Георгий Чистяков

Размышления о богослужении

© Левит С.Я., автор проекта «Humanitas», составитель серии, 2020

© Чистяков П.Г., Сергазина К.Т., составление тома, 2020

© Чистяков П.Г., Чистякова Н.А., правообладатели, 2020

© Центр гуманитарных инициатив, 2020

От составителей

Дорогие друзья! Девятым томом мы завершаем публикацию трудов священника Георгия Чистякова (1953–2007).

В этой книге собраны литургические беседы Георгия Петровича Чистякова, ученого и священника: его размышления о богослужении, о молитве, о православии. Эти тексты никогда не были написаны и никогда ранее не публиковались – в книге собраны расшифровки аудиозаписей бесед на радио «София», которые звучали еженедельно – по вторникам – с 26 сентября 1995 по 5 марта 1996 года.

После долгих споров и размышлений мы решили в этом же томе опубликовать воспоминания об отце Георгии. Большая часть этих текстов была опубликована на страницах Интернета – в личных блогах, на сайте храма Космы и Дамиана в Шубине, в СМИ. Первые тексты – это некрологи, которые были написаны летом 2007 года – в память об ушедшем друге, коллеге, учителе, духовном отце.

Здесь же собраны воспоминания, которые писались в годовщины памяти отца Георгия в разные годы, а также тексты выступлений на вечерах памяти, презентациях книг в Культурном центре «Покровские ворота» (3 февраля 2016 года и 21 сентября 2017 года) и конференциях, посвященных новозаветным исследованиям и проходящих в стенах Российского государственного гуманитарного университета, где отец Георгий преподавал несколько лет в конце 1990-х годов (конференции 2010, 2011, 2015 годов). Некоторые воспоминания – меньшая часть текстов – написаны специально для этого сборника.

Среди них – рассказы о детстве Георгия Петровича, записанные его младшей сестрой Варварой Петровной Чистяковой.

Мы благодарим всех, кто сохранил в памяти светлый образ священника Георгия Чистякова, смог облечь в слова эти воспоминания – иногда непростые, – кто молился и молится о нем и о всей нашей семье. Иерея Владимира Лапшина благодарим за предисловие к этому тому, за мудрые слова и многолетнюю поддержку. Отдельно мы благодарим Ирину Викторовну Ручицу, расшифровавшую для этого тома беседы и бо́льшую часть выступлений, и Аллу Глебовну Калмыкову, неизменного редактора текстов отца Георгия.

Публикация всего девятитомника не могла бы состояться без помощи наших друзей: Леонида Леонидовича Тумаринсона и его отца – Леонида Михайловича Тумаринсона, а также нашего издателя – Петра Валентиновича Соснова. Благодарим их за всё – за долгие разговоры на кухне, за бессонные рабочие ночи, за веру в общее дело и за любовь к книгопечатанию.

Петр Чистяков,

доцент Учебно-научного центра изучения религий

Российского государственного гуманитарного университета

Ксения Сергазина,

заместитель главного редактора журнала «Мир музея»,

доцент Учебно-научного центра изучения религий РГГУ

Москва, декабрь 2019 г.

Предисловие

Охристианском богослужении написаны тысячи книг. Это и исторические апологетические заметки, это и опыт Литургического богословия, пособия по изучению и совершению богослужения (Богослужебные указания) и просто учебники по Литургике. Среди них есть замечательные, хорошие, полезные и просто никакие. Перед нами еще одна книга о богослужении, и, как мне кажется, она сильно отличается от всех остальных. Ну, если не от всех, то, по крайней мере, от большинства. Во всяком случае, мне другие такие не попадались. И это потому, что она не написана автором, а составлена из его бесед на радио, из бесед, ориентированных не на специалистов, не на профессионалов и даже не на любителей, а на самых простых, порой просто ничего не знающих о богослужении радиослушателей, но при этом так или иначе считающих себя верующими.

Особенностью этой книги является и то, что автор не считал себя ученым специалистом в этой области, то есть ученым литургистом, да и на самом деле не являлся им. Действительно, отец Георгий не получил специального богословского образования, он не учился в Духовной академии или семинарии (а богословских институтов в то время просто не было), за что его часто упрекали, в том числе и священноначалие. Но при этом он был прекрасно образован – он историк, специалист по древней литературе, он филолог, и он прекрасно разбирался и в восточной и в западной церковных традициях. Да, он был просто священник, приходской священник, но прекрасно образованный и прекрасно знающий уровень литургической осведомленности своих радиослушателей.

Формат радиобесед, особенно бесед в прямом эфире (с вопросами и ответами), предполагает широкую свободу и предельную искренность ведущего. И это всегда отличало работу о. Георгия на радио. Он очень просто переходит от богослужебных текстов к литературным, от Псалтыри к Данте, он вплетает в свои беседы цитаты из западных и российских поэтов. Ему ничего не стоит отвлечься от порядка богослужения к личным воспоминаниям. Иногда его ассоциации поражают, на первый взгляд кажутся странными, но они естественны, непосредственны, а значит – оправданы.

Одним словом, это не учебник по Литургике, это не диссертация по Литургическому богословию, это личные размышления и переживания в связи с богослужением замечательного священника и прекрасно образованного человека, глубоко укорененного в христианской традиции. И, несомненно, каждый, кто прочитает эту книгу, даже специалист по Литургике, найдет в ней для себя что-то новое, интересное и, во всяком случае, полезное.

Священник Владимир Лапшин,

настоятель храма Успения Пресвятой Богородицы

на Успенском Вражке

Москва, июль 2019 г.

Размышления о богослужении

Суточный круг богослужения

Эти вечерние часы, когда мы теперь будем по вторникам встречаться, я, как уже говорил однажды, решил посвятить разговору о богослужении, попытаться с вами поразмышлять на тему того, как, зачем и почему именно так устроено наше богослужение. Что такое суточный круг богослужения, объясненный в богослужебных книгах, складывавшийся в течение столетий с апостольских времен и включающий в богослужение всю нашу жизнь, от заката солнца и до следующего заката?

На закате солнца служится вечерня, затем, после вечерней трапезы – повечерие, проходит немного времени, и в полночь совершается полунощница. Затем перед наступлением зари – утреня, кончающаяся восклицанием священника «Слава Тебе, показавшему нам свет!» и Великим славословием. Затем первый час в седьмом часу утра, затем в девятом часу утра – третий час, в двенадцатом – шестой час, Божественная литургия. В конце дня – час девятый и наконец снова – вечерня. И так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие. Так жизнь христианина оказывается вписанной и включенной в жизнь всей планеты и всей вселенной. Так богослужебные книги, словно часы, напоминают нам, каждому из нас, как идет время. И как подсолнечник поворачивается вслед за солнцем, как другие цветы раскрываются на заре и закрываются, когда кончается день, так и знающий богослужение, участвующий в богослужении человек тоже вписан в жизнь самой природы. Это очень важный момент, потому что мы, христиане, иногда как-то противопоставляем себя тварному миру – тому миру, в котором мы живем и который нас окружает. Нам кажется, что мы как-то выше восходов и заходов солнца, что мы выше любви к цветам, к рекам, к озерам, к лесам, лугам и водопадам. Нам кажется, что всё это может восхищать, быть может, язычника, неверующего человека, но мы выше этого. Нет, на самом деле это не так. Само богослужение напоминает нам о том, что мы живем в этом мире и вместе с жизнью этого мира.

Когда открываешь богослужебные книги, иной раз создается впечатление, что богослужение совершается и сегодня по тем самым законам, по которым оно совершалось и тысячу, и почти две тысячи лет назад. Это не совсем так. На самом деле богослужение изменяется, и очень сильно изменяется, во времени. Каждый век вносит в церковный чин что-то новое. И наоборот: с каждым веком что-то уходит из церковного чина.

Например, когда во время литургии после чтения Евангелия, на ектении «Рцем вси от всея души» священник, диакон и все псаломщики, участвующие в богослужении, выходят на солею и читают вслух записки с именами тех, о ком просят прихожане молиться: с именами сначала живых, а затем усопших, сначала о здравии, а затем о упокоении, – то кажется, что этот обычай существовал веками. А на самом деле это совсем новый обычай, он появился на памяти еще многих ныне живущих людей во время войны, когда люди уходили на фронт, когда люди погибали сотнями, тысячами и миллионами. И вот в эти страшные годы кровавой бойни появился этот, в общем, совершенно новый обычай. А мы к нему уже настолько привыкли, что отказаться от него кажется чем-то невозможным, немыслимым, невероятным. И, я думаю, большинство из нас считает, что он всегда в Церкви существовал. В какой-то мере это действительно так, потому что нам друг через друга Господь раскрывает, чту новое соответствует Его замыслу о нас, чту Господь от нас ждет. Для меня очень много значит этот обычай: поминовение вслух живых и усопших, общей молитвы Церкви о всех, потому что за этим бесконечным перечнем имен стоят люди с их судьбами, с их проблемами, с их бедами. И когда мы все, сколько нас ни есть в церкви, молимся об этих людях, конечно, на это уходит время, иногда 10, 15, иногда даже 20 минут богослужения, но зато мы как-то очень четко, материально ощущаем, как много нас в Церкви, как много нас призвано Христом быть вместе с Ним и друг с другом. Вот эти горы записок – они для меня знак, который нам дает Господь, чтобы мы лучше поняли, что это такое Церковь, как хорошо и прекрасно жить братьям вместе (ср. Пс 132: 1)[1].

Есть еще один церковный чин, который мы все тоже очень любим и непременно совершаем каждым Великим постом воскресными вечерами. Я имею в виду Пассии – службы, которые совершаются во второе, третье, четвертое и пятое воскресенье Четыредесятницы, Великого поста, по вечерам. Это вечерня, во время которой читается Евангелие – сначала от Матфея, потом от Марка, от Луки и наконец от Иоанна, по две главы, в которых рассказывается о Страстях Христовых: о том, как Спаситель совершает Тайную Вечерю, о том, как Его берут под стражу, ведут на суд, осуждают на смерть, ведут на Крест, распинают и снимают с Креста. И вот эти Евангелия читаются в течение четырех воскресных вечеров, и к каждому из богослужений присоединяется еще акафист Страстям Христовым. Традиционно Пассии всегда собирают в храмах очень много народу. Люди собираются, чтобы вместе прочитать Евангелие о Страстях Христовых, чтобы вместе помолиться за акафистом, чтобы вместе пережить события Страстной недели, к которым неуклонно подводит нас Великий пост.

А еще триста лет назад Пассии вообще не совершались. Пассии начали совершать только к концу XVII века в Киеве. И впервые чин, как совершать Пассии, описан только в Приложении к Цветной триоди, изданной в Киеве в начале XVIII века. До этого вообще никто не знал, что это такое. И были в те времена Пассии совсем не такими, какими они совершаются теперь. Тогда они совершались по пятницам, и была это не вечерня, а повечерие. Да, на этом повечерии читалось одно из четырех Евангелий, но акафиста, который мы теперь непременно читаем во время Пассий, тогда еще не существовало, он не был написан. Он был составлен только в XIX веке архиепископом Иннокентием (Борисовым). Но и несмотря на то, что Пассии были другими двести лет назад, они тоже казались чем-то новым, необычным, потому что до XVII века их не было, подчеркиваю, вообще. И только на Украине в XVII веке под влиянием службы, которая совершалась в католических храмах – Via Crucis, или Путь Креста, Крестный путь, Chemin de la Crois, – под влиянием Крестного пути у католиков стали совершать Пассии и православные. Прошло три века, и что же, теперь нам отказываться от совершения Пассий, потому что они введены по примеру католических богослужений или в противовес католическим богослужениям? Так или иначе, это новый вид богослужений; раньше не было Пассий, и сначала они были совсем другими. Восстанавливать их такими, какими они были прежде, или все-таки совершать так, как мы совершаем их в последнее время? А может быть, тогда не читать акафиста Страстям Христовым, раз он так недавно написан, раз раньше его не читали и даже не знали, что это такое?

И вообще надо сказать, что все акафисты написаны в Новое время, за исключением одного – акафиста Пресвятой Богородице, и они тоже не предусмотрены церковным уставом – ни их включение в богослужение, ни их общее чтение во время утрени, как, скажем, теперь делается во многих храмах. Да и составлены акафисты – одни в конце XVIII, другие в XIX, третьи даже в XX веке. Что же, из-за этого их не читать? Нет, наверное, все-таки нельзя их не читать, потому что через молитву за акафистом Господь нам очень много дает, и я думаю, что каждый православный человек это знает по своему опыту. Хотя я знаю и таких, которые очень любили службы с акафистом, пока не узнали, что эти службы новые.

А когда узнали, то сказали: «Нет, мы акафистов не любим, не признаём. Это всё какие-то нововведения, обновленчество. Нет-нет-нет, это не для нас». Ну, это позиция, с которой уж я никак не могу согласиться. Если нам дорого богослужение, то оно нам дорого не потому, что оно старое или, наоборот, новое. Оно дорого нам потому, что оно открывает наше сердце, разворачивает наше сердце навстречу Богу. И давайте благодарить Господа за то, что у нас есть замечательная акафистная литература, хотя вся она, действительно, очень новая.

В начале XX века в Киеве появился еще один новый тип православного богослужения, который епископы, совершавшие его, и монахи Киево-Печерской лавры, в стенах которой сложился этот тип богослужения, называли евхаристической вечерней. Это вечерня, во время которой читался с открытыми Царскими вратами акафист ко Причащению Святых [Христовых] Таин. Как вы сами понимаете, причащаться можно только во время обедни, а обедня совершается только по утрам. Но далеко не все люди могут попасть в храм утром, потому что в большинстве своем люди работают.

Я русский человек, и я должна быть православной. Но меня смущает вопрос об иконах. Объясните мне, пожалуйста, как относиться к иконам. Я читала в Евангелии, что иконы – это идолослужение.

Во-первых, то, что вы русский человек, еще не значит, что вы должны быть православной. По большому счету, мы все должны быть православными, потому что всем нам хочется быть ближе к истине. Но среди русских людей 99 % в Бога не веруют. По тому, сколько людей приходит в храмы, можно сказать, что в Москве и в Питере примерно по одной сотой населения ходят в церковь, а в провинции – примерно одна тысячная часть людей. Если в городе сорок тысяч, то в храме максимум сорок человек. Поэтому наша страна, увы, пока еще не христианская, она языческая страна, и нам еще много надо трудиться для того, чтобы она стала христианской.

И вторая часть вашего вопроса. Вы цитировали нам только что не Евангелие. Вы цитировали Книгу Премудрости Соломона. И действительно, когда человек изображает какого-то бога, он делает идола. Но когда мы изображаем на иконе Спасителя, Матерь Божью или кого-нибудь из святых, мы молимся не иконе этой, а мы взираем на икону как на фотографию близкого, родного нам человека. Смотря на фотографию, мы же думаем о человеке, который на ней изображен, а не зацикливаемся на самой фотографии. Икона – это своего рода окно, открывая которое, мы оказываемся ближе к Господу, к Матери Божьей, к святым.

Объясните нам, пожалуйста, ваши слова из прошлой передачи: о том, что ничего нового в Новом Завете нет, кроме личности Самого Христа.

Господь нам в Новом Завете вкратце, до предела пронзительно сказал то, что издревле открывал Бог через пророков в Ветхом Завете. Единственная книга, на которую ссылается Христос, когда проповедует нам, – это Библия, т. е. Ветхий Завет. Бог в Ветхом Завете (я очень не люблю этот термин – Ветхий Завет, надо – Моисеев Завет или Завет) всё, что мог, раскрыл, но раскрыл таким образом, что люди многое не услышали. Пророки-то всё услышали – мы же их почитаем как святых, мы же совершаем в честь них богослужения и называем в честь них детишек.

Пророки услышали всё, что Бог говорил им в Ветхом Завете. Но говорил-то Он не только им, а всем. А все не услышали. И тогда Господь пришел на землю и сказал всё то же, но так пронзительно, что Его услышали люди уже в несравненно большем числе. И, я думаю, всякий богослов вам скажет, что весь Новый Завет скрыт в Ветхом. И чтобы докопаться до этого, нужно быть таким чистым, какими были пророки. Не все мы до такой степени стяжали Духа Святого, как святые праведники и пророки Ветхого Завета. И вот поэтому к нам, грешникам, пришел Господь. Ведь если бы все были праведники, то тогда и Христу не надо было бы в этот мир приходить. В этот мир Христос пришел не ради праведников, а ради грешников, для того чтобы раскрыть нам то, чту Бог издревле говорил в пророках, а мы не слышали. Не слышали, потому что не хотели. Эта мысль очень важна еще и потому, что в Ветхом Завете – вся полнота правды о Боге, о мире, о нас с вами. Но она там так сложно высказана, что единицы только, читая Ветхий Завет, могут до этой правды докопаться. А в Новом Завете эта же правда дана нам так просто, что даже дети читают Новый Завет и весь его понимают и принимают в свое сердце. Не случайно же не только новозаветные чтения мы используем во время богослужения – Апостол и Евангелия, но и чтения из Ветхого Завета тоже. На вечерне всегда положено чтение из Ветхого Завета.

Я сегодня пытаюсь с вами говорить о том, что богослужение, которое мы с вами совершаем, далеко не всегда совершалось по тем канонам, по тем установлениям, по каким мы его совершаем теперь. И, конечно, в основе своей оно восходит к апостольским временам. Но конкретные его моменты, конкретные обычаи, конкретные установления из века в век изменяются. Новое входит в богослужение, и что-то старое из богослужения уходит.

Например, вчера вечером во многих московских и не московских храмах тоже совершалась утреня по пасхальному чину. Вы слышали в церковных новостях сегодня о празднике – Воскресении словущем, дне памяти сооружения и освящения храма Воскресения Христова в Иерусалиме[2]; так вот, в этот день принято совершать утреню по пасхальному чину. Правда, об этом в церковном уставе не говорится, но это такой старый московский благочестивый обычай, которому следуют настоятели многих Воскресенских храмов, например, в Вешняках, неподалеку от метро «Рязанский проспект», или на Ваганьковском кладбище, или на Арбате, в Афанасьевском переулке, или в Сокольниках. Вот в этих храмах совершается обычно пасхальная утреня – и у нас в Столешниковом. И когда мы приходим в храм в этот день и, конечно, в пасхальную ночь, нам кажется, что пасхальное богослужение со времен апостольских совершается именно так, как мы привыкли его совершать. А на самом деле оно всё, от начала до конца, составлено святым Иоанном Дамаскиным. Значит, оно появилось только в VII веке, а до VII века совершалось по совсем другим установлениям, и только историк Церкви может рассказать теперь, и то далеко не полностью восстановив картину этого богослужения, как оно совершалось до того времени, пока этот чин не был составлен святым Иоанном.

Я напомню вам, что мы с вами начали сегодня разговор о богослужении. И задачей моей было показать вам, что богослужебный чин не всегда был таким, каков он сегодня, что он складывался и видоизменялся веками, что он такой же живой, как жива жизнь нашей Церкви.

Вечерня

В прошлый раз мы условились с вами говорить о богослужении. И мы говорили о том, что за те двадцать веков, которые прошли со времен апостольских, оно не осталось неизменным. Каждый век вносил в богослужебный чин что-то новое, а что-то, наоборот, уходило, оставаясь в богослужебных книгах прошлых времен, но переставая быть нужным нам в нашей личной молитве каждый день. Так, я сказал вам о том, что за последнее время в богослужение вошли такие моменты, от которых теперь нам отказаться очень трудно и даже невозможно. Во-первых, чтение записок с именами людей, о которых мы молимся во время литургии, и, во-вторых, совершение Пассий в воскресные вечера Великого поста, этих удивительных служб Страстям Христовым.

Я говорил и о том, что в 1920-е годы в Киеве монахи Киево-Печерской лавры начали совершать евхаристические вечерни. По вечерам они собирались и во время вечерни, которая положена в это время по уставу и которая совершается во всех без исключения православных храмах мира, читали акафист ко Причащению Святых [Христовых] Таин. Этот акафист иногда используется в приходской практике для того, чтобы читать его в конце литургии, пока священник готовит Святые Дары в алтаре, а литургия уже завершилась, и люди молятся, ожидая, когда распахнутся Царские врата и выйдет священник со Святой Чашей для того, чтобы начать Причащение. Вот в этот момент иногда читается этот акафист, а отцы из Киево-Печерской лавры начали читать его по вечерам вне связи с таинством Евхаристии, но как бы приглашая тех, кто по тем или иным причинам не смог прийти в храм утром, чтобы участвовать в литургии, пережить молитвенное воспоминание о таинстве Евхаристии. И оказалось, что эта практика удивительна, потому что многие из тех, кто никогда не бывал на литургии (потому что на литургию надо рано вставать, не у всех это получается, особенно у тех, кто работает в будние дни), но один или два раза побывал на евхаристической вечерне, молясь за этим акафистом, начинали чувствовать, что участие в литургии для них просто необходимо. Таким образом, это нововведение удивительным путем открыло многим чудо Евхаристии, обратило очень многих людей того времени к живой церковной жизни, сделало их из пассивных христиан активными участниками благодатной жизни Церкви. Может быть, действительно, то новое, на что благословляет нас Господь в богослужении, – это не менее драгоценное сокровище, чем то, что передается из века в век. Тем более что всё это новое не рождается на пустом месте. Это новое связано с нашей благодатной жизнью в Церкви. Это очень важно понять и запомнить.

Каждый день заходит солнце, темнеет, наступает ночь. Каждый день наступает сначала полночь, а потом приближается рассвет, солнце восходит, начинается день и так далее. Вот уже тысячи и тысячи лет встречает человек закаты и восходы. И не первую уже тысячу лет богослужение вписано в суточный круг: от заката через полночь, восход и полдень до нового заката. И так каждый день: годы, десятилетия, века, тысячелетия.

Суточный церковный круг начинается с вечера, с вечерни, с той молитвы, которую евреи во времена Спасителя называли «мааръв» и на которую они непременно собирались вместе. По образцу синагоги собирались и апостолы, первые христиане, а затем их ученики, и так в течение двух тысяч лет, до сих пор, и мы собираемся вместе на вечернюю молитву, которую так и называют – вечерня. Вечерня включает в себя пение 140-го псалма «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя! Услыши мя, Господи!.. Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею – жертва вечерняя. Услы-ши мя, Господи!» После псалма поется древний гимн: Φῶς ἱλαρὸν ἁγίας δόξης ἀθανάτου Πατρός οὐρανίου – «Свете тихий святыя славы безсмертнаго Отца Небеснаго». И затем читается молитва при наступлении вечера: «Сподоби, Господи, в вечер сей без греха сохранитися нам. Благословен еси, Господи, Боже отец наших».

Вечер. Мало-помалу спадает жара, розовеет небо, кончается рабочий день. И для усталого человека наступает момент остановиться, посмотреть вокруг себя и увидеть мир, который расстилается перед глазами. Пока еще видны и поля, и горы, и леса, пока еще не стемнело и видно всё очень хорошо, вплоть до самого горизонта: сёла, реки, ручьи, горы или овраги. Скот, который пасется, еще возвращается только домой, а если лето, может быть, еще и не возвращается в это время. И вот наступает пора взглянуть вокруг и почувствовать, что весь этот мир – Божий, что весь этот мир Богом сотворен, вызван Им из небытия и отдан нам. Сотворил Господь мир, небо и землю, и вручил человеку со словами: Вот, Я даю вам… Смотришь на это, вчитываешься в эти строчки из книги Бытия и понимаешь: этот мир не только Богом создан, этот мир не только отдан Богом нам, но это мир, за который мы в ответе. Это мир, который Бог отдал нам для того, чтобы мы за него отвечали. Это мир, который мы вольны превратить в цветущий сад или, наоборот, в безжизненную пустыню. Вот такие, наверное, мысли возникают в эти часы у каждого человека – верующего и неверующего. Только верующий думает в этот момент о Боге, а неверующий – о природе, в этом вся разница. Но даже, наверное, у тех людей, которые по тем или иным причинам не привыкли думать о Боге, в этот момент просыпается чувство Бога. В этот момент перед наступлением вечера действительно трудно или почти невозможно не почувствовать Его, Божие, присутствие в мире.

И не случайно поэтому вечерня начинается с чтения 103-го псалма. Я специально в начале нашего сегодняшнего разговора о вечерне указал вам на три важнейших в ней момента. 140-й псалом («Господи, воззвах к Тебе, услыши мя!»), песнь «Свете тихий» и молитву «Сподоби, Господи, в вечер сей». Эти три молитвы – ядро, вокруг которого вырастает всё остальное. А начинается вечерня со 103-го псалма.

«Благослови, душа моя, Господа! Господи, Боже мой, дивно Ты возвеличился. Ты, одевающийся светом, как ризою, Ты, Который устраиваешь небеса и горы под небесами. Ты, Который посылаешь с этих гор ручьи, которые превращаются в потоки для того, чтобы на их берегах вырастали травы и деревья. Травами питаются олени, а в ветвях деревьев поселяются птицы, поселяются и поют. Выше всех – гнездо аиста. Ручьи стекают с гор, превращаются в потоки. Животные прибегают утолять жажду из этих потоков. Дикие ослы, а рядом скалы, среди этих скал роют для себя норы кролики. Спускается ночь, темнеет. Солнце уходит на запад. Выходят на охоту дикие звери и бродят по этим горам до рассвета. Но вот солнце вновь появляется на небе, и они устраиваются спать в своих логовах. Но зато в этот момент на дело свое и на делание свое до вечера выходит человек. Господь растит травы для скотов и растит хлеб для человека, хлеб, который укрепляет наше сердце. Как же великолепны Твои дела, о Господи! Ты всё сотворил премудростью. Но мало того, что Ты сотворил эту землю с горами и потоками, травами и деревьями, с оленями, которые бегают по горам, и ослами, которые пьют воду из этих рек, с птицами, которые скрываются в ветвях деревьев, и кроликами, которые живут в норах среди камней, – Ты сотворил и море. Море, полное животных: малых и великих. Море, в котором плещутся дельфины, изгибая свои, как будто змеиные, спины, выпрыгивая из воды и играя в ней. Море, по которому плывут корабли. Все ждут, что Ты дашь им пищу, и Ты посылаешь им эту пищу. Ты отверзаешь Свою руку, и все насыщаются благами. Да будет слава Господу во веки! Да веселится Господь о делах Своих. А я буду петь Богу моему, пока я жив, буду веселиться о Господе, Которого благословляет моя душа…»[3]

Вот с этой картины – удивительно яркой, только нарисованной не красками, а словами, – начинается вечерня. Не случайно картина эта, столь нам дорогая, удивительная и яркая, так нарисована именно в Библии, а не где-нибудь в другой книге: не в гомеровской «Илиаде» или «Одиссее», не у индийских поэтов и не у средневековых европейских или российских книжников, а именно в Библии. Потому что народ Библии, народ Божий не знал живописи, не знал скульптуры, и всё то, что другие народы вкладывали в изобразительное искусство, вложил в искусство слова и сумел словами, которые переведены на сотни других языков, так потрясающе ярко и безупречно нарисовать нам картину земли, на которой мы живем, на которую мы иногда все-таки смотрим по вечерам для того, чтобы понять, что она прекрасна и что она дана нам. И в нашей воле эту красоту уничтожить или, наоборот, приумножить.

Вот с этих размышлений начинается вечерня. Мы благодарим Бога за этот мир и просим у Него помощи для того, чтобы этот мир сохранить, для того, чтобы этот мир не разрушить, для того, чтобы не превратить этот мир в выжженную пустыню, для того, чтобы не превратить этот мир в отвратительное болото, как превращено в болото Верхнее Поволжье, там, где некогда был монастырь преподобного Макария Калязинского. Одна только разрушающаяся колокольня торчит из воды некогда водохранилища, а теперь самого настоящего болота. Мы не хотели «ждать милостей от природы». Мы решили взять от нее эти милости сами. В результате мы леса и поля Верхнего Поволжья в болото превратили. Мы уничтожили всё, что только могли уничтожить, и, наверное, не потому, что XX век – это век технического прогресса, но потому, что мы забыли о Боге. Карл Маркс говорит где-то о том, что философы до сих пор пытались объяснить мир, а дело заключается в том, чтобы его переделать[4]. Вот мы и начали переделывать Божье творение без Бога, и переделывать начали только по одной причине: потому что мы забыли об ответственности, к которой Бог нас призывает, о той ответственности за мир, которая лежит в основе самого существования рода человеческого. Мы в ответе за этот мир. Я всегда думаю об этом, когда вслушиваюсь в слова 103-го псалма или когда читаю его сам вечерами по книжке или по памяти.

Прочитан псалом, начинается пение 140-го псалма «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя!» после ектении, которую священник произносит перед Царскими вратами. И во время этого псалма совершается каждение. Как дым, который некогда поднимался от лица земли, только что сотворенной Богом, поднимается к небесам кадильный дым – как пар, восходящий от лица земли. Мы всё еще вспоминаем о первых страницах книги Бытия, мы всё еще вспоминаем о той первой странице истории человечества, когда юный еще человек глядел на этот мир. Вспоминаем и просим у Господа сил, и просим у Господа мудрости, и терпения, и смирения. И, наверное, именно с этими чувствами писал некогда либо священномученик Афиноген, которому иногда приписывается эта песнь, либо кто-то другой, неизвестный нам по имени святой или мученик, песнь «Свете тихий святыя славы безсмертнаго Отца Небеснаго».

Я только хочу вам напомнить, если вы об этом знаете, и рассказать, если вы не знаете об этом, что на самом деле этот свет не тихий, а радостный: ἱλαρуν – это значит «радостный». Радостный свет святой славы бессмертного Отца Небесного. Тот свет, который нам открывает Христос, – действительно радостный свет. И невозможно не радоваться, когда в эти предвечерние часы смотришь на землю, открывающуюся перед твоими глазами.

Я вспоминаю сейчас, как этим летом мне довелось побывать в городе Зарайске. По дороге на Рязань есть такой древний город, в котором особо почитается святитель Николай. Так и называют его местные и окрестные жители здесь: не Мирликийским, а Зарайским. Кремль стоит посредине города, и от кремля спускается вниз, к реке Осётр, улица. Выходишь на берег реки и видишь поля, за полями – леса, какую-то деревеньку, холмы. Поворачиваешь голову – мост через реку, а выше – город, кремль, собор и улицы, улицы, улицы с маленькими домами. И в каждом доме – своя жизнь, и около каждого дома – двор, а во дворе – куры, гуси, утки. Собаки лают. Коровы… Жизнь. И очень хорошо понимаешь, когда смотришь на эту жизнь, что это Божий мир, который создан для нас и нам отдан. Не так хорошо это понимаешь, когда идешь по каменным улицам Москвы. Не так хорошо это чувствуешь среди наших многоэтажных домов на раскаленных летом или на холодных, замерзших зимой улицах Москвы. В таком маленьком городе, как Зарайск, это чувствуется гораздо лучше, это поражает нас гораздо глубже. Поэтому, наверное, иногда надо вырываться из каменных городов, уезжать из Москвы хотя бы на два, на три дня для того, чтобы почувствовать реальность мира, сотворенного Богом, а не каменность мира, выстроенного нами. Потому что очень часто в этом мире, в котором мы живем – в городах, вообще ничего живого не остается. Одни только каменные дома и мы, люди: иногда окаменевшие, иногда озверевшие, иногда уставшие настолько, что перестаем воспринимать что бы то ни было.

Свете тихий… А на самом деле – Свете радостный. Действительно, радость охватывает нас, когда видишь этот мир, когда всматриваешься в него, когда вслушиваешься в его вечернее молчание. Дальше мы читаем молитву перед наступлением вечера и просим у Господа [помощи, чтобы нам] «сохранитися в вечер сей без греха». Просим у Господа тех сил, которых нам так не хватает в этой жизни. Так бывает каждый день.

А в праздничные дни примерно в это время, к концу вечерни, совершается лития, когда священник вместе с диаконом выходит на середину храма. В древности же в это время духовенство выходило не на середину храма, а через западные двери выходило из храма на площадь, для того чтобы молиться вместе со всем городом, для того чтобы в этот вечерний час хотя бы пять-семь минут посвятил молитве не только тот, кто пришел в храм, но и тот, кто по каким-то причинам в храм не пришел, тот, кто остался на улице, или тот, кто сидит дома. И вот на площади возглашаются одно за другим прошения. И люди: верующие, и маловерующие, и просто неверующие, – все вместе оказываются перед Богом. И кто-то молится, а кто-то вслушивается в слова молитвы, а кто-то, не вслушиваясь даже, просто слышит эти слова и, может быть, улавливает отдельные прошения, если не умом, так сердцем. Наступает момент, когда молится весь город, когда Церковь молится за всех, не только за верующих, но и за неверующих, не только за тех, кто уже пришел в Церковь, но и за тех, кто еще пока не пришел.

Мне кажется, что этот момент праздничной вечерни очень важен и в высшей степени необходим всем нам особенно сейчас, когда в нашем мире так немного христиан, но так много людей, которые остро чувствуют, что им нужна вера. Вот для них как раз и была устроена некогда лития: для тех, кто еще не открыл Бога, для тех, кто ищет и не находит. Потому что Бога невозможно найти, читая книги и размышляя. Бога можно встретить, только если молишься. Бога можно почувствовать только через молитву. Иногда эта молитва пробуждается в сердце сама, но, как правило, это бывает не в городах. Как правило, это бывает в тех местах, о которых мы сегодня с вами вспоминали, когда окружающая нас природа сама нам рассказывает о том, чту написано на первых страницах книги Бытия. В такой летний вечер на берегу реки, когда открывается перед глазами горизонт, и Библия уже не нужна, потому что всё, что написано на ее первых страницах, так же ясно написано на куполе неба, на этих травах, на этих деревьях, на воде этой реки. Но в городе так ясно Бог не чувствуется. В городе чувствуется наша самость. И духовенство выходит из храма для того, чтобы к своей молитве присоединить молитвы тех, кто еще не в Церкви; для того, чтобы помочь тем людям, которые живут среди нас, почувствовать Бога, почувствовать Его присутствие в этом мире.

Поэтому жалко, что мы сегодня, совершая литию, не выходим за двери храма. Жалко вообще, что мы только на Пасху и в дни престольных праздников совершаем крестный ход, выходя за двери храма. Наверное, это нужно для человека сегодняшнего дня, особенно летом, когда не холодно, когда люди не бегут по улице, боясь замерзнуть, а ходят не спеша, особенно в это время, в 7 часов вечера, когда совершается вечерня. Наверное, будет хорошо, если мы попытаемся восстановить этот древний обычай: выходить на литию из западных дверей храма на улицу. Между прочим, так делается в монастырях. Лития в Троице-Сергиевой лавре в большом храме так и совершается. Духовенство выходит из храма на улицу и совершает эту молитву вместе со всеми, кто не сумел поместиться внутри храма.

В прошлый раз, отвечая на вопрос о почитании икон, вы сравнили икону с фотографией. Но ведь вы не будете отрицать, что иконы обладают собственной энергетикой…

Разумеется, я понимаю, что икона – это не только фотография. Разумеется, я понимаю, что через икону Господь нам дает знак Своего присутствия среди нас: не простой, а пронзительный и пронзающий нас до глубины наших сердец.

В известном смысле 103-й псалом, который мы с вами сегодня толковали, – это тоже икона. Потому что это написанный не красками, а словами пронзительный знак Его присутствия среди нас. Это, если хотите, ключ, которым открывается вселенная. Через слова этого псалма, прочитав их один, другой, третий раз, мы вдруг начинаем видеть мир. Как близорукий человек: пока он не надел очки, он почти ничего вокруг себя не видит. Но вот он надевает очки и через стёкла вдруг начинает видеть те самые дали, ту самую реку, поля, леса и озера, о которых мы сегодня вспоминали. 103-й псалом для каждого из нас выполняет роль таких очков, надевая которые, мы вдруг начинаем видеть мир по-другому, начинаем в мире открывать то, чего до сих пор не замечали, и прежде всего то, что этот мир действительно создан Богом как нечто единое, как нечто целое, как нечто абсолютно совершенное. И мы начинаем понимать, что между человеком и миром существует связь и что этот мир – не просто красивая вселенная, а отданная нам, за которую в ответе мы и за которую в ответе конкретно я. Когда меня спрашивают: а зачем Христос пришел на землю? а почему Бог не мог сказать людям всё, чту Он хотел сказать в Евангелии, как-то по-другому? – мне всё больше и больше приходит на ум и в сердце именно это слово – ответственность. Христос пришел нам напомнить о нашей ответственности за этот мир, о нашей ответственности за всё, что в нем творится.

У матери Марии [Скобцовой] есть воспоминания, которые издал в Париже Никита Алексеевич Струве в «YMCA Press». В этих воспоминаниях она рассказывает о том, что Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, человек очень сложный, говорил ей, когда она была девочкой: «Важно, чтобы каждый делал свое малое дело. И если каждый будет делать свое малое дело, тогда некоторым не придется совершать подвигов». Вот ответственность за свое малое дело – это то, к чему нас зовет Господь.

Кончается наше время в эфире. Мне кажется, что самым лучшим будет для всех нас, если мы возьмем с вами Библию, откроем ее на 103-м псалме и прочитаем его внимательно. И поймем, читая его, насколько прекрасен этот мир, любить который нас учил святой Франциск, итальянский святой, память которого завтра празднуют христиане Запада. Мне было очень приятно несколько лет назад в книге Софьи Сергеевны Куломзиной, адресованной американским православным детям, прочитать о том, что православный человек не может не считать святым Франциска из Ассизи. Этого удивительного маленького человека, который раскрыл для нас ту тему евангельской проповеди Спасителя, на которую до него, быть может, далеко не все обращали внимание. Он привлек нас к красоте того мира, который открывается вокруг нас. Заставил нас, христиан, вслушаться в пение птиц и понять, что птицы возвещают нам Благую Весть; взглянуть на небо, увидеть солнце и понять, что солнце нам тоже возвещает Благую Весть о Солнце правды – о Христе Иисусе, пришедшем в этот мир его освятить и пришедшем к нам для того, чтобы нас объединить в Свою Церковь, для того, чтобы нас призвать вечерним часом в храм для совершения вечерни, о которой мы с вами сегодня говорили.

Вечернее правило

Мне хотелось бы с вами поговорить сегодня о вечерних молитвах, потому что в прошлый вторник мы, продолжая цикл бесед о богослужении, говорили с вами о вечерне, о том богослужебном чине, который совершается при наступлении вечера, при закате солнца.

После вечерни положена вечерняя трапеза, ужин. А после этой трапезы те, кто живут в монастырях, собираются на малое повечерие для того, чтобы всем вместе в последний раз до наступления ночи обратиться к Богу. Малое повечерие включает в себя 50-й псалом («Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей»), псалом 69-й («Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися») и 142-й псалом («Господи, услыши молитву мою»). А затем, в конце повечерия, мы говорим: «И даждь нам, Владыко, на сон грядущим…» И вот от этой молитвы, от ее первых слов, [начинаются] вечерние молитвы, которые читаются уже не всеми вместе в храме, а каждым поодиночке в своей комнате, в своей келье. Они называются «молитвы на сон грядущим» или «вечерние». Но мне хочется подчеркнуть, что это выражение – «на сон грядущим» – взято из повечерия, из молитвы «И даждь нам, Владыко, на сон грядущим, покой тела и души, и сохрани нас от мрачнаго сна греховнаго».

Естественно, те, кто живут дома, повечерия, как правило, не совершают, а перед сном обращаются к Богу со своей вечерней молитвой.

Наверное, обычай обращаться к Богу с молитвой перед сном очень древний, потому что о нем говорят Отцы Церкви уже в IV веке. Но важно не только знать, что это древний обычай. Важно понять, в чем заключалась вечерняя молитва первых христиан. И как раз именно на этот вопрос нам очень хорошо отвечают святители Василий Великий и Иоанн Златоуст.

Василий Великий говорит: «Проведши день, надо благодарить Бога за всё, что Он в этот день даровал нам и что мы сделали доброго, и каяться в грехах вольных и невольных или сокровенных. Ибо великую приносит пользу размышление о прошедшем, дабы опять не пасть в подобные грехи. Посему говорит Псалмопевец: “Яже глаголете в сердцах ваших, на ложах ваших умилитеся”». Здесь святитель Василий вспоминает 4-й псалом, где говорится: «Гневаясь, не согрешайте: размыслите в сердцах ваших, на ложах ваших, и утишитесь» (4: 5). Цитирует это место из псалма апостол Павел в Послании к Ефесянам (4: 26): «Гневаясь, не согрешайте; солнце да не зайдет во гневе вашем». Очень важное и очень мудрое правило. Действительно, мы все не застрахованы от гнева. Но, говорит апостол, гневаясь, не согрешайте, вовремя остановитесь: солнце да не зайдет во гневе вашем.

Итак, святой Василий обращается к нам именно с этим советом. Настал вечер. Остановись, воздай Богу благодарение за всё, что Он помог тебе сделать доброго, и кайся в грехах. Но только зачем надо размышлять о прошедшем? Чтобы опять не впасть в подобные грехи. Ведь именно в этом, а не в чем-то другом заключается смысл покаяния: в том, чтобы просить у Бога сил и мудрости не возвращаться к тому, в чем мы приносим покаяние. Покаяние – это не есть наше заявление о том, что мы сделали что-то дурное. В таинстве Покаяния мы просим у Бога сил этого дурного больше не делать. Всеобъемлющая формула покаяния содержится в Евангелии от Иоанна, где Иисус говорит грешнице: «Иди и не греши больше» (8: 11). Вот на этом «больше» стоит логическое ударение. Мы просим у Него сил не грешить больше, и Он нам эти силы дает. Только не всегда мы это понимаем, потому что нам кажется, что покаяние – это что-то вроде духовного душа, в котором с нас смываются грехи. Это не так. Все наши грехи смыты Христом на Кресте Его пречистой Кровью. И поэтому задача наша заключается в том, чтобы из числа Его палачей стать Его соработниками. Задача заключается не в том, чтобы просить о прощении, а в том, чтобы просить о силах преодолеть эту греховность: о силах, о мудрости и о смирении. И Он дает нам эти силы.

А что говорит о вечернем правиле святитель Иоанн Златоуст? «Что касается поступков ваших, то после ужина вечером, уже когда мы ляжем в постель, когда никто не беспокоит, ничто не возмущает, будем требовать от себя отчета во всём, что нами сделано и сказано в течение дня. И если увидим за собой какой-либо грех, накажем совесть, укоривши душу, уязвим сердце так сильно, чтобы после того, как мы встанем, они не смели уже опять увлекать нас в ту же самую бездну греха, помня вечернее наказание». И дальше он говорит: «Вечером, освободившись от трудов, соберем судилище на постели, чтобы через этот суд умилостивить нам Бога».

Итак, смотрите, чту здесь самое важное: будем требовать от себя отчета. Как раз после ужина, как мы уже с вами говорили, – отчета во всём, что нами сделано. И если увидим грех, обличим, то есть накажем, совесть и так уязвим сердце, чтобы утром, когда начнется новый день, уже не возвращаться к прежнему. Вот это вечернее размышление святые Отцы потом назвали испытанием совести. И такое испытание советуют делать, как видите, Василий Великий и Иоанн Златоуст.

А если мы возьмем молитвенники, которые печатались в типографии Киево-Печерской лавры (в России XVIII–XIX веков эти молитвословы считались лучшими), то там мы найдем в конце вечерних молитв такое замечание: «Прежде даже не возляжеши на одре твоем, сия вся помыслом и памятию твоею прейди (то есть вот о чем подумай. – Г.Ч.)[5]. Первое: воздай благодарение Вседержителю Богу за то, что Он даровал тебе день мимошедший благодатью Своей. Второе: положи слово в самом себе и испытание сотвори совести твоей, подробно иссчитывая все часы дневные, начав от времени, когда ты встал от одра, и приводя себе на память: куда ходил, что делал, кому и что говорил, и все твои дела, слова и помышления, от утра даже до вечера тобой произнесенные, со всяким опасением испытай, их вспоминая. Третье: если что сделал хорошего, то пойми, что это ты сделал не от себя, но от Самого Бога. Четвертое: а если что сделал дурного, то от себя самого и от своей немощи. Кайся и моли Человеколюбца, да тебе в том прощение даровати изволит, с обещанием твердым, что сего больше уже творить не будешь». Значит, не просто мы с вами должны каяться, но просить у Бога сил и обещать Ему, что не будем возвращаться к тому дурному, что мы сделали. «Пятое: со слезами Творца твоего проси, да настоящую ночь подаст тебе тиху и безмятежну, без соблазна, безгрешну. День же утренний на славословие Имени Его Святого цело предварити дарует[6]».

Вот такие пять размышлений предлагает нам молитвослов перед тем, как мы заснем. И последнее, что сказано в вечерних молитвах. «Аще обрящеши возглавницу мягку, остави ю, а камень подложи Христа ради. Аще ти зима будет спящу, потерпи, глаголя: яко инии отнюдь не спят. (Зри о сем Патерик, слово 4.) Таже перекрестися и с молитвою засни…» Вот и всё. На этом кончается цикл вечерних молитв в молитвослове. Если у тебя будет мягкая подушка, отложи ее, камень положи Христа ради. А если тебе будет холодно спать, потерпи: вспомни о тех, кому плохо, в этот последний вечерний час перед сном и сделай испытание совести: спроси себя обо всём, что ты делал в течение дня и как ты себя вел.

К сожалению, мы почему-то боимся этого выражения – «испытание совести». Хотя именно об этом говорит святитель Василий и именно об этом говорит Иоанн Златоуст. И точно такое же выражение встречается здесь, в славянском молитвослове. Боимся мы выражения «испытание совести» по очень простой причине: потому что в каждом католическом молитвеннике всегда применительно к вечерним молитвам говорится о том, что необходимо делать испытание совести каждый вечер. А нам хочется во всём быть не такими, как католики. Поэтому, раз католики предлагают чадам своим делать испытание совести, значит, мы не будем его делать. Но так рассуждать ни в коем случае нельзя: если мы будем рассуждать, идя по этой логической схеме, тогда мы договоримся до того, что если католики почитают Божью Матерь, тогда мы Ее не будем почитать; если католики совершают таинство Евхаристии, тогда мы его не будем совершать; если католики веруют во Христа, мы не будем веровать во Христа… То есть, такая логика очень опасна, она может нас привести в тупик и некоторых в такой тупик приводит. Поэтому ни в коем случае нам не надо бояться этого замечательного выражения – «испытание совести».

И я всем советую: постараться найти в каком-нибудь из старых молитвословов те пять советов в конце вечернего правила, о которых я сейчас рассказал, переписать эту небольшую страничку и вложить в свой молитвослов или на свой письменный стол положить. И всякий раз начинать вечернюю молитву именно с этого размышления. Если мы подумаем о том, о чем написано здесь, в молитвослове Киево-Печерской печати, то мы выполним как раз тот совет, который дает Василий Великий, тот совет, который дает Иоанн Златоуст, и наша вечерняя молитва будет совсем другой. Если мы поймем, что это, во-первых, благодарение за тот день, который нам Бог даровал, а во-вторых, это испытание совести, на основании которого мы будем благодарить Бога за то, что Он нам помог сделать что-то хорошее, и, вспоминая плохое, просить «яко сего прочая ктому уже творити не имаши» – чтобы больше этого плохого не делать. Потому что в этом суть покаяния – просить помочь не делать этого плохого в будущем.

Если мы с этого размышления будем начинать вечернюю молитву, то тогда нам и не понадобится читать то повседневное исповедание грехов, которое обычно печатается в наших молитвословах в самом конце вечерних молитв: «Исповедую Тебе, Господу Богу моему и Творцу» – тот текст, в котором перечисляются разные грехи, которыми я сегодня согрешил: объядением, пьянством, тайноядением, празднословием, унынием, леностью, прекословием, непослушанием и т. д. Наверное, нельзя сразу согрешить всеми теми грехами, которые здесь перечислены, и, наверное, можно согрешить какими-то другими грехами. Поэтому так часто получается, что когда человек берет молитвослов и читает это повседневное исповедание грехов, то его чтение превращается в что-то механическое, а не в труд души. Я очень ценю это выражение Николая Заболоцкого: «душа обязана трудиться». Каждая молитва, каждое слово, которое мы читаем во время правила, должно быть трудом души. А если мы читаем вот это исповедание, где говорим о том, как мы согрешили многостяжанием, хищением, неправдоглаголанием, скверноприбытничеством и т. д., то совершенно ясно, что кто-то этим согрешил, а кто-то согрешил чем-то другим. И зачем нам каяться в пьянстве, если мы этим пороком не страдаем? И зачем нам каяться в хищении и многостяжании, если мы тоже этим не страдаем? У нас есть своя беда, свой порок, и давайте вспомним о нем. Давайте попытаемся с вами восстановить этот древний замечательный обычай испытания совести перед тем, как уснуть.

Но что нужно для того, чтобы начать испытание совести? Нужно «уйти в пустыню». Это такая работа, которую можно проделать только наедине с Богом. И поэтому вечернее правило мыслится святыми Отцами с первых веков христианства именно как уход в пустыню, именно как затвор, как работа отшельника, который сознательно оставляет себя наедине с Богом. Поэтому не случайно, что те молитвы, которые печатаются во всех без исключения молитвословах в вечернем правиле, связаны с именами египетских пустынников: Макария Великого, Антиоха Палестинского, и четвертая молитва – «Что Тебе принесу, Великодаровитый Бессмертный Царю» – тоже подписана именем Макария Великого. Значит, вечернее правило – это наш уход в пустыню, наш разговор с Богом с глазу на глаз, когда мы погружаемся в полное одиночество именно для того, чтобы открыть Богу себя до такой степени полно, как мы никогда с вами этого не сделаем при свете дня.

Уход в пустыню… Пустыня – и это мы знаем из Ветхого Завета, прежде всего из книги Исход, но и из псалмов тоже – это всегда место встречи с Богом. Не простой, а пронзительной, удивительной и обжигающей встречи. Поэтому, если мы будем вычитывать вечерние молитвы не механически, как часто это делаем, а так, чтобы каждое прочитанное слово было нашим собственным, чтобы каждое прочитанное слово было словом, от сердца идущим, – вот тогда и наше вечернее правило станет такой же обжигающей встречей, какой была встреча с Богом у народа Израилева в пустыне во времена Моисея. Такой же обжигающей встречей будет наше вечернее правило, как та, о которой говорит 62-й псалом («Боже, Боже мой, к Тебе утренюю…»): «Жаждет Тебя душа моя. Как стремится к Тебе плоть моя в земле пустой, непроходимой и безводной!» Это что-то очень важное, необходимое для вечерней молитвы, для всякой молитвы. И главное, это что-то такое, о чем мы постоянно забываем. Потому что мы постоянно превращаем правило в вычитывание молитв. Читая их по книге, мы часто произносим слова, не вдумываясь в смысл. Мы произносим слова – очень аккуратно и почтительно, но при этом думаем о другом. Этого делать нельзя. Это очень страшно, потому что надо помнить, что вообще слово в молитве – это только взлетная полоса, как говорил Франсуа Мориак. Слово помогает нам раскрыть сердце – но не больше. Главное в молитве начинается после того, как слово произнесено. Распахнутость сердца навстречу Христу – вот что здесь самое важное, вот что здесь самое нужное.

И распахнуть навстречу Спасителю сердце помогают, как мне кажется, из вечерних молитв более всего маленькие молитвы Иоанна Златоуста. Двадцать четыре молитвы, по числу часов в сутках: двенадцать – дня и двенадцать – ночи. «Господи, не лиши меня небесных Твоих благ! Господи, избавь меня от вечных мук. Господи, я как человек согрешил, но Ты как Бог щедр помилуй меня, видя немощь моей души. Господи, хотя я и ничего хорошего пред Тобою не сделал, но дай мне по благодати Твоей начать делать хорошее».

Святитель Феофан Затворник советовал, внимательно вчитавшись в эти молитвы, выбрать те из них, которые тебе ближе всего. И вот эти именно молитвы повторять: пять, шесть, восемь раз, пока они не войдут в сердце. И так надо делать не только с этими молитвами, но и с другими текстами в молитвенном правиле. Если, читая правило, мы вдруг остановились на какой-то фразе, которую чувствуем особенно остро, эту фразу надо повторить: один, другой, третий, четвертый раз. Пусть эта фраза станет нашей, особой, сегодняшней молитвой. Пусть она начнет звучать в нашем сердце, как колокол. И вот тогда, быть может, именно эта фраза распахнет наше сердце, и нам уже больше не понадобятся для молитвы слова, мы уже будем просто молиться сердцем, просто молиться умом, молиться без слов. И вот эта молитва без слов будет как раз той подлинной молитвой, тем подлинным диалогом с Богом, в котором мы начнем слышать Бога.

В одном месте митрополит Антоний Сурожский рассказывает, как у него спросила пожилая прихожанка, почему ей не удается молитва. И будущий митрополит, тогда еще молодой священник, ответил: «Потому что вы во время молитвы всё время говорите сами. Вы не оставляете времени во время молитвы для Бога, чтобы Он вам сказал что-то». И что ж вы думаете, – рассказывает митрополит, – эта дама пришла к нему через несколько дней и сказала: «У меня начало получаться». И у нас с вами начнет что-то получаться, если мы во время нашей молитвы будем оставлять время для того, чтобы Бог нам что-то сказал. Делать паузы, но именно молитвенные паузы, во время которых мы будем молиться без слов; паузы, во время которых мы будем слышать, чту нам Бог говорит.

Но только слушать будем не умом, а сердцем, потому что очень опасно слушать Бога умом. Если мы начнем слушать Бога умом, то услышим не Бога, а самого себя. Поэтому Бога можно слушать только сердцем. А сердце, как известно, где-то в глубине грудной клетки. Для того чтобы сердцем Бога услышать, грудную клетку надо распахнуть. Но предупреждаю: ни в коем случае не вслушивайтесь в то, чту нам говорит Бог, умом своим. Потому что тогда нам начнет казаться, что мы действительно слышим Его, Христа, что мы действительно разговариваем с Ним, а на самом деле это будет наш диалог со своим собственным умом, наш диалог со своей собственной самостью, диалог, который ничего, кроме вреда, нам не принесет. Это я могу сказать вам очень определенно и от этого я вас всячески предостерегаю.

«Да исправится молитва моя…» Псалом 140-й – это как раз хорошая иллюстрация к тому, что такое настоящая пустыня. Но там, в пустыне, оставшись один на один с Богом, особенно остро начинаешь чувствовать, что один в поле не воин. Там, в пустыне, особенно остро начинаешь чувствовать, как необходимы нам те люди, среди которых мы живем, те наши братья и сестры, с которыми иногда очень трудно, иногда почти невозможно, но, тем не менее, и без них невозможно тоже. Вся церковная молитва – это молитва, которую мы возносим все вместе, взявшись за руки. А вечерняя молитва – молитва, на сон грядущим положенная, – вся от начала до конца (внимательно прочтите правило) написана от первого лица. Я каюсь, я прошу Бога о милости, я прошу Бога о силах и мудрости, я, оставшийся с Богом наедине, один на один, лицом к лицу.

