с месяца на месяц, с года на год, а жизнь тем временем шла своим обычным чередом. Пацевичи и все наши владения в горстке арендаторов и управляющих, как дойные коровы, больше давали молока им, чем нам. Нам посылали плохую монету, приписывая это каким-то молниям, то граду, то засухе, то дождям; нужно было любезно брать то, что давали.

Я прекрасно знал, что нужно было изменить жизнь, вернуться в деревню; хоть бы не рукой, а глазом работать и поднять покинутые земли.

Но только тут моя старость дала знать о себе в привычке и необходимости отдыха, которым теперь наслаждался и боялся потерять. Но также, можно сказать, что лучшей и более спокойной жизни, чем у нас в Кракове, человек не мог иметь и пожелать.

У человека с утра под боком в костёле Девы Марии в любое время было богослужение. Тут, воздав хвалу Господу Богу, когда мне хотелось развлечься, я шёл в ратушу, на Сукенницы к купцам, которые то и дело наплывали с разных сторон света, где всегда было что посмотреть и послушать, а часто и подвергнуться искусу.

Вышел человек и без полного кошелька и без мысли что-нибудь купить, а, пройдя около повозок, палаток, лавок, магазинов, когда начинал разглядывать эти диковинки, которые наплывали туда с востока и запада, невольно тянулся за кошельком, и нёс домой то, что ему казалось нужным, хоть вчера об этом не думал.

Редко выпадал день, чтобы на рынке и около ратуши не было какой-нибудь новинки, местной или принесённой из более отдалённых сторон. Купцы получали послов и письма, а доносили им, что делалось на свете, потому что они должны были знать, когда дороги были безопасны.

Там около пивнушки в ратуше, хоть я не часто её посещал, потому что дома было что душа пожелает, мы встречались со знакомыми; потом не раз шли к замку и в замок, где не хватало прежних товарищей, или в коллегию и в костёл Св. Анны.

Я наносил визиты моим друзьям и знакомым, к которым в первую очередь я должен включить пана Мацея из Мехова и пана Бонера, которые так же служили Сигизмунду, как некогда Веринки Казимиру.

Доктор Мацей мало того, что лечил больных, писал о лекарствах и работал в Академии, занят был тогда историей нашего народа, которую хотел дать напечатать в Кракове так же как канцлер Ласки свои «Статуты», в которых можно увидеть портреты Александра, панов и сенаторов, согласно его взгляду. Все эти мудрости мне было любопытно наблюдать и подслушивать. Особенно с Меховитой, когда было время, разговор был поучительным и полезным.

Также никто, лучше меня, не был осведомлён о том, что делалось при нашем дворе, в Литве, в лагерях, на границах, более того, и за границей. Хотя женившись, я не хотел выходить за ворота и стены, и редко когда за Лобзов и за Скалку выезжал, достаточно было в самом городе, на что смотреть и о чём говорить. Когда я сидел дома, не проходило дня, чтобы кто-нибудь не навестил меня или Кингу, которую люди очень любили и уважали.

Но и я другой такой женщины, как она, в жизни не встречал, любезной со всеми, благодетельной к бедным, сдержанной в разговоре, с лучшим сердцем, чем у неё. Мы жили, как подобало, с панами помещиками, особенно с Литвой, которая сюда заезжала, мещан также не презирая, среди которых были люди, которые и шляхте бы позора не делали.

Уже в то время мещанин, особенно краковский, вовсе не считался хуже паношей и землевладельцев. Многие из них приказали рисовать себе гербы и щиты, как шляхта, и их использовали, некоторые выпрашивали их у иностранных монархов, приобретали земельные владения, соединялись браками со шляхтой.

В повседневной жизни немало их с таким великолепием выступало, так одевалось, ездило, с таким двором ходило, будто бы хотели соперничать с панами. Пробовали устанавливать leges sumptuаriae и провозглашать, но это ни чего не дало, потому что ни от меха, ни от шелков, ни от драгоценностей, ни от карет и возниц из-за этого купцы и торговцы не отказывались, а на свадьбах миски и столы, и количество шутов не проверяли.

Потом из этих влиятельных мещанских и купеческих семей в Краковском, Величке, Бохни столько народилось шляхты, которая старой стыда не делала.

Я бы наконец выбрался из этой каменицы в деревню, как Бог велел, но в Литве постоянно было беспокойство, угрожала война, опасность для жены и ребёнка, поэтому откладывали до того времени, пока успокоится, пока вернётся порядок, потому что ни на стороне Глинского, ни на стороне Зебрежинского я быть не хотел, только с королём.