И потому в этой молитве, которая возносится мною именно, а не всеми, мною одним, огромное место занимает молитва о других. Не о себе прошу я, оставшись с Богом один на один. Себе я прошу только одного: дать мне силы преодолеть мой грех, дать мне силы не делать завтра того дурного, что я делал сегодня. А вот прошу помощи я для всех, молюсь я обо всех. И поэтому именно в конце вечернего правила положено читать помянник и замечательную, необходимую для нас молитву: «Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благо сотвори. Братьям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную. В немощах сущих посети и исцеление им даруй. Тех, кто на море, управь, путешествующим спутешествуй…» И далее каждый из нас может открыть молитвослов, найти эту молитву и внимательно в нее вчитаться.

Мне кажется, что очень важно не просто прочитывать молитвенное правило, но во благовремение изучить каждое слово этого правила, разобраться при помощи церковно-славянского словаря, или при помощи священника, или кого-то из друзей, кто понимает славянский язык, в каждом непонятном слове, в каждом непонятном выражении. Над правилом надо работать, а не просто его прочитывать. Может быть, есть какие-то молитвы, которые нам не подходят. Тогда их надо отложить. Но зато взять другие, которые нам подходят больше. Может быть, из богослужебных чинов – из чина вечерни или утрени; может быть, из какой-нибудь книги душеполезного чтения; может быть, какой-то псалом, который, читая Псалтирь, мы обнаружили и поняли, что он нам подходит. Во всяком случае, что-то мы можем в вечернее правило добавить.

Мне кажется, что одним из тех замечательных текстов, которые можно добавить в вечернее правило, будет канон Иисусу Сладчайшему, канон, который иногда печатается вместе с акафистом Иисусу Сладчайшему. Он гораздо древнее акафиста, этот удивительный канон с припевом: «Иисусе Сладчайший, спаси меня». Чем он хорош? В этом каноне повторяется многократно имя Христово. В каждом тропарике этого канона четыре, пять, а то и шесть раз повторяется имя «Иисус»: «Иисусе Сладчайший Христе, Иисусе, отверзи покаяния ми дверь, Человеколюбче Иисусе, и приими мя, Тебе припадающа и тепле просяща, Иисусе Спасе мой, согрешений прощения… Услыши, Человеколюбче Иисусе мой, раба Твоего, вопиюща во умилении, и избави мя, Иисусе, осуждения и муки, едине долготерпеливе, Иисусе Сладчайший многомилостиве… Ты просвещение, Иисусе мой, ума моего, Ты спасение отчаянныя души моея, Спасе, Ты, Иисусе мой, муки избави и геенны мя, зовуша: спаси, Иисусе мой Христе, мя окаяннаго. Всеконечно, Иисусе мой, ко страсти безчестия низвержен ныне зову: Ты, Иисусе мой, помощи ми руку низпослав, исторгни зовуща: спаси, Иисусе мой Христе, мя окаяннаго».

Повторяя многократно имя Иисусово, обращаясь к Спасителю многократно по имени, читая этот канон, мы как бы готовим себя к той молитве, в которой почти нет слов и которую мы называем Иисусова молитва; к той молитве, о благодатной силе которой так хорошо рассказывают «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу». Это замечательная книга, которую так любили читать в прошлом, которую любят читать и сейчас. Поэтому, если у нас не очень получается Иисусова молитва, нам надо учиться ее читать, учиться ее творить, не просто многократно повторяя ее, а начав с чтения канона Иисусу Сладчайшему. Этот Умилительный канон – действительно удивительный ключ для того, чтобы распахнуть наше сердце навстречу Богу.

Есть и другие каноны и акафисты, которые печатаются в молитвословах, которые можно не полностью, а частично включить в свое вечернее правило. Почему-то существует такая точка зрения, согласно которой что-то можно включать в молитву только полностью. Если читать акафист – то от начала до конца, если читать канон – то от начала до конца. Нет, это совсем не обязательно. Мы можем взять из акафиста всего лишь несколько строк, взять из канона всего лишь один, два или три тропаря и включить в свое правило, если это нам нужно. Потому что именно в пустыне, наедине с Богом мы можем себе позволить то, что невозможно позволить в храме. В храме богослужение построено таким образом, чтобы там не было ничего лишнего, потому что для одного необходима молитва в течение четырех часов, а для другого достаточно полутора часов. И вот поэтому вечерня, о которой мы уже говорили в прошлый раз, составлена таким образом, чтобы ее можно было прослужить за сорок минут. Если тебе этого мало, молись дома, продолжай это богослужение. Но все вместе мы должны друг друга щадить и оберегать. Поэтому что-то лишнее в общественное богослужение вставлять, наверное, не следует, это может только нарушить наш молитвенный хор.

Но когда мы ушли в пустыню, когда мы затворились на это вечернее время, остались с Богом один на один, тогда как раз настает время литургического творчества. Мы вполне можем из разных молитвословий выбирать места, самые важные для нас. Тем более что, действительно, есть какие-то молитвы, которые по той или иной причине сегодня в нашем сердце не звучат, сегодня нам они не нужны. Может быть, когда-нибудь настанет день, когда мы вспомним о том, что они есть, и начнем их искать в одном, в другом, в третьем, пятом молитвослове – найдем и будем читать. А сегодня – нет, сегодня нужно что-то другое. Поэтому не стесняйтесь использовать отдельные молитвы из канонов, из акафистов, из богослужебных чинов: из повечерия малого и великого, из вечерни, утрени, из литургии даже. Это очень нужно для нас. И это возможно, потому что наедине мы никому не помешаем своим включением в правило чего-то нового.

Есть молитвы, которые встречаются в жизнеописаниях святых, в других книгах. Их тоже можно включить в правило, памятуя, что правило для того нами и составляется, чтобы распахнуть сердце, ни для чего другого. Святитель Феофан Затворник по этому поводу очень хорошо говорил, что молитвенное правило напоминает ему тетрадь с прописями для маленьких детей. Пока ребенок не научился писать как следует, он внимательнейшим образом с прописей срисовывает букву за буквой, слово за словом и, вот таким образом трудясь, наконец осваивает законы чистописания. И так же, прочитывая молитву по книге слово за словом, фразу за фразой, мы мало-помалу осваиваем язык молитвы. А когда язык молитвы освоен, тогда уже можно молиться и без молитвослова, тогда уже она сама идет из сердца нашего. Такая молитва, конечно, и нам нужна, и до Бога доходна.

Но только давайте помнить: вечернее правило мы читаем как бы в пустыне. Поэтому здесь, в пустыне, наша задача – не думать о себе, не забыть о тех, кто живет рядом. Помнить, что пустыня – это только временное место нашего пребывания, что в пустыню мы уходим, только чтобы испытать свою совесть и чтобы, за ночь отдохнув, вернуться в тот мир, где нас ждут люди, вернуться в тот мир, где нам положено жить. Очень хорошо об этом говорит акафист преподобному Серафиму Саровскому, который ушел в пустыню, чтобы приобрести добродетели, и затем возвратился из пустыни, чтобы семена добродетели сеять. «Радуйся, от мира в пустыню вселивыйся, да добродетели приобрящеши; радуйся, из пустыни во обитель возвративыйся, во еже добродетели семена сеяти». Только затем и ушел преподобный Серафим в пустыню, чтобы там приобрести, накопить добродетели, и затем вернулся к людям для того, чтобы сеять в их сердца семена добродетелей. И мы с вами тоже должны уходить в пустыню во время вечернего правила только для того, чтобы там испытать свою совесть, а затем вернуться из этой пустыни для того, чтобы жить среди людей. Повторяю: наше вечернее правило – это остановка на жизненном пути для того, чтобы испытать себя и вернуться в мир наутро лучшим, чем ушел из него вечером.

Прокомментируйте, пожалуйста, те случаи, когда люди не возвращались из пустыни в мир, как, например, афонские монахи.

Прежде всего, мы об отшельниках, если они оставались в пустыне на долгие годы, знаем очень мало. Поэтому очень часто бывает невозможно понять, почему и для чего он там остался. Но все-таки у нас есть замечательные тексты об отшельниках, из которых мы кое-что можем понять. Прежде всего, это книга о преподобном нашем отце Силуане Афонском, русском монахе, нашем почти современнике, человеке, который жил в XX веке, греческом святом. Теперь, к счастью, он почитается и нами: по благословению Святейшего Патриарха его имя включено в наш молитвослов, хотя прославила его Греческая Церковь. Так вот, преподобный Силуан действительно с Афона не вернулся в мир, он так там и остался навсегда. Но, не вернувшись в мир физически, он всю свою жизнь в пустыне посвятил миру, он всего себя распахнул навстречу людям. И я думаю, что каждый, кто прочтет книгу о преподобном Силуане, поймет, что, наверное, таков путь почти каждого пустынника: не возвращаясь к людям физически, он там живет для людей и ради людей и «вытаскивает» людей силой своего подвига.

Итак, повторяю, что те молитвы вечерние, о которых мы с вами говорили сегодня, – это остановка среди бегущего времени. Действительно, мы с вами переживаем каждый день то, что Гораций называл fuga temporum, бег времен. Страшный, фантастический бег, за которым мы не всегда поспеваем. Но мы, в общем, тоже бежим вместе со временем. И вот наступает вечер, и настает этот момент, когда надо остановиться, быть может, на полчаса, быть может, на двадцать или даже на пятнадцать минут – остановиться, задуматься и испытать свою совесть, спросить у Бога помощи. Только для одного: чтобы завтра вернуться из этой пустыни в мир, вернуться из этой пустыни к людям лучшим, чем ушел оттуда вчера вечером.

Утреня. Шестопсалмие

Мне сегодня хочется поговорить с вами об утрене, о той части на самом деле вечернего богослужения, которая уставом отнесена к раннему утру. Поэтому и называется эта служба: утреня. Но только так получается на практике, что в соединении с вечерней, образуя всенощное бдение, утреня совершается вечером. Хотя если служится не всенощная, если служится только утреня, то иногда во многих храмах, особенно сельских, утреня как раз совершается на заре, перед обедней (литургией), и тогда она оправдывает свое название.

Но, в конце концов, не так важно, когда на практике совершается та или иная служба, важно, какое назначение она имеет. И именно об этом, о том, для чего мы совершаем утреню, давайте поговорим сегодня.

Еще темно, в храме горят светильники. Без свечей ничего не видно, заря еще не наступила. Светильники гасятся. В руках у чтеца, который стоит посередине храма, горит только одна свеча, и он, чтец, начинает читать Шестопсалмие. Шесть псалмов, которые положено читать в начале утреннего богослужения. Во-первых, Шестопсалмие, во-вторых, 50-й псалом («Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей»), в-третьих, канон, особая песнь в честь праздника или святого и наконец – Великое славословие («Слава в вышних Богу, и на земли мир в человецех благоволения») составляют основную часть утрени. К этим четырем частям присоединяются ектении, которые произносит на амвоне диакон или священник и на которые хор или весь молящийся народ отвечает словами «Господи, помилуй»; присоединяются тропари, песнопения, посвященные сегодняшнему дню, когда служба совершается, присоединяются стихиры. Но, повторяю, основу утреннего богослужения составляют Шестопсалмие, 50-й псалом, канон и славословие. Об этих четырех частях утрени надо говорить прежде всего.

Афанасий Великий в IV веке говорит своим читателям: «Имей Псалтирь и изучай псалмы, а восходящее солнце пусть видит книгу в руках твоих». Значит, видите, уже в IV веке христиане знали, что восход солнца им надо встречать с книгой псалмов в руках. Именно этому и посвящено Шестопсалмие. И древние церковные писатели: во-первых, Иоанн Златоуст, во-вторых, уже названный мной святитель Афанасий и Иоанн Кассиан (один из знаменитых отцов «Добротолюбия», монах с Запада, укоренившийся на Востоке, человек, соединивший в своем молитвенном и иноческом подвиге духовность западную и восточную), – упоминают о 62-м псалме как о псалме, который обязательно входит в утреню. И действительно, в нашем Шестопсалмии, которое сейчас читается в каждом храме во время утрени, 62-й псалом занимает третье, можно сказать, центральное место. Сначала 3-й, потом 37-й, 62-й, 87-й, 102-й и 142-й.

62-й псалом начинается словами: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя… в земле пустой, иссохшей и безводной». Здесь, в этом псалме, говорится о той жажде Бога, которая охватывает человека, о той жажде Бога, которую можно уподобить только жажде, испытываемой нами в пустыне, когда пить хочется безумно, а воды нет. Вот такой же жаждой Бога должен жить христианин. И если кому-то из нас открывается, что это такое, тогда действительно у нас появляется надежда стать христианами. Это 62-й псалом, центральный псалом Шестопсалмия, с удивительной, потрясающей жаждой Бога. Итак, повторяю, мы начинаем Шестопсалмие с 3-го псалма, псалмы идут в порядке возрастания номеров. Иными словами, эти шесть псалмов включают в себя как бы всю Псалтирь в сокращении.

Есть в Церкви и другие способы читать Псалтирь в сокращении. У христиан Запада сохранился обычай читать семь покаянных псалмов (septem psalmis paenitentialis): 6-й, 31-й, 37-й, 50-й, 101-й, 129-й и 142-й. Видите, таким же образом, как и в Шестопсалмии, псалмы идут в порядке возрастания номеров: от 6-го до того самого 142-го, которым кончается наше Шестопсалмие. Причем интересно, что в семи псалмах центральное место занимает 50-й («Помилуй мя, Боже»), тот самый псалом, который занимает центральное место в нашей утрене. Значит, эти семь псалмов представляют собой аналог византийскому утреннему богослужению.

Сохранился еще один чин чтения Псалтири в сокращении – чин двенадцати псалмов, «поемых в скорби душевной»: 26-й, 31-й, 56-й, 33-й, 38-й, 40-й, 69-й, 70-й, 76-й (видите, опять-таки в порядке возрастания номеров расположены псалмы в этом чине, за одним только исключением), дальше 101-й, молитва Манассии и славословие, к ней прибавленное, и молитва святого Евстратия. Этот чин печатается, как правило, в канонниках, в тех богослужебных книгах, по которым надо готовиться к литургии. Вероятно, он тоже когда-то был связан с одним из способов совершать утреню, у него примерно то же назначение.

Эти двенадцать псалмов, как говорится в заголовке чина, поются в скорби душевной. Семь псалмов так и называются – покаянными. А Шестопсалмие святые Отцы называют плачем души. И действительно, когда вслушиваешься или вчитываешься в псалмы Шестопсалмия, понимаешь, что это и есть плач души, что не случайно стоят эти шесть псалмов в начале утреннего богослужения, не случайно мы их читаем при потушенном свете, для того чтобы тем, кто слушает в храме Шестопсалмие стоя, не стыдно было плакать, не стыдно было почувствовать, что это действительно плач. Плач, через который сердце распахивается Богу, плач, через который душа наша готовится стать храмом Духа Святого.

Утро почти уже наступило, но солнце еще не взошло. Первый из псалмов Шестопсалмия кончается словами: «Аз уснух и спах, востах яко Господь заступит мя». Человек пробуждается и обращается к Богу с просьбой о помощи, обращается к Богу с этой песнью в уверенности, что Бог поможет. «Я уснул и спал, но восстал, ибо Господь защитит меня».

И дальше – 37-й: «Господи! не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня… Не оставь меня, Господи, Боже мой! Не удаляйся от меня. Поспеши на помощь мне, Господи, Спаситель мой!» Довольно часто звучат в этом псалме ноты отчаяния, боли, почти уныния – уныния, которое вот-вот раздавит тебя. Но Господь здесь, Господь близко. Последние два стиха псалма, повторяющиеся дважды, звучат как первый луч надежды в этом предутреннем мраке, когда кажется, что Он нас оставил, что Он далёко, когда приближается день с его заботами, и чувствуешь, что сил прожить этот день у тебя не будет. Вот, наверное, об этом говорится в первой половине псалма. Но все-таки это не так. Силы появятся, потому что Он, Господь, здесь.

Третий [по счету] – 62-й, центральный псалом говорит о той удивительной жажде Бога, которую Господь открывает нам, христианам. «Жаждет душа моя Тебя в земле пустой, и непроходной, и безводной». Кончается псалом повторением двух стихов: «На утренних поучахся в Тя, яко был еси помощник мой, и в крове крилу Твоею возрадуюся. Прильпе душа моя по Тебе, мене же прият десница Твоя». Утром я размышлял о Тебе, ибо Ты мой помощник, и возрадуюсь я под кровом Твоих крыл. Душа моя прилипла к Тебе, и прияла, взяла под защиту меня десница Твоя. «Прильпе душа моя…» Как ласточка прилепляет гнездо свое под крышей дома, так и душа человеческая прилепляется к Богу. В псалмах очень много таких вот абсолютно непосредственных сравнений. Как уподобляется жажда Бога жажде оленя в пустыне, как уподобляется стремление к Богу стремлению птицы построить свое гнездо под крышей храма, так здесь душа человеческая уподобляется ласточке, которая прилепляет свое гнездо под крышу дома. Так и нам необходимо прилепиться к Богу.

Четвертый, 87-й псалом – апофеоз отчаяния, апогей отчаяния. «Господи, Боже спасения моего! Во дни воззвах и в нощи пред Тобою. Да внидет пред Тя молитва моя: приклони ухо Твое к молению моему. Ибо зла исполнилась душа моя и жизнь моя приблизилась к аду. Я оказался вместе с теми, кто нисходит в ров смерти. Я как человек без помощи, я как брошенный среди мертвых, как язвенный, спящий во гробе, – как те, о ком Ты не помнишь, те, кто отринуты от Твоей руки. Я положен во рву преисподнем, в темноте и сени смерти. На мне утвердилась ярость Твоя, и все волны Твои Ты навел на меня». Волны, воды, вода – это символ смерти. Я еще жив, но как будто умер. Вот о чем говорит этот псалом. Кто не знает этих предутренних часов, когда нам бывает иной раз так плохо, так жутко, так страшно; когда понимаешь свое бессилие, когда понимаешь, что тебе с жизнью не справиться, когда понимаешь всю отчаянность твоего положения и чувствуешь, что сил нет и не будет, что Бог далёко? И вот в какой-то момент понимаешь – не умом, а сердцем, что все-таки Господь рядом. «Разве во тьме можно узнать о Твоих чудесах?» – говорит Псалмопевец и тут же восклицает: «Но я к Тебе, Господи, взываю, и утром молитва моя предварит Тебя». Вопль отчаяния, который только что звучал в Шестопсалмии, вопль ничем не прикрытого, абсолютно обнаженного отчаяния – отчаяния, в котором действительно нет места Богу, – вдруг превращается в порыв к Богу. «И утром молитва моя предварит Тебя» – утром я проснусь, для того чтобы обратиться к Тебе с молитвой. Повторяю, вопль ничем не прикрытого отчаяния вдруг неожиданно становится молитвой. И кончается псалом уже на почти мажорной ноте.

Следующий псалом – псалом рассвета, 102-й. «Благослови, душа моя, Господа, и вся внутренность моя – святое имя Его! Благослови, душа моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его. Его, Господа, Который очищает все твои беззакония и исцеляет все твои недуги. Его, Кто избавляет твою жизнь от истления и венчает тебя милостью и щедротами». Солнце восходит, и силы появляются. И Бог являет Себя нам в этот утренний час, и оказывается, что из бездны отчаяния, в которой мы только что себя ощущали, можно прорваться навстречу восходящему солнцу, можно прорваться навстречу Богу – Богу, Который «щедр и милостив, долготерпелив и многомилостив; Богу, Который гневается не до конца и не враждует до века; Богу, Который воздает нам не по нашим беззакониям и не по нашим грехам; Богу, Который на высоте небесной утвердил Свою милость; Богу, Который удалил от нас наши беззакония так далёко, как запад удален от востока. Человек – дни его, как трава, как цветок на поле, так и он отцветает…» Но этот человек, который так недолго живет на земле, – собеседник Бога. С ним разговаривает Бог, и его молитву слышит Бог, и оказывается, что уже совсем не так страшно, что дни нашей жизни проходят, как тень. Потому что Бог – наш собеседник, и через этот диалог, через этот разговор с Ним Он делает нас победителями смерти. Не бойся, ничего не бойся! – вот что говорит нам Господь, пока мы читаем или слушаем 102-й псалом. «На всяком месте владычествия Его благослови, душа моя, Господа».

И последний, 142-й. «Господи, услыши мою молитву, внуши мое моление во истине Твоей, услыши меня в правде Твоей и не входи в суд с Твоим рабом, потому что перед Тобой никто из живых не оправдается… Господи, я воздеваю к Тебе руки, душа моя стремится к Тебе, как безводная земля – воздех к Тебе руце мои, душа моя яко земля безводная Тебе». Вы помните молитву в начале 62-го псалма, центральную молитву Шестопсалмия: «Жаждет Тебя душа моя в земле пустой, и непроходной, и безводной»? Здесь эта молитва повторяется, но несколько по-другому. Уже этой безводной земле уподобляется наша душа. И как жаждет безводная земля дождя, воды, так и мы жаждем Бога. «Услыши меня, Господи, в правде Твоей и не вниди в суд с рабом Твоим… Дух Твой благой наставит меня на землю праву». Дух Твой благой выведет меня к той земле, которая есть земля правды, выведет меня с путей греха на пути истины. Вот этим стихом Шестопсалмие кончается.

И прерывается тьма, загорается свет, и начинается теперь не моя только утренняя, такая трудная, молитва прорыва к Богу через тьму, через страх, через отчаяние, но уже наша общая молитва, когда дьякон приглашает всех в мире молиться Богу: «Миром Господу помолимся. О свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся».

Шестопсалмие – один из наиболее ярких примеров того, как прорываемся мы сквозь тьму жизни к свету Христову. Молитва – всегда прорыв. Здесь мы видим, что это не просто прорыв. Это прорыв из отчаяния.

Есть разные книги в наших домашних библиотеках, и разные книги продаются в книжных магазинах. Один человек покупает географический атлас или атлас Подмосковья, а другой покупает атлас автомобильных дорог. В географическом атласе можно найти и города, и моря, и реки, и горы. А в атласе автомобильных дорог далеко не всё помечено, но зато там показано, как добраться от одного города до другого, от одного места до другого. Вот Шестопсалмие – это как раз такой именно атлас автомобильных дорог, текст, который показывает нам, как добраться до Бога. Не поэтическое произведение, хотя каждый из этих псалмов – это действительно удивительное поэтическое произведение. Нет, это именно руководство к действию. Читая Шестопсалмие, поступаешь примерно так же, как поступает человек, который с атласом автомобильных дорог находит свою дорогу к нужному городу. Вот так и текст Шестопсалмия, если мы вчитываемся в каждое его слово, если каждое его слово мы делаем нашим словом, выводит нас из той тьмы, в которой мы иной раз живем, к свету Христову.

Спасибо вам за вашу статью «Нисхождение во ад». Но от вашей статьи у меня только слёзы, я могу только плакать. Могут ли мои слезы быть равносильны молитве или хотя бы первым подступом к молитве?

Я думаю, что вообще слёзы – это всегда молитва. Даже слёзы отчаяния. Те люди, что плачут – в горе, от страха, – говорят: «От плача становится легче». И часто говорят матери, что не надо останавливать детей, когда они плачут, потому что через слёзы Господь нам что-то говорит, Господь нам дает что-то, что другим путем иногда Он дать нам не может.

Мы только что говорили о Шестопсалмии, и я упомянул о семи покаянных псалмах, которые читали на Западе (сейчас, по-моему, этот чин почти забыт). Семь покаянных псалмов начинаются с 6-го псалма: «Господи, не в ярости Твоей меня наказывай!» И там есть такой стих: «Утрудихся воздыханием моим, измыю на всяку нощь ложе мое, слезами моими постйлю мою омочу». Я сейчас уже не помню по-русски (помню по-гречески, по-латински), не могу прочитать вам по-русски, но постараюсь пересказать. «Я изнемог от моих воздыханий и омываю моими слезами мое ложе каждую ночь, и делаю его мокрым от моих рыданий». Вот эти ночные слёзы, которых никто не видит, которые в темноте ночи даже и сам плачущий не видит, – эти слёзы видит Бог, и через них Бог проводит нас по дороге отчаяния и выводит к тому свету, о котором мы только что с вами говорили.

Я приютила бездомную собачку, а мне сказали, что это грех – держать в квартире собаку. А она на улице жить не может. Как мне быть?

Мы сегодня с вами, так получилось, говорим о псалмах и пытаемся сделать псалмы, написанные несколько тысяч лет тому назад, нашей с вами личной молитвой. А чем кончается книга псалмов? Словами «Всякое дыхание да хвалит Господа» (Пс 150: 6), всё, что дышит, да хвалит Господа. Я думаю, эта маленькая собачка, которую вы приютили, которая, безусловно, погибла бы сейчас, осенью, если б вы ее не взяли домой, – она тоже относится к тому, о ком Псалмопевец говорит: «всякое дыхание». Поэтому я думаю, что вы хорошо поступили. Знаете, опыт показывает, что в монастыри прошлого сбредались все животные, прося о помощи, не только люди. И сейчас, по-моему, мы все, верующие люди, стараемся подкармливать бездомных животных, стараемся им как-то помочь, потому что им худо, особенно осенью, особенно зимой. Но только, конечно, мы не должны, заботясь о животных, забывать о людях. Вот когда грех начинается: когда мы, заботясь о животных, о людях забываем. Но если мы не забываем о людях, то слава Богу, мы должны всем помогать. «Блажен иже и скоты милует».

Я пастор баптистской церкви. Я хотел бы задать вам вопрос. Многие относятся к слову «баптист» настороженно. Быть может, это пережиток советских времен. Разъясните, пожалуйста, чту это слово значит для вас. Хотелось бы, чтобы мы объединили наши усилия и наши молитвы за нашу страну.

Вот вы, дорогой брат, очень хорошо сказали: чтобы мы объединили наши усилия и наши молитвы. Некоторые из нас, консерваторы – причем, такие консерваторы есть и среди православных, и среди протестантов, и среди католиков, – очень боятся объединения конфессий. Но мы с вами не собираемся объединять конфессии, потому что у нас у каждых свой богослужебный чин, у каждых свои обычаи, свои установки, у каждых свой малый дом, если хотите, своя малая родина. Но при этом у всех нас есть одна общая родина – Христос. И объединять нам надо не наши дома, а наши усилия. Трудиться вместе, трудиться ради одного дела: чтобы помогать людям вылезать из той ямы, в которой люди наши часто находятся.

Мы с вами только что прошли по страницам Часослова, читая вместе Шестопсалмие. Если человек – в Церкви, если рядом с человеком есть христиане, то Господь через людей может подсказать, как выбраться из того рва отчаяния, из того состояния, когда ты еще жив, но тебе кажется, что ты уже умер, – и выводит нас Господь из этого состояния. Но ведь для этого надо, чтобы кто-то помог, чтобы кто-то подсказал этот путь. Есть этот «атлас автомобильных дорог», который называется Псалтирью или Часословом, но кто-то должен дать нам его в руки. И это наше с вами общее дело. Мы вместе должны трудиться ради тех людей, которые с нами живут в одном городе, в одном селе, и слава Богу. Что же касается слова «баптист», баптист – это тот, кто крестит. Потому что βαπτίζω по-гречески значит «крестить». Иоанн Креститель по-гречески – Иоанн Баптист (Жан-Батист, по-французски говоря). И ничего дурного слово это не значит. А то, что мы, христиане, такие разные, не похожие друг на друга, это иногда нам помогает лучше понять, к чему нас зовет Христос. Потому что мы любим видеть друг в друге недостатки, а надо видеть друг в друге достоинства. Тогда нам будет много легче жить, тогда мы будем учиться друг у друга.

Слушая передачу в воскресенье, я подумал, что если бы Пилат поступил тогда по справедливости, то тогда, может быть, и настало бы Царство Божие на земле.

Во-первых, в истории не бывает сослагательного наклонения. И в жизни тоже не бывает сослагательного наклонения. Мы либо делаем что-то, либо не делаем. А «если бы» – это формула, которая сбивает нас с толку. Когда что-то случается, тогда надо решать, а «если бы» – опасная формула. Но я вам скажу так, что дело же не в Пилате, не в Иуде и не в ком-то другом. А дело в том, что Христос шел ко Кресту добровольно, и на Крест Христос вознес наши с вами грехи. И поэтому виноват в смерти Его на Кресте не Пилат и не кто-то другой, а каждый из нас, потому что наши грехи вознес на этот Крест Христос. Откройте акафист Святым Страстям Христовым, тот акафист, который во время Пассии читается воскресеньями Великого поста, и там вы найдете один из кондаков, по-моему, четвертый, где говорится примерно так: «Знаю, Господи, знаю, кто виновен в страсти Твоей на Голгофе. Я, Господи, я невоздержанием распял Тебя». Об этой теме и в акафисте говорится, и в каноне Страстной Пятницы. Вчитайтесь в эти церковные тексты, и из них вы поймете, что не Пилат виноват в том, что Христос взошел на Крест. Каждый из нас в этом виновен своими грехами. Поэтому не надо на Пилата перекладывать нашу с вами ответственность.

Христианство – это прежде всего ответственность, и когда мы пытаемся ее на кого угодно переложить, сказать: «Это не я», – то вот этим мы и повторяем Адамов грех. Когда я задумываюсь над тем, а что это такое – первородный грех, Адамов грех, о котором в Библии говорится на одной из первых страниц, то мне всегда вспоминается, чту говорит Богу Адам: «Жена, которую Ты мне дал, она мне дала это яблоко». Значит, одной фразой он обвиняет в своем грехе и Бога и эту женщину. Вот в этот момент Адам и совершает свое грехопадение: когда он с себя ответственность за содеянное перекладывает одновременно на Бога и на Еву. Вот что такое грехопадение, вот что действительно страшно. И мы с вами, люди XX века, если хотим быть христианами, давайте не будем перекладывать ответственность с себя ни на кого-то другого.

Я устроился на работу, которая мне не будет позволять посещать церковь. Можно дома устроить что-то взамен?

Домашней молитвой, конечно, как сердце вам подсказывает, так молитесь дома. Мне кажется, что я специально об этом сегодня говорил, специально читал с вами Шестопсалмие, чтобы вы научились этот чин утренний совершать и дома, без священника, без певчих, по книжке. Потому что все сейчас вынуждены много работать, и слава Богу. Потому что человек в мир призван для того, чтобы работать. Это хорошо, что сейчас у людей появилась возможность много работать. Но это не значит, что не нужно молиться. Значит, просто возьмите в книжной лавке Часослов и попытайтесь научиться совершать утреню и вечерню мирянским чином, с молитвой «Господи, помилуй», не говоря ектений, но просматривая их, чтобы знать, о чем молится Церковь, чтобы включаться в эту общую молитву, читая про себя, включая в свое правило. Это очень хорошо, замечательно. Только научитесь включаться в церковную молитву из дома – отсутствуя в храме телесно, присутствовать здесь сердцем во время богослужения. Это по-настоящему важно, по-настоящему нужно каждому и каждой из нас.

Утреня. Полиелей

Неделю назад, в прошлый вторник, мы говорили с вами о Шестопсалмии, о начале утрени; размышляли над текстами тех шести псалмов, которые читаются в начале каждой утрени в каждом православном храме.

Кончается Шестопсалмие. Зажигается свет, вспыхивают паникадила, и поется тропарь. Если это утреня воскресная – то тропарь одного из восьми гласов, в котором кратко воспевается Воскресение Христово; если это утреня праздничная – тропарь праздника. Затем открываются Царские врата и начинается полиелей. Полиелей – от слова «много милости», или «многая милость». Так называются избранные стихи из псалмов 135-го и 134-го, в которых воспевается Господь за то, что велика милость Его. «Хвалите имя Господне, хвалите, рабы Господни… хвалите Господа. <…> Благословен Господь от Сиона, живущий в Иерусалиме!»

При пении этих стихов духовенство выходит из алтаря на середину храма, совершается каждение всего храма под пение воскресных тропарей с припевом «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим» из 118-го псалма. И рассказывают эти тропари нам о том, как идут ко гробу Спасителя жены-мироносицы и узнают от ангела, что Он воскрес из мертвых. Потом звучат эти воскресные тропари:

«Ангельский собор удивися, зря Тебе в мертвых вменившася, смертную же, Спасе, крепость разоривша, и с Собою Адама воздвигша, и от ада вся свобождша». И припев: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим».

«Зачем миро со слезами вашими, о ученицы, вы растворяете? Ибо ангел, блистая у гробницы, возвещает мироносицам: Посмотрите на гробницу и поймите, что Спаситель воскрес от гроба». И снова: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим».

«Зело рано мироносицы бежали ко гробу Твоему со слезами. Но ангел явился к ним со словами: Кончилось время рыданий, не плачьте, но возвестите апостолам о Воскресении.

Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим.

Жены-мироносицы, с миром пришедшие ко гробу Твоему, о Спасе, рыдали. Ангел же, явившийся к ним, сказал: Что с мертвыми Живаго помышляете, яко Бог бо воскресе от гроба» (это из Евангелия от Луки).

«Слава Отцу и Сыну и Святому Духу.

Поклонимся Отцу, и Его Сынови, и Святому Духу, Святей Троице во едином существе, с серафимы зовуще: Свят, свят, свят еси, Господи».

Итак, отзвучали воскресные тропари, и в Царских вратах появляется дьякон с Евангелием и возглашает: «Вонмем. Премудрость! Вонмем». Прокимен – стих из псалма. Его сначала читает дьякон, потом повторяет хор. Второй стих из псалма читает дьякон, и хор отвечает пением первого стиха. Затем дьякон начинает этот стих, хор его подхватывает и заканчивает. Возглас священника, еще один прокимен – «Всякое дыхание да хвалит Господа», и дьякон выносит Евангелие на середину храма. Оно раскрывается, священник читает евангельский текст – одно из одиннадцати евангельских чтений, положенных на воскресной утрени. Каждую неделю в течение этого периода – одиннадцати недель чтение меняется. И затем снова, начиная от Матфея, потом от Марка – по два чтения, потом от Луки, от Иоанна, и снова. Вот так каждые одиннадцать недель этот цикл евангельских воскресных чтений повторяется.

Итак, прочитано Евангелие (одно из одиннадцати[7]) о Воскресении, и весь храм – не только клирошане, но весь храм, все молящиеся едиными устами и единым сердцем поют песнь: «Воскресение Христово видевше, поклонимся Святому Господу Иисусу, Единому безгрешному. Кресту Твоему поклоняемся, Христе, и Святое Воскресение Твое поем и славим. Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем. Приидите, все вернии, поклонимся святому Христову Воскресению, се бо прииде Крестом радость всему миру. Всегда благословяще Господа, поем Воскресение Его: распятие бо претерпев, Смертию смерть разруши». И дальше: «Воскрес Иисус от гроба, как и прорек. Дал нам жизнь вечную и великую милость». Все молящиеся подходят к Евангелию, которое теперь уже лежит на аналое посреди храма, лобызают его как икону Спасителя. Потому что, действительно, Святое Евангелие – это лучшая икона, на которой лучше всего, пронзительнее всего изображен Господь наш Иисус Христос, только изображен не красками живописца, а словами евангелистов. И вот все мы подходим к Евангелию, целуем, лобызаем его, и священник преподает нам благословение Божие, и мажет наш лоб елеем крестообразно.

Итак, смотрите. Тропарь в самом начале утрени, после Шестопсалмия, еще перед тем как распахнуться Царским вратам, возвещает нам о Воскресении Спасителя из мертвых. Затем о Воскресении повествуют нам те тропари, о которых я сейчас рассказывал: «Ангельский собор удивися». Вслушиваясь в слова этих тропарей, мы вспоминаем о том, как по прошествии субботы через тьму предрассветную жены-мироносицы, неся сосуды с благовониями, идут к гробнице Спасителя для того, чтобы помазать этим миром, этими благовониями Тело своего Учителя. Вместе с мироносицами мы как бы продираемся через эту предрассветную тьму, чтобы приблизиться к Его гробнице. А Он уже воскрес из мертвых, и об этом сообщает нам блистающий у гроба ангел. Как крестный ход в пасхальную ночь повествует нам об этом, так эти пасхальные тропари, которые поются в каждом православном храме каждый субботний вечер.

В прокимне тоже возвещается нам о воскресении, и Евангелие (одно из одиннадцати) опять-таки повествует о том, как Иисус воскрес от гроба. И песнь, которая звучит после Евангелия – «Воскресение Христово видевше», – тоже пасхальная, она поется прежде всего пасхальной ночью, на пасхальной утрене, когда все мы, собравшись в храме, празднуем Его из мертвых воскресение. Значит, получается, что центральная часть каждой субботней утрени – это пасхальная служба. Это очень не похоже ни на какое другое богослужение. Подчеркиваю, что мы каждую субботу празднуем Пасху, каждую субботу совершаем именно пасхальное богослужение. Возьмите молитвослов, в котором есть какие-то молитвы из богослужения, и посмотрите воскресную утреню. Вчитайтесь в каждое слово этих песнопений, в них очень важно вчитаться.

Беда заключается в том, что эта воскресная утреня, как правило, совершается очень торжественно. Распахиваются Царские врата, загораются все светильники, духовенство выходит из алтаря на середину храма, особенно если это епископское богослужение: епископ, священники, дьяконы, иподьяконы… Даже если это богослужение в обычном приходском храме, всё равно оно совершается с велией торжественностью. И в силу этого его зрелищность как бы заслоняет от нас смысл – удивительный, пронзительно радостный смысл этого богослужения. Полиелей воспринимается скорее как церемония, чем как молитва. Это очень грустно, потому что молитвы здесь поются нами удивительные. Поэтому возьмите молитвослов, в котором есть молитвы из богослужения, и постарайтесь вчитаться в каждое слово из пасхальных воскресных тропарей («Ангельский собор удивися»); постарайтесь вчитаться в песнь «Воскресение Христово видевше», если ее пока не знаете наизусть; постарайтесь вчитаться и в те воскресные Евангелия, которые читаются на утрени. И, может быть, как-то в субботу посмотрите, прежде чем идти в храм, какое сегодня читается Евангелие по календарю. А тем более – если нет возможности пойти на всенощную: просто откройте Новый Завет и прочитайте сегодняшнее утреннее Евангелие дома. Если вы сначала посмотрите тропари по молитвослову, а затем прочитаете Евангелие и песнь «Воскресение Христово видевше», это будет ваша воскресная утреня. Пусть дома, пусть без хора, без певчих, без торжественности совершённая, но она так же дойдет до вашего сердца, так же откроет, распахнет его навстречу Богу и так же будет до Бога доходна. Так вот, слишком зрелищен полиелей, слишком отвлекает наше внимание торжественность богослужения от текста песнопений. Поэтому, повторяю, очень важно дома вчитаться в каждое слово этих песнопений.

Пасхальная утреня… Христиане Запада – католики, протестанты, христиане других Церквей, других исповеданий – совершают пасхальное богослужение один раз в год. А вот мы – каждую субботу, каждый субботний вечер. И это очень интересно. Каждый из народов, каждая из Церквей, каждое из исповеданий христианских сохраняет что-то особенное.

Именно протестанты научили всех христиан мира: и католиков, и православных, и армян, и коптов, – читать Евангелие, читать Библию. Ведь христиане Средних веков и на Востоке и на Западе, в общем, не очень читали Евангелие и совсем не читали Библию. И даже у нас на Руси Евангелие сравнительно недавно начали читать по-настоящему серьезно. Когда увидел один мемуарист во время гражданской войны в поезде солдата, который рассказывал о том, как он много убил людей, и хвастался своей жестокостью, то человек этот воскликнул в ужасе: «Но как?! Разве ты Евангелие не читал? Что ж ты такое делаешь с жизнью своей?» И этот солдат ответил: «Конечно, не читал. Я только крышку его целовал». Иными словами, он имел в виду тот обычай лобызать Евангелие на утрени, о котором я вам только что рассказывал. И так он в течение всей жизни крышку Евангелия целовал, но никогда его не читал. Так вот, читать Священное Писание все-таки нас всех научили протестанты. Это их великая заслуга.

Католики сумели научить нас тому, что такое Евхаристия. Тайна Евхаристии, тайна вечери Христовой, Его последней вечери с учениками – она более всего сохранена христианами Запада и более всего раскрыта в лаконичной мессе. Для нас с вами, христиан Востока, причащение Святых Тайн – это прежде всего какой-то очень личный шаг. Шаг, к которому мы долго и тщательно готовимся. Это наша встреча со Христом один на один. А вот христиане Запада сохранили то чувство, что через причащение Святых Тайн мы не только с Христом встречаемся, но мы друг с другом встречаемся, мы становимся Телом Христовым, мы возобновляем через причащение Святых Тайн наше единство во Христе.

Конечно, это было известно не только христианам Запада. Если мы с вами откроем Служебник, то в литургии святителя Василия Великого есть удивительная молитва: «Нас же всех, от единаго хлеба и чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единаго Духа Святаго общение[8]. И не единаго нас в суд или осуждение сотвори причаститися Святаго Тела и Крове Христа Твоего». Итак, из этой замечательной молитвы совершенно ясно, что христиане Востока тоже знают, что через причащение «от единого хлеба» мы все соединяемся друг со другом «во единаго Духа Святаго общение», что причастие нас соединяет в Церковь, что оно – не только встреча со Христом, но и встреча друг со другом. Но веру в это и чувство это особо сохранили христиане Запада.

А вот мы, христиане Востока, особо сохранили для всего мира чувство пасхальной радости, пронесли его через два тысячелетия истории Церкви и сегодня дарим это чувство всему миру. Можно так сказать, что мы, христиане православного Востока, – пасхальные христиане. Мы христиане пасхальной радости. Наша воскресная служба всегда пасхальная, наша пасхальная служба – особенная какая-то. Не случайно христиане, приезжающие из других стран к нам, стараются прийти именно на воскресную утреню, в субботу вечером, когда совершается – независимо от того, Пасха сейчас или осень на дворе – эта пасхальная служба, о которой мы с вами сегодня говорим.

[Отрывки из] Евангелия повторяются каждые одиннадцать недель: их одиннадцать. А воскресных тропарей – восемь гласов, восемь разных тропарей. Восемь разных воскресных канонов читается после Евангелия, когда мы все подходим к Евангелию и лобызаем его. Поэтому никогда воскресная служба не повторяется от слова до слова. Она всегда новая, поскольку, повторяю, восемь разных тропарей, прокимнов и канонов, одиннадцать разных Евангелий. И поэтому у нас обязательно будет или, как в ближайшую субботу, третий глас, но девятое Евангелие или, как было в минувшую субботу – восьмое Евангелие и второй глас. Но когда в следующий раз мы будем читать девятое Евангелие, то уже будет не третий, а какой-то другой глас. Таким образом, служба всегда обновляется, она каждый раз не такая, какой была в предыдущую субботу, и не такая, какой была восемь или одиннадцать недель назад. Она всегда знакомая и одновременно всегда новая. Это особенная черта нашей службы, особенная черта Церкви.

Служба – это не спектакль. Спектакль всегда повторяется – из песни слова не выкинешь: текст пьесы на подмостках всегда повторяется от слова до слова. И тут уже ничего не поделаешь, такова суть театра. А Церковь не имеет к театральному зрелищу никакого отношения. Служба – это что-то совсем другое, она никогда не повторяется от слова до слова. Да, всё в ней знакомо. Да, каждое слово мы с вами знаем, если мы бываем часто в храме и не первый год. Но служба всегда новая, потому что одно Евангелие – другой глас, потом другое Евангелие – новый глас, включаются новые календарные песнопения: одни песнопения воскресные, другие календарные. Никогда так не бывает, чтобы воскресный день совпадал с одним и тем же праздником, он только раз в шесть лет совпадает с одним и тем же праздником. Но это уже будет не тот воскресный, а следующий воскресный день. Это удивительная черта нашего богослужения – то, что оно никогда не повторяется. Никогда не повторяется одна и та же служба, она всегда новая, всегда неповторимая, а раз неповторимая, значит, и всегда незабываемая.

Итак, в ближайшую субботу будет звучать третий глас церковных песнопений. Тропарь третьего гласа: «Да веселятся Небесная, да радуются земная; яко сотвори державу мышцею Своею Господь, попра смертию смерть, первенец мертвых бысть; из чрева адова избави нас и подаде мирови велию милость». Своим Воскресением Христос спас нас из чрева ада, от страха смерти.

И действительно, если мы посмотрим античную литературу того времени, когда Господь пришел в этот мир, то увидим, что человеческая цивилизация той эпохи буквально сотрясалась от страха перед смертью. Такой великолепный, удивительный римский поэт, как Квинт Гораций Флакк, буквально страдает, глубоко страдает от страха перед смертью, которая разрушает всё, которая неминуемо входит в жизнь, от которой ничто не спасает: ни богатство, ни мудрость, ни философия, ни вера в богов, в которых он верил, – ничто не спасает. Практически каждое стихотворение этого удивительного поэта всегда содержит в себе вопль по поводу страха перед смертью. Августин потом скажет: в эту эпоху «нами владело два чувства: metus mortis (страх перед смертью) и taedium vitae (отвращение к жизни)». И, наверное, они всегда идут рука об руку, эти два чувства. И вот приходит Христос и открывает людям, что такое жизнь, ее красота и ее мудрость, и показывает людям Своей пасхальной победой, Своей победой над смертью, что смерти не надо бояться.

Итак, в ближайшую субботу вечером мы услышим этот тропарь третьего гласа, тропарь, в котором мы воспеваем Христа, поправшего смертью смерть. Это тропарь о победе Христа над смертью, о победе, которая не только Его, но и наша победа над смертью. Спет тропарь, отзвучали песнопение «Ангельский собор удивися» и «Благословен еси, Господи», повторяющееся многократно как рефрен. Совершено каждение, читается Евангелие. В ближайшую субботу мы будем читать девятое Евангелие. Это 20-я глава Евангелия от Иоанна, стихи 19–31.

Это рассказ о том, как воскресший Христос явился апостолам и показал им руки, ноги и ребра Свои. Но когда Христос явился апостолам, среди них не было Фомы по прозвищу Близнец. Другие ученики рассказали ему: «Мы видели Господа». И он ответил: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». Мы говорим: Фома неверный. А надо бы сказать: Фома не маловерный. Потому что Фома здесь показывает нам не отсутствие веры, а нежелание свое верить чужому слову, нежелание свое поверить по рассказу, поверить не по собственному опыту. Здесь как раз Фома открывает нам, что такое вера. Вера – это прежде всего наш личный опыт, верить чужому слову нельзя. Потому что вера – это доверие, а доверять мы можем Христу только в том случае, если мы знаем Его лично, если наша с Ним личная встреча состоялась. Фома отказывается верить, потому что его личная встреча с Воскресшим еще не состоялась. Проходит неделя, и вновь является Иисус ученикам и Фоме, который теперь уже был среди них. Является и говорит: «Подай сюда твой палец и посмотри Мои руки. Давай сюда руку твою и вложи в ребра Мои». И Фома, видя эти язвы на Теле Христа, восклицает: «Господь мой и Бог мой!» Итак, Фома открыл для себя Христа воскресшего, увидев Его язвы, увидев раны на Его Теле, открыл Его в личной встрече. И тем самым Фома показал нам дорогу, идя по которой, и мы с вами тоже непременно встретим Христа воскресшего, если только прикоснемся к Его ранам, встретим Его через прикосновение к Его язвам.

Наша вера иногда бывает слишком благополучной, слишком респектабельной. Мы боимся прикоснуться к страданиям другого. И вот именно поэтому нам так трудно поверить в то, что Христос воскрес. Нам легко принять православие с его красотой, с его богослужениями, с его песнопениями, с его историей, но нам очень трудно принять веру во Христа воскресшего, нам очень трудно воскликнуть вместе с апостолами: «Воистину воскресе!» – воскликнуть не устами, а сердцем. Потому что устами мы очень часто восклицаем: «Христос воскресе! Воистину воскресе!» – но это еще не значит, что сердце наше восклицает эти слова вместе с устами. Почему? Именно потому, что нам трудно прикоснуться к Его язвам.

А это возможно. В 25-й главе Евангелия от Матфея Господь говорит: «Всё, что вы сделали одному из малых сих, вы Мне сделали» (ср. 25: 40). Мы можем встретить Христа на улице, мы можем встретить Христа в больнице, в доме престарелых, иногда даже у себя дома – если только мы прикоснемся к страданию другого. А нам это очень страшно сделать, мы этого боимся. Мы пытаемся при мысли о страданиях другого зажмуриться и уши заткнуть. Смотрите, ведь у нас даже морги спрятаны. В больнице всегда самая большая проблема – найти, где находятся усопшие. Потому что важно, чтобы так это место было спрятано, чтобы никто и никогда не догадался, что здесь умирают. У нас о похоронах никогда не объявляется. Во всех странах мира в городских газетах две-три страницы бывают заняты сообщениями о том, что такой-то или такая-то скончался (скончалась) и что похороны состоятся тогда-то. У нас таких объявлений в газетах не бывает. Советские люди вроде как не умирают. Смерть табуирована была в нашем обществе. Во многом она остается табуированной и теперь. И страдание тоже табуировано. Как-то не принято говорить о страданиях, не принято видеть на улицах инвалидов. Вот только теперь появились инвалиды на улицах.

Лувр – это дворец средневековых французских королей. Французы очень бережно относятся к его архитектуре, к его внутреннему состоянию, но в Лувре по всему музею сделаны лифты для того, чтобы больные люди на колясках могли подняться на любой этаж музея и посмотреть любую из его коллекций. Когда я первый раз оказался во Франции[9], меня больше всего поразило то, как много на улицах Парижа инвалидов. А одну даму из Финляндии, которую я видел по телевидению, так же поразило, когда она впервые попала в Советский Союз (это было лет десять тому назад), что на наших улицах инвалидов вообще не видно. Потому что мы с вами пытаемся спрятать человеческое страдание как можно глубже, чтобы невзначай к нему не прикоснуться, чтобы не расстроить наших близких, чтобы не расстроить наших детей, не расстроить самих себя.

И вот, наверное, именно из-за того, что мы боимся прикоснуться к страданиям другого, нам так трудно поверить в Христа воскресшего: мы боимся прикоснуться к Его язвам. А через это прикосновение, действительно болезненное, Господь входит в нашу жизнь. Жизнь перестает быть театром, становится подлинной, открывается во всей своей трагичности и одновременно красоте. Да, конечно, прикасаясь к страданию, мы прикасаемся к вечности, и это прикосновение страшно болезненно, здесь всё без наркоза. Но в этом безнаркозном прикосновении к реальности открывается не только боль этой реальности, но и Бог, в ней присутствующий, но и Христос, из мертвых воскресший и нас совоскресающий вместе с Собой. Очень важно это понять, очень важно это почувствовать сердцем.

Канон, сложное песнопение из восьми песней, тоже повествует нам о Воскресении. Восемь гласов – восемь разных канонов. Читается на клиросе канон, поются его ирмосы, и читаются остальные строфы – тропари. А священник в это время помазывает елеем подходящих к Евангелию прихожан и лобызающих Святое Евангелие. Утреня продолжается, продолжается пасхальная служба. Так вот, давайте помнить всегда, когда мы приходим на службу в субботу вечером, что это Пасха, это наша встреча с Христом воскресшим. Повторяю, это непросто – почувствовать себя вместе с апостолами и вместе с Фомой в той горнице, где собирались они по вечерам «две-рем затворенным», заперев двери. Но если мы не сумеем прорваться сквозь внешнюю роскошь, сквозь внешнюю торжественность этого богослужения к его сути, то мы никогда не станем христианами. Мы так и останемся язычниками, которые в форме христианства, в форме православия исповедуют какую-то свою языческую веру. А если мы с вами сумеем преодолеть это искушение красотой и торжественностью и сумеем, вслушиваясь в каждое слово богослужения, понять его, тогда оно нам даст невероятно много, тогда мы действительно будем слышать сквозь эти песнопения голос Самого Христа-Спасителя. Мы действительно станем тогда не просто участниками богослужения, но свидетелями Его Воскресения.

Поэтому давайте постараемся преодолеть искушение торжественностью. А для этого прошу вас, возьмите молитвослов, вчитайтесь в каждое слово тех песнопений, о которых мы говорили сегодня, постарайтесь выучить их на память. И мне бы хотелось, чтобы вы взяли не просто молитвослов, а репринт дореволюционного издания, где все песнопения даются в двух вариантах: по-славянски и в русском переводе. Поэтому постарайтесь найти этот старый молитвослов. Он несколько лет назад был переиздан, еще не так давно его можно было найти в книжных лавках. Постарайтесь его найти и по нему внимательнейшим образом, с молитвой прочитайте все эти воскресные песнопения, о которых мы с вами сегодня размышляли. И тогда вы увидите, что утреня воскресная наполнится новым содержанием и из торжественного зрелища превратится в удивительно радостную встречу со Христом Воскресшим.

Утреня. Канон

В прошлый раз мы с вами продолжали говорить об утрене, о том утреннем богослужении, которое в древности совершалось перед восходом солнца, а теперь, в соединенном с вечерней виде, совершается вечером.

Читается на утрене 50-й псалом, а если это утреня праздничная, то Евангелие. И после Евангелия начинается попеременное пение и чтение. Из этого чтения воспринимаются только отдельные слова. Вернее даже, не собственно из чтения, а из припевов к чтению мы воспринимаем такие молитвенные обращения как: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», «Пресвятая Богородица, спаси нас», или «Святителю отче Николае, моли Бога о нас», или «Преподобне отче Серафиме, моли Бога о нас» – обращения к тому святому, память которого сегодня празднуется. Все богомольцы в это время подходят к Евангелию, лобызают его, получают благословение от священника. Поэтому в храме царит движение: кто-то уже уходит из храма, поцеловав Евангелие, получив благословение; кто-то в это время подходит к свечному ящику, чтобы написать записку и оставить на завтрашнюю обедню; кто-то разговаривает со своими знакомыми, спрашивает о чем-то… Во всяком случае, в это время мы очень мало вслушиваемся в те слова, которые звучат на клиросе. А эта часть богослужения, это попеременное то пение, то чтение, называется каноном. На самом деле канон, эта особая песнь в честь праздника или в честь святого, – это всегда удивительная поэзия, потрясающая молитва. Канон – это такая молитва, которая, наверное, как мало что другое открывает наше сердце. И при этом, как это ни парадоксально, – пропадающая часть богослужения, та часть богослужения, которая не воспринимается нами полностью. Давайте попытаемся понять, почему это происходит.

Прежде всего, каноны очень трудно написаны. В греческом оригинале это были стихи. На славянский язык эти стихи переведены прозой, и не просто прозой, а слово за слово, и поэтому текст их с очень большим трудом воспринимается на слух. Ну, а для того, чтобы этот прозаический текст звучал лучше, был каким-то образом ритмизован, принято каноны читать нараспев и очень быстро. Потому что в каждой песни (а в каноне восемь песней) четыре или пять строф (тропарей), а по уставу надо читать в течение утрени не один канон, а три или четыре, быть может, даже пять. Поэтому внутри каждой песни надо соединить по нескольку канонов. Таким образом, тропарей становится не четыре-пять, а гораздо больше. И поэтому для того, чтобы богослужение не растянулось на пять, шесть, восемь и т. д. часов, канон принято читать очень быстро. Более того, в настоящее время на всех без исключения приходах канон читается не полностью. Читаются из каждого из положенных, допустим, четырех или пяти канонов только один или два тропаря, только одна или две строфы в каждой из восьми песней. И поэтому, естественно, из тех осколков, которые остаются от канона, очень трудно понять его смысл в целом и очень трудно вслушиваться в эти тексты, потому что они сложные, и читаются быстро, и читаются нараспев, и переведены они очень трудно. Трудно воспринимать стихи, переведенные слово за слово. Вместе с тем в канон необходимо вчитаться. Если у нас есть хоть какое-то желание понять смысл богослужения, то надо обязательно попытаться понять, что же это такое – канон, который читается в церкви.

Каноны начали писать на рубеже VII и VIII веков. До этого времени их место в богослужении занимали другие песнопения в честь праздника или в честь святого. Небольшие осколки этих песнопений в богослужении сохранились. Какие осколки – я вам попытаюсь рассказать. Во всяком случае, канон – это довольно новое включение в службу по сравнению с древнейшими богослужебными текстами. Повторяю, VIII, IX, X, даже XI века – вот когда появились каноны. Хотя в большинстве своем написание канонов и включение их в богослужение связано с именем святого Иоанна Дамаскина, который жил и трудился в первой половине VIII века.

Канон (в переводе с греческого «правило») потому так и называется, что составляется всегда по очень строго определенным правилам. Канон всегда состоит из восьми песней, кроме канона Андрея Критского, в котором девять песней. Во всех остальных канонах нет второй: есть первая, третья и т. д. Вторая есть только в каноне святого Андрея Критского. Темы этих девяти песней берутся из девяти песней Ветхого Завета. Я думаю, многие знают, что кроме псалмов Давидовых в Библии есть еще множество поэтических текстов и, в частности, вот эти девять песней, к которым восходит каждая из песней канона.

Первая песнь всегда пишется на тему той песни, которую воспел Моисей и вместе с ним люди, после того как они посуху перешли Красное море и спаслись от своих преследователей. На тему этой песни, которая содержится в 15-й главе книги Исход: «Пою Господу, ибо Он славно прославился[10], коня и всадника его ввергнул в море. Господь крепость моя и слава моя, Он был мне спасением. Он Бог мой, и прославлю Его; Бог отца моего, и превознесу Его», – всегда составляется первая песнь любого канона.

Вторая песнь составляется на тему песни пророка Моисея из 32-й главы книги Второзаконие. Но эта песнь, которая носит покаянный характер, предлагается нам только в одном каноне – в каноне Андрея Критского, который читается в первые четыре дня Великого поста и который должен распахнуть наше сердце навстречу Богу в покаянной молитве в течение предстоящих семи недель поста перед Пасхой.

Третья песнь всякого канона всегда составлена на тему той молитвы, с которой обращается к Богу пророчица Анна, мать Самуила, в начале Первой книги Самуила (см. 1 Цар 2: 1–10). Третья песнь канона – это песнь пророческая.

Четвертая песнь всегда восходит к псалму пророка Аввакума из книги этого пророка (см. Авв 3: 2–19).

Пятая – к 26-й главе Книги пророка Исайи (см. Ис 26: 9–21).

Шестая – к тому воплю, который сохранился в Книге пророка Ионы, к той песни, с которой пророк обращается из «чрева китова» к Богу (см. Ион 2: 3–11).

Седьмая песнь берет свою тему из песни: «Благословен еси, Господи, Боже отец наших» из греческой версии Книги пророка Даниила[11].

Восьмая песнь продолжает тему седьмой. Это песнь на тему славословия трех отроков: «Благословите, все дела Господни, Господа» (из греческого Даниила). Причем у нас есть свидетельство святителя Афанасия Великого, что эта песнь звучала во время утрени уже в IV веке.

И наконец последняя, девятая песнь канона восходит к песни Матери Божьей из 1-й главы Евангелия от Луки: μεγαλύνει ἡ ψυχή μου τὸν κύριον («Величит душа Моя Господа»). Поэтому перед пением и чтением девятой песни канона всегда поется по стихам Песнь Богородицы[12], к каждому стиху которой прибавляется рефрен «Честнейшую херувим и Славнейшую без сравнения серафим».

Вот по такому, очень жесткому, правилу составляется каждый канон.

Каждый канон разбит, таким образом, на восемь песней. Внутри каждой песни – пять или шесть строф. Первая строфа, ирмос, пересказывает нам одну из восьми только что мною перечисленных библейских песней. Например, давайте посмотрим, что представляют собой ирмосы первой песни в разных канонах. Поскольку канонов очень много, то и ирмосы в них разные.

Давайте посмотрим канон, который поется об усопших. Ирмос его первой песни: «Яко по суху пешешествовал Израиль… гонителя фараона видя потопляема, Богу победную песнь поим, вопияше».

Вторая песнь канона пропадает (Второзаконие), и далее: третья, четвертая, пятая…

Еще один ирмос первой песни: «Воду прошед словно сушу, и египетского зла избежав, израильтянин вопияше: избавителю и Богу нашему поим». Как видите, в первом стихе этой строфы – пересказ того, о чем говорится в Библии: «Воду прошед словно сушу, и египетского зла избежав, израильтянин вопияше». И дальше – малая цитата из Библии: «Избавителю и Богу нашему поим». В первом ирмосе («Яко по суху пешешествовал Израиль по бездне стопами, гонителя фараона видя потопляема, Богу победную песнь поим, вопияше»), в сущности, кроме выражения «победная песнь», цитаты из Библии нет, но зато в очень яркой стихотворной форме пересказана ситуация, о которой говорится в книге Исход: как посуху шел пешком Израиль по бездне стопами.

Часто спрашивают: а как получилось, что они перешли через Красное море посуху? Какова была техника этого перехода? И разные авторы, разные исследователи, толкователи отвечают на этот вопрос по-разному. Но я думаю, что никто на этот вопрос не ответил так, как автор этого ирмоса: «по бездне стопами» – вот как они перешли. Не по какой-то жидкой жиже, которая образовалась оттого, что вода схлынула, а «по бездне стопами». Это очень страшно – идти по бездне стопами. Это дорога, которая, без сомнения, приведет к гибели и привела бы их к гибели, если бы не Бог, Который вел их и Который следил за каждым их шагом. «По бездне стопами» идет Израиль. Только поэт может так глубоко понять библейский текст, который и нас учит в какие-то периоды нашей жизни тоже проходить через дни, месяцы, а может быть, и годы «по бездне стопами», на грани срыва. Но не сорвемся, потому что с нами Бог.

Еще один ирмос первой песни, из Рождественского канона. «Христос рождается, славите; Христос с небес, срящите (встречайте); Христос на земли, возноситеся. Пойте Господеви, вся земля, и веселием воспойте, людие, яко прославися». Здесь от библейской песни осталось два слова: «яко прославися». Смотрите: «Пою Господу, ибо Он славно прославился; коня и всадника его ввергнул в море». Вот это «ибо прославился» переносится составителем ирмоса святым Иоанном Дамаскином в Рождественский канон. А остальные слова – «Христос рождается, славите; Христос с небес, срящите; Христос на земли, возноситеся» – берутся им из проповеди, которую некогда сказал в день Рождества Христова Григорий Богослов. В IV веке сказал свою проповедь Григорий Богослов; в VIII веке составил, используя слова из этой проповеди, свой Рождественский канон Иоанн Дамаскин; в незапамятные времена воспел свою песнь Моисей и вместе с ним те, кто бежали из Египта, – от этой песни здесь остались слова «яко прославися»; и вот уже двенадцать веков со времен Иоанна Дамаскина мы, бесчисленные поколения христиан, воспеваем эту песнь в течение более чем месяца в рождественское время каждый год. И таким образом сливаются в один хор все голоса: голоса тех, кто пел эту песнь давным-давно, три с лишним тысячи лет назад в безводной Палестине; голос святого Григория Назианзина, IV век; голос Дамаскина, VIII век; и дальше – голоса тех, кто пел и читал этот канон в VIII, IX, X… в XX веке, – все наши голоса сливаются в один хор.

Еще один ирмос – ирмос Пасхального канона. «Воскресения день, просветимся, людие. Пасха, Господня Пасха! От смерти бо к жизни и от земли к небеси Христос Бог нас преведе, победную поющия». Одно слово: «победную песнь» (επινίκιον) осталось в этом ирмосе от песни пророка Моисея. Одно, но очень важное: как Моисей перевел Божий народ через Чермное море «по суху», «по бездне стопами», – так и Христос перевел нас от смерти к жизни. Человек вне Бога идет путем от жизни к смерти. Но в Боге, встретив Христа в своей жизни, мы находим новую – очень страшную, но удивительную и очень радостную дорогу: от смерти к жизни, от жизни временной к жизни вечной, к жизни, у которой нет конца.

Еще один ирмос, который будет потом присоединен к канону Андрея Критского – к Великому покаянному канону. «Помощник и Покровитель бысть мне во спасение. Сей мой Бог, и прославлю Его; Бог отца моего, и вознесу Его, славно бо прославился». Здесь, в этом ирмосе большая довольно цитата из книги Исход, но только не из самого начала песни Моисея, а из второго ее стиха: «Господь крепость моя и слава моя, Он был мне спасением. Он Бог мой, и прославлю Его; Бог отца моего, и превознесу Его».

Вот так, по таким законам составляется первая строфа каждой песни канона. Затем к этой строфе прибавляются еще три-четыре или даже пять строф, которые полностью сохраняют и повторяют стихотворный размер первой строфы, стихотворный размер ирмоса. Разумеется, в славянском переводе эта метрика не сохраняется, потому что прозаический перевод стихов дословный. Но вот в греческом оригинале это всегда очень важный момент. Все остальные тропари данной песни (в данном случае, первой песни) в точности повторяют стихотворный размер ирмоса, который как бы задает тон на целую песнь.

Первая песнь спета, третья, четвертая, пятая. Шестая песнь – на тему псалма пророка Ионы. Вот один из ирмосов шестой песни: «Житейское море, воздвизаемое зря (видя) напастей бурею, к тихому пристанищу Твоему притек, вопию Ти: возведи от тли живот мой (от тления жизнь мою), Многомилостиве»… Вот такая молитва на тему той, которую из чрева китова, по преданию, возносит Иона. Или: «В бездне греховной валяяся, неизследную милосердия Твоего призываю бездну: от тли, Боже, мя возведи». В бездне греховной – подобно тому, как Иона в бездне моря, так каждый из нас, в бездне греховной валяясь, призывает неисследимую бездну милосердия Божьего. Бездна греха встречается с бездной милосердия. От тли, Боже, меня возведи, – восклицает церковный поэт и вместе с ним каждый и каждая из нас. «Возопих всем сердцем моим к щедрому Богу, и услыша мя от ада преисподняго, и возведе от тли живот мой». Всем сердцем взываю к щедрому Богу, и Он слышит меня, хотя взываю я из ада – из ада моей души, из ада, в который бросили меня мои грехи, моя злоба, моя ненависть. «Молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя, яко зол душа моя исполнися, и живот мой (жизнь моя) аду приближися, и молюся, яко Иона: от тли, Боже, возведи меня». Вот вам еще один ирмос шестой песни, еще одна вариация на тему плача пророка Ионы.

Византийский поэт изобретает всё новые и новые варианты одного и того же текста; отталкиваясь от библейского текста, составляет всё новые и новые вариации на одну и ту же тему. И оказывается, что в этом древнем тексте заложены безграничные возможности для новых молитв новых поколений, для новых воплей, которые идут из глубины сердца. Не просто срываются с уст, не просто представляют собой нечто насыщенное чисто эмоционально, а идут именно из глубин нашего «я».

Может, конечно, возникнуть вопрос: а почему вот так сложился этот жанр, почему этот жанр связан с бесконечным пересказыванием, переделыванием библейских текстов? Почему нельзя просто использовать библейский текст, а надо его заново и заново пересказывать в стихах? Я думаю, по довольно простой причине. На греческом языке библейский текст звучит как-то стёрто. Авторы перевода Семидесяти, который был сделан в Александрии в III веке до н. э., перевода Ветхого Завета с иврита на греческий язык, не очень хорошо знали иврит и не очень хорошо знали греческий. Они перевели Библию очень старательно, слово за слово. Они сохранили всё: и порядок слов еврейского оригинала, и малейшие особенности его стиля, идиоматические выражения, – но перевод этот получился стёртым, серым. Все стихи, которых в Библии бездна, они перевели прозой, и тот огромный эмоциональный и духовный накал, который есть в Библии, они не всегда сумели передать средствами греческого языка.

Но стихи – это всегда стихи, и сквозь самый несовершенный перевод сила этих стихов всегда пробивается к сердцу внимательного читателя. А византийские гимнографы, византийские церковные поэты и были именно такими внимательными читателями. И им безумно хотелось пересказать средствами греческого языка эту библейскую песнь, чтобы все их читатели и слушатели в храме во время богослужения поняли, что это поэзия. И вот отсюда, от этого желания показать греку, который никогда не читал и никогда не будет читать Библию на иврите, что такое молитвенная поэзия, показать, как эта молитвенная поэзия раскрывает сердце, – вот, наверное, от этого и происходит неистребимое желание всё снова и снова, всё в новых и новых стихах пересказывать библейский текст.

В одном из ирмосов есть такие слова: «Господь землю на ничесом же повесил неудержимо тяготеющую». Лучшей космогонии нельзя и придумать. Почему же это знание утерялось и мнение Галилея выставлялось ошибочным?

Что касается Галилео Галилея, то те, кто заставляли его признать, что мир устроен по-другому, не были знакомы с византийской гимнографией. А что касается нас с вами и наших предков, знакомых с византийской гимнографией, то тут, конечно, полная беда. Не только мы с вами в XX веке, но и наши далекие предки в прежние времена тоже не всегда вслушивались в слово богослужебное. Приятное пение, красивый голос, упоительный напев – всё это как-то уводило на второй план содержание богослужебного текста. Поэтому я сейчас в этих вечерних передачах так много говорю именно о содержании богослужебного текста, [о том,] что богослужение – это наше удивительное сокровище. И то, что в богословии на Западе излагалось в виде трактатов, у нас нашло выражение в богослужебных песнопениях. Поэтому здесь всё богословие, причем богословие удивительно смелое, удивительно яркое – богословие, неотделимое от молитвы. И в силу своей неотделимости от молитвы это богословие может [дать] гораздо больше, чем просто размышление о Боге, чем просто лекционный курс. Потому что в молитве человек прикасается к Богу и получает от Бога те импульсы, которые мы никогда другим способом не получим. Поэтому, конечно, надо изучать богослужебные тексты внимательнейшим образом. Это настоящая энциклопедия православного богословия, особенно каноны.

Почему я сегодня так много говорил о структуре богослужебного текста, о структуре канона, о тех правилах, по которым каноны составляли? По той причине, что нам действительно очень важно понять, как складывается каждое богослужебное песнопение, каждый богослужебный текст, для того чтобы почувствовать не только красоту молитвы, но ее глубину. Ту глубину, в которой раскрываются сердца. Чтобы почувствовать ее глубину, необходимо понять каждое слово, каждый оттенок мысли, каждый новый поворот сердца, который предлагает ему делать молитвенный текст.

Не так давно одна из наших слушательниц спрашивала про глубину православия и восклицала: «Где она, эта глубина? Покажите мне ее!» Вот она, эта глубина. Она в тех канонах, о которых мы с вами сегодня говорили. Она в тех ирмосах, которые я цитировал, в том ирмосе, который привел мне сегодня в качестве реплики один из наших слушателей. Она в тех песнопениях, которые я сегодня не успел процитировать, потому что их много, их море. Богослужебные книги – это три больших тома на каждый месяц, и на каждой странице там содержатся удивительные, потрясающие тексты. Но только, на нашу беду, мы их совсем не знаем. И, конечно, их надо изучать, это откроет нам ту глубину православия, которой нам действительно иногда не хватает.

Разные мелодии молитвы «Отче наш» на меня действуют по-разному. Объясните, почему так происходит.

Для каждого церковного песнопения есть целый ряд напевов. При том что слова одни и те же, у этих слов есть разные напевы. Одни напевы предназначены для Великого поста, другие – для пасхального времени, третьи напевы обиходные, на каждый день, четвертые – воскресные: одного, другого, третьего гласа и т. д.[13]

Стихи Псалтири – удивительные стихи на еврейском языке – уже по-гречески были превращены в прозу, причем в прозу трудную, временами сухую и лишенную какой бы то ни было красоты. Кирилл и Мефодий, наверное, так же, как те гимнографы, те поэты церковные, о которых я сегодня говорил, очень остро чувствовали, что за этой плохой прозой скрываются удивительные стихи, и сумели во многих случаях переступить через уродливость, через серость греческой прозы и сделать прорыв к потрясающим стихам. Почитайте, скажем, на славянском языке 103-й псалом «Благослови, душе моя, Господа! Господи, Боже мой, возвеличился еси зело, во исповедание и в велелепоту облеклся еси» и далее. Или почитайте псалом [92-й]: «Господь воцарися, в лепоту облечеся. Облечеся Господь в силу и препоясася, ибо утверди вселенную, яже не подвижися». Это тоже потрясающая поэзия в славянском языке, то есть это удивительный возврат, который сумели совершить наши первоучители, к стихам подлинника, хотя подлинника они не знали. А в некоторых случаях у них это не совсем получилось. Поэтому, конечно, какие-то псалмы проще читать по-русски, какие-то псалмы надо разыскивать не только в Синодальном, но и в новых переводах. Ну и кроме того, не надо забывать о целой сокровищнице переводов Псалтири на русский язык в стихах, о тех переводах, которые накопились, особенно за XVIII век, в истории русской литературы. Кто только в XVIII веке не переводил псалмы! И Ломоносов, и Тредиаковский, и Державин, и Востоков, и многие из переводчиков прекрасно, удивительно переводили псалмы.

Поэтому посмотреть и в русском стихотворном варианте Псалтирь, переведенную на язык XVIII века, тоже нужно. Это тоже, быть может, нам, не всегда знающим иврит, поможет прорваться к красоте и глубине библейского подлинника.

Утреня. Хвалитны

В прошлый вторник мы говорили с вами о всенощном бдении, о пении и чтении канона. А сейчас давайте перевернем еще одну или две страницы Часослова и двинемся дальше. После канона звучат хвалитные псалмы, или иначе – три последних псалма из Псалтири: 148-й, 149-й и 150-й.

«Хвалите Господа с небес, хвалите Его в вышних. Тебе подобает песнь, Богу. Хвалите Его, вси ангели Его, хвалите Его, вся силы Его. Тебе подобает песнь, Богу». И дальше: «Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, вся звезды и свет. Хвалите Его, небеса небес, и вода, яже превыше небес. Да восхвалят имя Господне… Хвалите Господа от земли, змиеве и вся бездны; огнь, град, снег, голоть (туман по-славянски. – Г.Ч.), дух бурен, творящая слово Его; горы и вси холми, древа плодоносна и вси кедри, зверие и вси скоти, гади и птицы пернаты… Да восхвалят имя Господне».

Оказывается, что здесь, в этом псалме, Псалмопевец призывает хвалить имя Божие не только людей, но и всю природу. И солнце, и луна, и звёзды вовлекаются в это песнопение. Интересно, как передал эти слова псалма, переводя Библию с древнееврейского языка на латинский, блаженный Иероним. Слова «Хвалите Его, все звёзды и свет» он передал словами: Laudate Dominum omnes stellae et lumen, laudate eum sol et luna. Смотрите, вся эта песнь у него построена на бесконечном повторении одного звонкого звука l. Как звон воспринимается эта хвалебная песнь, как колокольный звон, который заливает всю вселенную, когда и солнце, и луна, и звёзды, и бездны, и град, и снег, и туман, и ветер – все включаются в это песнопение в честь Бога. И горы, и холмы, и плодоносные деревья, и ливанские кедры, и все звери, и все скоты, и птицы пернатые.

И сразу вспоминается, когда читаешь этот псалом, как проповедовал птицам Евангелие Франциск Ассизский. И сразу вспоминается о том, как к преподобному Сергию, а потом к преподобному Серафиму приходили медведи, и как жил рядом с кельей преподобного Герасима у реки Иордан лев. Оказывается, что в Боге происходит примирение природы и человека, примирение человека с миром животных, с миром птиц и примирение человека с самой природой. Вне Бога человек ведет себя в природе, как хищник. Он уничтожает леса, поджигает траву на полях осенью, когда она высыхает, и устраивает такие костры, своеобразные и страшные; убивает и гонит животных. Без Бога и вне Бога человек напоминает разорителя птичьих гнезд, мальчишку, который стреляет птиц из рогатки. А в Боге он прежде всего просит прощения у природы. Всё изменяется в тот момент, когда человек встречает Бога. И солнце включается в песнь в честь Бога, и луна, и звёзды, и свет, и горы, и холмы, и звери, и пернатые птицы. И оказывается, что мир с природой для нас, для каждого из нас, необходим. Вне этого мира не будет мира внутри нас и не будет мира с людьми.

Рассказывают, что святой Антоний, первый из христианских монахов, живший в IV веке в Египте, когда у него спросил кто-то, почему у него нет книг (а имейте в виду, что Египет – это страна книжников и писцов, страна, в которой искусство книги достигло, наверное, максимального для античного и древневосточного мира уровня развития), ответил: «Когда мне хочется взять в руки книгу, я беру в руки книгу, которую Сам Бог написал. Смотрю на небо, вижу солнце и звёзды. Смотрю вдаль, вижу песок. Раскрываю эту книгу, Самим Богом сочиненную, и читаю ее, сколько хочу». Для святого Антония природа была книгой, которая написана Богом.

И когда для нас природа становится такой книгой, тогда очень многое изменяется внутри нас. Человек-хищник, человек – истребитель природы, как я только что сказал, разоритель птичьих гнезд вдруг вспоминает о том, что эта природа вверена ему когда-то давным-давно, когда Бог сказал Адаму и Еве: «Вот, Я даю вам», – и показал на мир, на деревья и травы, на зверей и птиц, на реки, на воды, на моря… «Вот, Я даю вам». Вот что Бог сказал нам в лице Адама. А мы начали разорять этот мир, превратили сад в пустыню. И поэтому сегодня, когда человек задумался об экологии, об охране окружающей среды, можно сказать смело: человек задумался о Боге. Это очень важно – то, что сегодня делается в смысле защиты окружающей среды, потому что это один из путей человечества к Богу. Мы с вами больше не можем быть разорителями птичьих гнезд. Мы должны помнить, что и звери, и все скоты, и гады, и птицы пернатые – все хвалят имя Господне.

А дальше: «юноши и девы, старцы с юнотами да восхвалят имя Господне». В Церкви не только старушки, как нам иногда кажется. Первое место в Церкви, как в этом псалме, занимают юноши и девы, молодежь, дети. Первый епископ Ростова Великого, святитель Леонтий, святой, которого во время каждой литургии священник поминает вместе с Учителями Церкви на проскомидии, когда пришел в этот языческий город для того, чтобы там проповедовать Евангелие много веков тому назад, построил себе избушку в лесу и начал туда приглашать детей, и именно детей начал обращать ко Христу, учить основам веры. А уже потом дети, возвращаясь к себе домой, стали учить основам веры своих родителей. Дети стали проповедовать Христа в доме своих отцов и матерей. Вот так поступил святой Леонтий.

И Церковь с первых лет своего существования была прежде всего Церковью юношей и дев, Церковью молодежи. Я вспоминал на днях в одной из последних передач о книге, которую недавно получил от отца Даниэля Анжа. Даниэль Анж во Франции только и живет, что среди молодежи. Вся его паства – это мальчики и девочки от 14 до 25 лет. Потом они вырастают, разбредаются по другим приходам, но раннюю юность они проводят вокруг отца Даниэля. И это удивительно важно для Церкви, когда у Церкви есть своя молодежь, потому что в этом залог ее жизнеспособности – в тех юношах и девах, которые хвалят имя Господне.

Дальше звучит 149-й псалом: «Воспойте Господу новую песнь, хваление Его в Церкви преподобных»[14]. И последний, 150-й: «Всякое дыхание да хвалит Господа» – да хвалит Господа всё, что дышит. И затем поются стихиры, которые присоединяются к этим трем псалмам.

Спеты стихиры, последняя из них посвящена Матери Божией: «Преблагословенна еси, Богородице Дево, Воплощшим бо ся из Тебе ад пленися, Адам воззвася, клятва потребися». И после того как спета эта стихира, священник возглашает: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» Это значит, что наступает заря. Потому что вы помните все, что в древности утреня совершалась перед рассветом, перед восходом солнца. Слова священника «Слава Тебе, показавшему нам свет!» говорят о том, что уже пора расходиться, заря. Молитва кончается, и в заключение богослужения звучит Великое славословие: «Слава в вышних Богу, и на земли мир в человецех благоволения».

Здесь очень важно, что слово «благоволение» в древнейших рукописях Евангелия (а я надеюсь, что все вы помните, что это песнь, с которой ангелы обращаются к пастухам в окрестностях Вифлеема в самую ночь Рождества Христова) стоит в родительном падеже. Поэтому песнь эта звучит: «в человецех благоволения», а благоволение (εὐδοκία) – это любовь Божья, то есть «в людях, которых любит Господь». Итак, слова этой песни таковы: Слава Богу в вышних и на земле, и мир в людях, которых любит Господь. Вот что значат на самом деле эти славянские слова. Мир в наших сердцах – это отражение той славы, которой сияет Бог: и на небе, и на земле. Слава принадлежит Богу, славой сияет Господь, и отражением этой славы Его является тот мир, который царит в сердцах наших, в сердцах тех людей, которых Он, Господь, так любит.

И дальше песнь хвалебная, Великое славословие продолжается: «Хвалим Тебя и благословим, кланяемся Тебе и славословим Тебя…» Кланяемся, потому что кланяться, поклоняться можно только Богу и никому другому. «…Благодарим Тебя ради великой славы Твоей. Господи, Царю Небесный, Боже, Отче Вседержителю, Господи Сыне Единородный, Иисусе Христе и Святый Душе», – исповедуем мы Святую Троицу в этом гимне. И дальше обращаемся к Сыну Божию, Спасителю нашему: «Господи Боже, Агнче Божий, Сыне Отечь, вземляй (берущий на Себя) грех мира, помилуй нас. Берущий на Себя мира грехи, прими молитву нашу. Ты, Сидящий одесную Отца, помилуй нас. Ибо Ты Один Свят; Ты Один Господь, Иисус Христос, во славу Бога Отца, аминь». И дальше: «Сподоби, Господи, ныне сохраниться нам без греха. Благословен еси, Господи (звучит стих 118-го псалма. – Г.Ч.), научи мя оправданием Твоим». Трижды он повторяется, и затем мы обращаемся к Богу, пожалуй, с единственным содержащимся в славословии прошением: «Научи меня творить волю Твою, ибо Ты Бог мой».

Кончается утреня. В храме тушится освещение и читается первый час, в древности – первый после восхода солнца. Ну а теперь он звучит по вечерам, в конце всенощного бдения. Первый час начинается с пятого псалма. «Глаголы моя внуши, Господи (подскажи, Господи, мне те слова, которые я должен сказать Тебе. – Г.Ч.)… Ты Бог, Который не хочет беззакония». В следующем псалме первого часа Бог предстает перед нами на фоне истории. Мы восклицаем: «Яко тысяща лет пред очима Твоима, яко день вчерашний, иже мимоиде, и стража нощная». Бог на фоне истории… Проходят тысячелетия, как день вчерашний, перед Богом.

Почитаемый русским православным народом святитель Николай на Первом вселенском соборе ударил еретика Ария. Может, за то его и любит русский народ, что он боролся за чистоту веры православной. Как вы думаете, справедливо он поступил или нужно было быть терпимым к этому еретику?

Да, я с удовольствием отвечу на ваш вопрос. Дело в том, что из истории мы знаем: святитель Николай, епископ города Миры в Ликии, в Первом вселенском соборе не участвовал, и поэтому он просто не мог ударить Ария по щеке на Первом вселенском соборе. Святитель Николай не был среди его участников, и то, что написано в позднем его житии, – всего лишь легенда, этой истории нет в ранних житиях святителя Николая.

Действительно, святителя Николая очень любит наш народ. Но из жизни святителя мы с вами знаем, увы, только один факт. Однажды, зная, что один из жителей его города собрался трёх своих дочек, для того чтобы решить свои денежные проблемы, отправить «на панель», – взял и «таяся узельцы три злата подал еси» этому человеку – опустил в окошко его дома три узелка с золотом. Святитель, видно, был человеком состоятельным и как епископ был человеком скромным, золото это ему было не нужно. И вот он взял, положил золото в три мешочка, опустил в окошко этому человеку в качестве приданого для его дочек и таким образом и обличил дурные намерения своего согражданина, и дал его дочерям приданое, и подтолкнул этого человека к правильному решению семейных вопросов. Спас от греха и его, и дочерей его, проявив ту тайную любовь к людям, которая так украшает христианина.

Вот единственный факт из жизни и пастырских трудов святителя Николая, который мы знаем. Все остальные факты из его жизни сводятся к одному: святитель Николай до боли любил паству, вверенную ему Богом, тщательнейшим образом трудился среди своей паствы и был им добрым отцом. И как бесконечно доброго отца и мы, православные люди на Руси, с глубокой древности почитаем святителя и чудотворца Николая. Например, есть город Зарайск под Москвой, и там святителя Николая так и называют: Никола Зарайский. И попробуйте доказать кому-нибудь из жителей Зарайска, что Никола – не Зарайский, а Мирликийский. Они говорят: «Нет, он наш, он Зарайский», – и многие люди убеждены в том, что первым епископом города Зарайска был именно святитель Николай. Это убеждение основывается на одном: на той любви, которую к нему испытывают люди. А что касается участия нашего горячо любимого святого в Первом вселенском соборе, то это только легенда, как вообще много легенд складывается вокруг каждого святого. Поэтому когда мы изучаем житие угодника, то очень важно разыскивать наиболее древний, наиболее надежный вариант его жития. Вот, мне кажется, что важно иметь нам с вами в виду. А что касается рукоприкладства, то оно, конечно, никогда не к месту, оно всегда есть нехристианский способ решения вопросов.

Скажите, как вы относитесь к акафистам?

Я очень люблю акафисты.

А в воскресенье отец Владимир Лапшин выступал, и он как-то пренебрежительно о них сказал.

Как вам сказать? Акафисты все, за исключением акафиста Матери Божией[15] с первым кондаком «Взбранной Воеводе победительная», написаны очень поздно. Они все написаны в конце XVIII, в XIX и даже в XX веке. И среди акафистов, конечно, есть очень много неудачных, даже трудно иной раз определить, кто написал какой акафист. И поэтому духовенство, в отличие от мирян, всегда относится к акафистному творчеству осторожно. Все-таки нас, будущих священников, с молодых ногтей приучают к тому, что мы прежде всего должны совершать богослужение согласно церковному уставу, согласно Типикону. Но в Типиконе вообще об акафистах ничего не говорится, а акафист Богородице, согласно Типикону, положено читать и петь только один раз в год: в день Похвалы Пресвятой Богородицы – это пятница пятой недели Великого поста. А в остальные дни года вообще ни один акафист нигде в церковном уставе не предусмотрен. И поэтому многие архиереи былых времен своим священникам в епархии, где они были, запрещали читать акафисты на богослужениях и говорили, что акафист – это келейная молитва: если люди хотят, пусть дома читают. Такова была точка зрения архиереев былых времен.

Но народ полюбил акафисты. Вы знаете, богослужение ведь не стоит на месте, оно вместе с жизнью развивается, Господь что-то новое нам подсказывает. Я считаю, что включение акафиста в наше богослужение – это, безусловно, явление новое, необычное. Отец Владимир Лапшин принадлежит к числу тех священников, которые любят совершать службу по Типикону, и он является действительно очень большим знатоком церковного устава, поэтому он к акафистам относится с некоторой осторожностью. А вот я человек, от Типикона иной раз отступающий в совершении богослужения. Я очень люблю по воскресеньям читать акафисты во время вечерни, я люблю молебны с акафистом, даже иногда специально езжу в деревенские храмы, для того чтобы там почитать акафист на молебне. Для меня большим подарком было то, что Святейший Патриарх благословил меня на прошлой неделе читать акафист Матери Божией в Иверской часовне. Вот это у меня такая слабость, я в ней охотно признаюсь. И эта слабость, вероятно, связана с тем, что акафист как-то мне помогает в моей личной молитве. Но повторяю:

акафист – это нетрадиционный вид богослужебного текста, это нечто новое, пришедшее в богослужение за последний век.

О покаянии[16]

…Что ты сделал дурного и чего ты не сделал хорошего? И вот с этим идем на исповедь и ждем от священника наставления, нравоучения, ждем каких-то слов, которые помогут нам в этой нашей покаянной работе.

Но все-таки то, о чем я только что сказал, – это скорее техника покаяния, чем его суть. Вообще, аскеза – это техника духовной жизни. А нам с вами надо понять, в чем именно заключается суть духовной жизни. Слово «покаяние» на иврите звучит как «тшувб». «Тшува» – это смена пути, от глагола «шув» – «поворачивать».

Смена пути, как в притче о блудном сыне. Юноша этот ушел из отеческого дома, уходил всё дальше и дальше от дома отца по дороге своей беспутной жизни. И вот наступил в его жизни момент, когда он понял, что надо сделать поворот, надо вернуться к отцу. Когда мы читаем эту притчу, мы понимаем, что под отцом имеется в виду Бог, а в лице блудного сына Христос изображает каждого и каждую из нас. Так вот, действительно наступает в нашей жизни поворот, когда чувствуешь, что необходимо вернуться к Богу, и делаешь этот поворот. Не случайно святой Амвросий Медиоланский назвал это зачало Евангелия от Луки, притчу о блудном сыне, evangelium evangeliorum – «Евангелие Евангелий» («евангелейшее из Евангелий» – так можно перевести это выражение). Вот как назвал притчу о блудном сыне святой Амвросий.

Смена пути. Да, это чрезвычайно важный момент в жизни каждого христианина. Тшува, покаяние, μετάνοια по-гречески – смена пути. Но смена пути да и путь вообще – это ведь не цель, это только средство духовной жизни каждого и каждой из нас, это только способ. Дорога – это что-то очень важное. Но ведь дорога – это никогда не цель, дорога – это всегда только средство. Мы едем по Ярославскому шоссе не просто так, не потому, что нам хочется покататься, а для того, чтобы попасть в Ярославль. И Дмитровское шоссе мы выбираем не для праздных прогулок, а для того, чтобы попасть в Дмитров или в какой-то город, какое-то село, лежащее на этой дороге. Во всяком случае, дорога нам всегда нужна ради цели, а не просто так, ради прогулки, потому что гулять все-таки приятнее не по шоссе, а где-нибудь в лесу, в парке, на берегу реки. Шоссе необходимо для того, чтобы добраться до пункта назначения. Так вот, покаяние – это момент поворота на дороге. Тогда спрашивается: если покаяние – это средство, то ради чего это средство? Где цель?

И чтобы понять, где цель, давайте обратимся к Священному Писанию, давайте посмотрим, чту Сам Господь наш Иисус Христос говорит о покаянии: где, как и в каких словах. Евангелие от Луки, 5-я глава, 31–32-й стихи: «Иисус… сказал им в ответ: не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию».

Открываем параллельные к этому два места. Одно – в Евангелии от Матфея и второе – в Евангелии от Марка. Евангелие от Матфея, 9-я глава, 12–13-й стихи. Те же самые слова произносит здесь Иисус, но только с одним исключением: «Пойдите, научитесь, чту значит: милости хочу, а не жертвы? Ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников». Слов «к покаянию» в этом месте греческого текста Евангелия нет. Нет их в древних рукописях Евангелия – в таких как Синайская, Александрийская, в других древних кодексах, на основании которых восстанавливается первоначальный текст Евангелия и на основании которых издается в настоящее время Евангелие на греческом языке.

Нет этих слов – «к покаянию» и в современном переводе Нового Завета на русский язык, сделанном под редакцией владыки Кассиана (Безобразова), епископа Катанского, православного русского епископа города Парижа. Так вот, владыка Кассиан, когда делал свой перевод, опирался на древнейшие рукописи. Синодальный перевод сделан с опорой на поздние, византийские рукописи. Поэтому подчеркиваю, что в 9-й главе Евангелия от Матфея слова «к покаянию» появились в рукописях поздно, только в IX или в X веке, раньше их не было. И звучат по-настоящему слова Иисуса тут именно так: «Я пришел призвать не праведных, а грешников». То же самое – во 2-й главе Евангелия от Марка, 17-й стих, Иисус там тоже нам говорит: «Я пришел призвать не праведников, но грешников». Так у Матфея и у Марка. А в Евангелии от Луки поясняется: «к покаянию».

Теперь давайте подумаем, что значит само слово «призвать». На какой вопрос отвечает этот глагол? Спрашивается: если призвать, то куда призвать? Призвать к Себе. «Призвать» – по-гречески это значит «звать к себе»: «я зову» – значит «зову к себе». Итак, Иисус говорит: «Я пришел призвать к Себе не праведников, но грешников». Здесь звучат те же самые слова, которые затем Он еще раз произнесет в конце 11-й главы Евангелия от Матфея: «Приидите ко Мне, все труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы. Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим» (11: 28–29). Эти замечательные слова Иисус обращает к нам и прямо здесь уже говорит: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные». Иисус зовет не куда-то, не к кому-то и не к чему-то, а к Себе: «Придите ко Мне». И когда Он восклицает: «Я пришел призвать не праведников, но грешников», – Он хочет нам сказать одно: «Я пришел призвать к Себе не праведников, но грешников». Так в Евангелии от Матфея и в Евангелии от Марка. А в Евангелии от Луки делается пояснение. Как призвать? – к покаянию, то есть путем покаяния. Прийти ко Христу можно только путем покаяния. Значит, это слово в Евангелии от Луки – «к покаянию» отвечает не на вопрос «призвать куда? к чему?», а на вопрос «призвать как?» – путем покаяния.

Итак, цель духовной жизни – Сам Христос, встреча с Ним. А покаяние – путь, ведущий к этой цели. Повторяю, что встреча со Христом – это как раз и есть цель и смысл духовной жизни. Мы встречаем Христа и затем, уже в новом измерении, в измерении этой встречи, став через эту встречу новыми людьми, объединяемся и с Ним Самим, и друг с другом в Царстве Божьем. Вот куда ведет эта дорога, дорога покаяния. Но повторяю, покаяние – только дорога, только метод, только способ в духовной жизни, но никоим образом не цель. И, конечно, очень страшно, когда нам начинает казаться, что покаяние есть цель.

Поскольку покаяние – это смена пути, то оно заключается не в том, чтобы заявить о нашей греховности, не в том, чтобы сказать: «я завидую», «я много ем», «я злюсь, раздражаюсь», «я не люблю моих близких», «я мало работаю, но много сплю» и т. д., а в том, чтобы уйти от того, в чем мы каемся. Смысл покаяния – в уходе от того греха, который мы на исповедь приносим. Поэтому с покаянием связано не просто раскаянье, не просто наше удрученное состояние по поводу того, что нас одолевает тот или иной грех, а уход от него. Если я ленюсь, то через покаяние я должен перестать лениться; если я злюсь, то через покаяние я должен перестать злиться. Поэтому иной раз техника, которую мы при покаянии применяем, оказывается неработающей. Оказывается, что не всегда пост помогает при покаянии. Иногда он спасителен, и нужен, и необходим. А бывают такие случаи, когда пост вреден. И вот об этом всегда надо думать и спрашивать духовника. Подчеркиваю, ни покаяние, ни тем более пост не есть самоцель в духовной жизни. Это только способ, это только метод. А мы постоянно способы превращаем в самоцель.

Если же говорить о посте, то здесь никак нельзя обойти молчанием слова, с которыми к нам обращается святой апостол Павел. В 14-й главе Послания к Римлянам, 17-й стих, он говорит: «Царство Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе». Иными словами, пищевой пост – это еще не прямая дорога в Царство Божие. Царство Божие – это «праведность и мир и радость во Святом Духе». А бывает так, как говорили Святые Отцы, что тело твое постится, а гордыня насыщается. Бывает так, что человек, постясь, настолько любуется тем, как он это делает – как строго, как жестко, непримиримо он к себе относится, – что к концу Великого поста тело его истощается, а гордыня его раздувается уже до такой степени, что в двери не проходит. Другой из Святых Отцов говорил о том, что не есть – это еще не пост, потому что бесы вообще ничего не едят, и, тем не менее, постниками их назвать уж никак нельзя.

Поэтому для того, чтобы здоровой была наша духовная жизнь, мы должны запомнить вот эту достаточно простую истину: покаяние и пост не есть цель, это средства. И, относясь к покаянию как к средству, надо всегда думать о цели. Идя по дороге, надо всегда думать о том, куда мы идем по этой дороге, и помнить, что нас впереди ждет Христос. А то бывает так, что покаяние наше какое-то злое, раздраженное, связанное с унынием, связанное с внутренним напряжением, а еще – с тем, что мы сердиты на всех, сердиты на самого (на саму) себя и поэтому Христа впереди не видим и не чувствуем. Тем более пост должен быть полон этого чувства встречи. Тут очень важно понять, что пост – одно из удивительных средств христианской аскетики. Это никоим образом не обязанность, пост – это потребность христианина.

Первое покаяние в нашем обществе принес Тенгиз Абуладзе, который снял свой фильм «Покаяние». Тогда в прессе развернулась дискуссия на тему, а нужно ли нам покаяние? В одной из газет Феликс Светов писал о том, что сначала Церковь наша должна покаяться за времена Патриарха Сергия, за 37-й год и дать этим пример обществу. А один священник ответил: а готово ли общество принять это покаяние? И второе: когда речь идет о покаянии, значит, и об искуплении? Можно ли считать искуплением жизнь апостола Павла, бывшего до своего обращения гонителем христиан?

Все три вопроса очень серьезные, все три вопроса требуют времени. Давайте начнем с первого, самого важного, о том, что сказал Феликс Светов: о покаянии Церкви и о том, готово ли общество наше, как в ответ на замечание Светова прореагировал один батюшка, это покаяние принять. Во-первых, очень часто священник бывает не готов принять покаяние человека, который к нему приходит на исповедь. Знаете, приходят иной раз на исповедь церковные люди, которые в Церкви прожили 40, 50, 60 лет, удивительные люди… И вот я понимаю, что я не готов выслушать покаяние этой монахини. Но Господь меня к этому призвал, и я не могу это не сделать. Хотя не мне ее учить – мне у нее учиться, потому что она уже 40 лет как носит ангельский образ, а я немногим больше на свете живу. Перед ее трудами, перед ее духовным опытом – что такое мой духовный опыт? А тем не менее Господь меня призвал к тому, чтобы я был свидетелем ее исповеди. И так бывает нередко. Поэтому говорить о том, готов кто-то или не готов принимать покаяние, не стоит.

Важно другое: Церковь не может покаяться, и общество не может принять это покаяние. Потому что может покаяться только конкретный человек. Откройте покаянные молитвы. Они все от первого лица написаны: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый меня от греха моего и от беззакония моего очисти меня». Я могу за себя только покаяться, но не за кого-то другого. Коллектив, организация, и даже такая мистическая организация как Церковь, покаяться не может. И общество, потому что оно тоже состоит из людей, не может ни покаяться, ни принять это покаяние. Потому что покаяние может принять только конкретный свидетель. Существует правило, согласно которому таинство покаяния может принять только один священник, в отличие, скажем, от елеосвящения, соборования, которое только собором и должно совершаться. Но для принятия таинства покаяния собор немыслим, его может принять только один свидетель. Поэтому вопрос поставлен был неправильно. Церковь не может покаяться, но могут покаяться те люди, которые ее составляют, что мы все и делаем. Но очень важно ведь не только, чтобы покаяние было принесено, важно, чтобы оно было услышано, принято. Каждый может только за себя каяться. Давайте стараться это делать.

Прокомментируйте, пожалуйста, то место в Евангелии, где Господь учит нас никого не называть отцом. И еще расскажите, пожалуйста, о «Добротолюбии».

Я собирался, честно говоря, сегодня говорить о «Добротолюбии», но боюсь, что у нас не хватит времени, потому что у нас в эфире еще 12–13 минут осталось. Давайте к первому вопросу обратимся, к 23-й главе Евангелия от Матфея. Действительно, Христос говорит в 23-й главе: «И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах» (стих 9). Это очень важно, потому что этих слов евангельских никто не отменял. И мы все, конечно, с вами – христиане, братья и сестры, семья, а в семье всегда есть старшие и младшие, дети, родители, внуки и правнуки. И поэтому, когда мы старых монахинь называем матушками, мы просто подчеркиваем, что они старше нас, что они принадлежат к старшему для нас поколению.

Вспомните, что еще двадцать лет назад в электричках всех пожилых женщин называли «мать». Теперь «бабуля» говорят на сегодняшнем русском языке, изрядно испорченном советизмами. А еще двадцать лет назад на более чистом русском языке говорили «мать» в таких случаях или «мамаша». Человек говорил: «Мамаша, давай я сейчас тебя подсажу в трамвай, а то тебе с сумками трудно». «Мамаша», «мать», «дяденьками» и «тетеньками» на улицах дети очень часто называют взрослых. Обращение «отец» в деревнях, в общем, очень распространено. И обращение к священнику «отец» выросло из греческого πάππας, «папочка». К старшему человеку – по возрасту, по духовному опыту – младшие обращаются, любовно называя его «папочкой». Вот отсюда это греческое слово πάππας или наше «батюшка». Мне кажется, это очень хорошее, очень мирное слово, подчеркивающее, что мы, христиане, православные люди – семья. Но семья мы только по одной причине: у нас один Отец – Господь. И только по одной причине мы все христиане, что у нас один Учитель – Христос (см. Мф 23: 8–9). Вот это очень важно помнить.

В православном молитвослове я встретила слова о земных поклонах в дни покаяния. Что это за дни? Это определенные дни для всех или для каждого человека индивидуально?

Церковь зовет нас вместе пережить дни покаяния каждым постом и прежде всего, конечно, Великим постом, особенно в первую неделю Великого поста, когда читается Великий покаянный канон Андрея Критского. И тогда мы, каждый в отдельности, принося покаяние к Богу, но делая это одновременно, своими молитвами друг другу помогаем. Мы как-то вместе, едиными устами и единым сердцем совершаем это, для каждого из нас очень трудное и важное, дело. Бывают такие дни покаяния, когда мы стараемся одновременно пройти этот путь, но бывают у каждого человека дни жизни, когда он чувствует необходимость в покаянии, и тогда, несмотря ни на что, пусть даже и не будет еще Великого поста или поста Рождественского, в эти дни человек просит Бога о помощи, просит Бога о мудрости, просит Бога помочь ему сделать тот самый поворот, о котором мы сегодня говорили. И тогда поклоны могут очень и очень помочь. Потому что через поклон тело принимает участие в духовной жизни. А очень опасно отрывать душу от тела. Понимаете? Человек внутренне един, человек неразделим на душу и тело. Не может душа каяться и искать выхода из того тупика, в котором человек оказался, а тело при этом благодушествовать. Нога в ногу должны идти душа с телом, во внутреннем единстве должны работать все части человеческого «Я»[17].

Поэтому мне кажется, что и поклоны нужно класть прежде всего дома, запершись в комнате, когда нет никого, когда мы никому не мешаем, не смущаем никого. И поститься нужно так, чтобы этого не подчеркивать. Когда мы с вами подчеркиваем, какие мы потрясающие постники, этот пост может обернуться против нас, этот пост может оказаться чем-то разрушительным, не полезным духовно, а духовно вредным.

Что же касается факта в истории Церкви, то мы должны помнить, что мы с вами обладаем несравненно более важными фактами, чем те, которые описаны в книгах. Это живое чувство Его присутствия среди нас, чувство, которое нам открывается прежде всего в таинстве Евхаристии, и чувство присутствия святых в Церкви, того, что они здесь трудятся. Меня, например, совсем не смущает тот факт, что, увы, до нас не дошло жизнеописание моего святого, великомученика Георгия. Есть только чудеса святого великомученика, описанные чудеса, которые совершались у его гробницы уже после его кончины. Мы ничего не знаем о житии большинства мучеников первых веков, кроме их имен, которые благоговейно сохраняла Церковь в памяти, обращаясь к ним за молитвенной помощью, совершая литургию на их гробах. И так часто было, что ничего о мученике не знают, кроме того, что он за Христа умер, а совершают молитвенно на его гробе литургии и чувствуют его присутствие в этой общине, и чувствуют его участие в жизни этой общины.

Ну кто из нас, родные мои, не чувствует присутствия святителя Николая в жизни нашей Церкви, в жизни нашего прихода, в жизни нашей семьи? Я никогда не забуду, как мне одна женщин рассказывала о том, как она пошла на очень тяжелую операцию и собиралась умирать. И вдруг, когда она уже лежала на операционном столе и врачи наклонились над ней, она увидела, что дверь открылась, и вошел в операционную какой-то седенький старичок с бородой, стал около операционного стола и взял ее за руку. Она не знала, кто этот старичок, но потом, когда пошла в Русский музей, увидела этого старичка на картине Репина и поняла, что это святитель Николай Мирликийский. Так вот, этот рассказ, который я слышал давным-давно, для меня гораздо ценнее, чем тот факт, что то или иное свидетельство из жизни этого святого достоверно, а другое не достоверно. Это всё мелочи по сравнению с тем, что мы – через молитву, через участие в богослужениях, через литургическое его поминовение, через молебны ему, через чтение акафиста – реально чувствуем присутствие святого в нашей жизни. Это в тысячу рас ценнее, чем все жития, вместе взятые. Мы знаем о христианстве не из книг, а из нашего личного религиозного опыта, прежде всего – из опыта совершения таинства Евхаристии, из опыта Божественной литургии.

Мне очень хочется, чтобы мы все почувствовали это, потому что без этого мы никогда не станем православными людьми.

Литургия. Проскомидия

Мы в прошлый раз говорили с вами о том, как кончается вечернее богослужение, и сегодня начнем с вами размышлять о том, как начинается богослужение утром, как начинается Божественная литургия.

Священник приходит в храм, когда он еще пуст, когда там нет еще ни одного человека. Есть такой старый московский обычай – приходить в храм за два, даже за два с половиной часа до начала службы. Темно, тихо, пусто. Входишь в алтарь, зажигаешь свет. Один святой говорил: «Как рано я ни пришел бы в храм, Он всегда меня там ждет». И я вам скажу честно, я всегда вспоминаю эти слова, когда прихожу в храм рано утром. Как рано ни будет это, всегда Христос уже ждет нас там: в пустом, тихом, темном храме.

Начинается проскомидия, первая часть литургии – приготовление Святых Даров, на которых затем будет совершена Божественная литургия. После кратких входных молитв, которые священник читает перед Царскими вратами, священник облачается в священные одежды (подризник, епитрахиль, поручи, пояс, фелонь), умывает руки со словами псалма: «Умыю в неповинных руце мои» и подходит к жертвеннику. А на жертвеннике в углу алтаря в это время уже находятся священные сосуды – дискос и чаша, потир. И перед жертвенником, целуя сначала дискос, потом чашу, потом звездицу, которой будет закрыт затем дискос, копие и лжицу, священник произносит тропарь: «Искупил ны еси от клятвы законныя честною Твоею Кровию, на Кресте пригвоздися, копием прободся, безсмертие источил еси человеком, Спасе наш, слава Тебе!» Собственно, с этого тропаря начинается Божественная литургия, с этого тропаря, чтением которого почти про себя мы исповедуем главное в нашей вере. «Ты, Господи, искупил нас от клятвы законной, выкупил нас из рабства греха честною Твоею Кровию. Ты, пригвоздившийся на Кресте и прободенный копием, источил нам бессмертие. Слава Тебе».

За этим следует возглас: «Благословен Бог наш». Священник берет в руки просфору, на которой затем будет совершена литургия – просфору, которая будет лежать в течение всей литургии на дискосе, которая, преложенная Духом Святым, станет Телом Христовым. Обрезая ее с одной, с другой, с третьей, с четвертой стороны и снизу, священник читает слова из пророчества Исайи: «Яко овча (как овца) на заколение ведеся, и яко агнец непорочен прямо стригущаго его безгласен, тако не отверзает уст своих. Во смирении его суд его взятся, род же его кто исповесть; яко вземлется от земли живот его». И затем мы произносим слова: «Жрется (приносится в жертву) Агнец Божий, вземляй (взявший на Себя) грех мира, за мирский живот и спасение».

Христос принес Себя в жертву как Агнец Божий за грех мира, за его жизнь и спасение. Всегда подчеркивал это отец Александр Шмеман, голос которого мы с вами только что слышали в передаче нашего эфира. С этими словами агнец кладется на дискос, и затем мы читаем стих из Евангелия от Иоанна: «Один от воинов копием пронзил Ему рёбра, и тотчас вышла кровь и вода. И тот, кто видел, свидетельствовал, и истина есть свидетельство его» (19: 34–35)[18].

Тотчас вышла кровь и вода из бока мертвого Спасителя. Всем известно, что тела умерших не кровоточат. А здесь истекла кровь и вода. Как объяснить это явление, что мертвое тело Христово кровоточило? На этот вопрос, как это ни удивительно, дает ответ современная патологоанатомия. Оказывается, что если человек умирает от обширного инфаркта, то кровь разорвавшихся кровеносных сосудов сердца наполняет околосердечную сумку, смешивается с жидкостью, там находящейся. И если затем сильным ударом вскрыть околосердечную сумку, как это сделал воин, который «копием ребра Его прободе», то тогда кровь, смешавшаяся с жидкостью околосердечной сумки, действительно хлынет из образовавшегося отверстия. Кровь эта не свертывается, если она смешалась с жидкостью околосердечной сумки. Таким образом, современная медицинская наука подтверждает нам это свидетельство Евангелия, и не случайно евангелист подчеркивает: «И видел, и свидетельствовал, и истинно есть свидетельство его».

Итак, современная наука дает нам ответ на вопрос: отчего так быстро умер на Кресте Иисус? Он умер от инфаркта. Когда вдумываешься в это, действительно подходишь к тайне нашего искупления до предела близко. Действительно, ощущаешь смерть Иисусову на Кресте не как рассказ из древней истории, не как рассказ из истории, написанной в Евангелии, а как событие, непосредственным участником которого являешься ты сам, ощущаешь, что и ты здесь присутствуешь рядом. Когда я задумываюсь над этим анализом, сделанным современными медиками, я ощущаю себя участником всего того, что происходило тогда в Иерусалиме. И мне кажется, что в тот момент, когда мы над этим задумываемся, мы подходим к тайне нашего спасения так близко, как только это возможно, мы приближаемся к тайне человеческой смерти Того, Кто взял на Себя все наши грехи. Понимаешь, что правы те средневековые мистики, которые восклицали: «За меня умер Христос!», которые понимали, что смерть Христа – это не просто образ, а это жертва, принесенная за живых, за конкретных людей, за нас с вами, за тех, кто сегодня слушает радио, – за всех нас, за каждого из нас.