Однако этот желанный мир мог наступить не скоро, потому что Глинские не спали, другим также спать не давали. Напрасно посылали на Русь для переговоров и заключения мира, который и королева Елена, вдова, выпрашивала у брата. Глинский там эффективней интриговал и обещал чуть ли не всю нашу Русь отдать московскому князю.

Дошло даже до того, что, постоянно наступая Зебрежинскому на горло, князь Михал сначала собрал вооружённую кучку, несколько десятков человек, и с ней уже явно шёл на неприятеля, где бы схватил его безоружённым. Так сражаясь в окрестностях Гродна, потому что Зебрежинский пребывал там в одном из своих домов, случаю было угодно, чтобы он поймал любовницу маршалка, о которой знали, что тот не имел от неё тайн. Поймав её в дороге, допросили, пока она не рассказала, где искать Зебрежинского.

Глинский со своими людьми напал на усадьбу, в первые часы сна приказал стянуть маршалка с кровати и дал татарину отрубить ему голову, устроив сам себе правосудие.

Потом он, ограбив дом, ехал четыре мили, приказав везти перед собой воткнутую на копьё голову врага, которую не скоро потом бросили в болото.

Это было объявлением войны королю и всем тем, которые не хотели быть на его стороне, так как потом Глинский отправился опустошать земли своих врагов, которых в то время много пало безоружных. Русскому это было на руку.

Михал, ища себе какое-то право на литовские земли, захотел жениться на вдове Симона Олелковича, обещая власть её сыну, но умная вдова не захотела этого, и не дала доступа ни к себе, ни к Слуцку.

Таким образом, он пошёл грабить Овруч, Мозирское и соседние земли, сея в них ужас. Заручившись поддержкой Друцких и Мстиславских князей, он снова покусился на Слуцк и княгиню Анастасию, но та его оттолкнула. Дерзкий Глинский продвинулся прямо к Вильну, пока не подъехал король с войском. Тогда уже было нечего делать, он сбежал в Москву и отдался в её руки.

Лучшего инструмента против Польши не мог иметь Василий Московский, чем этот человек, у которого были свои пособники не только в Литве, в Польше, но, как я говорил, и в Германии.

Человек был ловкий, который всегда оказывался тем, кем желал, с немцами общался, как один из них, с поляками так же гладко умел обходиться, с Украиной приходил к согласию, как брат, а с Москвой ему также было легко примириться. Думаю, что и с татарами он бы справился, если бы они ему что-нибудь обещали.

Той несчастной войны, которая потом вспыхнула по наущению Глинского, описывать не хочу, потому что я знал о ней только кое-что понаслышке. Рассказывали, что сам король Сигизмунд, как и его армия, очень храбро выступали, увеличивая панику, а солдаты Василия, не так хорошо вооружённые, почти нигде не отваживались вступить с ними в битву, и у гетманов было поручение, чтобы на поле боя не выходили, а захватывали только замки.

В этой войне у короля рыцарской славы прибавилось, он также себя не жалел.

К тем, кто тогда прославился, стоит записать и князя Константина из Остророга, которого Русь схватила в плен под Ведрочей. Его вынудили командовать русским войском против татар, но муж великого духа, как только смог освободиться, рисковал жизнью, чтобы вернуться к своим. Когда ему это удалось, он был королю очень полезен, потому что лучше знал врага, способ ведения войны и силы.

Только после поражений Василий начал медленно склоняться к заключению мира, которого и Сигизмунд очень хотел, потому что с того времени, как взошёл на трон, у него не было времени отдохнуть.

Глинские остались в Москве, но, хотя их там всем наделили, обеспечили, это всё равно их не удовлетворило, и вскоре они задумали предательство. Мир с Польшей был хрупок. Быстро нашлись причины, чтобы его порвать, о чём все историки напишут более подробно.

На следующий год у нас в Кракове был немаленький переполох от огня. Страдом тогда почти весь выгорел, за исключением нескольких костёлов, которые удалось спасти, а городу грозила большая опасность, по причине деревянных крыш, которые загорались от любой искры.

Чуть только король успокоился от угрозы Москвы, когда начала угрожать Валахия, как раз в то время, когда думали для него о браке. И тут посчастливилось нашему оружию, когда 4 октября в самый день Св. Франциска мы на голову разбили валахов; погибло много значительных и дали обезглавить себя, сдавшись в плен. После чего при посредничестве короля Владислава был заключён мир.

А тут не лишним будет сказать кое-что о королевском браке, с которым уже давно настаивали, чтобы королевство не перешло в чужие руки без наследника.