Итак, агнец лежит на дискосе, а рядом стоит потир – чаша, в которую наливается вино, – вино, которое затем будет преложено в Кровь Христову. Есть еще четыре просфоры кроме той, из которой извлекается агнец. Первая называется Богородичной, на крышечке ее обычно печатью изображается икона Пресвятой Богородицы. Из этой просфоры изымается частица в честь и память Преблагословенной нашей Владычицы Богородицы. Затем из второй просфоры изымается девять частиц за девять чинов святых. Во-первых, за Иоанна Крестителя, за того, кто воскликнул: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира». Вторая частица изымается за пророков: Моисея и Аарона, Илию и Елисея, Давида и Иессея, за трех святых отроков и пророка Даниила и за всех святых пророков. Пророки предвозвестили нам наше будущее, наше спасение. За них мы молимся после Предтечи на проскомидии. Затем мы поминаем апостолов, наконец, всех святителей, то есть всех святых епископов, и среди них святителя Николая. Я сегодня не успею сказать о святителе Николае то, что мне хотелось после прошлой передачи, скажу об этом в четверг. Затем следующая частица вынимается за всех святых мучеников и мучениц, от первомученика и апостола святого Стефана до мучеников XX века. Следующая частица вынимается за «преподобных и богоносных отец» и матерей наших: за первого из монахов – святого Антония, за Сергия Радонежского и Серафима Саровского, за всех преподобных отцов и за преподобных матерей: за Пелагею, Феодосию, Февронию, Евпраксию, Марию Египетскую и других. Седьмая частица – за святых чудотворцев и бессребреников, за «безмездных» врачей – за тех, которые служили Христу своим врачебным искусством: за Косму и Дамиана, Кира и Иоанна, Пантелеимона и Ермолая и всех других бессребреников, известных нам по именам и неизвестных. Восьмая частица – за «святых и праведных богоотец», за Иоакима и Анну, родителей Пресвятой Богородицы, за всех святых, день которых празднуется сегодня, и наконец за святых равноапостольных Мефодия и Кирилла, создателей нашей азбуки, нашей грамоты, за князей Владимира и других и за блаженную княгиню Ольгу. Последняя частица вынимается в честь Иоанна Златоуста, архиепископа Константиноградского, того, чью литургию мы сегодня служим. Если в этот день совершается литургия святителя Василия Великого, то, естественно, в честь и память о нем вынимается последняя частица.

Итак, во время проскомидии мы уже вспомнили Матерь Божью и всех святых. Берется следующая, третья просфора. Из нее изымаются частицы о здравии всех епископов и патриархов, всех священнослужителей, всех членов Церкви: за всех живых – праведников и грешников, младенцев, за всех, за кого мы молимся. Обычно к этому времени в алтаре уже накапливается много записок о здравии, эти записки вычитываются священником, и за каждого из тех, кто в записке упомянут, вынимается частица. Таким образом, Церковь молится не только за святых, призывая их в молитве. Церковь в момент совершения таинства Евхаристии молится и за всех живущих. А четвертая просфора, которая используется для совершения таинства Евхаристии, берется для того, чтобы из нее вынуть частицы за всех усопших: праведников и грешников.

Итак, во время проскомидии мы молимся за всех: за Матерь Божью и святых, за живых и усопших, за святых и грешных. Вокруг Христа символически на дискосе соединяется воедино вся Церковь, все, кто жили в древности и живут теперь, все, кто живы и кто почил. Все, повторяю: праведные и грешные, святые и самые чудовищные преступники, – мы все вместе; хотим мы того или нет, но мы все рядом, мы все связаны друг с другом теми узами, порвать которые невозможно.

Поэтому не случайно затем, в конце проскомидии (я сейчас опускаю несколько священнодействий) читается молитва, обращенная к Господу: «Боже, Боже наш, Небесный Хлеб, пищу всему миру – Господа нашего и Бога Иисуса Христа пославый, Спаса и Избавителя и Благодетеля, благословяща и освящающа нас. Сам благослови предложение сие и приими его в пренебесный Твой жертвенник. Помяни, ибо Ты благ и Человеколюбец, принесших и тех, ради кого они принесли эти дары, и нас неосужденными сохрани во священнодействии Божественных Твоих Тайн». Эта молитва очень древнего происхождения. Она взята из литургии, составленной, по преданию, апостолом Иаковом, братом Господа по плоти, – литургии, которая служится в восточных Церквях и которая иногда совершается и в нашей Церкви.

В настоящее время проскомидия, о которой мы сейчас говорим, – приготовление Святых Даров совершается в самом начале литургии, еще когда церковь пуста, еще когда в храм не пришли люди. Отсюда возникают некоторые неудобства, потому что можно вынуть частицы за живых и за усопших, если только записочки уже накопились в алтаре, если их принесли верующие накануне вечером или если пришли очень рано на литургию. Потому что по записочкам, которые будут принесены позже, мы можем не успеть вынуть частицы, хотя всегда стараемся уже в начале службы отлучиться от престола к жертвеннику, чтобы вынуть частицы за всех, за кого поданы записки.

Итак, прочитана молитва, в которой мы просим Господа нашего помянуть всех, кто принес эти дары (греческое слово προσφορά переводится как «приношение»), и ради кого мы их принесли. Это удивительный момент во время литургии, когда мы, действительно, поминаем всех и стараемся не забыть никого. Потому что за всех умер Христос и за всех необходимо молиться в час, когда мы вспоминаем о крестной Его смерти, о Его Воскресении.

Если Христос распялся за нас, не следует ли из этого, что мы живем во время искупленной вечности?

Если Христос распялся за нас всех, то это говорит об одном: что мы живем действительно в новое время, что мы живем во время полной человеческой свободы, когда мы имеем абсолютную свободу выбора – быть с Ним или быть против Него. Вот у пророков, о которых я упоминал сегодня, у пророков, которых мы поминаем на проскомидии, такого выбора не было. Они жили до Христа и жили будущим. Они чувствовали, что в далеком будущем воссияет этот свет. И пророк Исайя в VIII веке до н. э. так и восклицал: «Сидящим во тьме и сени смертной, свет воссияет на вас» (Ис 9: 2)[19]. У них выбора не было, они жили будущим. Мы с вами живем в ту эпоху, когда Христос уже освободил нас от рабства у греха, даровал нам свободу. Поэтому мы с вами имеем свободу выбирать: идти вслед за Ним или быть среди Его противников, быть среди Его соработников или среди Его врагов.

Правомерно ли подавать записки о упокоении за людей крещеных, но неверующих, более того – гонителей Церкви?

Конечно, очень трудно молиться за гонителей Церкви. Очень трудно молиться за людей неверующих. Но как же за них не молиться, если за них Христос умер? Знаете, если бы все были хорошие, то и Господу не надо было бы идти на Крест. Поэтому мы с вами, если мы христиане, не можем не молиться за тех людей, за кого молиться очень трудно, не можем не молиться за гонителей, потому что, прежде всего, гонителей Сам Христос на Кресте простил. Это трудно, но тем более необходимо, что Сам Господь говорит нам: «Любите врагов ваших».

Что касается святого великомученика Георгия, других святых мучеников, память которых мы почитаем благоговейно, то, вынимая за них частицы (причем частица за великомученика Георгия вынимается не только в день, когда празднуется его память, но и каждый день, во время каждой литургии), мы почитаем их подвиг и чувствуем их присутствие в Церкви. Действительно, прежде всего о том, что святой сыграл в жизни Церкви свою особую роль, занимает в Церкви свое особое место, мы знаем из опыта богообщения, из опыта молитвы к этому святому. Но, увы, подробностей о жизни святых мучеников первых веков у нас почти нет – в основной своей массе тексты их жизнеописаний более позднего происхождения.

Я не знаю, жив ли мой отец. Как правильно подавать о нем записки?

Я советую в таких случаях писать записку о здравии и писать в скобках: «не знаю, жив ли». А уже священник сообразит, каким образом его поминать. Конечно, мы очень часто о людях не знаем, живы они или почили. Раньше почти в каждой семье мы сталкивались с такими ситуациями, но теперь мы, в основном, знаем, кто за границей был, кто в лагерях. Хотя и теперь не всегда известно, как сложилась судьба родственников наших и знакомых.

Что это за тайные молитвы, которые читает сам священник, а прихожане не имеют права это знать?

Я буду об этом говорить, безусловно. Вот та же проскомидия, которая совершается в алтаре тихим голосом, – она не слышна прихожанам, даже если они рано приходят. Хотя многие священники совершают проскомидию вслух для того, чтобы и прихожане приняли участие в этой молитве. Вероятно, этот обычай – чтение священнических молитв тихим голосом, про себя даже или шепотом – сложился постепенно. В древней Церкви все эти молитвы читались вслух. Постепенно сложился обычай читать их тихим голосом, шепотом или про себя. Я сегодня не имею времени говорить об истории этого обычая и пытаться его оценивать. Скажу только одно: причина здесь, наверное, в том заключалась, что чин литургии очень долгий, и это был один из способов сокращения времени богослужения. С другой стороны, конечно, в этом присутствует момент средневековости, когда мирянин оказывался неполноправным членом Церкви. А сегодня всё более и более становится ясно, что разница между священниками и мирянами не в посвящении, а в служении, что все члены Церкви обладают полнотой церковного пребывания в ней.

Мы все полноценные члены Церкви: миряне, диаконы, священники, епископы. Мы все чада Божии, прежде всего. А в Средние века было не совсем так. В Средние века люди разделялись и в Церкви так, как в Табели о рангах. Об этом давайте поговорим потом. Тема очень важная, потому что это тема, касающаяся церковного народа, который внутренне един. Не случайно на проскомидии мы поминаем всех людей, знаем мы их или не знаем. Если нас просят о них молиться, мы их вспоминаем. Церковь – это мы все. Иногда бывает очень трудно молиться о людях, которые принесли много зла или нам самим, или нашим близким, или, тем более, Церкви и всему народу нашему. Но какие же мы христиане, если мы за них молиться не будем? Это уже не христианство, это уже чистой воды политическое направление в обществе, не больше… Церковь не в обществе, Церковь на земле спасает людей от того, во что их очень часто вовлекает человеческое общество.

Итак, подчеркиваю, завершая сегодняшнюю передачу: в Церкви мы молимся за всех, на литургии мы приносим Богу бескровную жертву «за всех и за вся». И эти слова священник провозглашает в кульминационный, самый важный и самый таинственный момент литургии – «за всех и за вся». За всех без исключения молимся мы в Церкви. Хотя, конечно, не всегда это просто, не всегда это получается. Я часто говорю, родные мои: преподобному Серафиму было хорошо, он был святой, он был до того чистый человек, что ему с каждым было просто. Нам с вами просто далеко не со всеми. И тем не менее это необходимо, если мы хотим быть христианами.

Литургия. Евхаристия

В прошлый вторник мы уже начали говорить о литургии, о главном таинстве нашей Церкви – таинстве Евхаристии – и о том, как совершается это таинство в храме, о службе, самой значимой и самой спасительной из всех богослужебных чинов – о Божественной службе, об обедне, или литургии.

Из трех синоптических Евангелий: от Марка, от Матфея и от Луки, – мы знаем о том, что Иисус в последний вечер, до того как Его схватили и взяли под стражу, совершил вместе со Своими учениками вйчерю – трапезу, во время которой Он взял хлеб, благословил, преломил и дал его ученикам со словами: «Приимите, ядите. Сие есть Тело Мое еже за вы ломимое…» А затем, в конце вечери, взял чашу, благословил и подал ученикам со словами: «Пийте от нея вси, сия есть кровь Моя новаго завета, яже за вы и за многи изливаемая во оставление грехов» (Мф 26: 26–28).

Вот как рассказывает об этом событии, об этой вечере Христовой, о последней трапезе Его с учениками апостол Павел в Первом послании к Коринфянам (это 11-я глава): «Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: “Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание”. Также и чашу после вечери, и сказал: “Сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить в Мое воспоминание”» (11: 23–25). И вот по этой заповеди Спасителя – «сие творите в Мое воспоминание» – по заповеди, которую передают нам Евангелие от Луки и апостол Павел, мы вот уже почти две тысячи лет совершаем Божественную литургию, совершаем таинство Евхаристии – в воспоминание о том, как совершил эту трапезу с учениками Спаситель. Иисус говорит: «сие творите». И мы творим, мы повторяем эту трапезу. Апостол рассказывает о том, как Господь, взяв хлеб, возблагодарив, преломил его. Слово «благодарение» по-гречески звучит как εὐχαριστία. Поэтому мы так называем таинство Евхаристии, таинство благодарения – в силу того, что Господь благодарил Создателя в тот момент, когда совершал Свое таинство.

Только возникает вопрос, когда размышляешь о Божественной литургии: почему та вечеря, которую совершил Иисус с учениками в последний вечер, когда был с ними, называется «Тайная Вйчеря»? Вспоминается, прежде всего, наверное, икона Симона Ушакова, которая многократно репродуцировалась. В каждом православном храме икона над Царскими вратами изображает Тайную вечерю. И, конечно, вспоминается «Тайная Вечеря» Леонардо да Винчи и других художников итальянского Возрождения. Почему «Тайная Вечеря»? Если мы посмотрим в Библию на французском языке, то увидим, что там нет такого выражения. Там написано «la Cиne», просто «вечеря». И по-английски – «the Last Supper», «последняя вечеря». А мы говорим «тайная».

Наверное, первый ответ, который может появиться в нашем сознании на этот вопрос – почему Он ее совершил тайно? – потому, что Он уже скрывался в этот момент от возможных преследователей. Но тайный в смысле «скрытый» – это по-гречески κρυπτός, а Тайная Вечеря Спасителя – это δείπνος μυστικός. Мυστικός – это «тайный» не в смысле «скрытый», а в смысле «таинственный». Таинственный, непостижный уму, необъяснимый логически. Таким образом, Тайная Вечеря потому называется тайной, что это таинственное, необъяснимое логически не просто даже повторение вечери, совершенной Иисусом, а наше с вами включение в ту самую вечерю. Во время каждой Божественной литургии, где бы она ни совершалась, мы с вами включаемся в ту самую вечерю, которую совершил Иисус. Поэтому надо, наверное, правильно сказать: не в ту самую Тайную Вечерю мы включаемся, а – таинственно, непостижимым образом мы включаемся в ту последнюю вечерю, которую совершил Иисус.

Это очень важно, потому что в тот момент, когда мы с вами совершаем таинство Евхаристии, когда мы участвуем в Божественной литургии, – мы становимся участниками вечери Христовой, как об этом прямо говорится в тропаре Великого четверга, который превращен нами в молитву, читаемую священником с Чашей в руках перед открытыми Царскими вратами. «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя прими» – «Вечери Твоей тайной ныне, Сын Божий, участника (или как участника) меня прими». Смотрите: каждый и каждая из нас, мы просим Господа, чтобы Он нас принял в качестве участника Его вечери. Вообще, если вслушаться в чинопоследование литургии, то мы с вами очень быстро поймем, что слово «таинственный», слово μυστικός – ключевое слово в чине литургии. Потому что через этот чин мы таинственно, непонятно как, необъяснимым образом становимся участниками вечери Христовой. Не участниками ее повторения, не участниками воспоминания о ней, а именно участниками этой самой вечери. И не случайно в конце обедни, прежде чем открыть Царские врата для того, чтобы все мы начали причащаться Святых Тайн, священник читает молитву: «Услыши, Господи Иисусе Христе, Боже наш, от святаго жилища Твоего и от престола славы Царствия Твоего и прииди, чтоб освятить нас, Ты, горй со Отцем сидящий и здесь с нами невидимо пребывающий. И сподоби державною Твоею рукою преподати нам Пречистое Тело Твое и честную Кровь, и нами – всем людям». Иными словами, мы просим, чтобы нас причастил, дал нам Тело Свое под видом хлеба и Кровь Свою под видом вина не кто-то, а Сам Христос.

Если мы внимательно будем читать Евангелие от Луки, то мы обнаружим там, что та горница, в которой совершил Свою вечерю Иисус, была большой и устланной коврами. Поэтому считается почти обязательным, чтобы в алтаре вокруг престола пол был устлан коврами. Хотя, конечно, та горница, в которой совершил Иисус Тайную Вечерю, – это не только алтарь, это весь храм. Потому что все мы ее участники, и нет никакой разницы, где мы находимся: в алтаре ли или вне алтаря, – все мы в равной степени участвуем в этом великом таинстве.

Первые христиане эту горницу для совершения таинства Евхаристии устраивали у гробницы мучеников. В первые века было принято совершать таинство преломления хлеба (так называется литургия в Деяниях апостолов) на мученическом гробе. Мученик – это свидетель. По-русски мы говорим: святой мученик Трифон, святой великомученик Дмитрий Солунский. А по-гречески μάρτυρας (мученик) – это «свидетель»; μαρτύριον – свидетельство. Потому что суть того, что совершает мученик, заключается не в том, что он терпит мучения, не в том, что он терпит издевательства над собой, но в том, ради чего он это всё терпит. А терпит он как свидетель. Значит, дело не в его физических мучениях, а в чистоте его свидетельства о Христе. Итак, подчеркиваю, мученик – свидетель, и поэтому гробница мученика – это знак подлинности нашей веры, знак подлинности нашего религиозного и мистического опыта, знак того, что подлинность эта засвидетельствована свидетелем Христовым.

Первые христиане на гробнице мученика совершали Божественную литургию, мы теперь совершаем Божественную литургию на престоле – на специально для этого сооруженном столе в форме гробницы. Причем в современной Православной Церкви, как в Византии это было, гробница эта имеет форму кубическую, а у христиан Запада – именно вытянутую форму, как у гроба. Так что и на это имеет смысл обратить внимание. Каждый престол изображает гробницу мученика.

И только изображает, потому что на престоле нельзя служить литургию, если на нем не лежит антиминс. Антиминс – «вместопрестолие». Это шелковый или полотняный плат, на котором изображено Положение во гроб Спасителя, снятие Его с Креста, и в ткань которого посередине обычно зашита малая частица святых мощей. Поскольку далеко не в каждом храме на Руси есть мощи святого мученика, то в каждый храм правящий архиерей выдает антиминс – вот такой плат, в который зашивается малая частица мощей святых. Только на таком плате можно совершать таинство Евхаристии. Антиминс: ἀντι – приставка из греческого языка, mensa – стол для трапезы – латинское слово.

Это очень интересно, что самый священный из всех предметов в православном храме имеет греко-латинское название: «ἀντιmensa» – «вместопрестолие». Это очень важный для нас знак того, что Церковь – вселенская, она в себя включает и православный Восток, и православный Запад. И трудно представить себе Церковь без великих вселенских учителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого, византийских Отцов Церкви. Но так же трудно представить себе Церковь без святителя Григория Двоеслова, Папы Римского, литургию которого мы совершаем в дни Великого поста по средам и пятницам. Так же трудно представить себе Православную Церковь без святителя Киприана Карфагенского, без блаженного Августина, без Иеронима. Если мы с вами откроем церковный календарь и внимательно его изучим, то увидим, что святые первых веков есть и у Греции, и у Рима. Есть среди Учителей Церкви те, кто писали по-гречески, и те, кто писали по-латыни. Церковь – она вселенская. И как было две половинки у древнего мира – греческая и римская, латинская, – так и у Церкви тоже есть эти две необходимые составные части, два необходимых элемента: греческий и римский, о чем даже само слово «антиминс» нам говорит. Итак, только на освященном епископом антиминсе можно совершать таинство Евхаристии. Великое таинство.

Само слово «таинство» говорит нам о том, что постичь умом, что это такое, невозможно. Давайте будем именно от этого отталкиваться в момент, когда готовимся к литургии, когда идем на литургию и когда участвуем в литургии. Дело в том, что мы с вами – люди конца XX века – привыкли ко всему подходить с точки зрения разума, и от этого очень многое в нашей жизни мы теряем. Потому что это наше умственное направление в жизни, умственный характер нашей жизни приводит к страшному: сердце перестает работать.

Свидетельство подлинно в том случае, если оно нам трудно дается. Мы только что говорили о том, что таинство Евхаристии может совершаться только на мученической гробнице по одной простой причине: потому, что через это место погребения мученика мы свидетельствуем о подлинности нашей веры, о подлинности нашего религиозного опыта. И нам, всем христианам: и духовенству, и мирянам, – тоже очень важно, чтобы наше с вами свидетельство было таким же подлинным. А всё подлинное дается трудно.

Почему Евхаристия всегда совершается во время обедни и никогда во время вечерни?

Что касается таинства Евхаристии, то, действительно, оно совершается только во время обедни, потому что обедня – это и есть другое название таинства Евхаристии, той божественной службы, которую, по заповеди Греческой Церкви, мы совершаем только до полудня, утром, и в чине которой предусмотрено это таинство. Обедня – это перевод греческого слова δεῖπνον – вечеря, трапеза. Но только в Евангелии мы употребляем слово «вечеря», когда говорим о последней вечере Христовой, а в богослужении мы употребляем другое слово – «обедня». Но и то и другое славянское слово восходят к одному греческому слову, имея в виду одно и то же: последнюю трапезу Христову с Его учениками, участниками которой мы все становимся во время совершения литургии, обедни, таинства Евхаристии.

Я нигде не нашел в Новом Завете, что в чаше, которую держал Христос, было именно вино.

Спаситель говорит: «Я не буду пить от сего плода лозного, доколе не буду этого совершать в Царстве» (ср. Лк 22: 18). Откройте Евангелие от Луки, и вы там найдете, что речь идет о плоде виноградном. И потом, молитва, которая с глубокой древности читается над евхаристической Чашей, восходит к той молитве, которую иудеи читали именно над чашей с вином: «Благословен Ты, Боже, сотворивший плод виноградный»[20]. Так вот, ясно и из этого молитвенного текста, и из того, что сказано в Евангелии от Луки, что это чаша с вином виноградным, чаша от плода лозного. И потом, мы знаем с вами из ритуала иудеев, который Иисус повторяет в Тайной вечере, что они на таких трапезах пили вино виноградное. И поэтому с древних времен ничто другое, кроме как виноградное вино, для совершения таинства Евхаристии не употребляется. Об этом многократно говорится в разных богослужебных книгах и богослужебных указаниях: что ни в коем случае нельзя употреблять яблочное или ягодное вино или сок – только виноградное. Потому что это «плод лозный», плод виноградный.

Когда сложился чин литургии, и насколько та литургия, что сейчас служится, отличается от литургии первых христиан?

Похоже, что та литургия, которая совершается ныне, не так уж сильно отличается от литургии первых христиан. Потому что у нас есть довольно много литургических памятников первых веков, восходящих и к эпохе священномученика Ипполита Римского (II век), и к эпохе святителей Василия Великого и Иоанна Златоуста. В проповедях святителя Иоанна Златоуста очень много цитат из Божественной литургии; по этим цитатам можно восстановить последование. У нас есть другие древние литургические памятники, и похоже, что в основном чин литургии почти апостольских времен был уже близок к нашему.

Замечательный православный ученый, священник и проповедник отец Киприан (Керн), который, увы, трудился не на родине, а во Франции (потому что он оказался в эмиграции, был директором Свято-Сергиевского института в Париже), – написал прекрасную книгу, которая так и называется: «Евхаристия». В первой части этой книги он дает довольно подробный обзор всех древних литургических памятников. К счастью, эта книга нам доступна, потому что, изданная парижским издательством «YMCA Press», которым руководит Никита Алексеевич Струве, она затем была переиздана здесь, в России и довольно широко продавалась в православной книготорговле. Так что всех, кто интересуется древними чинами разных литургий, я адресую к книге отца Киприана, действительно замечательной книге удивительного нашего православного пастыря, богослова и свидетеля о подлинности Христовой веры.

Через таинство Евхаристии мы становимся участниками не какой-то новой вечери, а всё той же вечери, которую совершил Сам Господь наш Иисус Христос. По сути, Евхаристия – это не повторение Тайной Вечери, а это наше, абсолютно логически не объяснимое включение в ту Тайную Вечерю, которую совершил Христос. Именно потому так важно поминовение во время литургии всех живых и особенно всех усопших, что, по большому счету, это единственное место, где мы встречаемся со всеми, кто жил даже в незапамятные времена. Потому что все, кто за эти две тысячи лет принял участие в таинстве Евхаристии, – все мы вместе причащаемся от одной Чаши, все мы вместе оказываемся участниками одной евхаристической трапезы. По этой причине очень важно вспомнить этих людей в евхаристических молитвах – святых и грешников, тех, кого помнит вся Церковь, и тех, о ком почти все забыли, о ком помнят единицы. Вот почему [можно сказать] что в таинстве Евхаристии всё человечество собирается вокруг Господа, вокруг Иисуса.

Таинство Евхаристии – это величайшая победа над временем и над пространством. Ведь где бы мы ни совершали таинство Евхаристии, где бы мы ни служили литургию: в Москве, во Владивостоке, в Париже, в Нью-Йорке, – все мы участники одной евхаристической трапезы, все мы участники одной вечери, все мы причащаемся от одной Чаши. Один священник совершает литургию в Москве, другой во Владивостоке, третий под Нью-Йорком, – все мы оказываемся участниками одной трапезы, на которой нас всех соединяет и объединяет вокруг Себя Господь наш Иисус Христос. И поэтому таинство Евхаристии есть победа над пространством. Но это и победа над временем. Потому что и сто, и двести, и триста, и тысячу пятьсот, и тысячу девятьсот лет назад совершалось таинство Евхаристии. И все мы, принявшие участие в этом таинстве за всё это время, соединяемся вокруг евхаристической Чаши, все мы причащаемся от одной Чаши, все мы встречаемся в таинстве Евхаристии – христиане всех поколений. Таинство Евхаристии Господь даровал нам для того, чтобы мы через него сделали шаг в то Царство, о котором так замечательно перед началом нашей сегодняшней передачи говорил отец Александр Шмеман – удивительный наш богослов, пастырь и великий труженик на ниве православного просвещения, который, хотя и почил, но участвует вместе с нами в таинстве Евхаристии, как и все христиане всех веков, всех времен и народов.

* * *

Сегодня мне хочется продолжить разговор о Божественной литургии. Согласно нашей традиции мы совершаем литургию только на святом антиминсе. Я уже говорил о том, что антиминс – «вместопрестолие» – это шелковый или полотняный плат, который всегда лежит на престоле, сверху на нем положено Евангелие. Во время литургии этот плат разворачивается, и именно на нем помещаются священные сосуды с хлебом и вином во время пения Херувимской песни после Великого входа. И именно находясь на нем, хлеб и вино прелагаются Духом Святым.

Однако, вероятно, далеко не всегда антиминс был обязателен для служения литургии в храме на престоле, освященном архиереем. И в самом деле, это только вместопрестолие. В 1675 году на Московском Соборе было установлено обязательно иметь антиминс на каждом престоле, даже освященном архиереем. Из этого можно сделать вывод, что прежде, до 1675 года, на престоле, который был освящен архиереем, иметь антиминс было не обязательно. Значит, литургия на престоле, если он освящен архиереем, могла совершаться и без антиминса. И вместе с тем мы с вами знаем, что антиминс появился уже в первые века истории Церкви нашей, но, подчеркиваю, именно как вместопрестолие, то есть он был необходим в тех случаях, когда литургия совершалась где-то в тайном месте, не в храме, не на специально освященном для этого престоле. Антиминс как плат, заменяющий престол, – это свидетельство исповеднического и мученического пути Церкви нашей, дошедшее до нас от ее первых веков, когда у христиан еще не было постоянных храмов, когда они были вынуждены искать тайные места для того, чтобы собраться там и вместе совершить таинство Евхаристии.

И когда с этой точки зрения посмотришь на святой антиминс, понимаешь, что Евхаристия – это таинство собрания, как любил говорить отец Александр Шмеман. Что нужно для того, чтобы была совершена Божественная литургия? Когда открываешь учебники (и в этом смысле не исключением будет даже замечательная книга отца Киприана [Керна] «Евхаристия»), там говорится о том, что для этого нужен правильно посвященный священник, для этого нужен храм, для этого нужны хлеб и вино (говорится даже о качестве вина, необходимом для совершения таинства Евхаристии). Но нигде не говорится об одном: для этого нужна община. Вне общины, вне духовной семьи, вне собрания Евхаристия совершена быть не может. Это чрезвычайно важно, об этом необходимо помнить. Поэтому и появляется антиминс, который можно перенести. Престол не перенесешь, он раз и навсегда поставлен в этом месте. А этот плат можно спрятать в тайнике и затем в то место, где тайно соберется община, можно его принести и на нем служить Божественную литургию. Подчеркиваю, в отличие от нас с вами христиане первых веков прекрасно понимали, что Евхаристия – это таинство, которое совершает вся община вместе, все без исключения: едиными устами и единым сердцем. Причем, если мы с вами откроем Служебник и внимательно прочитаем все тексты, касающиеся литургии в самом ее чине (в литургии Василия Великого и в литургии Иоанна Златоуста тоже), то мы увидим, что во время каждой литургии без исключения священник, когда читает молитвы, составленные для этого чина, именно это и исповедует: литургия есть таинство собрания, таинство, которое может совершить только вся община, когда она собрана вместе.

На каждом антиминсе обязательно изображается Снятие Спасителя с Креста и Положение Его в гробные пелены. И не случайно, наверное, поэтому апостол Павел говорит в Первом послании к Коринфянам, 11-я глава, 26-й стих: «Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет». Таким образом, Евхаристия есть не только наше включение в Тайную Вечерю, но наше возвещение смерти Спасителя и Его Воскресения. Поэтому после Великого входа, когда Святые Дары – хлеб, на дискосе лежащий, и вино в Чаше – переносятся на престол и ставятся на антиминс, священник читает тропарь: «Благообразный Иосиф, с древа снем (сняв) Пречистое Тело Твое, плащаницею чистою обвив и благоуханьми во гробе нове покрыв, положи». И затем другой тропарь: «Во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог…» Во гробе плотски… Значит, именно положение во гроб мы вспоминаем в этот момент. И еще один тропарь: «Яко живоносец, яко рая краснейший, воистину и чертога всякао царскаго показася светлейший, Христе, гроб Твой, источник нашего воскресения». Твой светлейший гроб – источник нашего воскрешения. Так вспоминается в таинстве Евхаристии положение Спасителя во гроб.

Таким образом, антиминс напоминает нам о той самой плащанице, в которую было завернуто Тело Иисуса. И поэтому у христиан западного, латинского обряда антиминс называется словом corporale, то есть то, во что заворачивают тело. В нашем же Требнике нет чина освящения антиминса, но зато есть чин освящения илитона – того, обычно красного, шелкового плата, в который заворачивается антиминс. Илитон в молитвах этого чина уподобляется плащанице, в которую было завернуто Тело Иисуса. Здесь Требник снова возвращает нас к положению во гроб. Таинство Евхаристии – это и снятие с Креста, и положение во гроб, и погребение Спасителя. Таким образом, здесь, в этом Таинстве, мы каким-то непостижимым для нас образом соединяемся с Иисусом не только на Его Тайной Вечере, но и в Его смерти, и в Его Воскресении. «Сие есть Тело Мое, – говорит Спаситель, и прибавляет: – за вас ломимое. Сия есть Кровь Моя нового завета, которая за вас и за многих изливается». Мы причащаемся не просто Тела и Крови Христа Спасителя, но Тела, которое за нас предается на смерть. Вот что такое – Тело, которое мы вкушаем в святом Причащении. И Кровь Спасителя – это не просто Его кровь, но Кровь, которая проливается за нас и за многих во оставление грехов. В таинстве Евхаристии мы соединяемся со Христом в Его смерти и в Его Воскресении.

И здесь очень важно понять и почувствовать, что литургия не изображает и не повторяет Тайную Вечерю, литургия не изображает смерть и Воскресение Христово. Литургия даже не напоминает нам о них, а именно включает нас в Тайную Вечерю и являет нам Его смерть и Его Воскресение. Александр Шмеман постоянно подчеркивает, что литургия ничего не изображает: она являет нам Его смерть, она являет нам Его Воскресение. Литургия, таким образом, – это не Божий театр, в котором при помощи символических действий воспроизводится история смерти и Воскресения Христова, история Его Тайной Вечери и т. д. Литургия – это что-то абсолютно непостижимое умом. Она ничего не изображает и не повторяет; она являет. Она включает нас в Тайную Вечерю и являет нам Царствие Божие.

И не случайно поэтому ее торжественная часть начинается словами: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков. Аминь». Что значит «благословить Царство»? Это значит признать и исповедать его как высшую и последнюю ценность, как главное в нашей жизни. И поэтому мы исповедуем Царство «ныне и присно и во веки веков». И вся община без исключения восклицает на это свое «аминь»: «да, так есть и так будет». И беда наша, наверное, заключается еще и в том, что в сегодняшней церковной жизни не вся община, а только певчие на клиросе (и далеко не всегда эти певчие – участники литургии, иногда это просто специально приглашенные в хор артисты) восклицают это «аминь». Ведь это наше с вами «аминь», «аминь» всей нашей общины, всей без исключения: да, так есть и так будет! Есть очень хороший обычай в Украине, когда поет весь храм. У греков так тоже бывает, что поют не певчие, а весь храм, все до единого.

Как-то я был в греческом храме в Париже, и старый, почтенный и очень мудрый настоятель перед началом службы передо мной извинился и сказал: «Наверное, вам будет трудно участвовать в нашей литургии». Я не понял, почему. Служба началась. Надтреснутым своим старческим голосом он произнес: «Благословенно Царство…» – и все, кто находился в храме, человек триста как минимум парижских греков воскликнули «аминь», и на каждое из прошений, которые он тихим своим голосом возглашал: «Миром Господу помолимся», – они отвечали «Господи помилуй» все вместе. В храме не было ни одного человека, который бы не пел. Ну, разумеется, далеко не у всех молящихся был музыкальный слух, далеко не все умели петь. Разумеется, в этом хоре не было регента, и поэтому действительно первые десять минут вынести эти песнопения, вынести эти восклицания «Господи, помилуй» и «аминь» в конце, после возгласа, мне было трудно. Но как только эти первые десять минут прошли, я понял, в какой удивительной литургии я сегодня принимаю участие. Я понял, что эта литургия – подлинное торжество веры, подлинное наше включение в мистическую жизнь Церкви, в Тайную Вечерю Христову и в тайну смерти Господа, в тайну Его Воскресения.

Да, мы привыкли участвовать в чинных богослужениях, где поются достаточно сложные и прекрасные песнопения. И много есть в песнопениях церковных такого, что очень важно для слуха верующего человека, что пробуждает в нас молитвенный дух, что умиляет нас и восхищает не в переносном даже, а в прямом смысле этого глагола – поднимает нас на небо. Потому что литургия – это таинство, в котором мы с вами становимся гражданами не простого царства, а Царства Небесного. Поэтому богослужебные песнопения для нас не просто очень дороги как память о вере наших предков – нет, они нужны нам для пробуждения нашей собственной веры. Но, с другой стороны, когда поет весь храм, все вместе, все до единого, это делает литургию совершенно особенной, абсолютно ни с чем не сравнимой, это делает литургию уже не простой [службой] в церковном смысле, а подлинным таинством, где всё непонятно и всё удивительно прекрасно. И действительно, через участие в такой литургии становишься другим, делаешь шаг в то Царство Небесное, которое нам уже даровано, которое среди нас уже присутствует, уже живет своей жизнью, но которого мы с вами упорно не замечаем. Вот почему нам всем вместе надо думать о том, как мы можем участвовать в литургии, как мы можем не вслушиваться в то «аминь», которое поют певчие на клиросе, а сами все вместе возглашать это древнее слово, которое, повторяю, означает: «да, так есть и так будет».

Поскольку сейчас идет рождественский пост, скажите, чего нельзя есть в это время?

Старые московские священники на так прямо поставленный вопрос прямо отвечали: «Людей нельзя есть». Мы с вами должны понять, что пост – это не диета, не воздержание, что пост – это наше добровольное приношение Богу. Это первое. Пост может быть только добровольным. Поэтому насильно заставлять людей, особенно больных людей, есть постную пищу нельзя. Это грех. Во-вторых, пост должен быть по силам. Поэтому каждый и каждая из православных христиан и христианок должны обсуждать со своим духовником: до какой степени мы в силах поститься. Одному по силам пост по уставу; другому – особенно это касается начинающих христиан, которые только первый, второй или третий раз вступают в пост – не по силам еще уставной пост. Духовник вам может посоветовать, каким образом вы сможете пройти сорокадневное очищение постом. Для третьих пост пищевой в силу болезни, в силу диеты должен быть ослаблен или даже отменен. Но по уставу в дни Рождественского поста рекомендуется есть пищу растительную и рыбу, за исключением среды и пятницы. Что же касается молочной и мясной пищи, то уставом эта пища не рекомендовалась в дни поста по одной простой причине: она была тогда гораздо дороже, чем растительная пища. Пища постом должна быть не только не мясная, но она еще должна быть и простая. Потому что очень страшно, когда мы постом начинаем всякие разносолы вкушать: без мяса, без молока, без масла, но разносолы и всякие вкусности. Нет, пост – это прежде всего время простой пищи, простой трудовой жизни.

В Типиконе написано, что в Рождественский пост в понедельник, среду и пятницу – сухоядение и нельзя есть до трех часов дня. Как вы это прокомментируете?

Это вопрос трудный, его надо обсуждать каждому и каждой со своим духовником. То, что написано в Типиконе, адресовано людям, уже достаточно высоко поднявшимся по лестнице духовной жизни. А с нами получается вот что. Ведь не есть и не пить гораздо легче, чем что-то делать: чем молиться, чем трудиться, чем делать добрые дела. И поэтому очень часто мы, начинающие христиане, идем как раз по этому пути, по пути наименее трудному: по пути следования запретам. И тогда без роста в молитвенном смысле, без нашего ежедневного участия (как Типиконом положено) в богослужении мы только одно вырываем из духовной жизни – пост. В посте мы стоим уже на двадцатой ступеньке духовной лестницы, а в молитве и во всём остальном – на первой или второй. Разрушительно для человека, когда вся духовная жизнь сводится только к буквальному выполнению пищевых требований Типикона. Поэтому мы должны с вами равномерно расти и в смысле милостыни, и в смысле молитвы, и в смысле поста. И полностью выполнить указания Типикона можно только в том случае, если мы находимся уже на очень высокой ступени нашего духовного развития. Более того, если мы с вами делаем добрые дела так, что у нас на это уходит всё наше свободное время, – вот тогда мы можем по Типикону поститься. В прочих случаях это может оказаться не постом, а диетой. А такая диета никому не нужна. Старец Зосима, наш знаменитый московский святой, пока еще не прославленный, говорил:

«Не есть – это еще не пост, еще не подвиг. Бесы вообще ничего не едят. А разве можно назвать постом то времяпрепровождение, которому они предаются?»

Относительно непостижимости литургии для ума. Есть ли какие-то пути для людей, которые привыкли всё больше через ум воспринимать?

Раскрыть сердце. Нам с вами необходимо, если мы хотим быть христианами, раскрыть сердце. Я думаю, что как раз чтение книг тут нам не поможет. Нам может помочь только одно: наш собственный жизненный опыт. Задача заключается не в том, чтобы замыкать себя в какие-то схоластические рамки, а в том, чтобы жить полноценной жизнью. И вот через жизненный опыт вы сумеете постичь это не выразимое в словах измерение литургии.

Я, когда начинала входить в духовную жизнь, читала вместе с Евангелием книгу отца Александра Меня «Сын Человеческий».

Это очень ценное и разумное замечание. Потому что, конечно, мы с вами можем механически читать евангельский текст, а можем читать его с молитвой и размышлением. И главное – читать его с комментариями. Тогда мы с вами за каждым словом Евангелия начнем видеть ту глубину, какая у этого слова есть. А так очень часто, действительно, бывает, что мы скользим по поверхности евангельских слов, не обращая внимания на те глубины, которые в них содержатся. Бывает даже так, что мы с вами очень хорошо знаем, что в Евангелии за чем следует, какая притча после какой рассказана и о каком чуде где повествуется, но при этом не чувствуем всего того, чту за этим стоит. Знаем Евангелие событийно, но не знаем его глубин. Поэтому давайте не просто читать Евангелие, но находить комментарии к каждому евангельскому тексту.

Каким образом можно инвалиду принять участие в литургии?

Есть такой способ участия. Если мы знаем, что литургия начинается в десять часов, допустим, в вашем приходском храме, старайтесь следить по книжке – в некоторых молитвословах печатается чин литургии. Если вы можете поймать радиопередачу, где передается Божественная литургия, вслушивайтесь в текст, в песнопения. А что касается вашего участия реального, уже не молитвенного, а участия в таинстве, то я думаю, что священник вашего ближайшего приходского храма не откажет в том, чтобы прийти вас причастить Святых Христовых Таин.

Можно ли самим, без присутствия священника освящать жилое помещение?

Во время молебна можно заказать, и будет прочитана специальная молитва на освящение дома. А после этого молебна вы возьмите святую воду и покропите стены своего дома, вещи. А священник в храме прочитает вам молитву на освящение вашего дома. Конечно, хотелось бы, чтобы священник мог прийти к вам домой и освятить ваше жилище, помолиться с вами вместе в вашем жилище. Это всегда большой праздник. Но, увы, в Москве только пятьсот священников, а город – огромный, с огромным населением. При такой острой нехватке духовенства в Москве это, к сожалению, невозможно. Но будем надеяться, что невозможное сегодня станет возможным в будущем. Хотелось бы, конечно, чтобы священник мог приходить домой к своим прихожанам и совершать освящение домов, беседовать с детьми, участвовать в семейных праздниках. Но, родные мои, слишком мало в Москве священников. Слишком уж большой город Москва, и у каждого священника здесь такая огромная паства, какой нет ни в одной другой стране мира, ни в одном другом городе мира. Тут ничего не поделаешь, и я не знаю, хорошо это или плохо. Это, безусловно, хорошо, что у нас столько людей обращается к Богу. Только очень важно, чтобы это обращение не было внешним. Потому что одно дело, когда люди хотят освятить квартиру, чтобы пришел священник, – в этом есть пока еще что-то внешнее. Другое дело, когда у людей есть потребность быть с Богом, быть со Христом. И тогда оказывается, что невозможное становится возможным и Господь может прийти в дом и без внешне совершённого ритуала. Ведь Бог может всё. Это мы с вами далеко не всё можем, а Бог всё может. И поэтому Бог может освятить нашу жизнь и без ритуала, может прийти к нам в любой момент нашей жизни и укрепить нас так ясно и так безусловно, что мы навсегда запомним этот момент удивительной, радостной и действительно преображающей нашу жизнь встречи. Потому что христианство, Православие – это встреча.

Литургия. Антифоны

В прошлый раз мы с вами продолжили разговор о литургии, но мы еще находимся в самом начале ее чинопоследования. Вот тут возникает вопрос, который задают почти все. А что в литургии главное? Катехизис, составленный в прошлом веке митрополитом Филаретом, говорит, что главное в литургии – это произнесение священником слов Христа на Тайной Вечере: «Приимите, ядите» и «Пийте от нея вси», и затем эпиклеза: призывание Святого Духа на Святые Дары. А народ говорит по-другому. Простые люди считают, что главное во время литургии – это Херувимская песнь, когда на клиросе поется «Иже херувими тайно образующе и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе» и совершается каждение храма. Сколько раз я видел, как в московских храмах пожилые женщины дожидались Херувимской, а когда Херувимская была спета, крестились, кланялись и уходили. Хотя именно в это время, как раз после Херувимской, которая призывает нас оставить всякое житейское попечение, и начинается та часть службы, которую считал самой главной митрополит Филарет. Что же получается? Для Филарета самая главная часть после Херувимской – канон, для простых людей – Херувимская. А что скажем мы с вами? Всё, каждая минута Божественной литургии от вводных молитв священника, которые читаются обычно в пустом еще храме, до отпуста и молитв по Святом Причащении, которые читаются после отпуста, – всё самое главное. Таково это последование, что здесь нет чего-то главного и, наоборот, второстепенного.

Мы говорили с вами, что литургия, ее первая часть – литургия оглашенных – начинается с возгласа «Благословенно Царство». Затем дьякон на амвоне (или, если нет дьякона, то священник) говорит ектению: «Миром Господу помолимся. О свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся». Каждый раз на каждое прошение хор, а по сути – все молящиеся отвечают: «Господи, помилуй». Дьякон призывает к молитве, и весь храм, вся община молится, молится самой простой молитвой: «Господи, помилуй». «О мире всего мира, благостоянии святых Божьих Церквей и соединении всех Господу помолимся» – и снова весь храм отвечает: «Господи, помилуй», – и т. д. Во время чтения дьяконом ектении священник читает молитвы, потом говорит возглас: «Яко подобает Тебе всякая слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веков. Аминь». Так начинается литургия теперь. Затем поются три антифона: псалом 102-й, потом 145-й псалом с прибавленным к нему гимном «Единородный Сыне и Слове Божий» и наконец текст из Нагорной проповеди: «Во Царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем. Блаженны нищие духом…» Так начинается литургия теперь.

А в прежние времена, в далеком прошлом, литургия начиналась с того момента, который следует теперь за антифонами, – со Входа, или, как мы говорим, с Малого входа (или со Входа с Евангелием), с того момента, когда священник берет с престола Евангелие, подает его дьяконам, и служащие выходят через северные врата, проходят по солее, становятся перед разверстыми Царскими вратами, и дьякон возглашает: «Премудрость. Прусти». Вот с этого момента, с того момента, когда вносилось Евангелие в храм, некогда начиналась литургия. И этот Вход был не просто прохождением духовенства по солее. Это был вход духовенства и всех молящихся в храм для начала службы. А первая часть службы, будничные антифоны, о которых я вкратце сказал – 102-й и 145-й псалом, а также «Блаженны нищие духом» и разнообразные праздничные антифоны, выбранные из псалмов и соединяющие в себе пение псалмов с пением тропарей в честь того или иного праздника, – они были некогда особой службой, службой трех антифонов, которая совершалась на площади, перед входом в храм и была аналогична современной литии на всенощном бдении, во время вечерни. Вот как лития по сути должна совершаться не в храме, а на площади перед храмом (это часть службы, которая обращена не только к тем, кто будет затем участвовать в богослужении внутри храма, но ко всему городу), так и служба трех антифонов перед началом литургии – это тоже часть богослужения, обращенная ко всему городу. О ней я и хочу говорить сегодня. А обо всём, что следует потом, после Входа в храм (теперешнего Малого входа с Евангелием), – я буду говорить в следующий раз.

Итак, первый антифон – это 102-й псалом. «Благослови, душа моя, Господа, и вся внутренняя моя – имя святое Его». «И всё, что внутри у меня» – так вот передает Псалмопевец то, что мы теперь обозначили бы как «глубъны нашего “я”». Церковь призывает в этом псалме глубъны нашего человеческого «я» воспеть Господа, благословить Господа. Не уста, не даже сердце, а самые глубины наши зовет Церковь почувствовать Бога – из глубины души. «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив», – воспевает Церковь. И вместе со всей Церковью каждый из нас из глубин своего «я» благословляет Бога. А священник читает молитву: «Господи, Боже наш, Егоже держава несказанна и слава непостижима, Егоже милость безмерна и человеколюбие неизреченно. Сам, Владыко, по благоутробию Твоему призри на нас и на святой храм сей и сотвори с нами и молящимися с нами богатые милости Твои и щедроты Твои».

Эта краткая молитва, если в нее вчитаться, очень богата богословским содержанием. Слава Бога непостижима, ее нельзя понять умом. Держава Его несказанна, о ней невозможно рассказать. Милость Его безмерна, нельзя измерить. И человеколюбие неизреченно, не передаваемо в словах. Да, Бога нельзя понять, но Он Сам являет Себя нам. Являет Себя нам при несказанности, непостижимости Своей и неизреченности – в Таинстве Евхаристии, являет Себя нам во Христе. Отец Александр Шмеман сказал про эту молитву, что в ней выражен весь христианский опыт абсолютной трансцендентности. Бога нельзя понять, повторяю, этого не может никто. Но Он Сам приходит к нам, Сам Себя нам открывает и Сам вводит нас в Свое Царство.

Далее, после Малой ектении «Паки и паки миром Господу помолимся», (миром – εν ειρήνη, то есть в мире, примирившись друг с другом), мы поем 145-й псалом «Хвали, душа моя, Господа». Псалом, в котором мы говорим о том, что Господь творит суд обиженным и дает хлеб алчущим, разрешает узников и отверзает очи слепым, поднимает согбенных и любит праведных; Господь хранит пришельца, поддерживает сироту и вдову, Господь будет царствовать вовеки. Вот что это такое – неизреченная милость Божия. Он отверзает очи слепым, Он поднимает согбенных, Он хранит пришельца и поддерживает сироту и вдову. Он – Господь милости – безмерный, царствует и будет царствовать вовеки, в род и род. Он в Единородном Сыне, пришедшем на землю и открывшемся нам.

Во время пения этого антифона священник читает молитву, в которой, обращаясь к Богу, просит: «Спаси люди Твоя, благослови достояние Твое, исполнение Церкве Твоея сохрани, освяти любящие благолепие дому Твоему». Смотрите: «люди Твоя», «достояние Твое», «Церковь Твоя», «дом Твой». Эти молитвы возносятся священником не только от своего имени, но и от имени всего прихода, всей общины, всего народа Божьего. Тайное (шепотом) произнесение этих молитв относится к поздней практике. И отец Александр Шмеман в Америке, и митрополит Антоний в Лондоне всегда вслух читают эти молитвы, такова установившаяся в их епархиях практика. И в этой молитве мы все исповедуем принадлежность к Церкви Божьей. Церковь – это «Твои люди», «Твое достояние», это «Твоя Церковь», это «Твой дом». Краткая, как и молитва Первого антифона, эта молитва тоже удивительно емкая, наполненная огромным богословским содержанием.

И после пения антифона вновь говорится ектения «Паки и паки…». Затем, перед возгласом «Яко Благ и Человеколюбец Бог еси» читается молитва Третьего антифона. «Ты, Кто даровал нам эти общие и согласные молитвы (молитвы, которые мы приносим все вместе едиными устами и единым сердцем – вот что значит слово «согласный». – Г.Ч.), Ты, Кто обещал исполнить прошение двум или трем, собравшимся во имя Твое («согласующимся о имени Твоем», как говорится в славянском тексте. – Г.Ч.), Сам исполни ныне прошение Твоих рабов к полезному, подавая нам в нынешнем веке познание Твоей истины и в будущем даруя вечную жизнь». Мы, собравшиеся здесь двое или трое во имя Его, просим у Господа в этой молитве дать нам познание Его истины. Не зная истины и не зная воли Его, жить очень трудно и верить просто невозможно.

Прозвучала ектения, сказан возглас – и распахиваются Царские врата с пением слов благоразумного разбойника: «Во Царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем» (ср. Лк 23: 42). И далее, после слов разбойника благоразумного, звучит песнь из Нагорной проповеди: «Блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное» – πτωχοὶ τῷ πνεύματι, ὅτι αὐτῶν ἐστιν ἡ βασιλεία τῶν οὐρανῶν (Мф 5: 3).

Кто такие нищие духом? Мы всегда задаем этот вопрос себе самим и друг другу и далеко не всегда получаем на него ответ. Давайте попробуем сегодня подойти к ответу на этот вопрос. Слово «дух» (руах) примерно синонимично другому библейскому слову – «сердце». Вы, наверное, знаете, что в поэтических книгах Библии двустишие строится таким образом, что первая его половина повторяется во второй половине, но в других словах, как, например, в 50-м псалме: «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей». Итак, «сердце» и «дух» для Библии почти синонимы. Нищий духом или нищий сердцем… У слова «нищий» тоже есть библейский синоним – это слово «смиренный». Итак, нищий духом – он в то же время будет смиренным сердцем. А выражение «смиренный сердцем» встречается в другом месте Евангелия от Матфея, когда Сам Господь говорит про Себя: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас. Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирйн сердцем, и найдете покой душам вашим» (Мф 11: 28–29). Итак, Сам Господь смирйн сердцем и Сам Господь нищ духом.

Давайте попытаемся понять, что значит это выражение – «нищие духом», исходя из его синонима «смиренные сердцем». Авва Дорофей, замечательный египетский подвижник VI века, говорит нам о том, что такое смирение. «Никто, – восклицает он, – не знает и не узнает, что такое смирение и как оно рождается в душе, если не испытает это на собственном своем опыте». Смирение – это никоим образом не покорность, не задавленность, не подчиненность чужой воле, хотя очень часто нам кажется именно так. А ведь Сам Бог нам говорит в одном из псалмов: «Не будьте как конь, как лошак не-смысленный, которых челюсти нужно обуздывать уздою и удилами, чтобы они покорялись тебе» (Пс 31: 9). Значит, смирение – это не способность подчиняться силе, не задавленность, не покорность, а что-то другое. Что же, неужели нам придется дожидаться того дня, когда Господь нам откроет, что такое смирение, на собственном опыте? Давайте все-таки прислушаемся к тому, что говорят, исходя из своего опыта, другие люди, старше нас, в частности митрополит Антоний.

Митрополит Антоний (Блум), лондонский (Сурожский) владыка, говорит нам, что смирение по-латински – humilitas, от слова humus, земля, плодородная земля. Земля ниже всего; ниже, чем земля, быть нельзя. Землю все топчут ногами, в землю льют помои; но чем больше мы льем в землю помоев, тем плодороднее она становится. Вот главная черта того, что мы называем словом humus – ее плодородие. Эта земля в состоянии принять в себя семя, согреть его своим теплом и принести плод. Смиренный сердцем – это тот человек, чье сердце открыто для плодоношения духовного. Смиренный сердцем – тот человек, который готов в сердце своем принести плод, тот плод, которого ждет от него Господь. Значит, нищий духом – это примерно то же самое. Я подчеркиваю, родные мои, примерно то же самое. Потому что это выражение относится к числу тех самых важных в Евангелии выражений, которые точному истолкованию не поддаются. Дело в том, что главные истины нашей веры так же неизреченны, так же несказанны, как несказанна милость Божия, как не выразимо в словах, неизреченно Его человеколюбие, как несказанна Его держава. Итак, точно понять, чту это выражение значит, мы не можем. Мы можем это только сердцем понять. Но приблизиться к пониманию его, как мы это только что сделали, мы можем. Нищий духом или смиренный сердцем – это тот, чье сердце, чей дух открыт для плодоношения духовного.

Итак, подчеркиваю, что первые три антифона, о которых мы с вами сегодня говорили (последний из них «Блаженны нищие духом»), и далее – евангельские блаженства («Блаженны миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся») некогда составляли особую службу, которая перед началом Божественной литургии совершалась на площади, совершалась не только для тех, кто затем будут участвовать в литургии, но для всего города. Для тех, кто занят работой и не может прийти в храм, для тех, кто по маловерию не ходит в храм, – для всех них совершалось это удивительно важное, радостное богослужение, через которое для людей изображался Христос. Изобразительным называют иногда последование, в котором поются эти антифоны: это последование изображает нам Христа. «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив». Господь, Который умудряет слепцов, возводит низверженных, принимает сироту и вдову и хранит пришельца. Господь – «нищий духом» или «смиренный сердцем», «чистый сердцем», «изгнанный правды ради», «миротворец», приносящий мир в наши сердца и в нашу жизнь, примиряющий даже лютых врагов. Вот каков Он, Христос.

В трех антифонах три раза разными словами дается нам словесная икона Спасителя. И это в них главное. И поэтому, наверное, совершались они не в храме, а на площади, совершались для всех – для того, чтобы все услышали эти три словесные иконы.

В русской традиции «нищий» – это, скорее, «просящий».

Да, но только там стоит не «просящие духа», а именно «чем?» – духом. Там творительный падеж. Потому я вам и привел это выражение сначала по-гречески, а потом по-славянски и по-русски, что оно не такое уж простое. И не надо пытаться истолковывать его упрощенно, как иногда действительно мы говорим – «взыскующие духа», «просящие духа», умоляющие Господа о том, чтобы Он духа даровал; или иногда мы по-другому говорим: «добровольно нищие». Это всё упрощенные способы понимания этого выражения. Мы с вами не будем идти по пути упрощенного понимания одного из самых важных евангельских изречений нашего Господа.

Может быть, это неправильный перевод? Я слышала такой перевод: «Блаженны простодушные». Духом-то никто не нищ, искра Божья в каждом есть.

Ясно, что речь идет не о тех людях, у которых нет духа. Это ясно, что нельзя перевести это выражение как «блаженны бездуховные». Хотя, если переводить дословно πτωχοὶ τῷ πνεύματι, то вроде как, на первый взгляд, так и получается: «блаженны бездуховные». И я уверен, что если бы мы дали этот текст переводить человеку, который очень хорошо, в совершенстве знает греческий язык, но при этом никогда не читал Евангелие, ничего не слышал ни о Евангелии, ни о христианстве, ни о Церкви Христовой, то он, скорее всего, перевел бы это выражение именно так: «блаженны бездуховные». Но это не так, это парадоксально. А когда в Евангелии парадокс, тогда в Евангелии что-то очень важное. Поэтому подчеркиваю, что точно истолковать средствами русского, английского, французского, любого другого языка это в высшей степени корявое греческое выражение невозможно. Оно коряво по-гречески, оно коряво по-латински, так же коряво оно будет звучать на иврите или на арамейском языке. Коряво оно именно потому, что в нем заключено что-то очень важное, что может нам открыться только из нашего собственного духовного опыта. Но к вашему толкованию я еще вернусь сегодня.

Мой вопрос касается того, что Бог непознаваем. Но ведь Он же Сам в Евангелии сказал, что Он есть истина и жизнь?

Да, о том и речь, что Бог непознаваем, но Он явил Себя во Христе. И это Христос нам говорит: «Аз есмь путь и истина и жизнь» (Ин 14: 6), потому что не через Христа познать, понять, узреть Бога нельзя. Когда мы в Нагорной проповеди слышим слова «Блаженны чистые сердцем, яко тии Бога узрят» (Мф 5: 8), имеется в виду как раз это: те, кто увидят Бога во Христе Иисусе, те блаженны. Но для этого блаженства надо стяжать чистоту сердца.

На Великой ектении возглашается прошение: «О мире всего мира, о благостоянии святых Божиих Церквей и соединении всех Господу помолимся». О каком соединении идет речь в этом прошении?

О том, о котором молимся: о соединении всех. Эти слова навеяны первосвященнической молитвой Господа нашего Иисуса Христа: «Да будут все едино» (Ин 17: 21), все без исключения люди на земле, которые жили, живут и будут жить. Мы молимся, чтобы «всем спастися и в разум истины прийти» (1 Тим 2: 4), чтобы все мы были едино, чтобы все мы были братьями и сестрами, знали, помнили и чувствовали это.

Я правильно понял вас, что смирение молчит, а несмиренность вопиет, как Иван Карамазов?

Как сказать. Иногда бывает, что и гордыня молчит, и так мефистофельски, так картинно молчит, что мы видим, что это гордыня. Бывает, что и смирение говорит. Потому что, когда я читаю роман Достоевского «Братья Карамазовы», всегда поражаюсь: до какой степени сильно изображены Иван, Митя, другие герои и до какой степени слабо написан старец Зосима. Вот тут не хватило Федору Михайловичу Достоевскому сил и мудрости изобразить старца таким, какими были на самом деле те старцы, которые жили в его времена на Руси. Не знаю, почему, но не хватило. Таким образом, и смирению иногда приходится говорить, потому что правда Божия ведь тоже должна быть услышана. Хотя, конечно, прежде всего, смирение молчит, и мы видим, что это такое (когда видим). Многие святые вошли в историю как замечательные угодники Божии, но не оставили после себя никаких текстов. Их жизнь лучше и красноречивее всякого текста. Их жизнь больше скажет, чем может быть сказано в любом тексте.

Сегодня одна слушательница сказала нам, что нищие духом – это простодушные. Вы знаете, это толкование я не исключаю. Я считаю, что оно одно из возможных. То толкование, которое я вам предложил выше, основанное на точке зрения митрополита Антония, давайте назовем толкованием номер один, а толкование «простодушные» назовем толкованием номер два. Я бы только так сказал: не просто простодушные, а с сердцем ребенка. Христос очень любит это выражение – детское сердце. Вот смотрите: «…если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18: 3), «таковых Царство Небесное» – детей, значит. «Блаженны нищие духом, ибо таковых есть Царство Небесное» – и про детей Христос говорит: «таковых Царство Небесное». Можно сказать, что нищие духом – это те, кто обратились и стали как дети – те, у кого действительно есть сердце ребенка. И это толкование – оно, кстати говоря, очень хорошо подтверждается 130-м псалмом, где Псалмопевец восклицает: «Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитяти, отнятого от груди матери? душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди» (Пс 130: 2). Итак, если наша душа такова, как душа младенца, лишь недавно отнятого от груди, как дитя трехлетнее (поскольку в древности кормили долго, до двух лет, до двух с половиной), – тогда мы чистые сердцем, тогда мы нищие духом.

А можно «нищие духом» определить как «жаждущие духовного обогащения»?

Можно, конечно. Давайте ваше толкование назовем толкованием номер три. Дело в том, что, подчеркиваю и повторяю, дословно это выражение ни на один язык не переводимо. И по-гречески оно тоже звучит весьма коряво. Это как раз то сердцевинное место Евангелия, которое в словах нельзя передать, которое может быть переведено только на язык сердца. Но язык сердца не выразим в словах. Это помните, об этом не забывайте.

Как быть с теми «нищими духом», которые вообще не задумываются ни о чем? Как с ними быть?

Вы сейчас не совсем верно истолковали выражение «нищие духом». «Нищие духом» – не нищие. «Нищий духом» на самом деле – духовно богатый человек. «Нищий духом» – это тот, кому Бог открылся, тот, кто научился или хотя бы учится Бога слышать. Что делать с теми людьми, которых можно назвать бездуховными, которые живут очень далеко от Бога? Как им помочь? Им можно помочь очень просто. Если мы с вами будем настоящими христианами, вот этим мы им поможем. Когда они увидят, кто такие христиане, в них что-то проснется, понимаете? Когда в прежние времена человек приходил в церковь и находил там добрых, радостных старушек, которые принимали его с радостью, он тогда сам хотел к Богу прийти, быть к Богу близко. Но сейчас, когда люди приходят в церковь и там на них начинают кричать, ругать их (таковы теперь очень многие церковные люди, они предпочитают ругать приходящих к ним извне, а не встречать их радостно), – тогда и желания прийти в Церковь ни у кого не будет. И когда проповедь наша такова: вместо того чтобы говорить о красоте Божией, мы начинаем пугать казнями египетскими, – тогда у людей, которые еще Бога не открыли, не будет желания Его открыть. Я постоянно слышу, как люди друг друга пугают Богом. Чем больше мы будем друг друга Богом пугать, тем меньше люди будут к Богу обращаться.

Скажите немного о плодах добрых и злых. Смирение, по-моему, похоже на состояние человека, который не мыслит о том, что он что-то хорошее приносит. Бывает, что делаешь что-то, а потом оказывается, что сделал хорошее дело.

Бывает даже по-другому. Когда человек делает вам что-то удивительно хорошее, ему тогда говоришь: «Спасибо вам за ваше доброе дело». А он: «Какое доброе дело?» Он даже не может сообразить, что он что-то сделал хорошее. Вот это есть смирение: когда человек сделал что-то хорошее, удивительное, заслуживающее всякой похвалы, а сам даже и не почувствовал этого. Хотя для того, чтобы сделать это, человеку тому требовалось и мужество, и усилия, и смелость. Но это смирение активное, действенное, смирение, которое помогает людям, нас окружающим, а не смирение, которое делает нас безучастными ко всему, постыдно равнодушными к добру и злу. Нет, это постыдное равнодушие со смирением ничего общего не имеет. Смирение всегда приносит добро окружающим нас людям.

Литургия. Чтение Писания

В прошлый вторник мы с вами говорили о службе трех антифонов – о той начальной части современной Божественной литургии, во время которой дьякон говорит сначала великую, а потом две малых ектении и на клиросе певчие, а по сути все молящиеся в храме поют сначала 102-й, потом 145-й псалом и гимн «Единородный Сыне и Слове Божий» и наконец евангельские Блаженства (начало Нагорной проповеди), предваряемые словами разбойника благоразумного: «Во Царствии Твоем помяни нас, Господи».

После того как спеты евангельские Блаженства, распахиваются Царские врата, и духовенство совершает Малый вход. Дьякон в Царских вратах, поднимая над головой Евангелие, возглашает: «Премудрость. Прусти». В сущности, вот с этого момента начинается Божественная литургия. «Премудрость. Прусти», то есть «Стойте прямо», – возглашает дьякон, и хор ему отвечает словами: «При-идите, поклонимся и припадем ко Христу». А надо вам напомнить, что любое богослужение (утреня, вечерня, часы) начитается всегда с пения трех стихов: «Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу. Приидите, поклонимся и припадем Христу, Цареви нашему Богу». И так же – не только у христиан Востока, но и у христиан Запада – богослужение начинается словами: Venite adoremus – «Приидите, поклонимся». Таким образом, если как можно глубже заглянуть в историю, то мы поймем, что именно с этого момента – именно со слов «Премудрость. Прусти» и «Приидите, поклонимся» начинается Божественная литургия, или литургия Слова, ее третья часть. Первая часть – проскомидия, которая прежде была после литургии Слова, вторая часть – служба трех антифонов, которая прежде совершалась перед дверями храма на площади, и вот эта, в теперешней литургии, третья часть, которая некогда была первой. С этого момента в древности начиналась Божественная литургия: с возгласа дьякона «Премудрость. Прусти» и гимна «Приидите, поклонимся и припадем ко Христу».

Так начинается, повторяю, литургия Слова – с пения тропарей, то есть кратких гимнов в честь праздника или святого, кратких молитв, в которых мы выражаем суть того, чту мы просим, и суть праздника или подвига того святого, которого сегодня воспеваем. Тропари, которые поются во время богослужения, в частности во время литургии, поражают двумя моментами: во-первых, своей краткостью и, во-вторых, своей крайней содержательностью, потрясающей емкостью. В каких-то пяти-шести коротких строках одной строфы каждого тропаря выражено очень много. Бывает, встречаешь в каких-нибудь сборниках молитв многословные молитвословия, и в них гораздо меньше смысла и гораздо меньше той пронзительности, которую здесь находишь практически в каждом из тропарей, используемых Церковью при богослужении. Я настоятельно вам всем рекомендую открыть молитвослов и, если в нем есть тропари праздников, выучить – не просто прочитать раз или другой, а выучить тропари двунадесятых праздников и тропари тех святых, которых вы особенно любите. Потому что, подчеркиваю, каждый тропарь – это всегда очень емкая при своей потрясающей краткости молитва.

У нас в это время поются тропари празднику, храму, святому, а в чине латинской, римской литургии в это время читается коллекта – такая же краткая молитва дня, посвященная праздничному дню или святому. На том месте, где у нас тропари, у латинян стоят коллекты, затем псалом, Апостол, Аллилуйя и Евангелие. И точно такая же структура в нашей литургии: тропари дня, «Слава… и ныне», Богородичный тропарь, затем «Святый Боже», а затем псалом, Апостол, Аллилуйя, Евангелие. Литургия Слова как на Востоке, так и на Западе совершается по одной и той же схеме. Почему я это подчеркиваю? Потому что это действительно очень важно. В тех случаях, когда оказывается, что литургии разных обрядов имеют какие-то общие в данном ее куске черты, значит, эти черты восходят к глубокой древности, к апостольскому времени. И сейчас мы с вами увидели, что структура литургии (в данном случае литургии Слова) на Востоке и на Западе одна и та же. Значит, это чин, доставшийся нам именно от первых веков, почти не подвергшийся изменению за два тысячелетия истории Церкви. Это очень важно, это чрезвычайно значимо для нас.

Итак, сначала поются тропари, затем «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно и во веки веков. Аминь» – и последний тропарь, обращенный к Матери Божьей. Как правило, это бывает песнь «Взбранной Воеводе победительная». А в это время, когда поется эта песнь, священник читает молитву Трисвятого пения: «Боже Святый! Ты, Кто во святых пребываешь, Ты, Кто трисвятым гласом воспеваем серафимами и славим херувимами (Ты, Кому поклоняется всякая небесная сила. – Г.Ч.), приведший от небытия в бытие всё, создавший человеку по образу Твоему и по подобию и всяким Твоим дарованием украсивший его; Ты, дающий просящему премудрость и разум и не презирающий согрешающего, но полагаяй для спасения покаяние; Ты, Кто сподобил нас, смиренных и недостойных Твоих рабов, в час сей стать пред славою Твоего жертвенника и должное Тебе поклонение и славословие приносити. Сам, Владыко, прими от уст нас, грешных, Трисвятую песнь и посети нас благостью Твоей. Прости нам всякое согрешение, вольное и невольное (вот главное моление этого слова, произносимого перед престолом священником. – Г.Ч.); освяти наши души и тела и дай нам в преподобии служити Тебе все дни жизни нашей молитвами Святой Богородицы и всех святых, от века Тебе благоугодивших». Эти слова заключаются возгласом: «Яко Свят еси, Боже наш, и Тебе славу воссылаем…» Подчеркну еще раз, что главное в этой молитве будет заключено в словах: «прости нам всякое согрешение, вольное и невольное». Она представляет собой как бы нашу общую исповедь во время литургии Слова перед началом таинства Евхаристии. У христиан Запада в начале литургии непременно читается молитва Conёteor: «Исповедую Тебе, Господу Богу Всемогущему, святой Марии и всем святым и вам, братья, тоже исповедую, что я согрешил словом, делом и помышлением. Моя вина, моя вина, моя величайшая вина». И вот место этой молитвы, которая тоже имеет очень древнее происхождение, в нашей литургии занимает молитва Три-святого пения со словами: «прости нам всякое согрешение, вольное и невольное». Это наше общее исповедание грехов перед началом совершения таинства Евхаристии.

Священник начинает возглас, дьякон его заканчивает, обращаясь к молящимся со словами: «и во веки веков». Хор отвечает на это словом «аминь». И затем хором – и, повторяю, по сути всеми молящимися – поется гимн «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас» – Ἅγιος ὁ Θεός, Ἅγιος Ισχυρός, Ἅγιος Αθάνατος, ἐλέησον ἡμᾶς. И так повторяется три раза, затем «Слава… и ныне…» и снова: Ἅγιος Αθάνατος, ἐλέησον ἡμᾶς – «Святый Бессмертный, помилуй нас». И последний раз высоким голосом поет хор: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас».

Спето это песнопение, чтец выходит на амвон, неся над головой книгу апостольских посланий. Священник преподает мир молящимся, и чтец произносит прокимен – стих из псалма, положенный перед началом чтения Апостола. Прокимен – от глагола πρόκειμαι, «класть перед». Прокимен всегда – перед чтением из Апостола, и прокимен, взятый из одного из псалмов, всегда в той или иной форме отражает суть дня, суть праздника, который совершается сегодня, или памяти святого. Например, если это пасхальная литургия, то прокимен, звучащий перед Апостолом, будет: «Сей день, егоже сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в онь», – стих, призывающий нас пережить пасхальную радость. По пятницам, когда мы вспоминаем о крестной смерти Спасителя, прокимен будет: «Возносите Господа Бога нашего и поклоняйтеся подножию ногу Его, яко свято есть», – поклоняйтесь подножию Креста Христова – так призывает Псалмопевец устами чтеца в день, когда мы вспоминаем Крест Христов, смерть Господа нашего на Кресте. Итак, прокимен отражает смысл того дня, который празднуем. Первый раз о смысле того дня, который празднуем, говорится в тропарях – они поются, затем об этом говорит прокимен, и в третий раз об этом говорит апостольское чтение. Потому что апостольское чтение подобрано таким образом, чтобы в нем содержалась какая-то мысль, связанная с тем праздником, который совершается, или с памятью святого, которого мы сегодня воспеваем, к которому сегодня возносим наши молитвы, память которого почитаем.

Спет прокимен, прочитано апостольское чтение, и в храме звучит еврейское слово «аллилуйя». Наше богослужение без перевода сохранило только два слова из богослужения Церкви ветхозаветной: это «аллилуйя» («хвалите Бога») и «аминь» («поистине, да будет так»). Итак, после троекратного «аллилуйя» читается стих из псалма, тоже подобранный сообразно тому, какой сегодня праздник, – и снова звучит троекратное «аллилуйя». Иногда бывает к этому прибавлен еще один стих из псалма – и тогда снова звучит «аллилуйя». В этот момент совершается каждение храма, и как фимиам из кадила поднимается к небу, так и наши молитвы возносятся к Богу. Дьякон (если служба совершается с дьяконом) или священник (если служба совершается без дьякона) в этот момент поднимает с престола Евангелие и, держа его над головой, выходит к молящимся. «Премудрость. Прусти. Услышим Святаго Евангелия. Мир всем», – говорит священник.

Евангелие читается на Востоке, у греков и у арабов, всегда лицом к народу. У нас в России сложилась практика чтения Евангелия лицом на восток, лицом к престолу. Она не совсем понятна, потому что через Евангелие Сам Христос обращается к молящимся. Естественно, что молитвы, которые мы обращаем к Богу, мы читаем лицом к престолу, и так же естественно, что Евангелие необходимо читать лицом к молящимся, как это делают греки, как это делают арабы, грузины, румыны. Наша практика чтения Евангелия лицом к престолу, вероятно, возникла в тот момент, когда славянский язык перестал быть хорошо понятен молящимся. И тогда оказалось, что, читая Евангелие, мы (священнослужители) обращаемся не к молящимся (потому что молящиеся всё равно не понимают, о чем говорит Евангелие), а к Богу. И вот тогда-то диакон развернулся и стал читать Евангелие лицом к престолу.

Я подчеркиваю, что теперь это нам не совсем понятно, потому что теперь мы с вами имеем возможность читать Евангелие дома, на русском языке, теперь мы с вами имеем возможность подготовиться к богослужению. И поэтому, когда мы слышим Евангелие по-славянски, мы, в общем, всё понимаем. Такой ситуации, когда мы бы не понимали, о чем читается Евангелие, теперь не бывает в силу того, что сегодняшние молящиеся стали гораздо образованнее. А вот в прежние времена, в тот момент, когда славянский язык перестал быть понятен молящимся, произошла эта странная перестановка дьякона, когда он стал обращаться уже не к народу.

Дьякон, возглашая Евангелие, отдает свои уста Самому Христу, Сам Христос через его уста обращается к молящимся во время литургии. Не случайно поэтому чтению Евангелия предшествует торжественное его изнесение из алтаря. И в тот момент, когда Евангелие, обычно массивное, в красивом переплете, выносит дьякон или священник, держа высоко над головой, из алтаря, – это Евангелие значимо не как книга, по которой будет прочитан данный текст, а как икона, словесная икона Самого Спасителя нашего. И как, бывает, богородичную икону в день праздника поднимает священник или епископ высоко над головой для того, чтобы благословить ею молящихся, так и сейчас Евангелие выносится как икона, как будто Сам Христос выходит из алтаря для того, чтобы обратиться к нам. И действительно, через уста священнослужителя Он Сам к каждому и к каждой из нас обращается со Своим словом, которое доходит до глубины сердца каждого из нас и глубочайшим образом пронзает его.

Хотелось бы услышать не ваше мнение относительно чтения Евангелия, а каков утвержденный Синодом порядок.

Я не вижу, чтобы мое мнение каким-то образом отличалось от того мнения, которого придерживается Церковь. Я вам просто рассказал, что есть разные способы чтения Евангелия на Востоке и у нас (у нас этот способ сложился в Средние века). Что же касается сегодняшнего дня, то разные преосвященные владыки, разные архиереи по-разному подходят к этому вопросу. И во многих случаях сегодняшние архиереи Русской Православной Церкви, как, например, митрополит Антоний и его дьяконы, читают Евангелие лицом к народу во время богослужений; так делал митрополит Никодим в Санкт-Петербурге, так делается иногда в семинарских храмах, в других храмах Московской патриархии. Сейчас этот вопрос открыт, нет запрещения читать тем или иным способом, нет единой практики. Хотя, в принципе, мы придерживаемся традиционного способа совершать богослужение. Но я подчеркиваю, что в Церкви всегда очень много свободы. Церковь всегда свободна, и архиерей, который руководит епархией и жизнью епархии, всегда свободен выбирать тот или иной способ совершения богослужения, когда Служебник оставляет нам для этого свободу. А Служебник, которым мы пользуемся, изданный по благословению Святейшего Патриарха Алексия II, не оговаривает, каким образом – лицом к людям или лицом к престолу – дьякон должен читать Евангелие. Так что здесь не тот вопрос, который решается Синодом и по поводу которого есть соответствующее разъяснение. Это вопрос, который решается епархиальным архиереем.

Как понять слова стиха прокимна: «Господь воцарися, да гневаются люди»?

Здесь речь идет о язычниках, которые видят, что Господь царствует над миром, и которым это не по душе. Вопрос очень важный и существенный. Мы всегда должны вдумываться в то, почему к данному прокимну подобран тот или другой стих. Потому что в нашем богослужении очень много богословия, в нашем богослужении очень много серьезнейших богословских открытий, серьезнейших богословских наблюдений. В других странах, в других Церквях очень часто на богословские темы пишутся трактаты. У нас богословие включается в сам богослужебный чин. Это особенность православия.

Как сделать, чтобы те прекрасные молитвы, о которых вы рассказали, были услышаны всеми? И второе. Мне кажется, вы забыли сказать, что в праздники Богоявления, Рождества Христова перед Трисвятым поется другое песнопение.

Действительно, в некоторые дни поется вместо Трисвятого песнь, взятая из апостола Павла: «елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся» – мы, те, кто крестились во Христа, мы и облачились во Христа. Я думаю, все знают, что именно эта песнь поется во время таинства Крещения, когда мы совершаем вместе с ново-крещенными крестный ход вокруг купели. И в литургии, которая совершается в дни Рождества Христова или перед Пасхой, поется этот гимн вместо Трисвятого, потому что именно в это время в древней Церкви совершалось таинство Крещения для оглашенных – тех, кто в течение всего периода от Пасхи до Рождества готовились к крещению, принимали крещение незадолго до Рождества, – и поэтому литургия имела крещальный характер. Как теперь таинство Священства – рукоположения диакона и священника совершается только во время литургии, так в древности и таинство Крещения тоже совершалось только во время литургии. В дни, когда мы особо вспоминаем Крест Христов – праздник Воздвижения 27 сентября, и Великим постом, в Крестопоклонную неделю, – мы поем гимн «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое Воскресение Твое славим», опять-таки вместо Трисвятого.

Как сделать, спрашивает слушатель, чтобы молитва «Боже Святый, Иже во святых почиваяй», имеющая такое большое значение, звучала так, чтобы было слышно всем молящимся? Митрополит Антоний Сурожский в своей епархии в Великобритании благословляет священников читать эту молитву вслух. Вслух читается эта молитва и в Американской Православной автокефальной Церкви, как это благословлено митрополитом Феодосием. Что касается нашей Церкви, то мы, до недавнего времени живя в условиях советских гонений, совершали богослужения так, как его было принято совершать в XIX веке, и старались не вносить никаких видоизменений в наше богослужение. Но сейчас, за последние годы, когда в соборах стало совершаться богослужение и транслируется оно по радио, по телевидению, микрофон очень часто стоит в алтаре. И когда архиерей или священник читает эту молитву, те молящиеся, которые участвуют в литургии по радио или по телевидению (так же как те, кто находится в алтаре), слышат эту молитву от первого до последнего слова. Так что, если просто кто-то из вас не будет участвовать в рождественской обедне ночью на 7 января, обратите внимание: когда Святейший будет совершать литургию, вы эту молитву услышите. Потому что, когда Святейший Патриарх читает тайные молитвы в алтаре, это улавливают микрофоны, специально в алтаре установленные, и, таким образом, мы, находясь у себя дома, можем как бы полностью молитвенно участвовать в служении литургии и слышать эту и другие молитвы, которые священник читает вполголоса.

Поясните слова Христа: «Будьте страннолюбивы».

Это о любви к странникам, к бездомным. Кто такие странники? Это люди, которых обстоятельства выгнали из их дома. И в нашей сегодняшней жизни страннолюбие мы с вами можем проявлять в нашем отношении к беженцам, к бомжам, к тем несчастным, отверженным, полуголодным, всегда грязным и ободранным людям, которых столько на наших улицах. И я думаю, что если бы у нас было больше любви и добра к этим несчастным, то мы бы с вами были заняты тем, как им помочь, а не обеспокоены тем, что священник Георгий Чистяков учит читать Евангелие как-то не так, как его читают остальные. Страннолюбие как раз относится к числу абсолютно обязательного для нас: если мы им не помогаем, значит, мы не христиане, значит, мы только по форме христиане, а по сути мы язычники. Потому что сердце разрывается от боли, когда видишь их, оборванных, голодных, с их чудовищными незаживающими язвами. Это такой кошмар XX века – все эти несчастные «странники» – что мы с вами, конечно, обязаны им помогать. Иначе даже перешагнуть порог храма у нас не будет никакого права.

Все-таки есть ли догматическое обоснование того, почему надо читать Евангелие лицом к алтарю?

Если бы у этого было догматическое обоснование, то христиане Востока: греки, арабы, грузины, – не читали бы Евангелие лицом к народу. Потому что догматы у нас, в Православной Вселенской Церкви – во всех поместных Церквях одни и те же. Поэтому, если бы у этого было какое-то догматическое обоснование, то все бы делали одинаково. Но есть в Церкви очень много такого, для чего нет догматических обоснований, а есть только тот или иной usus, та или иная традиция, тот или иной способ. И когда дело касается церковного обычая, то у одних народов одни обычаи, у других народов другие обычаи. А что касается догматов, они в православии во всех поместных Церквях одни и те же. Потому что мы православные люди разных юрисдикций, но мы же находимся в полном литургическом общении, мы же можем служить друг у друга, если архиерей благословит, и каждый из Патриархов, когда сам совершает литургию, поминает на Великом входе всех остальных Патриархов. Наш Святейший на Великом входе поминает и Константинопольского Патриарха Варфоломея, и Александрийского Патриарха Парфения, и Антиохийского Патриарха Игнатия, и всех остальных святейших и блаженнейших Патриархов. Поэтому все догматы у нас одинаковы, а в данном случае никакого догматического обоснования дать нельзя. Можно дать обоснование только из обычая. Многие из обычаев нас различают – не разделяют, а просто делают несколько разными.

Здесь необходимо вспомнить слова Августина, который говорил: «В главном – единство, во второстепенном – свобода, во всём – любовь». И вот именно так в Церкви: у нас единство в главном, но во многих обычаях свобода. А главное – что во всём любовь.

Первый вопрос. Во время таинства Крещения принято погружать в купель, но на практике в храмах просто поливают водой. Это не влияет на таинство? Вопрос второй. Как быть, если имени нет в святцах?

Что касается вопроса о таинстве Крещения и о погружении. Конечно, само греческое слова βάπτισμα означает «погружение». Поэтому желательно крестить при помощи погружения. И поэтому во многих храмах сейчас сооружаются баптистерии для взрослых – большие бассейны, чтобы можно было в таком баптистерии крестить взрослого человека. Но когда баптистериев нет (а иногда бывает, что крестишь очень больного ребенка, которого врачи не разрешают погружать в купель), – тогда приходится облить такого взрослого или ребенка. Конечно, было бы желательно этого не делать. Но Господь – Он может всё! И поэтому, когда есть необходимость (бывает, ребенок весь в бинтах, когда можно только лобик ему покропить водой, совершая таинство Крещения), то, повторяю, Господь может всё. И поэтому Господь Своею силою безграничной опускает нас в купель, если этого не может сделать священник. Главное, чтобы вода купели коснулась хотя бы лба крещаемого. Господь может всё: чего мы не в силах доделать, Господь доделывает за нас.

Что же касается вашего имени – да, принято давать имена в честь святых, чтобы у нас был особый небесный покровитель (покровительница), которому мы молимся. Естественно, что многие из нас носят такие имена, которых в святцах нет. Тогда после Крещения у человека появляется двойное имя. Как люди называют – так и называют. В конце концов, на людей, нас окружающих, не надо возлагать «бремена неудобоносимые». Главное, что вы знаете, к какой святой вы обращаете ваши молитвы, кто из святых ваша особая покровительница.

Еще раз о порядке чтения Евангелия. Ни в коем случае не надо обеднять богослужебную практику православия, которая удивительно богата и которая никоим образом не может вместиться в один обряд или в одну традицию. Ни в коем случае нельзя обожествлять тот или иной обряд, тот или иной способ совершения богослужения. Потому что все-таки наш Бог не обряд, наш Бог – Господь неба и земли. Наш Бог – это Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, Бог, открывшийся нам в Иисусе, Господе Боге нашем, в Котором полнота Божия пребывает телесно, ибо Он есть образ Бога невидимого, Сын Божий Единородный. Главное в нашей вере – это. А что касается обряда, то подчеркиваю и повторяю, что в рамках одной Православной Церкви существуют разные способы совершать одно и то же священнодействие. Потому что православие – это прежде всего свобода, и эта свобода освящена двухтысячелетней традицией. Эта свобода ведет свою историю со времен апостольских. Как говорил блаженный Августин: «В главном – единство, во второстепенном – свобода, во всём – любовь».

Литургия. Проповедь. Сугубая ектения

После Евангелия священник обычно говорит проповедь: разъясняет евангельское чтение и предлагает молящимся, о чем именно молиться сегодня во время литургии. Мне кажется, что это очень важный момент в богослужении – проповедь после Евангелия: именно для того, чтобы мы вместе поняли, что сегодня во время совершения таинства Евхаристии в наших сердцах будет звучать какая-то особая молитва о той нужде, которая есть сегодня. И поэтому мне кажется, что обычай, который распространился сейчас по многим приходам: опускать проповедь в этом месте богослужения, – обычай новый, который раньше казался бессмысленным и нелепым. Потому что, когда читаешь сочинения Святых Отцов, видишь, что именно в этом месте, после Евангелия, всегда была в святоотеческие времена проповедь. Мне кажется, что надо от этого обычая избавляться, мы обязательно должны говорить проповедь после Евангелия.

Сказана проповедь, и после этого дьякон (если литургия совершается с дьяконом) говорит ектению, начинающуюся с прошения «Рцем вси, от всея души и от всего помышления нашего рцем». «Скажем все», «давайте молиться все вместе» – вот что значат греческие слова εἴπωμεν πάντες и славянские слова «рцем вси». Начинается наше общее моление, ектения, которая называется сугубой или ектенией прилежного моления – моления, которое совершают все присутствующие в храме, все молящиеся без исключения. Потому что таинство Евхаристии совершается не одним только священником, оно совершается каждым и каждой из тех, кто участвует в Божественной литургии.

«Рцем вси», скажем вместе «от всея души и от всего помышления нашего» – эти слова славянского моления возвращают нас к книге Второзакония – пятой книге Ветхого Завета и к молитве, которая здесь предлагается. «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6: 4–5). Эта молитва, называемая Шма Исраэль – «Слушай, Израиль», будет повторена Спасителем нашим в Евангелии от Марка, 12-я глава. Начиная с 28-го стиха, здесь рассказывается о том, как один из книжников спросил у Иисуса, какая первая из всех заповедей. И Господь ответил: «Первая из всех заповедей: “слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем помышлением[21] твоим, и всею крепостию твоею”, – вот первая заповедь! Вторая, подобная ей: “возлюби ближнего твоего, как самого себя”. Иной большей сих заповеди нет». Итак, «всей душою твоею, и всем помышлением твоим». Вот именно отсюда и взяты эти слова, вставленные затем в ектению, о которой мы сейчас говорим. «От всея души и от всего помышления нашего» – это место богослужения возвращает нас к ветхозаветному богослужению, когда в течение дня все верующие многократно именно это место из Ветхого Завета повторяли как свою главную молитву.

Следующее прошение: «Господи Вседержителю, Боже отец наших (это слова из 3-й главы [стихи 26, 52] Книги пророка Даниила; молитва троих отроков – Седраха, Мисаха и Авденаго начинается именно с такого обращения к Богу: «Боже отцов наших»), молим Ти ся, услыши и помилуй». И дальше: «Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей» (это слова из 50-го псалма). Итак, обращаю ваше особое внимание на библейскую природу первых трех прошений сугубой ектении. Эти три прошения возвращают нас во времена ветхозаветной Церкви, включают нас в то богослужение, которое сами святые апостолы совершали, опираясь на священные книги Ветхого Завета. «От всея души и от всего помышления» исходят наши молитвы. Эта молитва – не простая формальность; это не уста, это распахнутое сердце наше обращается к Богу.

Следующее прошение сугубой ектении – о правящем архиерее, а в современных служебниках – о Святейшем Патриархе или правящем архиерее и всей во Христе братии нашей. «Еще молимся о Великом Господине и Отце нашем Святейшем Патриархе Алексии, и о Господине нашем… (если литургия совершается вне города Москвы, то поминается правящий архиерей, в Москве поминается только Святейший, потому что именно он является правящим архиереем нашего города. – Г.Ч.), и о всей во Христе братии нашей». В современной практике хор трижды отвечает: «Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй». И конечно, на самом деле трижды отвечает на это прошение, возносимое дьяконом, весь храм, все молящиеся. Не случайно же литургия начинается именно со слов «Рцем вси». Это не моление хора и дьякона, это моление всего церковного народа. Поэтому я не могу не вспомнить, что христиане-греки и арабы совершают литургию все вместе. На этих литургиях в Православной Церкви у греков и у арабов «Господи, помилуй» отвечает на каждое прошение весь храм.

Следующее моление: «Еще молимся о Богохранимей стране нашей, властех и воинстве ея, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Это прошение взято из Первого послания апостола Павла к Тимофею, в котором апостол говорит: «Итак, прежде всего прошу совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех человеков, за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте» (1 Тим 2: 1–2). Апостол призывает молиться за царей. А какие были цари во времена апостола Павла? Языческие цари, римские императоры. Вот за них – не за христианских царей, как потом будет неправильно понято в истории, а именно за царей-язычников предлагает молиться нам апостол. Для чего? Для того чтобы они, эти правители, не превратили жизнь в ад, во что-то невыносимое. «Да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте» – вот для чего надо молиться за правителей: не потому, что они хорошие, а для того, чтобы Господь уберег их от зла, которое всякий правитель, бывает, приносит своему народу.

Следующее прошение – «о братиях наших» – попало в чин Божественной литургии из монастырских служб, некогда совершавшихся в монастырях Палестины и Синая: «Еще молимся о братиях наших, священниках и священномонахах, и о всём во Христе братстве нашем».

«Еще молимся о блаженных и приснопамятных святейших патриархах православных и создателях святаго храма сего, и о всех прежде почивших отцах и братиях, зде лежащих и повсюду православных». Мы молимся не только о живых, но и об усопших, потому что Церковь состоит из всех нас вместе. Глава Церкви – Христос, в Церковь входят святые, и прежде всего Матерь Божия, живые и усопшие, грешники и праведники – все вместе мы составляем Церковь Христову.

Следующее прошение попало в чин Божественной литургии сравнительно недавно, во время войны, после 1941 года. «Еще молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих», и далее перечисляются имена. Само это прошение взято из чина вечерни. И включение его в богослужение дает возможность здесь поименно помянуть тех, о ком мы желаем молиться. Прежде (до войны) такое поименное поминовение живых, болящих, страждущих совершалось священником только во время проскомидии, тайно, в алтаре. Во время войны было принято мудрое решение: поминать всех живых на этой ектении: поминать всех по именам, вслух, на середине храма.

Можно сказать, что это вставка совсем новая. Более того, она не только совсем новая, но она не отражена пока еще ни в одном служебнике. И поскольку это так, то, наверное, можно и не произносить этого прошения, можно исключить его из богослужения, многие на этом настаивают. Но мне эта новая вставка очень дорога. Потому что поминовение во время проскомидии совершается шепотом, в алтаре, и в храме еще не так много в этот момент народу собралось… А вот это поминовение всех живых, всех болящих, страждущих, всех тех, о ком надо молиться, совершается всем храмом вместе. Это действительно наше соборное моление о всех: о тех, кто приходит в храм, и о тех, кто не приходит в храм, о тех, кому Господь открыл сердце навстречу Себе, и о тех, кому Он пока еще не открыл навстречу Себе сердце. Это удивительное, конечно, важное и необходимое сегодня место в Божественной литургии. И ради этого места, для этого общего моления мы все перед началом службы, приходя в храм, а иногда дома, заранее, пишем записочки, в которых перечисляем имена наших родных и близких, тех людей, которые нам дороги, и тех людей, с которыми нам трудно и о которых мы тоже хотим молиться, поручая молитву обо всех всей общине. Вся община в этот момент, все, кто собрались в храме, вместе с духовенством молятся о людях, «зде ныне нами поминаемых».

Я переживаю всегда особенно остро момент общего поминовения всех, о ком написаны записки, всех, чьи имена перечислены в этих листочках, когда мы совершаем Божественную литургию в детской больнице. Потому что я вижу, как пишутся детьми эти записки, сколько сердца вкладывают они в каждый листочек бумаги; как старательно они выводят эти каракули с именами; как много для них значат имена их родителей, их бабушек и дедушек, их друзей: тех, кто вместе с ними лежит в одном отделении, тех, кому предстоит операция и кто только что попал в реанимацию после операционного стола, – я вижу, как важно для них помянуть каждого и каждую. Поэтому мне очень трудно отказаться от этого места в Божественной литургии, хотя, может быть, с точки зрения сохранения стройности чина это было бы и правильно.

Последнее прошение в этой ектении – «о плодоносящих и добродеющих во святем и всечестнем храме сем, труждающихся, поющих и предстоящих людех» – о тех, кто приносит здесь, в этом храме плоды трудов своих и творит добро, о тех, кто здесь молится, поет и стоит, предстоя престолу Божьему в совершении таинства Евхаристии.

Затем священник произносит возглас: «Яко Милостив и Человеколюбец Бог еси». И в большинстве случаев после возгласа читается молитва о болящих: «Владыко Вседержителю, Святый Царю, наказывающий и не умерщвляющий, утверждающий ниспадающих и возводящий низверженных» и далее. Вот в этой молитве у нас есть возможность особо помянуть болящих, особо помянуть тех, кому так нужна наша молитва. И повторяю, когда мы молимся все вместе, как бы взявшись за руки, тогда мы так остро чувствуем, что мы действительно все вместе, что Церковь – это когда мы вместе со Христом и друг с другом. Поэтому, наверное, действительно много может такая молитва.

В будни после молитвы о живых и болящих следует молитва об усопших. Последняя ектения посвящена воспоминанию о тех, кто почил: «Еще молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих», – и опять-таки далее перечисляются имена. В Служебнике указано, что говорить эту ектению не обязательно, что ее нужно говорить только «аще же будет о усопших приношение», то есть если кто-то специально попросит молиться об упокоении своих усопших. Но, как правило, сейчас не только в будние дни, но и даже в воскресные дни, когда, с точки зрения устава, эта молитва не положена, мы совершаем моление об усопших. И мне кажется, что невозможно от этой молитвы отказываться, потому что она нам перед самым совершением великого таинства Евхаристии напоминает, что усопшие – такие же члены Церкви, как и мы, что без них Церковь – это не Церковь. Если мы считаем, что их здесь нет, то мы не христиане, тогда и наша молитва ничего не стоит, если мы забываем о них. Поэтому я думаю, что правы все-таки те (а это большинство современного духовенства), кто сохраняет ектению об усопших и в воскресные, и даже в праздничные дни, а не только на буднях, как того требует устав. Потому что невозможно без молитвы об усопших совершать таинство Евхаристии. Мы же во время проскомидии поминаем усопших и вынимаем частицу из просфоры об упокоении во вся дни, включая и день Святой Пасхи, включая и пасхальную седмицу, и все двунадесятые праздники. Даже когда вслух эту ектению (об усопших) не говоришь, всё равно поминаешь всех усопших поименно во время проскомидии. Так вот, поскольку проскомидия в условиях сегодняшнего богослужебного чина совершается не вслух, а в алтаре, тайно, без участия всех молящихся, мне представляется очень важным все-таки довершить проскомидию, совершить ее до конца всем вместе, коль скоро чин дает нам эту возможность: вот здесь, после Евангелия, сначала поминая живых в ектении «Рцем вси», а потом поминая усопших в ектении «Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей».

Сказана ектения об усопших. Священник прочитал молитву «Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упраздни-вый» – и еще раз поименно помянул тех усопших, о которых мы молимся сегодня, тех усопших, «о которых есть приношение» (чьи имена написаны в записках). После этого произносится последняя (в течение литургии оглашенных) ектения – об оглашенных. Кто такие оглашенные? Оглашенные – это те, кто готовятся к таинству Крещения, те, кто еще не крещены, но уже оглашены, уже подготовлены к таинству Крещения, уже ждут того, что Дух Святый сойдет на них в таинстве. Вот их мы поминаем во время этой последней ектении, сначала призывая их вместе с нами к молитве словами «Помолитеся, оглашеннии, Господеви».

Мне кажется, что это не совсем по-христиански – молиться только за православных христиан.

В начале Божественной литургии мы как раз молимся обо всех, когда восклицаем: «О мире всего мира, благостоянии святых Божиих Церквей и о соединении всех Господу помолимся». Мы молимся обо всех, когда молимся «о граде сем и всяком граде и стране». Мы молимся обо всех, когда мы молимся «о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных и о спасении их». Мы с вами, когда произносим это прошение, не думаем о том, кто эти плавающие и путешествующие и кто эти недугующие, то есть больные, страждущие и пленники: верующие и христиане или не христиане. Когда мы говорим: «О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды», – вы думаете, что в это «нам» мы вкладываем «нам, верующим» – «Господи, помоги нам и не помогай им?» Нет, ведь мы с вами такого не говорим. Имплицитно, в скрытой форме мы молимся «о всех и за вся». А во время возношения Святых Даров священник прямо восклицает: «О всех и за вся!» Я еще буду говорить об этих словах. Как Христос умер за всех, об этом прямо говорит апостол Павел в Послании к Коринфянам (см. 2 Кор 5: 15). Он умер за всех. Господь не думал, за кого умирает: только за праведников, или только за христиан, или только за православных. Нет, Господь умер на Кресте за всех и воскрес для оправдания всех и каждого. Так вот, и мы, совершая Божественную литургию, тоже молимся «о всех и за вся», не делая разницы между людьми, как и Господь всех соединяет Своей любовью, всех объединяет в одно единое целое.

Как можно объединять в молитве всех: и бандитов, и убийц?

Но ведь Господь умер за всех: и за злых, и за нехороших, и за бандитов. Я всегда в таких случаях напоминаю старую народную песню, о том как «жили двенадцать разбойников, жил Кудеяр-атаман»; об этом страшном разбойнике рассказывал в Соловках «инок седой Питирим». Песня эта очень долгая, и после каждого куплета нам, ее слушателям, напоминается, что об этом всём рассказывал нам «инок святой Питирим». А в конце изумленный слушатель узнаёт, что инок Питирим, который рассказывал эту «древнюю быль», – это не кто иной как сам Кудеяр-атаман, который сумел преодолеть свою греховность, сумел победить свою злобу и распущенность и стал к концу жизни честным, добрым и даже святым человеком. Вот, наверное, почему надо именно о всех молиться. Общая молитва может очень много, и она как раз злых людей, испорченных, искалеченных жизнью вытаскивает. Она дает всем нам крылья. И мы с вами не можем делить людей на тех, за кого надо молиться и за кого не надо молиться. Если мы будем молиться за всех, тогда Господь и всем поможет, и нам с вами тоже поможет.

Мне кажется, что через всю литургию красной нитью проходит мысль о том, что нам надо быть в мире.

Слова «миром Господу помолимся» мы иногда понимаем как «все вместе». Но здесь не «мир» в смысле «космос», не «мир» в смысле «все вместе», а именно εν ειρήνη – в мире, εν ειρήνη – соединенные друг с другом миром, который нам дает Христос. Не в состоянии озлобления, не в состоянии обособления, отделения друг от друга, а именно в мире друг с другом – в том мире, какой Христос дает и оставляет нам.

Присутствует ли в Православной Церкви полнота истины?

Полнота истины всегда присутствует в Церкви Христовой, но только мы с вами не всегда эту полноту постигаем в силу того, что мы и ограниченны, и озлоблены, и закрыты. Полнота присутствует, коль скоро в нашей Церкви присутствует Христос. Но мы с вами эту полноту далеко не всегда постигаем в силу нашей ограниченности, озлобленности, в силу того, что очень часто мы не в мире совершаем литургию и живем не в мире друг с другом, а в состоянии обособления и противления друг другу. Мы не злу, а друг другу противимся, и вот в этом наша страшная беда. Если же мы живем в мире, то тогда нам, в меру нашего разумения, открывается эта полнота.

Вы говорите, что нужно подражать живым людям. А что, святым людям нельзя подражать?

Прежде всего, конечно, мы должны подражать людям, которых мы знаем. Потому что подражать людям, которых мы знаем, легче. А те люди, которых мы знаем, те, от кого мы получили веру, – они в своей жизни подражали людям более ранних поколений. И вот так эта наша вера передается из поколения в поколение. Иногда мы слишком мало знаем о святом – в силу нашей необразованности или в силу скупости источников, – чтобы пытаться его жизнь сделать образцом для нашей собственной жизни. Но у нас есть наши святые современники или почти современники, которые нам помогают понять, что это такое – путь ко Христу. Поэтому я постоянно призываю изучать жизнеописания современных нам святых XIX и XX веков. Потому что о них известно гораздо больше, и они прожили свою святую жизнь в условиях значительно более близких к сегодняшним, чем те, кто жили в первые века христианства, в первые века истории Церкви, когда условия были другие. Пример наших святых современников, людей XIX и XX веков очень многое дает нам для того, чтобы быть христианином сегодня.

Литургия оглашенных

По вечерам мы с вами рассуждаем о Божественной литургии, и в прошлый раз тема наша была посвящена ектении «Рцем вси» после чтения Евангелия и ектении об усопших с молитвой «Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый». После того как завершается эта молитва, дьякон произносит слова: «Помолитесь, оглашенные, Господеви. Верные, об оглашенных помолимся, да Господь помилует их».

Оглашенными или катэхуменами в древней Церкви в первые века христианства назывались те, кто готовился к таинству Крещения, но еще не был крещен. И вот эти люди, будущие члены Церкви, будущие христиане, которые уже уверовали во Христа, но еще не приняли Крещения, еще только готовились к вхождению в Церковь, участвовали в литургии оглашенных или литургии Слова, они слушали чтение апостольского послания и Евангелия, а затем проповедь, сказанную после Евангелия. После Евангелия они участвовали в молитве Церкви о всех ее членах, а потом говорилась особая молитва о них, об оглашенных, после которой они уходили из храма. И вот по поводу ектении об оглашенных в современной литургической практике есть разные точки зрения.

Так, например, опытный литургист и очень большой христианский ученый отец Киприан (Керн) считал, что ектению об оглашенных нужно исключать из современного чинопоследования. И действительно, часто так делают греки, когда сразу после сугубой ектении говорится возглас «Яко да под державою Твоею» и совершается Великий вход. Ектения об оглашенных не говорится по той причине, что теперь оглашенных нет. И отец Киприан был тоже сторонником этой точки зрения. И очень многие литургисты XX века сходились на том, что ектения об оглашенных – это рудимент древнего чина, который, наверное, теперь потерял свой смысл.

Но другого мнения придерживался отец Александр Шмеман. Он подчеркивал, что ни в коем случае нельзя идти на поводу у конкретных требований сегодняшнего дня. Изменяя чин богослужения, надо прежде всего думать не о требованиях сегодняшнего дня, а о том, почему то место богослужения, которое мы хотим сегодня изменить, попало в литургический чин. Какой его смысл? Какова главная его духовная нагрузка?

И если вглядеться в ектению об оглашенных, то духовная нагрузка у нее очень значительна. Потому что эта ектения есть завершающая часть всей литургии оглашенных. Не случайно же литургия делится на литургию оглашенных и литургию верных. Литургия оглашенных кончается именно этой ектенией, поэтому с ней расставаться нельзя. Нельзя расставаться с ней и по другой причине: потому, что прошения, которые произносятся в этой ектении, представляют собой литургическое выражение самого основного призвания Церкви – Церкви как миссии. Что говорит Христос Спаситель, после Воскресения Своего являясь ученикам? «Идите в мир, проповедуйте Евангелие всему творению» (ср. Мк 16: 15). Так вот, идите и проповедуйте, «идите и научите все народы» (ср. Мф 28:19). Значит, проповедь Евангелия тому, кто о нем еще пока не знает, – это то главное задание, которое мы, христиане, получаем от Спасителя после Его Воскресения. Церковь не может прекратить миссию. Церковь не может перестать проповедовать. Проповедь – это главное, к чему Церковь призывает Христос. Значит, ектения, в которой мы молимся как раз о тех, кто еще пока не стали христианами, абсолютно необходима, особенно сегодня.

Надо сказать, что прошло лет двадцать с тех пор, как отец Александр Шмеман написал свою книгу о Евхаристии, и ситуация изменилась – оказалось, что в Церкви вновь появились оглашенные. Как в сегодняшней Церкви у нас в России, где взрослые люди, которые еще десять лет назад не думали, что будут христианами, учатся основам веры и принимают таинство Крещения, становятся христианами. Поэтому о всех тех, кто еще пока не стали христианами, кто еще даже, может быть, не поверил пока, мы молимся, чтобы Господь огласил их словом истины, открыл им Евангелие правды. Смотрите, какие в этой ектении содержатся прошения: «Верные, об оглашенных помолимся, да Господь помилует их, огласит их словом истины». То Евангелие, которое ими еще не открыто, мы молимся, чтобы Господь им открыл и соединил их в Святой Своей Соборной и Апостольской Церкви. И далее: «Спаси, помилуй, заступи и сохрани их, Боже, Твоею благодатью». Вот удивительная и уникальная возможность молитвы во время литургии обо всех пока еще не крещенных и даже не поверивших в Бога людях.

Значит, когда мы говорим, что нельзя молиться о некрещеных, мы совершаем грубейшую ошибку, с точки зрения чинопоследования литургии. Вот она, молитва о тех, кто еще пока не крещен, более того – молитва о тех, кто пока еще не оглашен словом истины и кому еще пока Евангелие правды не открыто. Значит, конечно, в литургии сейчас необходимо сохранить эту ектению и всегда ее говорить. Как восклицает в своей книге «Евхаристия» отец Александр [Шмеман]: «Не стоит ли слово “миссия” в центре духовного призвания? И не грешит ли против этого основного своего призвания та Церковь, та церковная община, которая замкнулась в себе и в своей внутренней жизни и считает себя призванной только обслуживать духовные нужды своих членов и, таким образом, фактически отрицает миссию как основное служение и назначение Церкви в мире сем»?

Да, действительно, в сталинские времена, когда Сталин, так сказать, «разрешил» Церковь во время войны, он разрешил Церковь для обслуживания религиозных нужд верующих, для представительства за рубежом, чтобы показывать за границей, что у нас-де Церковь не преследуется. Но вот проповедь в храме была запрещена самым строжайшим образом, чтобы никто из тех, кто еще пока Бога для себя не открыл, вдруг не открыл бы для себя Бога. Значит, эта Церковь была восстановлена только затем, чтобы она через двадцать или тридцать лет умерла, – Церковь без проповеди, Церковь без оглашенных. А Церковь без оглашенных – это не Церковь. Церковь, которая не открывает свои двери для всех, – это не Церковь.

И тут я не могу не вспомнить слова покойного Патриарха Пимена, который по поводу ектении об оглашенных сказал: «Как же ее убирать, если сейчас весь мир оглашенный», если сейчас люди, которые живут в мире, для себя пока еще Евангелие не открыли, но, безусловно, настанет час, когда будет ими открыто Евангелие? И мне так представляется, что сегодняшняя ектения об оглашенных – это наша возможность молиться и о тех, кто стали христианами формально: крестился – и думает, что он христианин, но он еще не открыл для себя Евангелие. Он живет в Церкви не потому, что не может без Евангелия, а по каким-то другим причинам: потому, что он считает, что Церковь – его, русская, или национальная (как мы теперь часто говорим – что это наша национальная гордость). Тут нация ни при чем. Православная Церковь – она вселенская. Мы в нее входим не потому, что мы русские, а [потому, что] мы ее составляем как Тело Христово, потому, что мы веруем во Христа, любим Христа, не можем жить без Него. И потому, что мы не можем жить без Его Евангелия, потому, что Его Евангелие – Евангелие правды – нам открыто. Так вот, наверное, о тех, кому Евангелие еще пока не открыто, тоже необходимо молиться, когда мы вслушиваемся в слова этой ектении.

Первоначально, в древней Церкви, после того как произносилась ектения об оглашенных, епископ благословлял каждого оглашенного перед тем, как он покидал храм. Теперь технически уже невозможно совершить это последование, но, наверное, будет неплохо, если мы будем об этом помнить: что в этот момент оглашенные получают благословение Божие через руку епископа, то есть от лица всей Церкви. И затем, после того как священник произносит возглас: «Да и тии с нами славят пречестное и великолепое имя Твое…», – оглашенные в древности покидали храм, а дьякон продолжал службу словами: «Елицы оглашеннии, изыдите; оглашении изыдите… Да никто от оглашенных; елицы верни, паки и паки миром Господу помолимся».

«Оглашенные, изыдите» – «уходите, оглашенные» – эти слова, наверное, каждого из нас заставляют задуматься о том, почему достойны мы остаться здесь, в храме, если не достойны они. Чем мы лучше? Мы, с нашими грехами (а каждый уж как-нибудь знает про себя самого, как он грешен), чем же мы лучше? И, наверное, в этом возгласе содержится призыв к смирению, еще один призыв к покаянию перед самым началом таинства. Пойми, кто ты такой. А ведь тебя любит Бог. А ведь Бог призывает тебя, несмотря на твои грехи. Так не лучше ли отказаться от них? Не лучше ли оставить их? Ведь дана тебе такая удивительная возможность – быть со Христом. Вот, наверное, что чувствует каждый христианин за гранью этих слов: «Оглашеннии, изыдите».