Когда я писал о моём посольстве от Ласки в Глогов, я упомянал уже, как видел там в замке Екатерину Силезскую, с которой Сигизмунд прилично жил, имел от неё сыночка и доченьку. Она жила там в большом почёте, а Янусик воспитывался как князь, но от этого она не могла взойти на трон, потому что ей шляхетского происхождения не признавали.

Когда его короновали, он должен был заранее обдумать её судьбу, признав своим сына, которого он предназначил для духовного сана и приказал готовить.

На этой соломянной вдове, в интересах ли королевской милости, или из-за её красоты, женился потом Андрей из Костельца, муж старого шляхетского рода, Огончик, которого я хорошо знал.

Человек был с большим сердцем и храбростью, от этого не много обращал внимания на языки, и, однажды решив жениться, хоть семья угрожала ему вечной ссорой, хоть родные братья отказали ему в дружбе, он на своём поставил и женился на Телничанке. Потом его немало поили желчью, тыкая пальцами, разрезая у стола скатерть, выходя из сената, чтобы не сидеть с ним на одной скамье. Он с храбрым сердцем всё это переносил, но страдал и, вероятно, преследование сократило ему жизнь. Ни королевская опека, ни чьё-либо посредничество не помогли, Косцеличи так горячо это приняли за позор для своего рода и до конца жизни знать брата не хотели. А сказать правду, мужчина был достоин лучшей судьбы, потому что ни мужеством, ни умом, ни честностью никому не уступал.

Телничанка, прежде чем вышла замуж и прежде чем король задумал жениться, приехав с Сигизмундом в Краков, поселилась в доме, который ей по поручению короля купил пан Бонер на Брацкой улице, у наследников Карла.

На её дочке женился староста Хецинский Шафранец из Песчаной Скалы, на что не жаловались, и семья ни от него, ни от неё не отреклась.

Мы видели Телничанку немало раз по дороге в костёл или когда ехала с детьми, около которой был немногочисленный двор, особенной роскоши не демонстрировала, но богато, красиво и скромно выступала. Ещё тогда на ней были видны следы потрясающей красоты. Лицо было панское, кожа нежная, глаза чёрные, фигура на удивление ловкая, но выражение взгляда и лица строгие и словно недовольные, а радости никогда у неё никто не видел.

Она не имела охоты с кем-либо знакомиться, а больше сторонилась людей, чем их искала.

Брак короля, который торопились заключить, сначала был задержан по причине войны с Валахией. Сватали ему тогда меклембургскую княжну, а позже брат Владислав, рекомендовал Барбару Заполии, дочку воеводы Семигродского, пана на Тенчине, которая была гораздо младше той, но самого последнего положения.

Той было едва семнадцать лет и славилась своей красотой; но против неё все вначале имели то, что не была большого рода. На что, однако, не обращали внимания, а выбор по благодати Божьей позже оказался очень счастливым.

Император Максимиллиан сватал от себя княжну из рода Гонзагов, но слишком поздно, когда послов уже отправили за Барбарой: Любраньского, епископа Познаньского Шидловецкого, каштеляна Сандомирского, и Лукаша Познаньского из Горки.

На приём молодой супруги пригласили самых главных панов, жён сенаторов, каштелянову Познаньскую, Краковскую, воеводину Русскую и других видных женщин.

Свою дочку сопровождала мать Ядвига, брат и дядя, князь на Цешине, которые, проехав с ней две мили от Кракова до Моравицы, там день и ночь отдыхали. Был суровый мороз и снег. Король в карете выехал навстречу и ждал наречённую под Лобзовом в шатре. Там приветствовал её на польском языке ксендз-канцлер Ласки, после чего оба с королём совершили въезд в город, по дороге их везде радостно принимали.

Тогда всем сразу очень понравилась красивая, с мягким выражением лица молодая пани и супругам пророчили счастье.

На следующей недели состоялись свадьба и коронация, они прошли с большими празднествами, пиршествами, турнирами, которым только острый зимний воздух несколько мешал.

Какова была их совместная жизнь в течение того короткого времени, когда королева была на свете, говорить не нужно, потому что все были свидетелями того счастья, какое Сигизмунд с ней обрёл. Но это обычный ход земных вещей, тут ничего не может долго длиться, а то, что самое замечательное, как цветок, увядает быстро.

Лекаря королевы обвиняли в халатности, в том, что после рождения доченьки отказал в надлежащем отдыхе и обычных осторожностях. Она умерла во цвете лет — ей недавно исполнилось двадцать — к непередаваемому горю короля и всех, кто сколько-нибудь её знал и к ней приближался.

Бытовало общее мнение, что её молитвам и постам мы были обязаны славной победой под Оршей. Она была великой благотворительницей, а своим смирением и добротой завоёвывала себе сердца.