Поэтому, наверное, в данном случае надо прислушаться к мнению отца Александра Шмемана, который понял суть этой молитвы, само ее назначение в глубине, а не наружную ее форму. Потому что, действительно, в настоящее время такого чина, в общем, практически не существует. Мы не делим людей на оглашенных и верных, тем более что в большинстве случаев тот чин оглашения, который есть в каждом требнике, совершается священником в самый день крещения будущих христиан. Теперь в большинстве случаев нет особого периода в жизни людей, когда они являются оглашенными в узком смысле этого слова. А в широком смысле слова, действительно, оглашен весь мир, включая не только еще не крещенных, но и многих крещеных людей. Потому что среди нас так много людей крещеных, но не просвещенных, людей крещеных, но пока еще не знающих, что такое Евангелие правды и что это за Слово истины, которое открывает нам Господь через Свою Церковь.

«Елицы оглашеннии, изыдите. Да никто от оглашенных, только верные, миром Господу помолимся». Это значит, что не священник для мирян совершает Евхаристию или не священник в присутствии мирян совершает таинство Евхаристии, а все вместе те, кто остаются в храме, совершают соборне это великое таинство. Мне кажется, на это нужно обратить особое внимание, потому что именно здесь церковный чин называет христиан древним словом «верные». В других местах богослужения оно теперь не употребляется. «Верные» в смысле «призванные к служению Христу», «призванные к активному пребыванию в Церкви, в Теле Христовом», как сказал не так давно один епископ, «отличающиеся между собой не по посвящению, а по служению». Разные люди в Церкви выполняют разные служения, но все мы имеем одно посвящение: все мы призваны Богом, все мы «верные», все мы христиане, составляющие только вместе Тело Христово.

Так начинается литургия верных. А оглашенные в это время в древности покидали храм. Сейчас, я думаю, нет нужды оглашенным в это время покидать храм. Надо, наверное, оставаться на богослужении до конца. Потому что ничего тайного во время богослужения не совершается, и мы разными путями врастаем, входим в Церковь. Сейчас часто бывает так, что человек ходит в храм, участвует в богослужениях, молится, даже еще не зная пока, что молится: ему кажется, что он – так, приходит постоять, послушать пение. Но наступает час встречи с Господом. И неизвестно, когда наступит этот час: во время литургии оглашенных или во время литургии верных. Поэтому здесь, наверное, будет разумно всем оставаться до конца богослужения, если есть такая возможность.

Почему? Да потому что иногда такой возможности действительно нет. Дети, когда приходят в храм на богослужение, не выдерживают всей службы от начала до конца. И не потому, что они такие слабые, а прежде всего по той причине, что они гораздо острее, чем мы, воспринимают всё, что с ними происходит. И в силу этой остроты своего восприятия они быстрее утомляются. И поэтому детей, если они действительно еще оглашенные, еще пока не крещенные, наверное, надо приводить в храм перед Евангелием, чтобы они послушали чтение Евангелия, чтобы они приняли участие в общей молитве, и после этого уводить их домой. Иначе они слишком устанут, переутомятся, и у них будут связаны с церковью какие-то досадные переживания: не радость будет вспоминаться им, когда мама, бабушка или папа скажут: «Пойдем в храм», – а, наоборот, будет появляться досада. Часто спрашивают, почему дети не хотят ходить в церковь. Да безусловно, по одной причине: потому что мы детей наших переутомляем храмом. Повторяю, дети очень часто устают по той причине, что очень остро воспринимают всё, с ними происходящее. И чтобы не уставать в следующий раз, они инстинктивно защищаются. Поэтому призыв «Елицы оглашеннии, изыдите» в сегодняшней практике во многом относится к тем детям, которые либо еще не крещены, либо не готовились причащаться и не будут участвовать в таинстве Евхаристии. Они послушали Евангелие, они услышали проповедь, участвовали в общей молитве – и можно идти домой.

Хочется мне напомнить вам и то, что в древности слова об оглашенных были не только в византийском чине, но и в арабских чинопоследованиях, и в латинской мессе. Есть у блаженного Августина цитата из литургии его времен, где говорится: «Затем наступает отпуст для катехуменов – и останутся одни верные». Меня поражает то, что Августин употребляет те же самые слова, которые в нашей сегодняшней византийской литургии стоят в этом самом месте: «Да никто от оглашенных, елицы вернии. Паки и паки миром Господу помолимся».

Люди получают благодать через руку священника. А если этот священник недостойный человек?

Конечно, и через ржавую трубу в водопроводе может течь чистая вода. Но все-таки лучше, когда труба эта не ржавая, не грязная. Разумеется, Господь может каким-то Своим способом ниспослать всю полноту Своей благодати человеку и без священника. Но священники в Церкви заменяли епископов, потому что сам по себе священник не может совершить ни одного таинства. Каждый священник совершает таинство именно как викарий своего епископа. Так вот, священник является предстоятелем во время совершения литургии. Священник возглавляет совершение этого таинства, которое мы все, его участники, совершаем соборно. Вот какова задача священника. Но священник ни в коем случае не является посредником. Это абсолютно неправильная точка зрения на священника как на посредника между Богом и людьми. Это не так. Священник в Новом Завете не случайно носит имя пресвитера, старшего. Священник является старшим в евхаристическом собрании, возглавляет его, ведет его, но не больше. Господь ведь не нуждается в посредниках для того, чтобы общаться с людьми. Запомните это раз и навсегда: Христос в посредниках не нуждается, Он входит в сердце каждого непосредственно.

У меня сноха некрещеная. Никак не могу ее уговорить покреститься. Она говорит, что делает добрые дела лучше, чем крещеные.

Наверное, она по-своему права. Если человек не почувствовал, что в его жизни присутствует Господь, если человек не почувствовал Христа, то лучше бывает, когда он не крестится. Потому что иначе крещение будет формальностью. А страшнее не придумаешь кощунства, если взрослый человек крестится не потому, что он поверил во Христа, а по каким-то другим причинам. Сейчас так бывает и в древности так бывало. Но, конечно, она не совсем права в отношении добрых дел. Мы все должны стараться делать доброе и не смотреть на других. Надо поменьше смотреть на других, кто что делает, кто чего не делает: как получается у людей, так и делают. Надо начинать с себя: делать добрые дела и не считать несделанные другими добрые дела.

А за нее можно молиться?

Ну, конечно!.. Как же нельзя молиться, когда смысл сегодняшней передачи прежде всего и заключается в том, что нам дана такая замечательная возможность молиться за некрещеных людей, как ектения об оглашенных? Это удивительная, замечательная, потрясающая возможность молиться обо всём человеческом роде. Если сейчас открыть Служебник и найти молитву об оглашенных, то мы с вами увидим, что в этой молитве священник просит Господа обо всём человеческом роде. Не только о христианах и не только об оглашенных в узком смысле слова (о тех, кто уже сознательно готовится ко крещению), но обо всём человеческом роде. О тех, кто, может, не знает и имя Христово, и слова Евангелия никогда не слышал, – об этих людях тоже молится Церковь и каждый священник от лица всей Церкви в тот момент, когда дьякон говорит ектению об оглашенных.

Можно ли молиться своими словами? Я уже в преклонном возрасте и не запоминаю тексты молитв.

Слава Богу! В молитве главное не произнесение тех или иных слов, а наше сердце. Молитва – это не заклинание. Это у язычников, которые бормочут свои заклинания, значимо каждое слово, которое будет или не будет произнесено. У них есть вера в магию слов. А для христиан слово в молитве не значимо. Слово только обозначает то, о чем мы молимся. А лучшая молитва – она вообще без слов: это молитва сердца, или умная молитва. В той молитве, которую творит странник из книги «Откровенные рассказы странника», вообще нет никаких слов. В молитве главное не слово, а распахнутость нашего сердца навстречу Богу. Очень часто бывает так, что человек от слова до слова всё прочитает по молитвеннику, и это не будет молитвой.

Потому что в этом не будет сердца, это будет только выполнение какого-то задания.

Вот вы сказали, что священник не является посредником между человеком и Богом. А как же на исповеди?

Священник на исповеди не прощает грехи, священник на исповеди не разрешает от грехов. Священник на исповеди является свидетелем перед Богом о грешнике, который приносит Ему свою исповедь в присутствии священника. Священник выступает в этот момент как «ухо Божье», как свидетель на суде, но не больше. Сам Господь по молитве священника, который свидетельствует об исповеди пришедшего на покаяние христианина, прощает кающегося и соединяет его со Святою Своею Церковью. Я не знаю, откуда взялось такое неправильное представление о священстве. Это сибирские шаманы, жрецы языческих богов у египтян, у вавилонян, у греков, – вот они были посредниками между богами и людьми. В христианстве такого никогда не было.

Может ли священник исповедовать членов своей семьи?

Здесь бывает иной раз для священника искусительная ситуация. Например, когда его ребенок – сын или дочка – приходит на исповедь и говорит что-то такое, что ему как отцу не очень хотелось бы слышать и что нужно бы было обсудить с матушкой. И вот тут благодать Божия должна действовать. Здесь уже священник должен сдержаться, не превратиться просто в человека, не прийти в ярость на своего ребенка. Здесь надо смотреть на «своего» как на такого же, как все. Это большая школа для христиан. Все беды наши начинаются с того, что мы разделяем мир на своих и чужих. Чужому это простительно, а своему непростительно. Нет. Если это простительно чужому, значит, это простительно и своему, или наоборот. Почему нам Господь в Евангелии говорит, что надо возненавидеть наших ближних? Речь же идет не о буквальной ненависти к родным. Речь идет о совсем другом – о том, что мы должны возненавидеть вот эти отношения: когда делим мир на своих и чужих. Против этого восстает Господь в Евангелии и говорит: «Ты должен ко всем относиться как к братьям и сестрам». Самое главное для христианина – увидеть в членах своей семьи таких же братьев и сестер, как все остальные люди. И тогда те проблемы, которые мы называем обычно проблемами отцов и детей, сами собой решатся, и очень быстро. Проблемы отцов и детей в христианстве нет именно потому, что Господь дает нам мудрость и силы увидеть в наших детях (и в наших родителях тоже) не другое поколение в пределах одной семьи, а братьев и сестер.

Как правильно обращаться к священникам?

Я, честно говоря, несколько смущаюсь от такого обращения: «отец Георгий». Я думаю, гораздо лучше обращение «батюшка». Потому что священник – πρεσβυτέρας, старший: старший по возрасту, старший по опыту, старший в общине. И как в Церкви есть братья и сестры, так есть и батюшки, матушки и детишки. Поэтому, когда к священнику обращаются «батюшка», это очень хороший знак того, что мы в Церкви составляем одну семью. А когда мы обращаемся к монахиням «мать Мария», «мать Магдалина», то это тоже замечательно. Потому что мы, называя старую монахиню «матушкой», подчеркиваем (и для себя, и для других), что у нее больше опыт жизни во Христе, что она может быть для нас опорой в нашей христианской жизни. И то же самое мы подчеркиваем, когда говорим священнику «батюшка», имея в виду, что он старше нас если не по возрасту, то по опыту. Но когда мы говорим «отец», то – меня это чуть-чуть пугает. Потому что в Евангелии от Матфея, в 23-й главе, Господь говорит прямо: «У вас только один отец – Бог» (ср. Мф 23: 9). Быть может, именно с обращения «отец» начинается какое-то обожествление священника, что нередко бывает в Церкви. Увы, двадцать веков уже в Церкви живем, а такое явление по-прежнему бывает.

Как научиться видеть свои грехи? На исповеди постоянно повторяешь одни и те же грехи…

Здесь очень важно понять, что духовная жизнь – это всегда рост, это всегда путь наверх по лестнице. И поэтому во многом нас тормозит то, что мы по-прежнему видим, поднимаясь вперед, грехи своего прошлого. Как говорит нам Спаситель? «Если глаз соблазняет тебя, вырви его и отбрось от себя» (ср. Мф 5: 29). Разумеется, речь идет не о том, чтобы вырвать у себя глазное яблоко. Спаситель зовет нас этими словами отбросить те соблазны, которые продолжают жить в нашем сердце. Если отбрасываешь эти соблазны, перешагиваешь через свои грехи и идешь дальше, отрекаешься от них и стараешься сделать что-то такое, чтобы исправить то зло, которое в прошлом своими грехами причинил людям, то тогда это движение вперед.

А если просто перечисляешь грехи, то это топтание на месте. Для того чтобы исповедь была лучше, надо не просто вспоминать и перечислять грехи, но надо разделываться с ними, расправляться с ними. Надо всё время расти, и прежде всего, конечно, устранять из жизни последствия наших грехов, которые мешают жить или мне самому, или, прежде всего, людям, которые меня окружают. Вот эта борьба с последствиями наших грехов – первое и обязательное условие для покаяния. Если мы просто перечисляем их, но не пытаемся выкорчевать, как пень, последствия нашего греха в этом мире, тогда грош цена нашему покаянию.

С тех пор как я пришла в Церковь, мне жаль неверующих людей, которые так себя обедняют…

Потому мы сегодня с вами и размышляем над словами ектении об оглашенных, что о тех людях, которые еще пока не встретили Христа на жизненном пути, о тех людях, которые еще пока не открыли для себя Евангелие, так важно молиться. И очень важно, чтобы эти люди почувствовали, что мы к ним с презрением не относимся, что мы их не отталкиваем, что мы их любим, и, прежде всего, их любит и ждет Христос. Господь не только надеется на то, что они придут в Церковь, но Он уверен в этом. Только не всегда это происходит быстро. Иногда для этого требуются десятилетия.

Литургия верных

В дни Рождества Христова – либо 24 декабря, в Сочельник, либо 25 декабря, в самый день Рождества (естественно, по нашему календарю это будет 6 или 7 января) непременно служится литургия святителя Василия Великого. И служится она, наверное, по той причине, что в евхаристическом каноне этой литургии мы благодарим Бога за то, что Он, видя наше падение, «не отвратился от создания Своего до конца… и не забыл дела рук Своих, но посетил нас многообразно ради милосердия милости Своей. Пророков послал и сотворил чудеса Своими святыми, в каждом роде благоугодившими Ему; что Он обращался к нам устами пророков, а когда пришла полнота времен, говорил с нами Самим Сыном Своим, Имже и веки сотворил еси». Сыном, Который, будучи «сиянием славы Твоей и образом ипостаси Твоей», – обращаемся мы к Создателю, – не считал Своей заслугой, что Он равен Тебе, Богу и Отцу, но, «быв Предвечным Богом, явился на земле и с человеками вместе жил.

И, от Девы Святой воплотившись, истощил Себя, принял образ раба, сообразен был телу смирения нашего, чтобы нас сотворить сообразными образу славы Своей. Поскольку грех человеком вошел в мир и грехом смерть, благоволил Единородный Сын Твой, сущий в недрах Тебя, Бога и Отца, быв от жены, Святой Богородицы и Приснодевы Марии, быв под законом, осудить грех во плоти Своей, да во Адаме умирающе оживотворятся [люди] в Самом Христе Твоем»[22].

Вероятно, именно из-за этой молитвы, в которой мы особо вспоминаем о тайне Христова Рождества, непременно совершается в один день из Рождества – либо накануне праздника, в Сочельник, либо в самый день праздника – литургия святителя Василия Великого. Напоминая вам слова из евхаристической молитвы литургии Василия Великого, слова, навеянные от начала до конца Священным Писанием, я думаю, многие вспомнили, что слова «егда же прииде исполнение времен» взяты из 4-й главы Послания апостола Павла к Галатам, которое читается на литургии рождественской ночью: «Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего Единородного, Который родился от Жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных…» (стихи 4–5).

Напоминая вам эти слова из рождественского богослужения, я поздравляю всех с праздником Рождества Христова[23] и желаю вам, родные мои, почувствовать Христово Рождество именно не как фольклорный праздник, не как национальный праздник, а как событие, свершившееся для каждого и каждой из нас нашего ради спасения, как день всемирного торжества и день духовного торжества каждого и каждой из нас. Христос пришел в этот мир, чтобы спасти грешников, говорит апостол Павел, «от них же первый есмь аз». Этими словами, которые мы повторяем перед Святой Чашей, мы не говорим, как иногда кажется, о том, что «я первый, самый большой из грешников». Эти слова значат совсем другое: что Господь пришел спасти грешников, и прежде всего меня. Человек спасает сначала одного, потом другого, потом третьего, четвертого и так далее. Человек не может спасти всех сразу во время кораблекрушения, например, или во время пожара. А Бог спасает каждого – первым. Христос пришел в мир для того, чтобы каждого и каждую из нас спасти первыми. Вот это давайте запомним. Поздравляя всех с праздником, я именно о том прошу вас, дорогие мои, чтобы вы почувствовали этот праздник как личное, глубоко личное событие, изменяющее нашу жизнь, открывающее для нас новые горизонты и новые возможности, дающее нам новые силы, для того чтобы преодолевать все трудности, которые, естественно, у каждого из нас возникают на жизненном пути.

Мы с вами в прошлый раз, говоря о Божественной литургии, как всегда вечерами, остановились на словах диакона: «Елицы оглашеннии, изыдите. Оглашеннии, изыдите. Да никто от оглашенных, елицы вернии. Паки и паки миром Господу помолимся». Этими словами – «Паки и паки миром Господу помолимся» начинается литургия верных, вторая часть Божественной литургии, совершаемая прилюдно. И пока дьякон говорит ектению: «Снова и снова миром Господу помолимся. Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Своею благодатью», – священник читает молитву верных, молитву, которую он как предстоятель евхаристического собрания возносит от имени каждого, кто участвует в совершении таинства. «…Приими, Боже, моление наше, – говорит священник, – сотвори ны достойны быти, еже приносити Тебе моления и мольбы и жертвы безкровныя о всех людех Твоих». И мы говорим в этой молитве, что приносим эту жертву – совершаем Таинство Евхаристии «о наших грехах и о людских неведениях». Так сказано в литургии Иоанна Златоуста, и здесь молитва верных Иоанна Златоуста очень точно повторяет молитву, которая в этом же самом месте стоит в литургии Василия Великого, где мы тоже просим: «Да неосужденно ставши перед святою славою Твоею, принесем Тебе жертву хваления. Дай, Господи, о наших грехах и о людских неведениях приятною быти жертве нашей, и благоприятной пред Тобою».

Немного по-другому звучит эта же самая молитва в литургии святителя Григория Двоеслова, Папы Римского – Литургии Преждеосвященных Даров, которая совершается по средам и пятницам Великого поста и в первые три дня Страстной недели. Эта литургия, в сущности, является вечерней с причащением Святых Таин, когда извлекаются из специальной дарохранительницы преждеосвященные в воскресный день Святые Дары и преподаются молящимся. В этой литургии тоже есть литургия оглашенных с чтением Священного Писания и литургия верных (сокращенная, но содержащая очень важные и значимые для нас молитвы). Так вот, в литургии Григория Двоеслова мы просим Бога очистить наши чувства от страстей, от злобы и ненависти, от негодования, раздражения, и т. д. Мы просим приставить к ним как благого владыку внутренний помысел. Просим очистить глаза, слух, язык. И просим сделать так, чтобы наши руки не делали ничего злого, а делали только то, «что благоугодно Тебе». Это очень важно: мы просим не только очистить наши руки – мы просим сделать их проводниками добра в этом мире. Потому что не в том заключается внутреннее очищение человека, что он не делает зла. Главное – в том, чтобы делать доброе, творить добрые дела, без которых нельзя быть христианином.

Молитва заканчивается возгласом священника: «Яко подобает Тебе всякая слава, честь и поклонение», – тем возгласом, которым всегда заканчивается практически в любом чинопоследовании первая ектения. Это указывает на то, что литургия верных воспринималась древней Церковью, церковной памятью как самостоятельная служба: не как продолжение литургии оглашенных, а как новая, самостоятельная служба. Это очень важно. Потому что нам всё время кажется, что литургия оглашенных – это только приготовление, а вот потом начинается служба. Нет, это не так. Литургия слова и евхаристическая служба – и та и другая части сегодняшнего чинопоследования литургии одинаково важны. Одна без другой служиться не может. Нельзя так сказать, что одна играет служебную роль, а другая является главной. Нет, одна без другой служиться не может. Поэтому очень важно не только причащаться, но и участвовать в литургии слова, вслушиваясь в каждое слово Священного Писания, которое в этот день читается во время богослужения. А то мы иногда говорим: «Я давно не причащался, мне надо прийти на причастие». И оказывается, что мы приходим не [затем, чтобы] участвовать в литургии – сначала в литургии оглашенных, в литургии слова, внимая каждому слову Священного Писания, а потом уже в литургии верных, участвуя в Таинстве Евхаристии, становясь причастниками Тайной Вечери Христовой[24].

За первой молитвой верных следует вторая молитва верных. Одна и другая по-разному, в разных словах изложены в литургии Иоанна Златоуста и в более древней литургии Василия Великого, но и там и здесь обе молитвы имеют один и тот же смысл: в них мы подчеркиваем, что Таинство Евхаристии не священник совершает для мирян, а все мы вместе совершаем, кто собрались в этот день в храме. Итак, во второй молитве верных священник говорит: «…Даруй же, Боже, и молящимся с нами преспеяние жития, и веры, и разума духовнаго. Даждь им, всегда со страхом и любовию служащим Тебе, неповинно и неосужденно причаститися Святых Твоих Таин и Небеснаго Твоего Царствия сподобитися». Итак, нельзя сказать: «Священник служит литургию». Потому что служим литургию мы все вместе: священник и миряне. Священник является только предстоятелем во время совершения этого таинства. А таинство совершает не священник и не собор мирян. Таинство совершает Сам Господь Иисус Христос, единственный совершитель Евхаристии, единственный совершитель Своей Тайной вечери. Итак, давайте запомним, что мы все вместе служим эту службу. Священник является предстоятелем, но совершает таинство Сам Христос.

Как бы вы оценили рассуждения Гоголя о Божественной литургии?

Я думаю, что книга Гоголя – довольно неплохое введение в чинопоследование литургии для человека, который еще не очень хорошо знаком с богослужением. Конечно, Гоголь не был специалистом в области литургики, он не изучал древних чинопоследований. Он написал свою книгу, опираясь только на Служебник – на единственную книгу, по которой совершается Божественная литургия. Но, что очень важно, – он дал в русифицированном варианте все молитвы, которые читает священник во время литургии, включая те молитвы, которые обычно читаются шепотом. Человек, который готовится к литургии, по книге Гоголя может очень хорошо понять всё, что совершается в храме во время службы. Поэтому я считаю, что очень неплохо начать знакомство с Божественной литургией с книги Гоголя. Хотя, конечно, имейте в виду, что это не исследование, это не специальное пособие для изучения литургии. Это личные размышления писателя-христианина над текстом Служебника и над последованием таинства Евхаристии. Если уж говорить о том, по каким книгам лучше всего изучать Божественную литургию, то я бы вам посоветовал три книги. Во-первых, это книга отца Киприана (Керна) «Евхаристия»; во-вторых, это книга о евхаристии отца Александра Шмемана; и наконец это книга отца Александра Меня «Таинство. Слово. Образ». Вот эти три книги прежде всего, конечно, нужно найти и по ним разбирать для себя каждое слово богослужебного чина.

Если я правильно понял, без священника таинство невозможно?

Совершенно верно: без священника таинство невозможно. Но и без прихожан оно тоже невозможно. Весь смысл Евхаристии заключается в том, что не только прихожане без священника не могут совершить Божественной службы, но и священник без прихожан тоже не в силах совершить таинство Евхаристии. Более того, в древней Церкви таинство Евхаристии не совершалось в том случае, если кто-то из общины отсутствовал. Могли служить Евхаристию только в тех случаях, когда вся община собиралась вместе. Более того, в древней Церкви таинство Евхаристии совершал не священник, а только епископ. И в настоящее время, в сегодняшней Церкви, каждый священник совершает любое чинопоследование только от имени своего епископа, потому что это право – совершить таинство – делегировано ему его епископом. Как говорил святитель Киприан Карфагенский, «где епископ, там Церковь», Церкви без епископа не бывает.

В наше время священники пользуются своим статусом священства в корыстных целях: например, когда освящают предприятия нечистых на руку людей…

Вы знаете, бывает даже так, что в рекламных газетах печатается объявление о том, что священник совершает за соответствующую мзду освящение автомобилей на Московской кольцевой дороге или еще где-то или освящение офисов. Но обычно эти объявления дают даже не те священники, которые служат в одном из московских храмов, а откуда-то неизвестно взявшиеся, приехавшие из других епархий, очень часто находящиеся даже под запретом священнослужители. Естественно, что священство возлагает на человека очень большую ответственность, и безответственные поступки священник ни в коем случае совершать не должен. И совершать требы ради материальной выгоды тоже ни в коем случае не дулжно.

Что касается треб, которые совершаются вне храма, то прежде всего эти требы должны быть связаны, конечно, не с освящением офисов, а с посещением больных: с исповедью, которую выслушивает священник у больного человека, если он физически не может прийти в храм, и с причащением Святых Христовых Таин тяжелобольных людей. Более того, я всегда говорю прихожанам: «Родные мои, я всегда, когда нужно, приду к любому больному, как бы далеко он ни жил. Но я стараюсь не освящать квартиры». Потому что можно всегда попросить священника прямо в храме прочитать во время водосвятного молебна молитву об освящении квартиры и самому (или самой) взять святую воду и покропить ею стены своей квартиры.

В каких случаях человек может причаститься себе в осуждение?

Человек тогда причащается «в суд и во осуждение», когда, во-первых, он не думает о том, что подходит к святыне, а причащается механически: все причащаются – и я причащусь. И, во-вторых, тогда человек причащается, безусловно, себе «в суд и во осуждение», когда он считает себя безгрешным, когда он считает себя готовым. Я всегда говорю: «Надо готовиться к каждой литургии, но ни в коем случае нельзя считать себя готовым». Сколько бы я ни готовился, я не готов. Вот когда человек считает: «Я готов, я достоин», – он причащается «в суд и во осуждение».

У меня бывает так, что я собираюсь причаститься – и не решаюсь. Какой-то внутренний толчок при этом ощущаю, что я по грехам своим не могу причащаться.

Ни в коем случае так делать нельзя. Мне кажется, что это очень большая наша с вами ошибка, когда мы видим в себе только плохое, когда мы видим в себе только грех. Да, в нас живет грех. Да, в нас много грязи. Но, несмотря на эту грязь, несмотря на тот грех, который пытается властвовать над нами, Господь дает нам хоть какие-то силы делать что-то доброе. Поэтому надо фиксировать и то, что мы с вами делаем хорошее. Господь зовет нас любить других как самого себя. Если ты не любишь самого себя, ты и других тогда не можешь любить. Поэтому зафиксируйте свое внимание на том, чту вы все-таки хорошего делаете, и через это вы прорветесь к Богу, через это вы прорветесь к участию в литургии, и у вас появятся какие-то силы. Не сдавайтесь! Не христианское дело – сдаваться, не христианское дело – отдавать себя в добровольный плен греху. Нельзя!

Атмосфера храма влияет как-нибудь на литургию?

Конечно, атмосфера, если иметь в виду психологическую атмосферу, удивительным образом влияет на всё, что в храме совершается. И поэтому не случайно правящие архиереи почти во всех епархиях всегда указывают настоятелям, что у свечного ящика люди должны быть хорошо одеты, должны быть доброжелательны, не должны кричать; что в храме всегда должно быть тихо во время богослужения; что вообще церковные люди должны радостно и с любовью принимать новых людей, приходящих в храм.

Очень трудно бывает выдержать службу стоя.

Вот что можно сказать по поводу вашего замечания. В XIX веке святитель Игнатий Брянчанинов, один из самых больших аскетов своего времени, говорил про храм и про богослужение: «Лучше во время молитвы сидеть и думать о Боге, чем стоять и думать о ногах». Поэтому издавна, я бы сказал, издревле, в православных храмах всегда имеется некоторое количество скамеек для тех людей, которые по состоянию здоровья не в силах стоять во время богослужения. И если вы походите по московским храмам, то увидите, что во всех без исключения храмах такие скамейки есть – где больше, где меньше. До революции скамеек было несколько больше. После революции советская власть старалась, чтобы скамеек было меньше именно для того, чтобы людей больных, людей пожилых, людей, которым трудно стоять, отвратить таким образом от храма. А сейчас, когда нет института уполномоченных, когда власти уже не стремятся к тому, чтобы в храме было меньше прихожан, я думаю, что со временем восстановится та ситуация, которая была в дореволюционные времена, когда все болящие и все уставшие люди, у кого проблемы с ногами, могли в какие-то части службы сидеть. Такая ситуация нормальна, она была до революции, она есть у греков, у арабов. Поэтому и у нас появятся скамейки. Их убрали после революции только по одной причине: чтобы меньше люди в церковь ходили.

Литургия. Херувимская

По вечерам мы с вами обычно размышляем над богослужением. И две недели назад мы говорили о тех двух молитвах, которыми начинается литургия верных. Вторая из этих молитв кончается возгласом: «Яко да под державою Твоею всегда храними…» И после того как на этот возглас священника хор отвечает: «Аминь» (а на самом деле, конечно, не хор, а все молящиеся, все, кто участвует в совершении таинства Евхаристии), – храм наполняется пением Херувимской песни. «Иже херувими тайно образующе и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение». Эта песнь напоминает нам о том, что в Книге пророка Исайи, в 6-й главе, пророк рассказывает, как он «видел… Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм. Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лицо свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф! вся земля полна славы Его!» (6: 1–3).

Вот так в песне Херувимской вспоминаем мы это место из Исайи, подчеркивая, что мы сами себя уподобляем сейчас ангелам, уподобляем себя херувимам. Что значит «иже херувими тайно образующе»? Мы, таинственно изображая херувимов, и воспевая Животворящей Троице Трисвятую песнь, оставим ныне всякое житейское попечение. Вот что значит эта песнь. Здесь мы возвращаемся к той теме, которая уже была начата молитвой священника перед Малым входом, когда священник говорит: «Владыко Господи, Боже наш, уставивый на небесех чины и воинства ангел и архангел в служение Твоея славы, сотвори со входом нашим входу святых ангелов быти, сослужащих нам и сославословящих Твою благость». И вот мы сейчас не только служим вместе с ангелами, оставляя всякое житейское попечение, но мы таинственно изображаем херувимов. Мы сами превращаемся в ангелов, забывая обо всём земном, чтобы воспеть славу Богу. В жизни каждого (каждой) из нас необходимы моменты, когда надо забыть обо всём земном, забыть обо всём том, чту нас окружает, только для одного: для того чтобы понять, через полную отдачу себя Богу, реальность того мира, в котором мы живем.

Потому что мы с вами, живя в этом мире изо дня в день, неделями, годами, десятилетиями, начинаем скользить по действительности, воспринимая действительность иной раз как какую-то декорацию, не воспринимая мир так полно, как его необходимо воспринимать. Мы не живем, а как бы скользим по бытию. И вот именно для того, чтобы жить во всей полноте жизни, чтобы почувствовать ее реальность, и предлагает нам Бог иногда забыть обо всём земном, отключиться от всего земного, погрузиться в Бога, погрузиться в Его славу, как ангелы у престола в видении пророка Исайи, – чтобы потом, через час, через полтора, через два вернувшись в этот мир, почувствовать его реальность. Потому что, повторяю, реальность мира можно почувствовать, только если почувствуешь реальность Бога. Пока Бог не явит нам Себя во всей Своей реальности, как некогда народу Божьему в пустыне (о чем рассказывается в библейской книге Исход); пока Бог нам не явит Себя во всей реальности, как в этом видении в 6-й главе Книги пророка Исайи, о котором мы только что вспомнили, мы и мир не будем чувствовать во всей его реальности.

Ведь тем и отличается христианство, что мы живем не в мире выдуманных идей и умственных конструкций, а в мире реальном, в мире, где мы, христиане (если мы действительно христиане), так же остро чувствуем боль другого, как свою собственную. Обычный человек чувствует, когда ему больно, но когда больно другому – человек не всегда чувствует. А христианин боль другого чувствует так же остро, как свою собственную боль. Это главная отличительная черта христиан. И для того чтобы мы с вами научились чувствовать реальность, научились чувствовать боль другого как свою собственную, Господь нас и призывает во время Херувимской песни и дальше, во время евхаристического канона, отдаться Ему полностью. Потому что, только почувствовав Бога во всей полноте, только встретившись с Богом, можно понять и почувствовать мир полно.

Итак, Херувимская песнь предлагает нам забыть обо всём земном, для того чтобы погрузиться в Бога, для того чтобы полностью отдаться совершению того таинства, которое мы называем Евхаристией. Как Моисей, который уводит народ Божий в пустыню, для того чтобы там встретить Бога, Иисус уводит апостолов в горницу, устланную и убранную, для того чтобы там в тишине совершить вместе с ними Тайную Вечерю, забыв обо всём, что происходит снаружи. Только для одного: для того чтобы потом во всей полноте начать чувствовать реальность.

Очень часто людьми, которые приходят в церковь, которые становятся христианами, а иной раз и теми людьми, которые всю жизнь ходят в церковь, именно Херувимская песнь воспринимается как главная, основная и самая значимая в мистическом смысле часть литургии. Наверное, именно в силу ее внешней торжественности. Потому что для Херувимской песни всегда пишется музыка лучшими композиторами, всегда она великолепно оформлена, с точки зрения музыкальной. Кроме того, именно во время Херувимской песни совершается каждение храма, затем – выход священнослужителей из северных врат, прохождение их по солее (особенно торжественное, когда служат несколько священников или епископ, множество дьяконов, иподьяконов). Вот это торжественное шествие воспринимается людьми как нечто самое главное во время литургии.

Но на самом деле это, конечно, не так. Потому что Херувимская песнь, по сути, содержит в себе только призыв к молитвенному сосредоточению: «всякое ныне житейское отложим попечение». Погрузимся в созерцание Бога, Который здесь, Который с нами. В древности смысл Херувимской песни заключался в том, чтобы перенести Святые Дары из храма в алтарь. Приношение – это то, что приносят люди: хлеб для совершения таинства. Это он теперь переносится нами с жертвенника, находящегося в алтаре, через северные врата и солею и затем через Царские врата – на престол.

А в древности из западной части храма переносился этот хлеб на дискосе и вино в чаше из западной части храма – в алтарь, на престол. В древности это было движение всех прихожан и духовенства из мира – в горницу, где совершается Тайная Вечеря. Потому что алтарь всегда напоминает о той самой горнице, где Христос совершает со Своими учениками Тайную Вечерю, той горнице, которая названа в Евангелии «устланной». И поэтому в алтаре всегда стараются положить на пол ковры, чтобы украсить алтарь, как напоминание об устланной горнице Тайной Вечери. И вот с запада на восток, в алтарь, переносят Святые Дары, и мы все мысленно устремляемся туда, в алтарь, вручая себя Богу.

В это время, когда мы все поем Херувимскую песнь, священник обращается с молитвой к Господу нашему Иисусу Христу. Это единственная во всей литургии молитва, обращенная не к Богу Отцу, а именно к Господу Иисусу. Эту молитву, в которой священник просит для себя особых сил, чтобы руки его стали руками Христа, необходимо хотя бы три-четыре раза в жизни каждому прочитать по Служебнику или по книге. Потому что в этой молитве мы говорим о том, что никто из нас не достоин прийти, приблизиться или служить Тебе, Царю славы, потому что «служить Тебе велико и страшно и самим небесным силам. Но однако ради неизреченного и безмерного Твоего человеколюбия Ты непреложно и неизменно стал Человеком…»

В этот момент мы вспоминаем о том, что Иисус Христос, наш Господь, нас ради стал Человеком, мы вспоминаем о человечестве Христовом. Потому что если мы забываем о том, что Иисус принял на Себя всю полноту человечества, если мы не чувствуем Иисуса как Человека, то мы никогда не почувствуем Бога. Мы никогда не почувствуем полноту Божию, которая в Нем («в Тебе, Господи») раскрывается, если мы не почувствуем Его, Иисуса, как Человека. Потому что тогда мы и Бога воспринимаем как какую-то схему, как какой-то образ, как что-то нежизненное. В сущности, в чем заключается таинство Евхаристии? В том, что мы прикасаемся к Его Плоти, в том, что мы принимаем в себя Иисуса не мистическим образом, а образом чисто физическим: через наши уста, под видом хлеба и вина. Христос входит в нашу жизнь не как-то неопределенно, а реально. Это очень важно. И вот об этом в первую очередь говорит та молитва, которую к Иисусу обращает каждый священник во время пения Херувимской песни.

Как отвечать невоцерковленному человеку, который постоянно и очень агрессивно старается перевести воцерковленного человека на мирские рельсы?

Наша беда заключается в том, что мы общаемся в основном словами. Мы должны искать другие способы общения. Необходимо общение «от сердца к сердцу». Слова иногда могут быть совсем не значащими или почти ничего не значащими.

Надо сказать, что, конечно, всех нас волнует множество проблем: житейских, связанных с работой, с воспитанием детей, с взаимоотношениями с друзьями, родственниками, родителями, проблем денежных и т. д. Всех не перечислишь. Но для того, чтобы эти проблемы в нашей жизни как-то решались, у нас должны быть моменты нашей полной отданности Богу – когда обо всех этих проблемах забываешь. Как старые профессора Московского университета учили студентов готовиться к экзаменам? Они говорили: «Готовься как следует три, четыре, пять дней. Работай, пиши конспекты, читай книги и старайся ни одного часа не проводить без дела. А в последний день перед экзаменами, если это зима, стань на лыжи и побегай на лыжах по зимнему лесу; если это лето – поезжай за город, купайся, бегай по лесу, по лугам и долам. Забудь обо всём. И тогда на другой день ты придешь на экзамен и сдашь его на “пятерку”. Потому что ты придешь на экзамен, забыв о той мучительности, с которой ты работал, изучая этот предмет». И вот так же в жизни. Есть моменты, когда надо обо всём забыть. Вручить себя Богу, превратиться в ребенка. Иногда на три-четыре минуты, иногда на полчаса превратиться в маленького ребенка, отдать себя Богу, как у пророка Исайи сказано: уткнуться, как маленький ребенок в колени матери утыкается. Уткнуться в Божьи колени. И этот момент даст нам новые силы, новые возможности. Через этот момент каждому из нас Господь подскажет как раз то, чту мы должны сделать. Поэтому оставить житейское попечение необходимо на какой-то момент каждому из нас, если мы хотим, чтобы наши проблемы, в гуще которых мы живем, решались.

Я подумал о том, что в трудные моменты (например, в ситуациях с террористами) нужно, чтобы священнослужители находились там и могли как-то повлиять на таких людей.

Вы правы в том смысле, что мы – не только духовенство, но вообще мы, верующие люди – должны находиться там, где трудно. Мы не должны уходить от реальной жизни. Именно для того Господь нас призывает уйти от реальной жизни в какой-то момент во время литургии, чтобы мы почувствовали во время этого ухода всю реальность жизни вокруг нас, чтобы мы не превращали всю нашу жизнь в бегство от реальности. Ведь 90 % жителей нашей страны живут по принципу страуса, который засовывает голову под крыло и думает, что находится в безопасности, – стараются тем или иным способом уйти от реальности: уткнувшись в телевизор – одни, уткнувшись в какой-нибудь журнал – другие, в молитвослов – третьи. А Христос нас зовет к другому: к смелому вхождению в реальность. И действительно, христианин должен быть там, где трудно, там, где больно, там, где беда.

Бывают ли случаи, когда молодые пары договариваются со священником тайно и он их венчает за деньги? Считается ли такое таинство действительным? Приобщаются ли реально Святых Таин люди на литургии, если священник – сотрудник КГБ?

Прежде всего, таинство совершается не потому, что священник достоин его совершить. Я же только что читал вам молитву: «Никто не достоин к Тебе приблизиться или Тебе служить». Значит, не потому, что священник достоин, совершается таинство, а по милости Божией, по милости Христовой; руками священника это таинство совершает Сам Христос. «Ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый». Ты Сам приносишь эту жертву, Ты Сам совершаешь это таинство. Каким бы ни был священник, таинство совершается по милости Божией, потому что его руками действует Сам Христос. Но кроме того мы должны помнить, что священник совершает таинство только потому, что это право делегировано ему его епископом, его архиереем. Так, каждый клирик города Москвы только потому совершает таинства, что это право ему делегировал Патриарх Московский, архиерей города Москвы. Это ответ на ваш второй вопрос.

Теперь по поводу вашего первого вопроса. Таинство – всегда таинство. И для Бога совершенно не важно, тайно венчаются эти молодые люди или явно, есть у них документ из муниципалитета или нет. Для Бога эти документы не значимы, для Церкви эти документы тоже не значимы. Но, конечно, таинство мы совершаем ведь не только перед лицом Божиим, но и перед лицом Церкви. Поэтому в Церкви, по большому счету, не может быть ничего тайного. Всё, что совершается в Церкви, совершается перед лицом всей общины. Поэтому мне, например, кажется очень важным, чтобы молодые люди венчались в том храме, коего прихожанами они являются. Потому что священник берет на себя полную ответственность за будущее тех, кого он венчает.

Что мне говорить моим друзьям-врачам, которые боятся причащаться из одной ложки, ссылаясь на туберкулез и другие инфекционные заболевания?

Ничего не надо говорить в таких случаях. Тут слова не помогут. Просто человек в какой-то момент должен почувствовать, что всё это второстепенно, понимаете? До определенного момента человек действительно ходит в церковь и ему трудно подойти к Чаше по тем причинам, о которых вы сказали. Но в какой-то момент вдруг все эти причины уходят на второй план, обнажается главное. Но для того, чтобы это главное обнажилось, человек просто должен почувствовать присутствие Христово в его жизни. И в таинстве тоже почувствовать присутствие Христово. Тогда всё остальное уйдет на второй план. Пока этого не происходит, наши с вами слова будут бессильны. Тут надо действовать не словами, тут надо дать возможность действовать Самому Христу среди нас. Мы же с вами все-таки верующие люди и поэтому должны понимать, что главное делает Он Сам, Сам Господь. Мы только помогаем Ему. Мы только участники таинства. Таинство совершает Он Сам. И так же каждому из нас Он Сам открывает Свое присутствие, а слова очень часто бывают бессильны для этого. Здесь просто надо по-доброму к людям относиться – ко всем людям вне зависимости от их веры, от их неверия, от их цвета кожи, от их убеждений – надо относиться по-доброму, с любовью, дорожа ими. Потому что, в конце концов, в каждом человеке присутствует Христос. Каждый человек не только по образу и подобию Божьему сотворен, но в каждом человеке – Господь.

И вот если мы это с вами будем помнить – об уникальности каждого, о бесценности каждой личности, тогда нам с вами будет несколько легче общаться друг с другом. И, наверное, очень важно, когда мы общаемся с людьми, не делить их на верующих и неверующих. Это по-настоящему очень важно, нужно, необходимо.

Почему у нас иногда изображают Бога Отца? Почему мы из Ветхого Завета взяли правила о женской нечистоте?

Первое. Конечно, Бога Отца изображать нельзя. Об этом прямо говорит нам евангелист Иоанн на первой странице своего Евангелия: «Бога не видел никто никогда» (1: 18). Но уж по традиции, если эти иконы были когда-то написаны, они сохраняются в церкви просто из любви и уважения к тем, кто их когда-то написал, кто перед ними когда-то молился. Но новые такие иконы писать не следует. Очень часто бывает над алтарем в храме изображен Бог Отец. И то же самое: не надо, наверное, делать такую роспись заново, если храм заново расписывается. Но сбивать ее – это тоже кощунство, это тоже вандализм. Тем более, кто-то в нее вложил свою любовь. Значит, просто мы должны быть щедрее к нашим предшественникам, не осуждать их за то, что они сделали, сохранять то, что они сделали.

Почему мы берем какие-то ритуальные моменты из Ветхого Завета и сохраняем их? Я думаю, потому что мы еще далеко не все переросли ветхозаветные времена. Нам всё время хочется жить под властью Закона. Нам очень часто бывает трудно справиться с той свободой, которую нам даровал Господь, и поэтому мы хотим вернуться под иго Закона.

Раз я живу с неверующим мужем, а Церковь не разрешает венчаться с неверующим, то получается, что я живу в блуде?

Ну почему? Апостол прямо пишет: жена верующая освящает мужа неверующего (ср. 1 Кор 7: 14). Значит, блуд начинается там, где начинается неверность, измена, ложь, предательство – вот там начинается блуд. Надо принять и понять, чту пишет апостол: что брак между христианином и нехристианкой или, наоборот, христианкой и нехристианином возможен, он разрешен нам Священным Писанием и Преданием древнейшей Церкви нашей. Но, естественно, такой брак не венчается. Пребывая в нем, супруга-христианка (или супруг-христианин) как бы в одностороннем порядке дает обеты на исповеди. Вы можете перед Крестом и Евангелием дать обеты по отношению к своему неверующему супругу, пообещать Господу верность, пообещать Господу быть верной женой. Это замечательно, это прекрасно!

На самом деле, повторяю, ни в какие законы реальная жизнь вместиться не может. И святые апостолы это прекрасно понимали. Потому что, в отличие от многих из нас, они жили действительно в реальном мире, среди реальных людей, среди реальных проблем, умели решать эти проблемы. Церковь, которую Духом Святым созидали апостолы, – это была Церковь, которая помогала человеку ориентироваться в реальной жизни, а не уводила его из этой реальной жизни в мир мечты. А нам иногда все-таки хочется жить в таком сконструированном мире – мире мечты, в мире, где всё так чинно, красиво, правильно, но где жизни не хватает. Поэтому давайте больше прислушиваться к тому, чту нам говорят апостолы, больше прислушиваться к опыту древней Церкви и меньше прислушиваться ко всяким сомнительным нововведениям, которых сейчас очень много и которые связаны именно с тем, что нам, людям, хочется схематизировать жизнь, нам ее хочется упростить.

Может быть, это происходит оттого, что мы живем в век техники. Все-таки любая машина проще, чем живой организм, в машине всё ясно, в машине не может быть неопределенности. А в жизни есть вещи, которые так просто не объяснишь, так просто не поймешь. Жизнь богаче и сложнее любой схемы. Такой жизнь создал Бог. А всё, что изобретается человеком, изобретается по схеме, там всё ясно: для чего, почему и из чего делается. И нам, людям, которые в XX веке каждое мгновение своей жизни сталкиваются с разными приборами, механизмами и прочими предметами, сделанными руками человека, хочется всё, что нас окружает, тоже довести до схемы, до инструкции, которая прилагается к любому утюгу или чайнику. Но жизнь не телевизор, не радиоприемник и не кофеварка – жизнь много богаче, много пестрее, много непонятнее. И поэтому в нашей жизни главное не схема; главное – просто быть честным. Быть честным перед Богом, быть честным перед людьми. Вот это в жизни главное. Мне кажется, что та молитва, обращенная к Христу Спасителю во время литургии, о которой мы с вами сегодня говорим, именно на это нас и ориентирует. И человеческое присутствие Христово среди нас тоже нас ориентирует на то, что не надо пытаться в жизни всё объяснить, а надо просто жить, но быть при этом честным и открытым людям.

Если мы сознаём, что мы грешны и слабы, что мы не знаем жизни Божией, то, может, надо обратиться к тому наследию, которое мы уже имеем?

Разумеется, мы должны пользоваться тем, чту нам оставили наши предшественники: в равной степени и святоотеческим наследием, и наследием философов, филологов, историков, и наследием математиков, физиков, химиков, биологов. Потому что, в конце концов, все науки, которые изучают мир, вселенную, одновременно изучают и Бога и творение Его. Раз всё Богом сотворено, значит, любая наука тоже, изучая творение, прикасается к Богу. И зоолог, изучая животный мир, открывает для себя Творца. И ботаник, изучая растения, открывает для себя волю Творца. Поэтому любая наука в какой-то момент сталкивает нас с Богом. Неслучайно поэтому среди больших ученых так много верующих людей. Но только очень важно помнить и то, что ни в коем случае нельзя из какой-то науки отдельно выхватывать какие-то положения, цитаты. И так же опасно из святоотеческого наследия вытаскивать отдельные цитаты и ими оперировать, превращая святоотеческое наследие в сборник цитат. Это очень опасно. Надо прежде всего понять то, чту нам хочет сказать тот или иной церковный писатель, а не просто вырывать из его текста отдельные цитаты, как очень часто делаем мы сегодня, как делали мы и в XIX, и в XVIII веке. Патрология – совершенно особая наука, задача которой – понять, чту хочет сказать тот или иной церковный писатель, понять главное направление его мысли, дух его творений. Но, повторяю, это самая настоящая, очень серьезная и трудная наука. А так просто ограничиваться отдельными цитатами из Святых Отцов – это не значит жить в Церкви Отцов.

В одной из своих передач вы говорили, что в «Добротолюбии» можно встретить весьма сомнительные, с точки зрения богословия, утверждения. Скажите, пожалуйста, конкретно, какие именно это утверждения?

Я постараюсь привести один очень маленький и очень краткий пример. В основном эти египетские монахи, сочинения которых составили «Добротолюбие», ориентируют человека на жизнь вне общества, на жизнь в уединении, на уход от общества, на уход от реальности, на смерть при жизни, тогда как Господь ориентирует нас на жизнь среди людей. Что нам говорит Господь устами апостола-евангелиста Иоанна Богослова? Если ты говоришь, что любишь Бога, а брата своего ненавидишь, значит, ты лжешь. Потому что как ты можешь любить Бога, Которого не видишь, если ненавидишь брата своего, которого видишь? (Ср. 1 Ин 4: 20.) К чему нас призывает Господь и в Нагорной проповеди, и устами Своих апостолов? Творить добро, носить бремена друг друга, помогать друг другу, не только себе угождать. А очень часто тексты «Добротолюбия» призывают нас к уходу из реальности, к уходу в пустыню, к необщению с людьми. У очень многих отцов «Добротолюбия» доминирует такая мысль, что общение с людьми – это только источник для греха. Меньше общайся с людьми, потому что это тебя ведет ко греху, это тебя толкает на грех. Старайся быть наедине с самим собой и Богом; уходи от людей, беги от людей. Вот такая чисто египетская аскетическая мысль, не вполне православная. На самом деле наше христианство, наше православие должно быть православием, реально преобразующим жизнь: не только нашу, но и жизнь людей вокруг нас.

Литургия. Великий вход

В прошлый вторник мы говорили с вами о Херувимской песни – о том моменте во время Божественной литургии, когда на клиросе поется Херувимская; священник в это время, стоя перед престолом с воздетыми руками, трижды читает Херувимскую песнь, потом выходит Царскими вратами на амвон, говорит, обращаясь к народу Божьему: «Простите и благословите, братья и сестры», – и отходит к жертвеннику. Священник поминает живых и усопших, поминает всех тех, о ком сегодня молится евхаристическое собрание: со словами «Помяни, Господи» вынимает частицы из просфор, а затем, выходя северными вратами на амвон перед Царскими вратами, возглашает: «Великого господина и отца нашего Патриарха Московского и всея Руси Алексия, преосвященных митрополитов, архиепископов, епископов, весь священнический и иноческий чин, вас и всех православных христиан, всех болящих и страждущих да помянет Господь Бог во Царствии Своем».

Что такое «помянет Господь»? Что значат эти слова: «Помяни, Господи»? Ведь ясно, что Бог нас никогда не забывает. Поэтому в этом выражении речь идет не совсем о том, что кажется на первый взгляд. Давайте вдумаемся, чту значит помянуть, вспомнить. Вспомнить – это антоним слова «забыть». Если мы о ком-то забываем, то этот человек как бы вываливается из нашей памяти, проваливается в небытие. Помните, как в последних стихах Державина?

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

Так вот, если я о ком-то забываю, то этот человек проваливается в пропасть забвенья, рвется моя с ним связь. Если я забыл о моем друге, связь между мною и им порвалась. И когда я вспоминаю о нем, эта связь восстанавливается. Значит, когда мы говорим «Помяни, Господи», мы просим Бога восстановить связь между нами и тем, кого поминаем. Когда мы поминаем святого, мы просим Бога восстановить связь между нами и поминаемым святым. Мы с вами живем в мире, где все связи разорваны, живем в мире, в котором мы все забываем друг о друге, где от былого его единства очень мало что осталось. И вот мы просим Бога во время литургии, перед началом самого таинства Евхаристии, восстановить эти связи, восстановить единство Церкви, восстановить единство мира, почувствовать, что мы все вместе, что первое название Церкви нашей, о котором говорится в Деяниях апостольских, именно и было – «вместе». Все были тогда вместе. Итак, через это поминовение тех, о ком мы вспоминаем у жертвенника – живых и усопших, – через поминовение на амвоне Патриарха и всей Церкви мы просим Бога восстановить разорванные связи, восстановить разрушенное единство Церкви, единство между всеми нами. И Бог восстанавливает это единство. Бог вырывает из пропасти забвения нас друг для друга и вновь нас делает родными, и близкими, и так необходимо нужными друг другу.

Память Божия – это действительно чудо. Потому что оказывается, что в памяти Божьей нет ни времени, ни пространства. Люди, находящиеся на другом конце земли, оказываются так близки нам в момент, когда Господь дает нам силы о них вспомнить, как будто они здесь, в этой самой комнате. Люди, давно умершие, ощущаются нами как присутствующие здесь сегодня. Память Божия – это великое чудо возвращения разрушенного единства всего человечества. Уже, наверное, прошло пятнадцать лет с тех пор, как написал Иосиф Бродский:

…бабочки, мальвы, благоуханье сена,

река вроде Оредежи или Сейма,

расположившиеся подле семьи

дачников розовые наяды,

их рискованные наряды,

плеск; пронзительные рулады

соек тревожат прибрежный тальник,

скрывающий белизну опальных

мест у скидывающих купальник

в зарослях; запах хвои, обрывы

цвета охры; жара, наплывы

облаков; и цвета мелкой рыбы

волны. О водоемы лета! Чаще

всего блестящие где-то в чаще

пруды или озёра – части

воды, окруженные сушей; шелест

осоки и камышей, замшелость

коряги, нежная ряска, прелесть

желтых кувшинок, бесстрастность лилий,

водоросли – или рай для линий —

и шастающий, как Христос, по синей

глади жук-плавунец. И порою окунь

всплеснет, дабы окинуть оком

мир. Так высовываются из окон

и немедленно прячутся, чтоб не выпасть.

Лето! пора рубах навыпуск,

разговоров про ядовитость

грибов, о поганках, о белых пятнах

мухоморов, полемики об опятах

и сморчках; тишины объятых

сонным покоем лесных лужаек…[25]

Вот читаю я эти стихи, написанные человеком, вчера умершим на другом краю земли, в Нью-Йорке[26], и чувствую его, Иосифа Бродского, как будто он здесь, рядом со мной, в этой самой комнате. И не только его; но читаю эти стихи – и вспоминаю моего покойного дядюшку Сергея Ефимовича Пудкевича, старого питерского художника, у которого на даче, как раз на берегу Оредежи, лет двадцать тому назад я пережил именно то, что сейчас описывает нам в этих стихах Иосиф Бродский.

Да, как минимум двадцать лет прошло с тех пор, когда студентом я был у дяди Сережи на даче. И вспоминается он, давно умерший, и его жена Наталья Философовна, и ее отец, которого я никогда не видел – человек с удивительным именем Философ, пешком дошедший до Иерусалима в прежние времена, и его зять Борис, тоже уже давно умерший.

Наверное, еще только пять часов утра, не больше. Борис в берете, натянутом глубоко на голову, заглядывает в комнату, где я сплю, – он уходит за грибами. Потом проходит час или полтора, ко мне заглядывает дядя Сережа, уже одетый: в пиджаке и галстуке и в плаще-пальто (он никогда не выходил из дому без плаща). Redingote grise – как у Наполеона, серый редингот – так называл я это пальто. Он заглядывает в комнату. Уже, наверное, семь или начало восьмого. Я встаю, быстро умываюсь, и мы идем с ним километров за пять или шесть в церковь, к воскресной обедне. Прошло двадцать лет. Я помню каждый тропарь. Я помню все те имена, которые я написал в записочке о упокоении и в записке о здравии – имена людей, которых я видел, и которых не видел: его младшего брата Бориса, который умер в Париже (я его никогда не видел), – там он, в прошлом офицер, был шофером такси; и его сестры Ксении, которая умерла в Питере в блокаду, – у меня осталась от нее одна книга, Лютерова Библия по-немецки, она и сейчас у меня; и его родителей, и многих, и многих других.

Это всё было так давно! Но вот сейчас, когда я прочитал эту элегию Бродского, всё это встало в моей памяти, как будто было вчера. А потом, после обедни, мы выпили чаю и пошли на этюды. Ему уже было в то время много лет, за восемьдесят, но он продолжал работать. Удивительный труженик, великий труженик. Пейзажи и этюды, акварели с московскими храмами – все храмы Москвы нарисовал мой старый питерский дядюшка во время своих поездок в Москву. А там, на Сиверской, в окрестностях Питера, на берегах Оредежи он рисовал этюды. И я вместе с ним. Потом, в одну из последних наших встреч, незадолго до смерти, он мне скажет: «А ведь у тебя были способности к рисованию». Потом помолчит и добавит: «Маленькие». Честный старый питерский художник. Он мне не льстил.

Так прошел этот воскресный день. Вечером я сел в переполненную электричку (да, там они ходили ужасно редко, и поэтому по воскресным вечерам были переполнены) и уехал в город. На другой день встретился со своим учителем (его тоже уже давно нет), Аристидом Ивановичем Доватуром. Теперь каждый может прочитать теплую характеристику Аристида Ивановича, которую дал ему в книге «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын. А тогда мы еще не читали «Архипелага», но весь Петербургский университет очень любил этого странного бездомного опального профессора, Аристида Ивановича Доватура. А потом я встречусь с Марией Ефимовной Сергеенко, человеком удивительной судьбы и потрясающей чистой веры. И на другой день после нашей встречи она сядет в поезд и уедет в Пюхтицкий монастырь, куда к матушке Силуане ездила каждое лето. А потом я пойду на Смоленское кладбище к блаженной Ксении, тогда еще не прославленной…

И всё это я вспоминаю, как будто это было не двадцать лет назад, а вчера, в крайнем случае, позавчера, а может быть даже, сегодня утром, – так всё это ярко встает в моей памяти. И всё это Бродский, всё это тот поэт, который вчера умер на другом конце земли, в Нью-Йорке, и как-то пока еще не укладывается в сознание, что последний на сегодняшний день великий русский поэт умер. Он говорил в одном из первых своих стихотворений: «На Васильевский остров я приду умирать». Нет, он не пришел на Васильевский остров. А с другой стороны, он не может никуда уйти из этой страны – из его страны, которой он подарил такие удивительные стихи. И он не может никуда уйти из Божьей памяти, потому что он своими стихами восстанавливает, как восстанавливает всякий художник (потому что всякий художник от Бога), вот эту порванную связь между всеми нами.

Мы живем в мире порванных связей, а Господь эти связи восстанавливает. И во время Божественной литургии мы обращаемся к Нему с просьбой: восстанови, Господи, связи между нами, верни, Господи, миру его единство; верни, Господи, Церкви ее единство; верни, Господи, нас друг другу – нас, так часто друг о друге забывающих, нас, так часто друг друга выкидывающих из своей памяти. Господи, Ты нас не забываешь ни на мгновение, но верни нам это чудо – чудо Твоей памяти. Потому что для Тебя нет ни мертвых, ни забытых. У Тебя все живы: и когда мы в Тебе и Ты в нас, и когда мы с Тобою, то мы живы все. И это чудо – чудо восстановления разорванного на куски мира в Церкви совершается всякий раз во время пения Херувимской песни и Великого входа за Божественной литургией. Да помянет Господь во Царствии Своем всех нас – забытых, умерших, убитых, выкинутых из жизни. У Господа таких нет, у Господа все родные, уникальные, необходимые и любимые. Каждая литургия – это чудо. И мы не свидетели – мы участники этого чуда, чуда восстановления всемирного единства, чуда восстановления Церкви, которая вырастает из развалин подобно тому, как сегодня вырастают из развалин наши храмы.

Это чудо! Я не просил ни о чем таком, но мне так хотелось, чтобы в нашей программе прозвучала память этого удивительного человека, чья муза была посвящена Христу.

Мало кто так чувствовал Бога, как чувствовал Его Иосиф Бродский. И, наверное, именно в силу этого пронзительного чувства Бога, которое присутствует в поэзии Иосифа Бродского, и можно в его стихи смотреть как в зеркало, читать его стихи – и узнавать и вспоминать свою жизнь, вспоминать то, что было двадцать или тридцать лет назад, как будто это было вчера, сегодня или, может, позавчера, но, во всяком случае, не раньше. Поэтому давайте стараться вчитываться в его стихи.

Христос говорит: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я среди них». О епископах здесь вообще не говорится.

Митрополит Антоний лондонский очень хорошо говорит о том, что, действительно, Бог в силах из любой группы людей создать Церковь. Мы знаем, где Церковь есть, но мы не можем утверждать, что те люди, у которых нет епископа, которые как-то по-своему молятся Богу, собравшись вдвоем-втроем, не Церковь. Мы не можем это утверждать, говорит митрополит, потому что Господь в силах из любого собрания сделать Церковь. Но пока в этой Церкви нет епископа, у нее нет единства, понимаете? Пока мы собраны двое или трое в одном месте, в другом городе, в третьем селе, каждая наша группа, может быть, по милости Божьей и представляет Церковь. Но пока в этой Церкви нет епископа, она не в состоянии вписаться в Церковь вселенскую. Через епископат мы все соединяемся во вселенскую Церковь, мы все обретаем единство во Христе. А это очень важно. И особенно это важно теперь, когда мир стал таким маленьким и когда в мире столько разрушительных сил действует. И вот почему я продолжаю настаивать на том, что прав был святитель Киприан Карфагенский, когда сказал: «Там Церковь, где епископ». Потому что через апостольское служение наших епископов Господь собирает нас воедино, потому что епископ как бы продолжает служение двенадцати апостолов. И как апостолы во времена Христовой проповеди собирали первую Церковь воедино, так и сегодняшний наш епископат тоже нас всех собирает в одно единое целое.

Я хочу напомнить, что в самом начале Божественной литургии мы молимся о мире всего мира, благостоянии святых Божьих церквей и соединении всех. Мы такие разные, такие непохожие друг на друга, и все мы молимся друг о друге и друг за друга. Потому что Сам Христос зовет нас к этому.

Литургия. Просительная ектения

В прошлый вторник мы говорили о Херувимской песни и Великом входе. Завершается Великий вход, священник ставит дискос со святым хлебом и чашу (потир) с вином на престол – и в это время дьякон выходит на солею со словами: «Исполним молитву нашу Господеви». «Исполним», то есть завершим, доведем до конца. Этой ектенией, которую мы называем обычно просительной, заканчивается вечерня и ею же заканчивается утреня. Поэтому и начинается она словами «доведем до конца», по-славянски – «исполним». Вероятно, здесь, в чинопоследовании Божественной литургии, этой ектенией заканчивается проскомидия, заканчивается приготовление Святых Даров, принесение их на алтарь и поминовение тех, о ком мы молимся во время этой литургии. И после этого начинается следующая часть службы – анафора, собственно совершение таинства. Надо напомнить вам, что теперь мы подаем записки с именами тех, за кого молимся: с именами живых и усопших; а в древности, именно чтобы служба совершалась в память усопшего или о здравии болящего, приносились прихожанами вино и хлеб, и таинство совершалось именно на этом вине, на этом хлебе. И сейчас во многих храмах существует тоже такой обычай, что люди просят молиться о ком-то и приносят для этого вино, чтобы послужить на нем Евхаристию. Мне кажется, что это замечательный обычай, уходящий в глубочайшую древность, к истокам нашей Церкви, и его необходимо в сегодняшней Церкви развивать.

Итак, «исполним молитву нашу Господу». И дальше мы молимся «о святем храме сем» и о тех, кто с верою, благоговением и страхом Божьим входит в него. Мы молимся о том, чтобы «избавитися нам от всякия скорби, гнева и нэжды», и дальше приносим Господу наши шесть прошений. Мы просим у Него дня сего совершенного, святого, мирного и безгрешного – это первое прошение. Мы просим послать нам мирного ангела, верного наставника, хранителя нашим душам и телам. Мы просим прощения и оставления грехов и прегрешений; просим доброго и полезного для наших душ и мира для всего мира. Мы просим [дать нам сил] окончить оставшееся время нашей жизни в мире и покаянии; наконец, просим христианской кончины нашего жития: «безболезненной, непостыдной, мирной, и доброго ответа на Страшном судище Христовом».

Святитель Феофан Затворник предлагал взять эти шесть прошений, выучить их на память и использовать в качестве молитв в нашем домашнем молитвословии. Действительно, каждое из этих прошений само по себе очень ценно и может звучать как самостоятельная молитва – молитва о том, чтобы день наш был совершенен, свят, мирен и безгрешен; молитва о том, чтобы послал нам Господь мирного ангела, верного наставника; молитва о том, чтобы даровал Он нам доброе и полезное для наших душ и мира для всего мира. Обычно богословы-литургисты подчеркивали, что шесть этих прошений как бы раскрывают то, о чем мы просим в словах «заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже». В чем заключается это Божие заступление? Вот здесь это раскрывается – чту нужно людям.

Дьякон возглашает эти прошения и призывает молиться об этом весь храм, и храм отвечает на каждое прошение словами: «Подай, Господи». Даруй нам, Господи, прощение и оставление грехов. Даруй нам доброе и полезное для душ и даруй мир всему миру. Даруй нам день совершенный, святой, мирный и безгрешный. А в это время священник обращается к Богу с молитвой [предложения], в которой просит «принять жертву хваления от призывающих Тебя всем сердцем». К Богу мы обращаемся не устами. К Богу мы обращаемся не по обязанности, не потому, что в расписании указано, что сегодня служится литургия, а всем сердцем, потому что не можем без этого, потому что не можем не выплеснуть то, что есть в глубине нашей души. Мы молимся не потому, что это положено. Мы молимся, потому что не можем не молиться. Мы говорим в этой молитве, что просим нас научить приносить Богу «дары же и жертвы духовные о наших грехах и о людских неведениях». И просим: «Сподоби нас обрести благодать пред Тобою», – так в литургии Иоанна Златоуста.

Немного по-другому, более подробно изложена эта молитва в литургии Василия Великого. Мы говорим здесь о том, что Бог показал нам «пути во спасение и даровал небесных тайн откровение».

Господь действительно показывает нам путь, выводит нас на дорогу:

без Него мы блуждаем в темноте, без Него мы блуждаем в тумане.

И даже наша молитва, когда мы не чувствуем Его присутствия в жизни, – это тоже блуждание в тумане. Святитель Иоанн, архиепископ Сан-Францисский, писал именно об этом:

Мы безумно молимся подчас

И хотим того, чего нельзя нам.

И душа идет у нас туманом,

Вера есть, а света нет у нас.

Ночь цветет последними огнями,

Утаясь меж бдением и сном.

Подари нам, Боже, это пламя,

Огненный язык в саду ночном.

В этот момент Божественной литургии мы, наверное, и молимся о том, чтобы жизнь наша не была блужданием в тумане. Даже в том случае, если в нас есть вера, подчас мы блуждаем: когда нет в нас огня, когда нет в нас горения. Но горение дарует нам Господь, если мы ждем этого горения.

Окончена ектения. Священник возглашает: «Щедротами Единороднаго Сына Твоего, с Нимже благословен еси…» И затем дьякон обращается к молящимся со словами: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы». Сегодняшняя практика такова, что слова эти произносятся дьяконом спиной к народу (как всё, что говорит дьякон во время богослужения), а в прежние времена (и эта практика сохранилась у коптов, у армян, у сирийцев) дьякон обращал эти слова ко всем молящимся: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы». Я держу в руках Служебник. Там не обозначено, как надо произносить эти слова. Значит, не по Служебнику, а по традиции мы произносим их спиной к людям. Но смысл этих слов от этого не меняется. Мы за две тысячи лет проповеди Евангелия так и не поняли, что значат слова Христовы: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга» (Ин 13: 34). Трудно, действительно трудно пробиться к вечной новизне этих слов. Эта заповедь нова не для какого-то времени, она нова для всех времен. Потому что мы если не умеем чувствовать, то не умеем любить. Мы не замечаем, например, того, что мы любим тех, кто нам нравится, но не любим тех, кто нам не нравится, что мы любим своих и не любим чужих. Как писал отец Александр Шмеман [в книге «Евхаристия. Таинство Царства». – Ред.], «мы уже не замечаем, что в православии, например, религиозно окрашенный и религиозно оправданный национализм давно уже стал настоящей ересью, калечащей церковное сознание, безнадежно разделившей православный Восток и делающей все наши разглагольствования о вселенской истине православия лицемерной ложью»[27].

Литургия. Анафора[28]

…Во времена святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, в IV веке, архитектура храма, живопись на стенах храма, орнаменты, мозаики на полу уже стали частью богослужения. И вот здесь я прошу вас всех понять, что стены, сама архитектура, своды, настенные росписи, мозаики, иконы не украшают храм, а так же принимают участие в богослужении, как и наши голоса. Хор воспевает Бога голосом, художник воспевает Бога руками, архитектор воспевает Бога, складывая из камней своды храма. Мастер-ювелир воспевает Бога, делая чаши и другие, как мы теперь говорим, украшения. На самом деле всё это не украшения. На самом деле всё это – та же наша хвала Богу, как и пение хора, как и слова молитвы. Мозаика, живопись, мелкая пластика, сама архитектура храма – всё это часть молитвы, всё это включено в литургию, всё это вплетено в текст анафоры. И потому с веками этот текст стал более кратким и лаконичным: всё то, что христиане первых двух-трех поколений выражали в словах, христиане следующих поколений начали выражать уже не только в словах, но и через архитектуру, через живопись и через пластику – скульптуру. Это очень важно понять и запомнить.

В Церкви вообще очень важна традиция. В Церкви чрезвычайно важно то, что всё это нами передается из поколения в поколение, усваивается нами от отцов, отцами – от дедов, дедами – от прадедов. И если мы на мгновение отложим Служебник, по которому следим за чином литургии, и возьмем в руки иудейский молитвослов – сидур, то увидим, что там есть такая молитва: «Мы благословляем Тебя и превозносим славу Твою, как святые серафимы благословляют Тебя своим священным сладчайшим и таинственным голосом. Ибо так написано пророком Твоим. Одни предваряют другого, и все вопиют: “Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф! Вся земля наполнена величием Твоим”». Эта молитва, которая у евреев называется кедушат, по сути ничем не отличается от нашего пре-фация. Если взять другие, более старые сидуры, то там мы найдем префаций с текстами, в высшей степени близкими и к анафоре Златоуста, и особенно – Василия Великого, и к апостольской анафоре. И, значит, можно говорить о том, что истоки нашей традиции имеют историю не двухтысячелетнюю, со времен апостолов, а трехтысячелетнюю историю – со времен пророка Моисея. Вот куда уходят корни нашей литургической традиции. И всё это передается нами из поколения в поколение, сохраняется, преумножается и развивается. И всё это приносим мы Богу в нашей с вами молитве во время каждой совершаемой нами литургии, во время каждой Евхаристии. Как важно понять и запомнить это!

Повторяю, именно по той причине сумел Златоуст так предельно сократить анафору, выразить ее в таком небольшом числе слов, что в его времена в анафору был включен уже не только словесный текст, но и всё то, чем, как нам по нашей безграмотности кажется, «украшен» храм. Потому что и архитектура (своды, арки), и пол (мраморный, мозаичный), и иконы – это не украшение храма, а непременный элемент литургии. Через всё это выражено то, что в иных литургических текстах было выражено в словах. Значит, совершают богослужение не только священник вместе с псаломщиком, певчими [и всеми молящимися], но и архитектор, и художник, и мастер, который складывает по проекту архитектора эти камни, и каменотес, который готовит эти камни; и тот, кто берет цветной светящийся камень и раскалывает его для того, чтобы сделать мозаику; и тот, кто выкладывает из камешков пол, и тот, кто шлифует затем этот пол – все эти мастера не менее активно, чем священник с певчими, принимают участие в Божественной службе. Их вклад в нее так же литургичен, как и вклад священника и его общины. Литургия – это ведь действительно общее наше деяние, общая наша песнь – песнь, которую Богу приносят все: и не только люди, которые сложили этот храм из камней, но и те камни, из которых он сложен, – камни, которые так же, как и мы, сотворены Богом.

Неслучайно поэтому первая часть анафоры (префаций) посвящена именно творению мира. Мы прославляем Бога Творца за тот мир, который Он создал для нас и в котором нас поселил. Итак, вместе с архангелами и ангелами мы воспеваем песнь: «Свят, свят, свят Господь Саваоф! Исполнь небо и земля славы Твоея. Осанна в вышних! Благословен грядый во имя Господне. Осанна в вышних».

Расскажите, пожалуйста, о литургии Преждеосвященных Даров.

Я надеюсь, что если вы собрались завтра в храм для того, чтобы участвовать в литургии Преждеосвященных Даров, то, наверное, сегодня были на чтении Покаянного канона святого Андрея Критского и знаете, что после полуночи, по православному обычаю, нельзя вкушать никакой пищи, если вы собираетесь наутро причащаться за Божественной литургией. Литургия Преждеосвященных Даров, которая служится днями Великого поста по средам и пятницам, составлена была Папой Римским, святым Григорием Великим (поэтому так мы ее и называем – литургия святителя Григория Двоеслова). В сущности, это не литургия, а вечерня с Великим входом и последующим за этим причащением Святыми Тайнами, заранее, в воскресный день освященными во время Божественной литургии. Значит, строго говоря, литургия Преждеосвященных Даров – это и не литургия, потому что таинство Евхаристии здесь не совершается. Это вечерня, в которую включен чин перенесения Святых Даров с жертвенника на престол, как это делается во время Великого входа; некоторые молитвы, которые во время литургии читаются после анафоры, и причащение Святых Таин. Вот что такое Преждеосвященная литургия, в которой вы завтра будете участвовать.

В чем заключается церковное таинство Покаяния? Насколько я понимаю, человек должен осознать свои нехорошие поступки и обратиться к Богу внутренне, в душе. Тогда к чему здесь епитрахиль?

Таинство Покаяния заключается не только в той подготовке к нему, о которой вы говорили сейчас, но и в том, что в покаянии мы, во-первых, просим о примирении нашем с Церковью. Потому что через наши грехи мы отрываемся от Церкви, уходим из нее. Покаяние – это наше примирение с Церковью и, значит, с Богом. Во-вторых, в таинстве Покаяния мы просим для себя благодати от Бога, то есть новых сил, новой мудрости, нового терпения – того, чего нам не хватало, чтобы не грешить. Почему мы совершили те или иные дурные поступки? Потому что нам не хватало мудрости, сил и терпения. И вот эту мудрость, эти силы и это терпение дает нам в таинстве Покаяния Господь. Епитрахиль же – это знак того, что Бог через руки священника нам преподает эту благодать. Поэтому, накрывая голову кающегося епитрахилью, священник призывает благодать Божию на его главу. И мне кажется, это замечательный древний чин, напоминающий нам о нашей связи с Богом, напоминающий нам о том, что Бог действительно касается нас в таинстве, как касается нас епитрахиль и рука, крестящая нашу главу над положенной на нее епитрахилью. Это действительно очень важно.

Расскажите, пожалуйста, о соответствиях между таинством Евхаристии и еврейским пасхальным седером, который совершал Спаситель.

Да, Спаситель совершал пасхальный седер. Но только этот древний чин Он наполнил новым содержанием. В этом и заключается, наверное, новизна христианства, что преподается она нам в древних, веками освященных формах. И вот, взяв за основу пасхальную трапезу, которую совершали Его предки со времен Моисея, Спаситель в эту древнюю трапезу вложил абсолютно новое содержание, сказав на ней: «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое… Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя…» – то есть, отдав на этой древней трапезе нам не просто хлеб и вино, а Самого Себя.

Что значит каждение храма?

Помните 140-й псалом? «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою». Конечно, словом «кадило» здесь переведено греческое слово «фимиам», кадильный дым. Значит, по-русски надо сказать: «Да направится к Тебе молитва моя, как дым кадильный». Благовонный дым, который поднимается от кадила под своды храма, – это символ наших молитв, это своего рода изображение, икона наших молитв. Так молитвы наши должны быть чисты и благовонны, как этот ладан. И так же они должны подниматься к Богу, как к самому куполу поднимается дым от кадила.

В книге Александра Шмемана о Великом посте написано, что литургия Преждеосвященных Даров должна совершаться вечером.

Естественно, что литургия Преждеосвященных Даров должна совершаться вечером, поскольку она включена в чин вечерни. Что касается Американской Православной Церкви, где трудился отец Александр Шмеман, там она, в основном, действительно совершается вечером. У нас на Руси во многих монастырях литургия Преждеосвященных Даров также совершается вечером. А совершается она утром по одной простой причине: для того, чтобы не заставлять людей целый день не есть. Потому что перед литургией, перед причащением Святых Христовых Таин необходим литургический пост. Надо не пить и не есть, чтобы достойно принять в себя Христа. Ну, а для людей, которые работают, для людей, у которых не очень благополучно со здоровьем, с раннего утра до позднего вечера не пить и не есть – это бремена неудобоносимые. По этой причине Церковь пошла навстречу прихожанам и, как правило, совершает Преждеосвященную литургию утром. Хотя есть обычай совершать ее вечером, и когда он соблюдается, это замечательно.

Мне кажется, что вопрос о языке богослужения – это не нововведение, а острейшая необходимость. Что вы об этом думаете?

Совершенно верно, это острейшая необходимость. Не случайно же поэтому в Париже для русских парижан отец Борис Бобринской служит Божественную литургию на французском языке. А в Лондоне владыка митрополит служит по-английски, включая славянские элементы в богослужение, и проповедь говорит на двух языках: на русском и на английском. Конечно, для тех, кто не понимает по-русски, надо служить по-английски, по-французски, на других языках. Для тех, кто не понимает по-славянски, надо, конечно, там, где возможно, службу русифицировать – просто для того, чтобы люди понимали, чту совершается в храме. Потому что, когда мы не понимаем, что за молитвы читаются от нашего же имени устами священника, это очень страшно.

Надо сказать, что со времен Кирилла и Мефодия вплоть до времен Петра Великого в течение всего этого времени с каждым веком текст богослужения редактировался, обновлялся: с точки зрения приближения его к греческому тексту – с одной стороны, потому что переводческое мастерство росло; и с точки зрения приближения его к современному русскому языку – с другой стороны, потому что русский язык изменялся, и эти изменения в истории языка заносились и в богослужебные книги. Значит, текст богослужебных книг оставался неизменным, с точки зрения его содержания. Но с точки зрения языка он, конечно, от X века, со времен крещения Руси и до времен Петра Великого очень сильно изменялся каждый век, потому что его всё время приближали к языку живому. А во времена Петра Церковь от общества оторвалась, Церковь осталась в XVII веке, а общество ушло в XVIII, а потом и в XIX век.

Можно ли жить христианину без духовника? Какие функции выполняет духовник?

Бывает так, что много нас, христиан, на белом свете, мало духовных руководителей. Поэтому приходится пользоваться духовными советами по книгам. Я думаю, что найдутся сотни людей, для которых их сегодняшними духовными наставниками являются или люди усопшие, по книгам наставляющие их (как например отец Алексий Мечёв или отец Александр Шмеман и многие другие церковные писатели); или люди живущие, но живущие иногда очень далеко, не в нашей стране (как например митрополит Антоний, который живет в Лондоне, или отец Борис Бобринский, который живет в Париже). Поэтому я прежде всего советую обращаться к духовному опыту людей таких, которым мы абсолютно доверяем, людей, которых знают все: к опыту владыки митрополита Антония, духовному опыту усопших, но живых в Боге старцев – отца Алексия, отца Александра Шмемана и многих, многих других.

Мне часто приходится работать с архивными документами по российским церквям и монастырям. Там я часто встречаю записки о упокоении людей, которые жертвовали деньги на украшение этих храмов. Я подумала, что было бы хорошо собрать эти записки и поминать этих людей в храмах, которые мы теперь восстанавливаем.

Я думаю, что это было бы прекрасно. Это было бы не просто важное дело, а замечательно важное, необходимое дело. Я иногда бываю в одном деревенском храме. И там прижилась такая традиция (уже давно, в XIX веке), что после каждого ремонта писали на стене, что этот ремонт был совершен при священнике таком-то на средства таких-то прихожан, и дальше по именам были перечислены эти прихожане. Кроме того, есть в этом храме, в селе Малахове, такая замечательная бронзовая доска, на которой написаны имена всех священников, благотворителей и благоукрасителей этого храма, о которых надо молиться. В этом году у них закончился небольшой ремонт, и настоятель отец Александр сказал, что, наверное, надо написать и имена тех, кто делал этот ремонт: мастеров, которые работали, людей, которые деньги пожертвовали, и его имя, настоятеля, при котором это было сделано.

Это очень важно, чтобы в каждом храме был свой архив. И не просто архив, но архив молитвенный: чтобы мы находились в молитвенном общении с теми людьми, которые этот храм строили и созидали. Потому что, я подчеркиваю (это как раз тема сегодняшней передачи), что это не украшение храма какими-то декорами, а это участие мастеров в богослужении. Это так же литургично, как церковное пение. Это так же литургично, как слова молитвы. Поэтому мы обязательно должны помнить о тех, кто складывал из камней этот храм, кто делал для него пол и скамьи, паникадила и подсвечники, кто писал иконы, расписывал стены и т. д. Подчеркиваю, что эти мастера – такие же участники каждой Божественной литургии, как и мы с вами, кто по утрам собирается в храм, чтобы вместе молиться.

* * *

В прошлый раз мы говорили с вами об анафоре: о начале евхаристического канона во время Божественной литургии, о той молитве, которая в литургии святителя Иоанна Златоуста начинается со слов: «Достойно и праведно Тебя пети, Тебя благословити, Тебя хвалити, Тебя благодарити, Тебе поклонятися на всяком месте владычествия Твоего». Я говорил тогда, что анафора распадается на три части. Молитва анафоры разделяется на три молитвы, первая из которых говорит прежде всего о Боге Творце и о творении земли из ничего; о том, как «из небытия в бытие» призвал всех нас и землю, на которой мы живем, Бог. Об этом говорит первая молитва анафоры, заканчивающаяся песнью «Свят, свят, свят, Господь Саваоф». Вторая часть анафоры говорит о служении Сына Божьего на земле, об Иисусе, пришедшем в этот мир во плоти. И третья часть молитвы посвящена Духу Святому, Который наполняет всех нас, сердца каждого и каждой.

Итак, первая часть молитвы анафоры кончается словами: «Благодарим Тебя за эту службу, которую Ты принимаешь из наших рук, хотя Тебе предстоят тысячи архангелов и мириады ангелов, херувимы и серафимы, шестокрылатии, многоочитии, возвышающиися пернатые. Победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголюще». И весь храм отвечает на эти слова пением древнего гимна: «Свят, свят, свят» (или на иврите: «кадош, кадош, кадош» из 6-й главы Книги пророка Исайи). Об этом гимне, о словах литургии «херувимы и серафимы шестокрылатии, многоочитии, возвышающиися пернатые», Златоуст говорит, обращаясь в одной из проповедей к своим слушателям: «Не думайте, что у них действительно есть ноги и крылья – они ведь невидимые, – но образами этими думай о том, что Тот, Кто сидит на престоле, непостижим и необъятен». Более того, когда Златоуст говорит о литургии, он употребляет именно такие слова и о нас, людях, участвующих в таинстве: «стать окрыленным», «парить», «летать», – чтобы вернее передать состояние человека во время молитвы, особенно во время евхаристического канона. Итак, не только ангелы парят и летают, но и мы сердцами летаем, когда нашими руками и в наших сердцах, нами, через нас и в нас Сам Христос совершает великое таинство Евхаристии.

К гимну «Свят, свят, свят» из Книги пророка Исайи Церковь прибавляет слова, которые восклицает город Иерусалим, его жители, встречая входящего в него Спасителя: «Осанна в вышних! Благословен грядый во имя Господне! Осанна в вышних!» И после этого гимна священник продолжает, уже теперь обращаясь не столько к теме творения мира, сколько к служению Иисуса в этом мире: «С сими и мы блаженными силами, Владыко Человеколюбче, вопием и глаголем: свят еси и пресвят Ты и Единородный Твой Сын и Дух Твой Святый». Так в анафоре литургии Иоанна Златоуста. А в анафоре литургии святителя Василия говорится немного по-другому. «С сими блаженными силами, Владыко Человеколюбче, и мы, грешные…» Здесь молитва противопоставляет блаженные ангельские силы и грешных нас, людей. Но и мы, грешные, вместе с ними, блаженными ангелами, вопием: «Свят еси, яко воистину, и пресвят, и несть меры великолепию святыни Твоея». И дальше святитель Василий, выбирая из посланий апостола Павла, рассказывает в этой молитве всю историю евангельской проповеди. «Ты, иже сый сияние славы… на земли явися и с человеками вместе пожил, воплотился от Святой Девы, истощил Себя, принял образ раба, был сообразен телу смирения нашего, чтобы нас сотворить сообразными образу славы Твоей. Благоволил Единородный Твой Сын, будучи в недрах Тебя, Бога и Отца, родиться от жены, святой Богородицы и Приснодевы Марии, быть под законом и осудить грех во плоти Своей, да во Адаме умирающие оживотворятся в Самом Христе Твоем». Эта молитва подробно рассказывает о служении Иисуса в этом мире. «Он оставил нам воспоминания спасительного Своего страдания, которые и мы предлагаем по Его заповеди. Ибо, хотя идти на вольную и приснопамятную и животворящую Свою смерть в ночь, в которую предал Себя за жизнь мира, взял хлеб во святые Свои и пречистые руки, показал Тебе, Богу и Отцу, благодарив, благословив, освятив, преломив, дал святым Своим ученикам и апостолам со словами: Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое во оставление грехов».

В анафоре святителя Иоанна Златоуста эта молитва изложена гораздо более кратко. Здесь не рассказывается о всём земном пути Иисуса, о всём Его служении, не рассказывается так, как это сделано прямо по текстам апостольских Посланий в анафоре святителя Василия. Здесь о служении Иисуса сказано одной фразой, взятой из 3-й главы Евангелия от Иоанна. Ибо «Мир Твой Ты тако возлюбил еси, что Сына Твоего Единородного даде, да всякий верующий в Него не погибнет, но имеет жизнь вечную. Он, придя и все о нас смотрение исполнив, в ночь, в которую был предан, а вернее, Сам Себя предал за жизнь мира, взяв хлеб…» И дальше так же, как в анафоре у Василия Великого: «взял хлеб в Свои святые, пречистые и непорочные руки, благословил, освятил, преломил и дал святым Своим ученикам и апостолам со словами: Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое во оставление грехов», – громко возглашает священник. И вот мы уже в той самой горнице иерусалимской, где Сам Иисус совершает Свою Тайную Вечерю. И если в первой части молитвы анафоры мы присутствовали при творении мира Богом, то сейчас мы вмещаемся все, сколько нас ни есть христиан, в эту маленькую горницу, устланную старыми коврами, где Сам Иисус, повторяю, совершает Свою Тайную Вечерю – берет хлеб и дает его нам со словами: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое. И затем чашу по вечере, глаголя: Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя нового завета, изливаемая за вас и за многих во оставление грехов». Тайная Вечеря продолжается, и мы, каждый из нас – ее участники. Мы все собираемся вокруг Него, вокруг Иисуса – вокруг Тебя, Господи, – в этот вечер, когда Ты Сам берешь хлеб, благословляешь, преломляешь его и даешь нам со словами: «Приимите, ядите».

Златоуст обладал особыми силами, особым дарованием – всё в этих молитвах анафоры выразить чрезвычайно кратко. Он был принципиальным противником всякого многословия. В лаконичности его анафоры, как это ни парадоксально, полностью вмещается огромная, торжественная и глубоко поэтичная анафора литургии святителя Василия. И вся глубина прежних, более древних анафор, которые сохранились нам от первых веков, – в лаконичности краткой анафоры Златоуста.

Литургисты, то есть исследователи, занимающиеся изучением того, как складывался чин Божественной литургии, по-разному оценивают текст литургии, которую мы называем литургией святителя Иоанна Златоуста. Одни считают, что она действительно принадлежит Златоусту. Другие говорят, что к Златоусту восходит только общая схема литургии, а в целом молитвы сложились значительно позднее. Эту тему подробно исследовал покойный архиепископ Георгий (Вагнер), служивший в Париже, в церкви Александра Невского на rue Daru и бывший архипастырем русских православных людей во Франции и в Западной Европе. Титул его был «архиепископ Евдокиадский», хотя служил он всю жизнь именно в Париже. Еще в молодости он написал замечательную книгу – диссертацию «Происхождение литургии Иоанна Златоуста», в которой тщательнейшим образом сопоставил тексты из проповедей Златоуста, подлинные тексты святителя Иоанна, с текстом Божественной литургии. И установил путем этого сопоставления, что практически все те формулы, которые есть в Служебнике в чине Божественной литургии, есть в проповедях святителя Иоанна Златоуста. Таким образом, тот текст, который мы по традиции считаем златоустовским, действительно принадлежит Златоусту. В частности, Златоуст постоянно, говоря о служении Спасителя, цитирует 3-ю главу Евангелия от Иоанна – ночную беседу с Никодимом и слова: «Так возлюбил Бог мир, что Сына Своего Единородного не пощадил дать, да всяк верующий в Него не погибнет, но имеет жизнь вечную» (ср. Ин 3: 16). Огромное значение придает Златоуст этим словам: «не пощадил», и не случайно включает их в чин Божественной литургии. Вот в этом «тако возлюбил» присутствует всё, о чем говорит апостол Павел в разных местах своих посланий, – то, что так бережно собрал в молитве своей анафоры святитель Василий. Но у святителя Василия это две страницы текста. У Златоуста – одна фраза, но в нее он сумел вместить всё, используя евангельский текст.

Вообще, просто удивительно, как святитель Иоанн Златоуст включает во всё, что он делает, текст Священного Писания. До какой степени бережно, молитвенно, благоговейно обращается он с евангельским текстом, с одной стороны, и, с другой стороны, как прекрасно он его знает и как не отступает от него никогда. Обратите внимание на эту особенность. Ведь Златоуст живет и трудится в ту эпоху, когда многие церковные писатели в своих писаниях вообще не используют евангельский текст, идут путями не евангельскими, а более путями греческой философии, цитируют скорее греческих стоиков или Гиппократа, других писателей – но не Евангелие.

Ничего подобного нет у Златоуста. Его текст – это всегда и прежде всего Евангелие. И его литургический текст тоже наполнен евангельскими словами от начала до конца. Наверное, именно в силу этого обстоятельства, именно по той причине, что текст Златоуста так глубоко укоренен в тексте Писания, мы, совершая литургию по его чину, действительно оказываемся вместе с Иисусом в той горнице, в которой Он со Своими учениками берет хлеб, благословляет, преломляет и дает ученикам со словами: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое». Именно в силу укорененности всей литургии в Слове Божием, в Евангелии, литургия так глубоко пронзает нашу душу, так пронзительно наполняет и переполняет сердце наше. «Сие есть Тело Мое, за вас ломимое». Христос не просто дает нам Тело Свое, но Тело, которое ломимо, которое предается за нас, за каждого из нас. В таинстве Евхаристии мы соединяемся не просто с Иисусом, но с Иисусом, Который жизнь отдает за каждого из нас, «за жизнь мира», как здесь сказано.

Я шестьдесят лет болею душой. У меня в 1939 году умер ребенок, которого мы хотели окрестить, но не смогли. Как мне молиться за него? Я в храм не могу ходить по состоянию здоровья. Имя его Анатолий.

Так и молитесь, дорогая моя, о младенце Анатолии и говорите: «Помилуй, Господи, раба Твоего младенца Анатолия. Господи, и нас, грешных, помилуй. Потому что это из-за нас не был он призван ко святому Крещению». Но многомилостивый Господь – неужели Он не пощадит безгрешного младенца? Мне кажется иногда, что тех людей, которые родились в условиях безбожного общества и ушли из жизни прежде крещения, Сам Господь в мгновение смерти, быть может, окрестил и призвал к Себе. Бог, родные мои, более милостив, чем можно это себе представить: как в молитве, которую я только что сегодня читал – «ибо так возлюбил Бог мир, что Сына Своего Единородного не пощадил дать». Так вот, эта любовь Божия, которой Он возлюбил мир, она омывает всех и вся. И ведь жертву евхаристическую мы приносим «за всех и за вся», а не только за крещеных. И когда поднимает дьякон или священник чашу с дискосом, восклицая: «За всех и за вся», – и вашего сына, вашего младенца Анатолия тоже поминает Господь в этот момент в таинстве Святой Евхаристии.

В православном катехизисе в главе о посте написано о том, что в день причащения пост отменяется. Правильно я понимаю?

Конечно, пост отменяется, но в смысле неядения. Ведь в древности многие люди не ели в дни поста целыми днями. Особенно это касалось среды и пятницы – как раз тех дней, когда совершается литургия Преждеосвященных Даров святителя Григория Двоеслова, Папы Римского. Для тех, кто участвовал в литургии, пост отменяется. Это не значит, что надо есть разносолы и какую-то скоромную пищу. Но это значит, что не надо зверствовать над собой. Пост нам дан в качестве школы, а не для умерщвления плоти, которая и без того сейчас у многих очень слаба. Пост – это наша школа, это наша дорога к Богу. Пост крылья нам дает, а не отнимает. Как Златоуст говорит нам о нашей крылатости в молитве? Великолепно, удивительно, замечательно! Так вот, пост дан нам для того, чтобы снабдить нас крыльями, но совсем не для того, чтобы эти крылья подсечь.

Когда на Тайной Вечере Господь дал ученикам Свои Тело и Кровь, они, наверное, не поняли, что значат эти слова. Может ли человек прийти к пониманию, что же это такое – Тело и Кровь Спасителя? Или для нас это вечная тайна?

Я думаю, что это тайна для нас, прежде всего, в силу того, что мы с вами не знаем древнееврейского языка. Потому что на еврейском языке словами «плоть и кровь» обозначается «человеческое “я”». Помните, как Иисус говорит в 16-й главе Евангелия от Матфея апостолу Петру? «Блажен ты, Симон бар Иона, ибо не плоть и кровь это тебе открыли, а Мой Отец, Который на Небесах» (ср. 16: 17). Так вот, «плоть и кровь» в этом контексте значит: «не человек тебе открыл». Значит, «плоть и кровь» – это «человек», «человеческое “я”». Иисус отдает нам Самого Себя, Свое человеческое «Я». И на иврите это не звучит так непонятно и даже шокирующе, как по-русски. Это звучит именно так: «вот Я». И нам с вами – и на иврите, и на греческом, и на славянском, и на любом другом языке – эти слова бесконечно дороги именно в силу того, что Он приходит к нам через Святые Тайны Сам и телесно с нами соединяется.

Расскажите, пожалуйста, как таинство Соборования связано с исповедью и причастием.

В нашей жизни всё связано с Евхаристией. В нашей жизни всё евхаристично. Поэтому, конечно, очень важно, чтобы после соборования мы с вами пришли на литургию и все вместе участвовали в Евхаристии. А к соборованию надо подготовиться, прежде всего – через исповедь. В дни Великого поста людям, у которых есть проблемы в жизни, проблемы со здоровьем, у которых накопилось на сердце что-то такое, в чем не всегда разберешься, принято приходить к таинству Соборования, помазания освященным елеем. Таинство называется соборованием, потому что по традиции совершает его собор священников. И дает Господь и прощение забытых грехов через это таинство, и новые удивительные силы. Потому что очень часто обессиливаем себя мы сами накопленной и не выброшенной из нашего сердца злобой; накопленными в сердце и не выброшенными из него обидами; накопленным осуждением. И дает нам Господь через таинство Соборования отделаться от всего этого: и от злобы, и от осуждения, и от ненависти, и от обид, наверное, прежде всего. Удивительное это таинство. Удивительным образом касается нас Бог через него, помогает, дает силы, вытаскивает зачастую из ямы.

Если человек, больной неизлечимой болезнью, решит принять монашество, это возможно?

Знаете, для кого-то это будет замечательным выходом. Для кого-то это будет непосильный груз и труд. А для кого-то это будет просто тупик. Поэтому здесь ответить на ваш вопрос «да» или «нет» невозможно. Надо знать человека, надо знать его обстоятельства. Более того, надо знать человека не один год для того, чтобы сказать, можно ему идти по этому пути или нельзя. Мне кажется, что очень важно, как было в прежние времена, постригать в монахи человека не сразу, а после многолетнего испытания. В прежние времена никогда не постригали в монахи в 20–21 год. Всегда человеку давали возможность духовно созреть и после этого уже открывали ему пути к монашеству. И поэтому в случае с больным, о котором говорите вы, очень важно, чтобы кто-то из его духовных руководителей, знающий его не первый год, помог человеку принять правильное решение.

Родные мои, кончается наше время в эфире. Давайте все вместе в этот вечерний час будем просить Господа о мудрости и смирении, о силах и терпении, о том, чтобы вел Он нас всех по этой жизни – такой трудной, иногда бесконечно трудной, и такой прекрасной, бесконечно прекрасной.

* * *

В прошлый раз мы говорили с вами о молитве возношения – об анафоре – во время Божественной литургии. Я напомню, что молитва анафоры, начинающаяся в литургии святителя Иоанна Златоуста со слов «Достойно и праведно есть», разделяется на три части. В первой из трех частей этой молитвы говорится, прежде всего, о творческой деятельности Бога, Который воззвал мир к бытию из небытия, – о Боге Творце. Во второй части молитвы, которая произносится после пения гимна «Свят, свят, свят Господь Саваоф», мы опускаемся с небес в сионскую горницу и участвуем в Тайной Вечере Христовой. Присутствуем и участвуем вместе с Его учениками в той трапезе, когда Господь взял хлеб, благословил, преломил и дал его ученикам Своим, а вместе с ними и нам со словами: «Приимите, ядите». И наконец в третьей части этой молитвы речь идет о Духе Святом, Который нисходит на нас и наполняет Собою весь мир и нас тоже.

Каждое таинство – это повторение Пятидесятницы. В каждом таинстве повторяется тот начальный момент истории Церкви, когда Дух Святой сошел на апостолов и они, наполнившись дыханьем Божиим, заговорили на разных языках. Господь Духом Своим Святым касается нас в каждом таинстве. Крещение есть рождение водою и Духом. В таинстве Миропомазания ниспосылается «печать дара Духа Святаго». В каждом таинстве повторяется то Божье касание Духом Его Святым, о котором говорится в 3-й Книге Царств. Я имею в виду 19-ю главу – там где Бог говорит пророку Илии, как Он, Господь, появится перед ним. «И сказал: выйди и стань на горе сей пред лицом Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра» (19: 11–12). Итак, не в ветре Господь, не в землетрясении Господь, не в огне Господь. Он – в веянии тихого ветра. Духом Своим Святым касается нас Бог в каждом таинстве и в таинстве Евхаристии.

Нисхождение Духа Святаго «на предлежащие Дары сия и на нас» есть кульминационный момент литургии. Священник молится: «Еще приносим Ти словесную сию и безкровную службу, и просим, и молим, и милися деем: низпосли Духа Твоего Святаго на ны и на предлежащия Дары сия… и сотвори убо хлеб сей честное Тело Христа Твоего… А еже в чаши сей, честную Кровь Христа Твоего… Преложив Духом Твоим Святым». Здесь, в этой молитве мы говорим о том, что мы приносим словесную и бескровную жертву. Выражение «словесная служба» взята из 12-й главы Послания апостола Павла к Римлянам; выражение «бескровная служба» – из Первого послания апостола Петра, но на самом деле оно гораздо более древнего происхождения. Уже в 49-м псалме, обращаясь к нам устами Псалмопевца, Сам Бог восклицает: «Знаю всех птиц на горах, и животные на полях предо Мною. Если бы Я взалкал, то не сказал бы тебе, ибо Моя вселенная и всё, что наполняет ее. Ем ли Я мясо волов и пью ли кровь козлов? Принеси в жертву Богу хвалу и воздай Всевышнему обеты твои, и призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя…» (49: 11–15).

Вот об этой бескровной жертве говорится и в той молитве, которую мы совершаем. Эта молитва называется молитвой эпиклезы (επικλής по-гречески – это «призывание»), то есть молитвой призывания Духа Святаго. «Мы просим, и молим, и милися деем», – говорится в литургии Иоанна Златоуста. Просим, молим и умоляем. Об одном и том же, но три раза – то ли это особенность стиля Иоанна Златоуста (с такими особенностями мы неоднократно сталкиваемся в его проповедях), то ли это что-то такое, что святитель использует для того, чтобы подчеркнуть важность этой молитвы. Когда мы три раза в разных словах говорим о том же самом, мы говорим уже об этом как-то по-другому; всё наше сознание, и ум, и сердце, и тело направлены сейчас на эту молитву, на это прошение о даре Духа Святаго: «Низпосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащия Дары сия».

Молитва продолжается. «Низпосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащия Дары сия и сотвори убо хлеб сей… и еже в чаше сей… (хлеб сотвори Телом, а то, что в чаше этой, – Кровью Христа Твоего. – Г.Ч.), преложив Духом Твоим Святым», чтобы причащающимся эти Святые Дары были «во трезвение души, во оставление грехов, в приобщение Святаго Твоего Духа, во исполнение Царствия Небеснаго, в дерзновение еже к Тебе, не в суд или во осуждение». Мы просим, чтобы Господь преложил этот хлеб и это вино в Тело и Кровь Христа Своего Духом Его Святым для того, чтобы причащающимся они были для трезвения души, оставления грехов и т. д. Вот об этом «чтобы» мы постоянно забываем. Не просто так являет нам Господь Христа Своего во плоти во время таинства Евхаристии, но чтобы это послужило «трезвению души, оставлению грехов, приобщению Святаго Твоего Духа» для причащающихся. Иными словами, таинство это имеет смысл только тогда, когда есть причащающиеся. Вот почему с такой болью многократно говорит отец Александр Шмеман в своих книгах, проповедях и лекциях о том, что страшно, когда служится Божественная литургия и никто во время этой литургии не причащается. Потому что Господь являет нам Себя Самого телесно для того, чтобы преобразить и переделать именно тех, кто причащается.

Трезвение души – и омовение. По-гречески два эти слова – «трезвение» и «омовение» – звучат почти одинаково. Причем слово «омовение» встречается в библейских текстах часто, а слова «трезвение» вообще в Библии нет. И не только по-гречески эти слова звучат похоже, но в одном из древних славянских рукописных текстов литургии как раз и говорится: «во омовение души». Однако, исследуя словоупотребление святителя Иоанна Златоуста, в своей замечательной диссертации «Происхождение литургии Иоанна Златоуста» архиепископ Георгий (Вагнер), недавно почивший святитель русского Парижа, очень ярко и явно показал, что это именно златоустовское выражение: «трезвение души». Это то состояние, к которому призывал великий святитель в своих проповедях, когда говорил о том, что после совершения Евхаристии не следует расточать время за трапезами, но нужно нести подвиг трезвения и проявлять заботу о тех, кто нуждается.

Здесь Златоуст высказывает очень важную мысль о том, что наше христианство должно быть обращено не на самосовершенствование, а на жизнь среди людей. Христианство не есть религия самосовершенствования; христианство есть прежде всего наше служение людям, которым трудно, которым плохо, которым горько, одиноко, которые ждут нас с вами. Поэтому трезвение души – то состояние, к которому призывает Златоуст, – и делает нас христианами. Потому что мы с вами можем быть абсолютно погруженными в молитву, в созерцание, в чтение прекрасных книг, но без трезвения мы забываем о тех людях, среди которых живем, и о том, что они нас ждут, и о том, что без нас им плохо. Давайте помнить об этом уроке, который нам дал великий святитель.

Надо сказать, что во время чтения этой молитвы – «еще приносим Тебе словесную сию безкровную службу, и просим, и молим и милися деем, низпосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащия Дары сия» – по славянской практике священник в этом месте прерывается и трижды читает тропарь третьего часа. Тропарь, который сейчас, в дни Великого поста, поется каждый день во время богослужения на третьем часе после псалмов: «Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим низпославый, Того, Благий, не отыми от нас: но обнови нас, молящих Ти ся». Тропарь замечательный. Тропарь звучит прекрасно и по-славянски, и по-русски, и по-гречески, и по-арабски. И вот в этом месте богослужения – в составе третьего часа в дни Великого поста после псалмов – он занимает свое достойнейшее место. Но в этом месте литургии он не нужен. В это место литургии он попал довольно поздно и сохранился только в славянской практике. Более того, когда эту молитву читаешь в златоустовском оригинале, по-гречески: «низпосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащия Дары сия» – и дальше: «и сотвори убо хлеб сей…», – сразу видно, что это «и сотвори» есть продолжение предложения, оно следует сразу после «на предлежащия Дары сия». Значит, разрывать молитву эпиклезы на несколько частей путем введения в нее тропаря третьего часа смысла никакого не имеет, это делать неразумно.

Я думаю, что в будущем это литургическое недоразумение нами будет исправлено. Хотя сама по себе молитва чудесна, удивительна и наполнена огромным смыслом, но только в том месте, в каком она стоит в богослужении согласно церковному уставу. А когда она вводится в состав Божественной литургии, она разбивает очень важную молитву Златоуста, фантастически лаконичную, четкую, яркую, удивительную, – молитву, которая в практике и православных греков и православных арабов читается вся подряд от начала и до конца и поэтому звучит во много раз пронзительнее, чем звучит она, читаясь, согласно нашим служебникам, перебитая тропарем третьего часа.

Мы должны быть очень внимательны к каждому слову в чине Божественной литургии. Как говорят иногда литургисты, к каждой точке и к каждой запятой. Потому что здесь всё значимо, здесь действительно всё должно быть на своем месте. Этот чин очень опасно переделывать, потому что оттачивали его великие молитвенники и великие проповедники – святые, которые прошли через весь свой житейский опыт, трудясь над этим чином, и не нам его переиначивать. Так что я полагаю, что со временем в наших служебниках, как в сегодняшних греческих и арабских служебниках, это чрезвычайно важное место в Божественной литургии будет возвращено к тому состоянию, которое оно имело при Златоусте, при всех без исключения Отцах Церкви – и в IV, и в V, и в VI, и в X, и в XII, и в XIII веках.

И вот здесь очень важно помнить, что мы – греки, русские, арабы, румыны, болгары, грузины – все составляем Единую Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Слово «соборный» передает греческое слово καθολικόν. Речь идет здесь о вселенской Церкви, распространенной по всему миру. Нельзя отрываться от вселенского Тела Церкви. Потому что, отрываясь от вселенского единства во Христе, мы мгновенно теряем Христа. Поэтому надо прислушиваться и к богословию наших братьев и сестер в Церкви, и к литургической практике наших братьев и сестер во всех без исключения Церквах: Константинопольской, Александрийской, Антиохийской, Грузинской, Сербской, Болгарской, Румынской, Кипрской, других поместных Церквах.

Мы призываем Духа Святаго во время Божественной литургии, чтобы Господь Духом Своим Святым преложил этот хлеб и это вино в Плоть (Тело) и Кровь Христа. Совершается великое таинство. «Но, – восклицает отец Александр Шмеман, – ощутительно ничего не происходит. Хлеб остается хлебом, а вино – вином. Ибо, если бы происходило оно [таинство] ощутимо, если бы в результате этого таинства нечто физически изменялось в Святых Дарах, то христианство было бы магическим культом, а не религией веры, надежды и любви». Мы же с вами исповедуем не магический культ, а религию веры, надежды и любви, религию, преобразующую мир и нас с вами. Мы восклицаем в конце литургии: «Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия есть самая честная Кровь Твоя». «“Верую”, а не “знаю”, – говорит отец Александр. – Ибо в этом мире никакое знание, кроме того, которое раскрывается в вере, никакая наука не могут объяснить того, чту совершается в пришествии Святаго Духа, в претворении жизни в новую жизнь Царства Божия, которое посреди нас». Это фантастически важная и очень мало оцененная вещь: то, чту в нас делает Бог Духом Своим Святым, что нельзя объяснить при помощи науки. Это можно только сердцем понять, когда сердце наше горит, как апостолы говорят в 24-й главе Евангелия от Луки: «Не горело ли сердце наше, когда Он шел с нами на дороге и проповедовал нам Писание?» (ср. Лк 24: 32).

И в самом деле: если бы можно было доказать, что в таинстве Бог действительно касается нас, касается этого святого хлеба и этой чаши с вином, то это было бы ужасно. Это было бы концом христианства. Потому что тогда бы мы уже не верили в Бога, а прибегали бы к Нему как к средству. Тогда бы уже не наша свободная воля, не наше горящее сердце приводили нас в храм. Приводила бы нас в храм жесткая и бесцветная необходимость. Ведь не по воле сердца прибегаем мы в аптеку, чтобы купить лекарство. Бессмысленно верить в силу лекарства, потому что мы знаем, что это такое и зачем оно. Так вот, если бы мы знали, что такое таинство, и что оно делает с нами, то так же – без сердца, в силу одного только знания мы бы шли к Богу. Бог нас делает свободными в нашем выборе. Если мы что-то знаем, мы уже не свободны, потому что знание всегда принудительно, как говорил Николай Александрович Бердяев. Знание заставляет нас идти по этому пути. Вера оставляет нас свободными. Бог дает нам свободно делать выбор. И мы делаем этот выбор свободно и радостно.