Похороны хотели сделать как можно более великолепные и разослали много пригласительных писем, но в то время рыскающая чума многим приехать не позволила.

* * *

На этом оканчивается неожиданно прерванная рукопись Яшки Орфана.

Ещё одну страницу занимали орнаменты, вскользь начертанные пером, в роде тех, какие обычно украшают манускрипты XV века, но сделанные небрежно. Посреди них тут и там латинские изречения: Meminisse juvabit. Scripta manent и т. р. На обороте этого листа другой рукой и другими чернилами дописано:

«Летом Господним 1518, в мае месяце, мы ехали с моим дражайшим супругом и сыночком посмотреть владения в Литве, обеспечить всем, что там недоставало, чтобы можно было переехать и поселиться в какой-нибудь из усадеб. Поскольку обо всех нам доносили, что были практически руинами и что нужно было полностью перестраивать, если захотим поселиться, на что нужно было много времени.

Староста хотел сам, собственными глазами убедиться, сколько в этом было правды, а в то же время и выбрать удобное, среднее и приятное для глаз место для будущей резиденции.

Нашу поездку, во время которой он был здоровый, как никогда, резвый, весёлый и очень активный, мы совершали не спеша, я с сыночком в карете, муж почти постоянно на коне, на которого иногда и Хризя брал, чтобы постепенно привыкал к седлу, чего доставляло ребёнку непередаваемую радость.

Отправленный вперёд в Пацевичи Сташко должен был приготовить нам кое-какой приём на первое время.

Мы не надеялись там найти ни больших удобств, ни особенных приготовлений со стороны арендаторов и тенутариев, но на повозках мы везли с собой шатры и всё, что было необходимо, и с чем там могли быть проблемы.

Новая усадьба в Пацевичах, маленькая и плохо сколоченная, среди еловых боров, песков и пустоши не очень понравилась старосте.

Но разложив там наш главный лагерь, мы должны были делать из него вылазки в другие наши деревни и усадьбы для осмотра и выбора места под резиденцию, которую он хотел выбрать хоть бы из дерева, но обширную и удобную. А так как мой господин любил сады, деревья, цветы и всевозможные лужайки, и хотел, чтобы они у него были, нужно было также осматривать почву, чтобы работа не пошла насмарку.

Самой удобной из всех выдалась старая усадьба в Калнишках, где оказалось немного красивых деревьев, озерцо и пригорок, на котором можно было отстроиться широко и богато.

Поэтому мой пан с такой поспешностью и горячностью приказал свозить туда дерево и закладывать фундамент, что отдыха сам не имел и другим не давал, пока камни, балки и брёвна на настилы не начали свозить. Притом сам он стоял как смотритель, поил, кормил и подбадривал людей, чтобы живо брались за работу. Заказав самых лучших столяров и каменщиков, взяв отдельного надзирателя для контроля за постройкой здания, отложив деньги на расходы, вначале июля пан староста хотел уже нас оттуда отвезти в Вильно, где мы хотели отдохнуть в усадьбе в Снипишках.

Всё вновь было приготовлено в дорогу, когда вечером десятого дня, поздно вернувшись из Калнишек, он начал жаловаться на боли в крестце и усталось. Это было неудивительно, потому что он очень суетился, трудился, недосыпал и иногда по целым дням с коня не слезал. После ужина, которого он мало отведал, он лёг спать и вскоре крепко уснул. Но от этого сна Господь Бог уже не дал ему пробудиться. На следующее утро мы нашли его остывшим, со сложенными на груди руками, словно для молитвы, и таким ясным и спокойным лицом, что, казалось, глядит на вечное счастье.

Как я, бедная, несчастная сирота, пережила этот жестокий удар, и как со слезами не вылился остаток моей бедной жизни, одному Богу благодарность, который для сыночка соблаговолил сохранить мать. Приказав сделать усыпальницу для него и для себя на кладбище в Калнишках, я положила в неё его останки; на похоронах достаточно собралось помещиков и духовенства.

Я хотела остаться там, у могилы покойного, но у меня не было в то время ни дома, ни учителей для Кризия, каких хотел староста, поэтому я должна была вернуться в Краков, прежде чем в Калнишках закончилось строительство, согласно воли Яшки и по его замыслу. Единственно Божьей опеке я поручаю свою судьбу и судьбу ребёнка, продолжая сиротскую жизнь, покуда не воссоединюсь с моим господином».

конец

Пау. Дрезден. 1883.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Воспоминания о жизни и деяниях Яшки, прозванного Орфаном
Книга 2
(Ягеллоны, до Сигизмунда)

Том III

Том IV