Сегодня, когда я говорил об этом удивительном моменте в чине Божественной литургии – об эпиклезе, о призывании Духа Свята-го, о том моменте, когда Дух зримо нисходит в храм и наполняет нас всех, молящихся, и претворяет Святые Дары, – мне было как-то особенно радостно и удивительно ссылаться на труды моих современников, богословов и церковных учителей XX века: отца Киприана (Керна), отца Александра Шмемана и владыки Георгия (Вагнера). Я продолжаю говорить об этом и на этом настаивать, что XX век – это век обновления христианства, это век обновления православия. XX век, особенно его вторая половина, послевоенное время – это эпоха, наставшая после кризиса, во многом очень похожего на тот кризис, который переживала античная цивилизация в эпоху прихода в мир Христа Спасителя во плоти, в эпоху, которую мы условно называем эрой Августа. Очень похожим на эту эпоху было время второй половины XIX – первой половины XX века, время глубочайшего духовного кризиса практически для всего человечества. И вот оно кончается. Наступает время духовного возрождения, время второго рождения христианства, когда уже опустевшие храмы наполняются вновь; когда к страницам текстов Священного Писания, Отцов Церкви и других церковных писателей, которые почти не открывались в течение последнего столетия, вдруг вновь начинают обращаться и ученые, и богословы, и проповедники, и просто верующие христиане. Повторяю, что конец XX века, вообще его вторая половина, – это время удивительного обновления нашей веры, время, когда чувствуется то касание Духа Святаго, о котором мы говорили сегодня.

Вы говорите о том, что идет обновление Церкви. А как участвует в этом обновлении ваш церковно-общественный канал?

Обновляет в Церкви всё Дух Святой. Это очень важно. И это обновление чувствуется совсем не в деятельности церковно-общественного радиоканала. Это обновление чувствуется в трудах ныне здравствующего митрополита Антония, и почившего митрополита Евлогия, и архиепископа Иоанна (Шаховского), и владыки Георгия (Вагнера), о котором я сегодня говорил, в трудах отца Киприана (Керна) и Александра Шмемана, в трудах отца Александра Меня и Иоанна Мейендорфа, в трудах Дитриха Бонхёффера и матери Марии, в подвиге отца Максимилиана Кольбе и в подвиге великого множества новомучеников российских: отца Павла Флоренского, и владыки Серафима (Звездинского), и многих, многих других. Столько удивительных святых, столько великих праведников, столько радостных подвижников, столько замечательных богословов, сколько было призвано Богом к трудам своим в XX веке, не было со времен апостольских. Это действительно очень важно понять. И здесь ни при чем церковно-общественный радиоканал, который, в конце концов, вещает недавно, вещает только на Москву и малую часть области и который лишь старается своими скудными силами познакомить наших слушателей с тем христианским богатством, которое было собрано самыми разными богословами, святыми, церковными писателями и подвижниками именно в течение второй половины XX века. Повторяю, это какое-то удивительно апостольское время. Время, в которое жили владыка Иоанн (Шаховской), отец Александр Шмеман, мать Мария и время, в которое живет митрополит Антоний, – его нельзя не назвать апостольским.

Как объяснить ребенку смысл таинства Причащения?

Ребенку прежде всего, наверное, надо взять Евангелие от Матфея или, может быть, лучше Евангелие от Луки, прочитать то место, где рассказывается о Тайной Вечере, и сказать: «А у нас есть возможность принять участие в этой Тайной Вечере в храме. Потому что Господь так устроил, что уже в течение двух тысяч лет Его Тайная Вечеря повторяется руками священника каждый день. Завтра мы пойдем с тобой в храм, и ты вместе с апостолами Петром, Иаковом, Иоанном и другими учениками Христовыми и вместе со всеми христианами станешь участником той самой Тайной Вечери, которую установил и учредил для нас Христос. Мы будем вместе со Христом, и из рук священника, как из рук Христа, ты получишь этот хлеб и это вино». Вот, наверное, как надо объяснить маленькому ребенку, что такое Божественная литургия. И он всё остальное почувствует сердцем. Потому что сердце у детей работает много лучше, чем у нас с вами.

Как правильно читать Псалтирь по усопшему?

Если у вас есть богослужебная Псалтирь, то в этом нет ничего трудного: там написано, как читать. Если у вас богослужебной Псалтири нет – ну, как Бог благословит, так читайте. В конце концов, очень многие читают псалмы просто так, подряд, потому что другого ничего не могут. Господь простит и благословит. Главное заключается не в том, чтобы прочитать Псалтирь по определенному чину, а в том, чтобы прочитать Псалтирь сердцем. Потому что прочитать Псалтирь только устами не представляет никакой сложности. Но прочитать Псалтирь сердцем – это задача. И вот я вас прошу об одном: не очень задумываясь о форме, постарайтесь прочитать Псалтирь так, чтобы каждое слово этого текста дошло до вашего сердца. И тогда это чтение будет и утешительно, и полезно, и нужно для усопшего.

Если общаешься со Святым Духом и получаешь знание, в том числе и о таинствах, это не может быть помехой?

Я думаю, что это как раз увеличивает нашу веру. Потому что это дает возможность нам нашу веру направить по нужной дороге.

В чем иногда заключается беда очень верующих людей, но плохо представляющих то, во что они верят? Вера у них горячая, я бы сказал, раскаленная, пламенная. А вот сути этой веры, ее направленности они не понимают. И эта раскаленность веры может сделать их страшными людьми, потому что она может их толкнуть на злое.

Поэтому, когда мы верим, мы должны читать о нашей вере, изучать ее, размышлять о ней. В конце концов, Бог нам говорит устами пророка Моисея: «Возлюби Господа твоего не только всем сердцем, но и всем разумением твоим». Значит, разум тоже должен быть задействован в нашей вере. Потому что вера без разума чрезвычайно опасна, она может увести человека на недолжные пути: на пути разрушения, злобы, ненависти. Поэтому давайте верить разумно. «Пойте разумно», – говорится в одном из псалмов. Вот и мы будем воспевать Бога разумно.

Объясните, пожалуйста, смысл слов из молитвы «Отче наш» – «и не введи нас во искушение». Разве Бог вводит нас в искушение?

Там, если быть точным, сказано: καὶ μὴ εἰσενέγκῃς ἡμᾶς εἰς πειρασμόν, что значит «не ввергни нас во искушение», то есть «не допусти искушения выше наших сил». Естественно, искушение, испытание – это непременный спутник нашей жизни. Но в этой молитве мы просим Господа нашего, чтобы Он не попустил нам искушений, которые были бы выше наших сил.

По-моему, на Тайной Вечере не шла речь об установлении таинства, а говорилось о том, чту есть Тело и Кровь Христа.

Я хочу обратить ваше внимание на то, что говорит Спаситель на Тайной Вечере в изложении Евангелия от Луки, 22-я глава, 19-й стих. «И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание». И эти же слова – «сие творите в Мое воспоминание» – повторяет апостол Павел в Первом послании к Коринфянам. Значит, мы совершаем Божественную литургию именно по заповеди Иисусовой «сие творите в Мое воспоминание», в воспоминание о Тайной Вечере Христовой. Мы повторяем ее и сами оказываемся ее участниками. А дальше уже вступает в действие непрерывное апостольское предание, которое мы, христиане XX века, получили от наших отцов, дедов и прадедов из рук в руки со времен апостольских. В силу непрерывности апостольского предания мы совершаем таинство Евхаристии, как его совершали апостолы и христиане следующих за ними поколений по заповеди Иисусовой: «сие творите в Мое воспоминание».

* * *

Последние три вечера по вторникам мы говорили с вами о молитве евхаристического канона, о той молитве, которая разделяется или распадается на три части. В первой говорится о Боге Творце, во второй – о Его Единородном Сыне Иисусе Христе и Тайной Его Вечере. И в третьей мы призываем Духа Святаго сойти на нас «и на предлежащия Дары сия».

И вот завершена третья часть. Священник и вместе с ним весь народ Божий совершает коленопреклонение. Христос уже зримо, в виде Святых Таин, присутствует среди нас. И священник от имени всей общины продолжает молитву. В литургии святителя Василия Великого, которая совершается сейчас, в воскресения Великого поста, мы говорим: «Нас же всех, от единого Хлеба и Чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единого Духа Святаго общение, так, чтобы ни один из нас не причастился в суд или во осуждение Святаго Тела и Крови Христа Твоего. Но чтобы мы все обрели милость и благодать со всеми святыми, от века Тебе благоугодившими. А изрядно – вместе с Пресвятой Пречистой и Преблагословенной, славной Владычицей нашей Богородицей и Приснодевой Марией». В это время хор начинает петь гимн в честь Матери Божией. Во время литургии Василия Великого это гимн «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, ангельский собор и человеческий род», а во время обычной литургии Иоанна Златоуста, которая совершается в другие дни – почти во все дни года, – это песнь «Достойно есть яко воистину блажити Тя Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего».

А священник вспоминает о святых, вместе с которыми мы встречаемся, вместе с которыми мы соединяемся в Таинстве Евхаристии в одну единую Церковь. Священник вспоминает святого Иоанна Пророка, Предтечу и Крестителя, святых славных и всехвальных апостолов и всех святых. Затем мы вспоминаем усопших, а потом живых. В древности именно в этот момент Божественной литургии читались диптихи, то есть списки – длинные, бесконечные списки имен всех живых и усопших, которые составляют Церковь и о которых молится Церковь. Эти молитвы, которые непосредственно следуют за евхаристическим каноном, являются как бы его продолжением, мы называем обычно ходатайственными. И, как разъясняет святитель Иоанн Златоуст, эти молитвы совершаются в присутствии Самого Сына Божьего. «Присутствует Сын Божий, – говорит Иоанн Златоуст. – Все стоят с таким трепетом, предстоя и возглашая среди общего молчания. И ты думаешь, что такое моление напрасно? В таком случае и всё прочее напрасно». Значит, вот: эта молитва – великая честь, как он говорит, «быть вспомянутым в присутствии Господа». Пока Господь присутствует в Святых Тайнах, для всех высочайшая честь – удостоиться поминовения. Потому и называются эти молитвы ходатайственными молитвами, что в них мы ходатайствуем друг о друге, просим друг за друга в присутствии Самого Сына Божьего.

Если мы с вами посмотрим литургию Иоанна Златоуста, то в ней ходатайственные молитвы выражены довольно кратко и лаконично, как всё в этой литургии. Мы молимся, поминая Святейшего Патриарха, весь священнический чин, и восклицаем: «Помяни, Господи, город сей, в котором мы живем, и всякий город и страну, и верою живущих в них. Помяни, Господи, плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных и спаси их. Помяни, Господи, плодоносящих и добротворящих во святых Твоих церквах, и поминающих убогия, и на всех нас милости Твоя низпосли».

А в литургии Василия Великого это ходатайство выражено гораздо более подробно. Сначала мы вспоминаем по именам святых, потом усопших, потом молимся о живых – и здесь восклицаем: «Еще молим Тебя, помяни, Господи, Святую Твою Соборную и Апостольскую Церковь, юже от конец даже до конец вселенныя, и умири ю, юже наздал еси Честною Кровию Христа Твоего, и святый храм сей утверди даже до скончания века». Имеет смысл и свято совершать таинство в храме, если он принадлежит к той Соборной и Апостольской Церкви, которая распространена «от конец до конец вселенной». Дальше мы просим Господа помянуть «плодоносящих и добротворящих во святых Твоих церквах и поминающих убогия», как и в литургии святителя Иоанна Златоуста. Затем мы молимся «о всех предстоящих людях и ради благословных вин оставльшихся». Просим воспитать младенцев, наставить юность, поддержать старость, укрепить и утешить малодушных, собрать расточенных, соединить прельщенных в Своей Святой Соборной и Апостольской Церкви. «Плавающим сплавай, путешествующим сшествуй, вдовицам предстани, – говорим мы, обращаясь к Богу, – и сирых защити, плененныя избави и недугующих исцели». И тех, кто «на судищи, и в рудах, и в заточении, и в горьких работах, и всякой скорби, и нужде, и обстоянии сущих помяни, Боже». И помяни тех, кого мы не вспомнили неведением, или забвением, или множеством имен, Сам помяни, Боже, знающий каждого возраст и именование, знающий каждого от утробы матери его. Видите, здесь, в литургии Василия Великого, гораздо подробнее раскрывается, о ком молится в этот момент Церковь: обо всех, а о ком именно, перечисляется.

А если мы посмотрим литургию святого апостола Марка, которую совершают в Коптской церкви, в Египте, то там еще более подробно раскрыто это ходатайство, совершаемое после пресуществления Святых Даров. «Путешествующим братьям нашим или имеющим путешествовать на всяком месте сопутствуй. Находящихся в темницах, или в рудокопнях, или в оковах, или под судом, или в осуждении, или в ссылках, или в горьком рабстве, или изнуряемых налогами – всех помилуй, всех избави… Путешествующих людей – по рекам, или озерам, или дорогам, или каким бы то ни было образом совершающих путь, всех везде приведи в пристань спокойную, в пристань спасительную; удостой быть их Соплавателем и Сопутником; возврати их родным их радующимися, здоровым здоровых. Также и наше, Господи, странствие в сей жизни сохрани невредимым и необуреваемым до конца. Дожди благотворные обильно низпосли на места, имеющия потребность и нужду в них. Возвесели и обнови низшествием их лице земли, чтобы она оживилась каплями дождя, произращая. Речныя воды подними до собственной меры их; возвесели и обнови восшествием их лице земли. Притоки ея наводни, умножь произведения ея. Плоды земныя благослови, Господи, сохрани целыми и невредимыми для нас, возведи их для нас в семя и жатву…» Особенно молятся те, кто совершают коптскую литургию несколько иным чином – чином Василия Великого – о разливах Нила. Потому что здесь, в коптском уставе, отмечено, что во время разливов Нила надо произносить особую молитву. «Сподоби, Господи, наполнить воды Нила и в год сей и благословить их». А во время сеяния указание другое: «Помяни, Господи, семя трав и процветание поля в год сей; соделай, чтобы они возрастали, сколько возможно, благодатию Твоею; возвесели лицо земли, чтобы явилось плодородие ея и умножились плоды ея; благоустрой ея посев и жатву; жизнь нашу направь, как следует…»

Вот это очень важно понять, и мне очень хочется это в сегодняшнем нашем с вами разговоре подчеркнуть, что практически во всех религиях религиозность уводит человека из мира реального в мир фантастический, призрачный, выдуманный. Любая религия – это бегство от реальности, это бегство от мира. Такое бегство от реальности мы найдем в религии и древних греков, и римлян, и любого другого древнего народа. А христианство, наоборот, – это не бегство от реальности, а наше бесстрашное вхождение в реальность. И если к другим богам, к своим выдуманным богам человек уходит куда-то на гору, в пустыню, то в христианстве Сам Господь приходит к людям, где бы они ни находились, и входит в наши нужды, входит в дом каждого, присутствует при деле каждого, благословляет работу пахаря, благословляет работу печника, и ткача, и любого другого рабочего человека. Чем бы мы ни занимались, Господь входит в нашу работу. И это присутствие Божие среди нас, в нашей обыденной жизни, совершенно удивительным образом подчеркивается и раскрывается в ходатайственных молитвах древних литургий. В коптской литургии святителя Василия, и в литургии апостола Марка, и в литургии апостола Иакова, в литургии, чин которой сохранился в Апостольских постановлениях, в нашей с вами литургии святителя Василия всё это раскрыто чрезвычайно подробно. Крайне лаконично, но абсолютно о том же самом говорится в литургии святителя Иоанна Златоуста, которую мы совершаем обычно.

Я вам хочу еще привести текст из литургии Апостольских постановлений. «Еще молим Тебя и о городе сем и о живущих в нем; о находящихся в болезнях и в тяжком рабстве, о подвергшихся ссылке, лишению имуществ, о плавающих и путешествующих, чтобы Ты был Защитником, Помощником и Заступником их всех. Еще молим Тебя о ненавидящих нас и гонящих нас за имя Твое; за внешних и заблуждших, чтобы Ты обратил их ко благу и укротил ярость их. Еще молим Тебя об оглашенных Церкви, об удручаемых противником и о кающихся братиях наших… Еще приносим Тебе за благорастворение воздухов и изобилие плодов, чтобы, неоскудно наслаждаясь благами Твоими, мы непрестанно прославляли Тебя, дающего пищу всякой плоти. Еще молим Тебя и об отсутствующих по благословной причине, чтобы, сохранив всех нас в благочестии, Ты воссоединил нас в Царстве Христа Твоего…» И в это время, как раз именно в этот момент Божественной литургии, молились и о языческих властях христиане, прося, чтобы Бог умирил настроения этих языческих правителей, «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте».

Чрезвычайно обидно, и невозможно не сказать об этом, когда говоришь о Божественной литургии, что все эти замечательные молитвы, такие важные и такие значимые для каждого и каждой из нас, читаются священником про себя, читаются священником шепотом. В это время хор занимает молящихся пением, и для большинства молящихся эти молитвы, увы, не доходят. В древней Церкви так не было. В древней Церкви и евхаристический канон совершался вслух, и ходатайственные молитвы тоже читались вслух. А за последние века сложилась вот эта практика. В результате получается какая-то оторванность христиан, молящихся в храме, от того таинства, которое совершается для них, ради них и на самом деле ими самими. Это какой-то парадокс: мы все, молящиеся, совершаем это таинство, и мы как бы не допущены до него, мы от него оторваны, потому что замечательные эти молитвы, о которых мы говорим с вами сегодня, читаются священником про себя.

Правду говоря, не везде. Митрополит Антоний Сурожский, замечательный святитель православного населения Англии, читает молитвы евхаристического канона вслух. И мало того – он как-то раз, будучи в Москве, испросил у Святейшего Патриарха Пимена благословения для тех московских священников, которые считают возможным совершать евхаристический канон вслух. И покойный владыка Пимен сказал: «Да, Бог благословит это начинание». Митрополит Антоний, таким образом, благословил через Патриарха Пимена у нас в России совершать, если кто считает это возможным, молитвы евхаристического канона вслух. В Американской Православной Церкви то же самое: многими священниками, которые считают, что их прихожане доросли до этого, евхаристический канон тоже совершается вслух.

Я думаю, что со временем литургия везде будет совершаться вслух. Потому что литургия – это действие соборное, это таинство, которое мы все, присутствующие в храме и молящиеся, совершаем. Потому что мы, прихожане московских и не московских храмов, как мне представляется, давно доросли до того, чтобы быть допущенными до того таинства, которое сами совершаем. Замечательный смысл ходатайственных молитв заключается в том, что мы просим в них о помощи Божьей, об участии Божьем в нашей жизни в физическом присутствии Самого Христа, Который уже среди нас. Как говорит Иоанн Златоуст, «великая честь – быть вспомянутым в присутствии Господа».

Когда я прихожу на исповедь и говорю о своих немощах, часто не удается услышать от священника наставления.

Мне одна прихожанка рассказывала о том, как она была в монастыре, и священник, исповедуя, только выслушивал то, что ему говорили, и никогда ничего не говорил в ответ. Если мы с вами посмотрим сам чин таинства Покаяния, то священник действительно выступает в этом таинстве прежде всего как уши Христовы. Священник говорит: «Се, чадо, Христос невидимо предстоит, приемля исповедание твое. Не усрамись ниже убойся, и да не скрыеши что от мене: но не обинуяся скажи все. Аз же только свидетель есмь, да свидетельствую пред Ним все, что скажеши мне». Я же только свидетель, чтобы свидетельствовать перед Ним то, что ты мне скажешь. Поэтому суть нашей исповеди заключается не в том, чтобы услышать на ней ответ, а в том, чтобы сказать Богу то, что нам необходимо сказать. И священник выполняет в этот момент роль не уст Христовых, а Его ушей. Так вот, не будем бояться той ситуации, когда нам священник ничего не говорит в ответ на нашу исповедь, потому что у Господа есть миллионы других путей дать нам ответ. Главное – принести нашу исповедь. Господь ее услышит, священник за вас помолится, и вы непременно получите ответ. Только умейте этот ответ услышать. Повторяю, у Бога есть миллионы путей этот ответ дать: и ваше духовное чтение, и радио, и телевидение, и газета, и кто-то из знакомых и друзей, и проповедь, которую вы услышите в храме после исповеди – в тот день, или на другой день, или через неделю. Так или иначе, самым неожиданным способом Господь может вам дать ответ. Может быть, вы будете ехать в метро, случайно купите книжку, случайно откроете ее на энной странице, и там, через эту страницу, Господь вам даст ответ.

Главная наша задача в исповеди – честно сказать то, чту мы хотим сказать Богу. А ответ придет.

«Раб Божий». А зачем Богу рабы? Богу нужны творцы, созидатели.

Это слово – «раб» – не вполне удачный перевод с греческого, и это не вполне удачный перевод с иврита на греческий слова «эвед» – работник, соработник Божий. Я об этом писал в статье «Страх Божий: что это значит?»[29]. Я призываю вас, родные мои, к тому, чтобы вы не цеплялись за слова. В последние годы в нашей религиозной жизни сложилась дурная практика: не видеть за словом смысла, абсолютизировать именно слово. А ведь слово – это очень часто не больше чем знак. И важно не то, как оно звучит, а чту оно обозначает, что за ним стоит. Повторяю, наша с вами задача – увидеть, что стоит за словом. Иногда, наверное, именно по этой причине евангельский текст, особенно в своем греческом оригинале, звучит так коряво: чтобы мы, не пленяясь красотой текста, вслушивались в его смысл. Потому что, когда мы пленяемся красотой текста, как нередко это бывает со стихами многих поэтов, мы уже не можем усвоить смысл, не можем понять, о чем здесь идет речь. Иногда так бывает, скажем, с канонами Иоанна Дамаскина, если их читать в оригинале. Они до того сладкозвучны, они до того красивы, что, воспринимая их с внешней стороны, с точки зрения поэзии, не воспринимаешь их содержание.

Господь предусматривает всё. И именно потому в Евангелии Господь говорит с нами на довольно корявом языке. Корявость евангельского языка очень хорошо передана в переводе Нового Завета, сделанном под редакцией владыки Кассиана (Безобразова), епископа Катанского. Так вот, эта корявость в высшей степени значима, потому что через корявость слов Евангелия Господь отвлекает нас от любования внешней красотой этих слов и призывает нас идти от слова к смыслу. Слово – это только средство, и важно принять в сердце не слово, не оболочку, а то, что внутри. Как-то один священник очень хорошо сказал, что чтение Евангелия подобно разгрызанию орехов. И он говорил: «Читайте Евангелие, как белка разгрызает орехи, добираясь до их нутра, добираясь до мякоти, не останавливаясь на скорлупе». Потому что, когда мы упиваемся внешней красотой или просто слишком много внимания обращаем на красоту слова, мы забываем о его сути.

Хочу поделиться своими сомнениями. Ведь христианская религия не две тысячи лет назад возникла. Ведь и Сам Иисус Христос говорит: «Прежде чем был Авраам, Я есмь». Иисус Христос был всегда…

Что можно сказать по поводу вашего весьма серьезного замечания? Действительно (и об этом говорит в своем шеститомнике по истории религии отец Александр Мень), во всех древних религиях без исключения присутствует реальное чувство Бога. Люди, испытывая реальное чувство Бога, Который присутствует в нашей жизни, пытались облечь его в слова. И таким образом рождались разные древние религии. Но там к живому религиозному опыту этих людей постоянно примешивалась их фантазия. И поэтому задача сегодняшнего историка религии – увидеть, где в древней религии живой религиозный опыт, живое чувство Бога Творца, находящегося среди нас, в нашей жизни, в нашем мире, а где – фантазирование человека, его поэтическое чувство и работа этого поэтического чувства.

В каждой религии есть здоровое зерно, но это здоровое зерно обрастает поэтическим вымыслом тех талантливых людей древности, которые создавали мифы, создавали древние религиозные книги. Но, конечно, за этими вымыслами, за всей этой мифологией действительно стоит живое чувство Бога, того самого Бога, которому мы поклоняемся, того самого Бога, Которому призывает нас поклоняться Книга Второзакония: «Слушай, Израиль! Господь Бог твой Господь един есть. И возлюби же Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем помышлением твоим» (ср. Втор 6: 4–5). Вот этого самого Бога чувствовал не только народ Божий в Палестине, не только мы, христиане, Его присутствие в нашей жизни чувствуем, но, конечно, Его каждый живой человек чувствует. Потому что все мы – от Адама, все мы Богом призваны к жизни. Но, чувствуя Его присутствие в жизни, если мы не получили истину в откровении, если мы не христиане, не иудеи и не мусульмане (потому что можно сказать, что Коран – это тоже переложенная Библия), то тогда мы дополняем наше чувство Бога всякими фантазиями и сочиняем мифы древних греков, или Веды, или Махабхарату, или какие-то еще другие бесчисленные религиозные книги народов древности.

Вы так хорошо говорили об Иосифе Бродском. Хотелось бы знать ваше мнение о творчестве Пастернака.

Мне кажется, что, конечно, нужно говорить о творчестве такого глубокого мыслителя и внимательного читателя Евангелия, каким был Борис Леонидович. У меня есть потрясающие письма Бориса Леонидовича, опубликованные в собрании его сочинений, с очень глубокими мыслями о Евангелии. И в «Докторе Живаго» есть потрясающие совершенно мысли на тему о Боге и о присутствии Христовом в нашей жизни. И в поэзии то же самое. Конечно, Пастернак был очень большим религиозным мыслителем. Но есть еще один момент в творчестве Пастернака, очень важный, о котором я бы хотел сказать сегодня. Пастернак был необычайно искренним человеком. И вот эта его искренность, его правдивость – тоже такое качество, о котором невозможно не говорить, о котором невозможно не думать. Потому что далеко не всегда поэт бывает искренним. И в литературе XX века много примеров таких неискренних поэтов, конъюнктурной поэзии, начиная от Брюсова и кончая многими нашими недавними современниками. Такой неискренности в поэзии было очень много примеров. Радостно, что жил среди нас, жил в советские времена такой пронзительно искренний поэт, каким был Борис Леонидович.

Согласитесь, что если перевод Евангелия корявый, то это тоже может отвлекать от смысла.

Но в Евангелии не перевод корявый – там оригинал корявый. Сам Господь, когда оставил нам Евангелие на греческом языке, так вдохновил евангелистов, что они написали его корявым языком. Ведь именно в том заключается заслуга владыки Кассиана, что он сумел передать корявость евангельского языка средствами русского языка. Хотя, конечно, не каждый перевод должен быть корявым. Я горячо приветствую новый перевод Евангелия, сделанный на хороший, легко читаемый современный русский язык, как, например, перевод Валентины Николаевны Кузнецовой. Потому что для первого чтения Евангелия перевод владыки Кассиана, конечно, не годится. На нем человек сломается, потому что он слишком сложен. Но своей сложностью он максимально близок к греческому оригиналу. Вот в чем заключается его несомненная заслуга.

Иногда во время исповеди оправдываешь себя, потому что не уверен, что это грех. Как быть в такой ситуации?

Конечно, это надо понять для себя: грех это или не грех. Понять или на исповеди, или путем чтения молитвы, или через чтение духовной литературы. В конце концов, можно написать нам письмо или позвонить в студию. Есть разные пути. Можно на исповеди спросить, грех это или не грех. Потому что мы иногда причисляем к числу грехов то, что на самом деле грехом не является. Так, например, есть такая распространенная точка зрения (и я понимаю, что сейчас на меня посыплется град камней и обвинений), что курение-де грех. На самом деле, как говорит владыка Кассиан в своей книге «Евхаристия», курение – это не грех, а слабость. Но такая слабость может при известных условиях стать источником греха. Любая наша слабость, если хотите, распахивает ворота для греха, и грех может войти. Значит, сам по себе этот момент нашей жизни еще грехом не является. И вот это может быть чем-то таким, что облегчает греху вхождение в жизнь человека.

Ну, а для нас очень часто оказывается грехом абсолютно всё. Мы такие, знаете, выдумщики, что готовы наговорить очень многое и себя обвинить, что называется, в семи смертных грехах, которых мы никогда не совершали, забывая о наших с вами главных грехах. А наши с вами главные грехи заключаются в нашем эгоизме и эгоцентризме. Мы всё время думаем о себе и мало думаем о других. Мы обижаем других, оскорбляем других, обижаемся на других, не прощаем других людей. И вообще, мы имеем в центре всего нашего мироздания свое «я» и смотрим на себя как в подзорную трубу, а на людей, которые нас окружают, – как в перевернутый бинокль. Вот это очень страшно. Повторяю, главный наш грех – это болезнь эгоцентризма, всё остальное уже не так страшно.

Что имеет в виду апостол Павел, когда говорит о даре пророчества?

Если вы думаете, что за оставшиеся две минуты я могу объяснить такой сложный вопрос, то вы очень высокого обо мне мнения. Дара такого предельного лаконизма у меня нет, к сожалению. Вопрос действительно очень важный. Потому что иногда нам с вами кажется, что мы что-то слышим, чувствуем, знаем… Кажется, что у нас есть этот дар, но на самом деле работает интуиция, поэтическое наше воображение. Мы подставляем в наши чувства готовые, вычитанные из литературы, в том числе из духовной литературы, образы. И поэтому есть такой критерий у старцев или у священников былых времен, которым и нам, людям XX века, тоже надо пользоваться: прислушиваются обычно к пророчествам, которые исходят из уст самых простых и безыскусных людей – людей, которые не в состоянии облечь то, чту они слышат от Бога, в литературную форму, людей, которые от безыскусности своей могут адекватно передать то, чту им говорит Господь. Потому что мы с вами – люди книжные, образованные, начитанные.

Мы много читали стихов и прозы, богословских и философских сочинений. И мы с вами, несомненно, то, что Господь нам, конечно же, говорит, облечем в такую литературную форму, что уже понять, где кончается литература, а где начинается пророчество, из того текста, который мы предъявим, будет просто-напросто невозможно. Мы с вами слишком образованны для того, чтобы наше пророчество в словах звучало адекватно тому, чту через нас хотел бы сказать Бог.

Литургия. Окончание евхаристического канона

Мы продолжим сегодня говорить о Божественной литургии. Кончается евхаристический канон возгласом священника: «И дай нам едиными устами и единым сердцем славити и воспевати пречестное и великолепое имя Твое». Дьякон выходит на солею и говорит ектению: «Вся святыя помянувше, паки и паки миром Господу помолимся». «Святые» в данном случае – это не только те прославленные святые, которых поминали особо и почитали в Церкви. Здесь святыми названы, как в текстах апостола Павла, все христиане вообще. Помянув всех, о ком мы сегодня молились – всех без исключения, снова и снова обратимся к Господу с молитвой. Вот что значит это прошение. Священник же в это время обращается к Богу с молитвой: «Тебе предлагаем жизнь нашу всю и надежду, Владыко Человеколюбче, и просим, и молим, и милися деем, сподоби нас причаститися небесных Твоих и страшных Таин, сея священныя и духовныя трапезы, с чистою совестию, во оставление грехов, в прощение согрешений, во общение Духа Святаго, в наследие Царствия Небеснаго, в дерзновение еже к Тебе, не в суд или во осуждение».

В этой молитве, которая читается перед «Отче наш» священником, обращают на себя внимание слова: «и просим, и молим, и милися деем». Кажется, все три глагола обозначают одно и то же: молимся. Можно было бы сказать «мы молимся Тебе» или просто «мы просим Тебя». Зачем здесь обозначена наша молитва тремя разными словами? Наверное, для того, чтобы показать, что словами можно только приблизиться к тому, что такое молитва, но передать в словах, что это такое, нельзя. Это в словах невыразимо. И никакое слово не перескажет, что это такое – наш разговор с Богом лицом к лицу.

В прежние времена – в древности, во времена Иоанна Златоуста и его современников, вероятно, эта молитва носила название молитвы преломления. Потому что именно в это время совершался тогда чин преломления освященного хлеба, по словам Спасителя во время Тайной Вечери: «Взял хлеб, благословил, преломил…» Этому третьему жесту Спасителя – «преломил» – в древней литургической практике соответствует та молитва, которую я сейчас прочитал. В современной литургической практике преломление хлеба совершается уже после того, как спета молитва «Отче наш» и священник произносит слова: «Святая святым».

Что еще обращает на себя мое внимание в этой молитве? Мы просим у Господа, чтобы причастие послужило оставлению грехов и прощению согрешений. Что это такое – оставление грехов? Я думаю, многие помнят из истории Ореста, сына Агамемнона и Клитемнестры, который, мстя за убийство отца, убил свою собственную мать и был за это наказан безумием. Из этой повести мы знаем о том, что затем Орест был очищен от совершённого им греха, и после этого к нему вернулся разум.

Так вот, иногда мы воспринимаем оставление грехов, о котором говорит нам Спаситель, как такое ритуальное очищение от скверны греха, как вот такое ритуальное омовение у язычников, после которого как бы уже и не согрешившим считается тот, кто этому ритуалу подвергся. На самом деле это, конечно, не так. Потому что, если бы это было так, тогда бы покаяние освобождало нас от совести, тогда бы причащение Святых Таин освобождало нас от ответственности за содеянное.

Итак, что же такое оставление грехов в Церкви? Это, повторяю, не очищение от скверны, как у язычников. Нет, Господь делает с нами в этот момент что-то другое: Он освобождает нас от власти, которую берет над нами грех после того, как мы в него впали, и дарует нам силы для того, чтобы этот грех преодолеть, для того, чтобы его победить. Вот что такое оставление грехов. Это не механическое очищение от греха; это сообщение нам сил для того, чтобы освободиться от власти этого греха и найти силы, чтобы его преодолеть. Как говорит апостол, «если ты крал – впредь не кради» (ср. Еф 4: 28). И вот, когда мы пришли и покаялись в том, что мы крали, и Господь дал нам в таинстве Причащения, в таинстве Евхаристии Самого Себя, после этого покаяния у нас теперь действительно есть силы для того, чтобы впредь не красть. Если ты завидовал – не завидуй. Если ты злился – не злись. Если ты был убийцей – больше не убивай. Если ты делал еще что-то дурное, то больше не делай этого. А Господь дает силы, чтобы любой из тех грехов, который нами был совершен, мы с вами преодолели.

Это очень важно понять, потому что в противном случае, когда мы чисто по-язычески воспринимаем оставление грехов как очищение от скверны греха, происходит что-то очень страшное – то, за что нас, христиан, вполне разумно обвиняют безбожники: мы освобождаем человека от совести. Есть страшная, ужасная, аморальная пословица: «Не согрешишь – не покаешься». Согрешил, покаялся – и снова чистенький. Примерно так можно ее расшифровать. Нет, это совсем не соответствует христианскому пониманию оставления грехов. Оставление грехов – это сообщение, повторяю, нам с вами сил для того, чтобы этот грех преодолеть, из него вырасти, для того, чтобы устранить из жизни нашей и тех, кто нас окружает, последствий нашего греха. Очень страшно, если мы с вами делаем что-то дурное, а потом каемся, а за нами – там, на месте содеянного, остается выжженное поле. Мы должны вернуть тому выжженному полю, в выжженности которого мы виноваты, возможность стать снова зеленым и плодоносным. И когда мы пройдем этот путь, мы поймем, что это такое – оставление грехов.

Итак, «…в наследие Царствия Небеснаго, в дерзновение еже к Тебе, не в суд или во осуждение» просим мы у Господа причаститься Святых Таин. И после этого священник восклицает велегласно: «И сподоби нас, Владыко, со дерзновением, неосужденно смети призывати Тебе, Небеснаго Бога Отца, и глаголати». Почему «со дерзновением»? Почему мы должны «осмелиться призывать Тебя»? Да потому, что мы говорим в той молитве, которая начинается с этим возгласом, – «Отче наш»: мы называем Бога не просто Отцом, мы называем Бога арамейским словом «аббб». По-русски, наверное, это бы звучало как «папочка». В молитве «Отче наш» мы обращаемся к Богу с любовью, доверительно, используя уменьшительное имя. Давайте запомним это. Потому что в русском и славянском тексте не содержится этого акцента. О нем просто надо знать, о нем просто надо не забывать, – не забывать, что значит это арамейское слово «аббб».

И еще потому необходимо нам дерзновение, чтобы обратиться с этой молитвой к Богу – с молитвой «Отче наш», которую мы с вами повторяем каждый день, – что там есть такие слова: «И остави нам долги наша, как мы оставили уже должникам нашим». В том тексте, который мы с вами повторяем, в византийской редакции, это звучит менее определенно: «Остави нам долги наша, якоже и мы оставляем… (вот сейчас оставляем. – Г.Ч.)». А в древних текстах этой же самой молитвы сказано: «…как мы уже оставили должникам нашим». А может ли каждый из нас, заглянув в глубины своего «я», сказать: «Да, я уже оставил моим должникам их долги. Я уже простил всё тем, кто мне что-то должен, я простил тем, кто меня обидел». Боюсь, что далеко не каждый из нас в силах это сказать. И как тогда мы можем просить Господа о том, чтобы Он нас простил, если мы сами еще не простили?

Вот, наверное, поэтому, испугавшись определенности данного нам Самим Спасителем текста: «И остави нам долги наши, как мы уже оставили должникам нашим», – византийский переписчик исправил текст молитвы на «как мы оставляем», смягчил ту жесткость, которая присутствует в этой молитве. На самом деле это, конечно, никакая не жесткость. Это обычный призыв Христа нашего Господа, обычный в устах Иисуса призыв к действию – призыв не к тому, чтобы размышлять о нашей вере, а к тому, чтобы реализовывать нашу веру. Каждый из нас может, наверное, думать о том, что надо оставлять долги должникам, надо прощать должникам. А тут Господь нас призывает не думать о том, что надо прощать, а просто – уже простить.

Давайте над этим задумаемся, сделаем сегодняшнюю нашу молитву, которая, как всегда, будет звучать в конце передачи, именно просьбой о том, чтобы научил нас Господь не просто думать, что надо прощать, а уже прощать, и дал нам силы, и дал нам мудрость, и дал нам вот то самое дерзновение уже простить, о котором говорится в священническом возгласе перед началом молитвы «Отче наш» – дерзновение уже простить.

Молитва «Отче наш» кончается возгласом: «Яко Твое есть Царство, и сила, и слава, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Вы так хорошо объяснили, что такое оставление грехов. А что же такое тогда таинство Соборования, когда прощаются даже забытые грехи и благодаря этому идет полное очищение и даже выздоровление всего организма?

Именно так, именно так. Но только мы с вами должны правильно понимать слово «прощать». Прощать – это значит избавлять от власти над нами греха, возвращать нам силы для преодоления этого греха, для ухода от него и для борьбы с его последствиями, для преодоления его последствий. Естественно, пока мы под властью греха, у нас даже нет сил противостоять болезни. И поэтому в таинстве Соборования, когда Господь нам дает эти силы, Он вырывает нас из власти не только тех грехов, о которых мы помним, но и из власти забытых грехов, и дает нам силы для преодоления тех немощей, которые являются прямым результатом нашей жизни в условиях порабощенности грехом.

В прошлый раз вы меня не убедили. Я думаю, что нет никакого таинства, никакой Евхаристии. На Тайной Вечере Христос отдал Свое Тело за жизнь мира и завещал нам вспоминать это за трапезой.

Таинство всё равно есть. Даже если опираться на вашу точку зрения, то всё равно есть таинство, потому что мы не знаем, каким именно образом освящаются Святые Дары. И говорить о том, как это любили делать католические богословы в XVII веке, в какой именно момент хлеб перестает быть хлебом, а вино перестает быть вином, сегодня ни в коем случае нельзя. И вообще, в традиции восточного богословия, в Византии, этот вопрос даже никогда не ставился Святыми Отцами – и Святыми Отцами Запада тоже. Этот вопрос поставили латиняне во времена Второй схоластики, в XVII веке. Но речь здесь именно о таинстве – именно о том, что через литургию, которую мы все вместе совершаем, Сам Господь подает нам этот евхаристический хлеб и это вино со словами: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое». Речь идет о том, что мы оказываемся абсолютно непостижным, абсолютно необъяснимым образом участниками той самой вечери, которую совершает Иисус со своими учениками. Не кто-то – не священник, а Сам Христос руками священника подает нам хлеб со словами: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое». И мы с вами сегодня, в XX, уже почти в XXI веке становимся участниками той самой трапезы, которую Он, Господь, совершает среди Своих учеников. Вот в чем главный смысл таинства. А если Он нам говорит: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое» и: «Пийте от нея вси, сия же есть Кровь Моя нового завета», – то зачем нам задумываться над тем, чту происходит. Происходит то, что Он Сам благословил совершать «в Мое воспоминание», как передает нам эти слова евангелист Лука.

Правильно ли я понимаю, что если мы не оставляем долги должникам нашим, то мы и Господа призываем не оставлять нам?

Да, мы тем самым признаём, что Господь может и не оставить нам грехи, если мы не оставляем должникам. Вот это и испугало средневекового переписчика: как это можно сказать, что мы уже оставили, когда мы еще не оставили? Но если мы с чистым сердцем читаем эту молитву, вкладывая в каждое ее слово свое сердце, вкладывая в каждое ее слово искреннее желание, то Он Сам дает нам силы оставить. Понимаете, если мы будем с вами размышлять: оставляем мы или не оставляем, просто оставить эти долги или трудно, можно или невозможно, – то мы никогда не дойдем до дела. Вся наша жизнь уйдет на решение этой проблемы: в силах мы это сделать или не в силах; оставим мы в конце концов эти долги нашим должникам или не оставим? Так мы и будем об этом думать год, другой, третий, десятый, двадцатый – пока наконец не доберемся до смертного часа. Но мы просто-напросто, послушавшись призыва, с которым обращается к нам Иисус, уже оставим эти долги. Да, без Бога это невозможно. Но для Бога возможно всё. Вспомните, как об этом сказал Иисус богатому юноше, и не только ему, но и каждому из нас.

А допустимо ли молиться, опуская эти слова: «И остави нам долги наша якоже и мы оставляем должником нашим»? Потому что не думать об этом нельзя, а как начнешь думать, зайдешь очень далеко.

Я думаю, что нельзя. Если мы действительно верим нашему Господу, если мы доверяем Ему, если мы хотим быть Его учениками, то давайте все-таки так молиться, как Он нас к этому зовет. Он не заставляет нас делать это, Он предлагает нам делать это. И давайте попытаемся все-таки делать так, как Он нам это предлагает. И вы увидите, если попытаетесь, что у нас появятся силы. Если мы будем идти всё время по пути облегчения своей жизни, то тогда мы непременно зайдем в тупик. Мы сначала освободим себя от одного, потом от другого, потом от третьего. Поэтому я не советую вам опускать эти слова. Мне кажется, что такое решение может завести вас в тупик, из которого потом не выберетесь.

Я хотела бы уточнить. Когда мы просим Господа в молитве «Отче наш», то мы просим как бы высшей меры. Но, поскольку мы молимся не только за себя, но и за всех, ответственно ли, милосердно ли принимать такое решение за других? Может быть, они еще к этому не готовы?

Всё так, по-своему вы правы. Но Тот, Кому мы абсолютно доверяем, призывает нас делать это. Может быть, мы сегодня не всё понимаем; не понимаем, зачем Он нас призывает. Но если мы Иисусу доверяем, то давайте доверять Ему полностью, давайте доверять Ему до конца. Почему-то Он нас зовет именно так обращаться к Богу. Давайте пытаться. И я уверен: если мы будем пытаться, то у нас всё получится. Потому что, действительно, молитва «Отче наш» – вы правильно сказали, – это молитва не от меня лично. Это молитва от лица всех и за всех, это соборная молитва всей Церкви нашей – Единой, Святой, по всему миру Соборной и Апостольской.

Я в то время, когда в церкви звучит эта молитва, как бы продлеваю эту строку и просматриваю всех людей, кого знаю, и слушаю сердце. И тут же стараюсь действительно простить.

Вот! Я думаю, что это очень хороший метод для молитвы. В какой-то момент, когда мы наталкиваемся на место, которое нас к чему-то немедленно призывает, остановиться, просмотреть нашу жизнь – и непосредственно здесь, именно в этот момент просить сил: «Дай, Господи! Помоги, Господи! Вытащи меня из этого тупика, дай мне силы выйти из него». И Он непременно даст. Помню, я читал когда-то об одной христианке, которая, начав молитву «Отче наш» ранним утром, не могла закончить ее до позднего вечера, потому что вот так останавливалась на каждом слове и, как один священник говорил, «разгрызала» каждое слово, как орех, для того чтобы вынуть из-под скорлупы его мякоть, не только повторить форму, но понять то, что заключено внутри этой формы, причем глубоко понять, самим сердцем.

Я недавно стала христианкой и заметила, что во время поста начала контролировать свою раздражительность. Это удивительно! Надо просто доверять Господу.

Господь вам силы посылает. В Евангелии часто встречается слово «чудо» или «чудеса», которые сотворил Господь. А по-гречески там всегда в этих местах употребляется слово δύναμη, «силы». Господь дает нам силы. Если вглядеться в греческий текст Евангелия, мы поймем, что не чудеса творит Господь, а дает нам силы. И эта сила и есть то главное чудо, которое Бог творит в мире, – сила, которую Он нам всем дает.

Я хочу напомнить совет отца Александра Меня: «Научи нас любить и прощать друг друга, как Ты любишь и прощаешь нас».

Спасибо за очень хорошее замечание и совет, который батюшка Александр дает для того, чтобы прокомментировать молитву, для того чтобы молитва вошла в наше сердце. Ведь такого рода пояснения (а отец Александр очень хорошо умел давать такие пояснения к молитве) просто помогают тексту войти в сердце. Знаете, иногда евангельские тексты бывают такими непростыми именно для входа в глубины нашего «я», что надо очень много постараться для того, чтобы слово, как семя, запало в сердце. Но когда оно западает, тогда уже и эта трактовка не нужна, потому что оно само, как оно есть, действует внутри нашего «я» и дает свой плод. Но на пути к этому такого рода толкования важны, нужны, а иной раз просто необходимы.

Батюшка, иногда вечером сил нет на молитвенное правило. Можно одну только молитву «Отче наш» прочитать? Мы с сыном читаем ее вместе, а на словах о прощении останавливаемся, обнимаемся и просим друг у друга прощения.

Я думаю, что если мы распахнем сердце навстречу Богу и навстречу людям, прочитаем молитву, скажем Богу ту молитву, которую Христос нам Сам дал, этого будет достаточно. Но только это необходимо делать с распахнутым сердцем. Вся сила молитвы не в слове заключается, а в том, что слово это помогает сердцу нашему раскрыться.

Родные мои, кончается наше время в эфире. И давайте ту молитву, о которой мы столько говорили сегодня, сейчас скажем вместе, обращая ее не устами, а именно сердцем к нашему Богу.

In memoriam: Воспоминания о Г.П.Чистякове

Виктор Аромштам

Как мы познакомились с отцом Георгием, я не могу вспомнить – я знал его еще до рукоположения, и у меня есть ощущение, что мы были знакомы всегда. Я приходил в храм Космы и Дамиана в Шубине, а в РДКБ[30] приходил лишь несколько раз. Мне там сложно было находиться: тяжелая атмосфера, детки больные, с опухолями, не каждый мог это выдержать…

Но меня поражало, что отец Георгий всё время был радостным. Он не хотел, видимо, чтобы дети видели его уставшим или грустным, и на его лице почти всегда была улыбка. Хотя это было очень сложно… Например, когда он приходил в храм в Шубине, он мог рассказать во время проповеди: «Вчера умерла девочка, семнадцатилетняя красавица, художница, которая долго боролась с болезнью…» – и сокрушаться об этом. При этом – оставался удивительно радостным человеком, и меня это поражало.

Отец Георгий был очень политизированным: был настроен очень оппозиционно по отношению к советской власти. С некоторыми людьми из-за этого ему было тяжело общаться. Он нарывался даже на конфликты, вплоть до того, что несколько раз его чуть не побили. Когда он проходил мимо музея Ленина, а там продавалась коммунистическая литература, он вступал в полемику с этими торговцами, и его прогоняли…

Вообще это был очень эмоциональный человек. Вокруг него сложился круг его поклонников, им нравилось, что отец Георгий эмоционально вел службу, читал Евангелие как-то по-особому, очень вдохновенно говорил проповедь – не «бу-бу-бу», как, бывает, некоторые священники говорят, а настолько вдохновенно, что люди загорались в духовном плане. Очень зажигательная была проповедь и в то же время – интеллектуальная: он ведь не переставал быть ученым. Отец Георгий не просто проповедовал, он пытался ворваться в наши души!

И был очень внимательным исповедником. Ему хотелось, чтобы люди говорили главное во время исповеди, чтобы действительно чувствовали себя виноватыми перед Богом; он необыкновенно серьезно относился к этому таинству и ожидал такого же отношения от прихожан. И тяготился исповедью, когда бабушки рассказывали ему, кто не то что-то съел и тому подобное. Был даже такой смешной эпизод. Я его как-то застал бегущим по лестнице храма на второй этаж, где в светлице можно было передохнуть после исповеди. И он на ходу буквально прокричал: «Витя! Я не могу больше слышать, кто что съел на завтрак!» Этот эпизод мы потом пересказывали друг другу, хохотали! Но и понимали, что к нему нужно подходить действительно с серьезными духовными проблемами.

В последний год уже видно было, что отец Георгий болен – он тяжело ходил, ему было тяжело служить, – но мы до последнего не подозревали, что всё настолько серьезно… А когда узнали, было понятно, что ничего уже не сделаешь. Думали, чем бы ему помочь, я предлагал его подвезти много раз, но он в редких случаях соглашался – не хотел на нас вешать свои проблемы. Кроме того, в последний год случилась эта ужасная история, когда таксист его вытолкнул из машины…

Ему было тяжело совмещать и научную деятельность, и службу в храме, и служение в РДКБ – это очень большая нагрузка. Но чем больше времени проходило, тем больше отец Георгий пропадал именно в РДКБ, служил там в храме, больше общался с детьми. И видно было, как он просто теряет физические силы – настолько он отдавал себя этому служению, что просто, я считаю, на этом и «сгорел»… И даже люди, не согласные с отцом Георгием в политических взглядах или во взглядах на Церковь, говорили, что он столько делает для больных детей, что спасется одним этим.

22 июня 2017 г.

Протоиерей Олег Батов

Мне хочется сейчас поделиться одним очень сильным переживанием этих дней. Я никогда не думал, что смерть человека может на самом глубинном уровне настолько походить на события Страстной.

Когда появились первые отклики на смерть отца Георгия, в которых уверенно говорилось о том, что у нас появился еще один молитвенник, что отец Георгий уже предстоит Престолу Божию, мне они показались легковесными.

Утром в понедельник, как и положено, три священника отправились в морг, чтобы облачить собрата. Мне уже доводилось бывать в морге, но всё равно проходить мимо десятков обнаженных мертвых тел, лежащих в коридоре, везде, где только можно, было нелегко. Пытался молиться за них. Наконец, дошли до отдельного закутка, где лежало тело отца Георгия. Там лежало еще одно женское тело.

Князь Мышкин у Достоевского говорит о картине Гольбейна «Мертвый Христос», что от нее может вера пропасть. Это было во много раз хуже: клеенчатая бирка на руке, примотанная бинтом, на ноге написано крупно каким-то несмываемым черным фломастером: «Чистяков», черный целлофановый пакет на голове. «Чтобы мухи не садились», – объяснил санитар. Всё вместе складывалось в картину предельной степени кеносиса, умаления, уничижения человека. Князь Мышкин был прав – веры оставалось на самом донышке. Наконец сняли мешок и бирку и стали с молитвой сначала помазывать, а потом облачать тело собрата и друга. Мрак Креста постепенно сменялся покоем Великой Субботы.

Через московские пробки катафалк приехал в Столешников с опозданием, храм был уже полон, началась непрерывная череда служб и чтения Евангелия. Продолжительные службы совершенно не казались утомительными, находиться рядом с гробом было одновременно и скорбно и покойно. Ближе к полуночи в храме осталось человек десять-пятнадцать. Евангелие от Матфея подошло к Страстным главам, решили читать его дальше на разных языках. Принесли греческий, латинский, английский, немецкий, французский переводы. Кажется, не было итальянского, что жаль, так как отец Георгий очень его любил. Позже, когда дошла очередь до Евангелия от Иоанна, Анна Ильинична Шмаина-Великанова прочла начало наизусть на иврите. Всеми этими языками отец Георгий прекрасно владел. Впервые на литии запели стихиры Пасхи. Они не прозвучали диссонансом – темные облачения Преблагословенной Субботы сменялись белыми.

Ровно в полночь в двери храма постучались двое монахов Валаамского подворья, они пришли по послушанию, чтобы читать Евангелие над усопшим священником. Поскольку церковнославянский шрифт оказался для них мелковат, читали по-русски. Уходя, возгласили всем: «Христос воскресе!» Разноязыкое чтение Евангелия продолжалось до самого утра, до Божественной литургии. Пришедший возглавить службу отец Федор сразу сказал, что он здесь оказался случайно, ни во что вмешиваться не будет, делегирует все полномочия настоятелю, но отец Александр постоянно их ему возвращал. Так и получилось, что истинным возглавителем этой службы был тот, кто находился на возвышении в центре храма.

Каждое отпевание несет в себе некоторые переклички с пасхальной службой: белые облачения, свечи у всех в руках, крестный ход с гробом. В этот день очень и очень многие почувствовали это. Ничего не было заранее задумано, срежиссировано: хор не мог не петь Пасху, отец Владимир Лапшин после крестного хода сказал над гробом прекрасное пасхальное слово, от которого почему-то щипало глаза.

Ангелы шутили: в телеграмме соболезнования Святейшего Патриарха где-то по пути выпало несколько слов и получилось так: «Возношу молитвы в селениях праведных. Патриарх Московский и всея Руси Алексий». Отец Федор так и зачитал с амвона. Диакон Сергий Старокадомский возгласил на кладбище отцу Георгию многолетие вместо «вечной памяти».

Я волновался только об одном: чтобы эти пасхальные зарницы, которые ощущались очень многими, не смутили кого-то, кто не пережил вместе с нами Великой Субботы. Они были посланы нам, безусловно, авансом. Наверняка еще придет и чувство пустоты, и потерянности, может быть, даже и отчаяния. Но эти зарницы были явны и несомненны. Сейчас я нисколько не сомневаюсь, что у нас есть еще один молитвенник, предстательствующий за нас у Престола Божия.

Лето 2007 г.

* * *

Отец Георгий был человеком европейской культуры, если не сказать человеком мира, мировой культуры, и нес это в себе. И становилась очевидна нелепость нынешнего лозунга, который мы видим теперь даже на транспарантах: «Россия – это не Европа». Отец Георгий, безусловно, страдал бы очень от этого патриотического угара последних двух лет и от таких лозунгов. И вот сейчас действительно своевременно снова открыть отца Георгия и увидеть, что он на каждой странице – будь это его размышления о Евангелии, будь это его античные штудии, – утверждает ровно противоположное: что Россия – это часть европейской культуры, часть общемировой культуры. Я бы даже сказал, что сегодня нелепо может выглядеть лозунг (я утрирую): «Православие – это не христианство». Я некоторое время служил на Западе, в приходе Русской Православной Церкви в Цюрихе. И мне не раз и не два, а десятки раз приходилось слышать: «А могу ли я с ним повенчаться? Я православная, а он христианин». В народном сознании есть это противопоставление нашей веры чужой вере. И часто эта чужая вера называется христианством. И, конечно, в этом своевременность выхода книг отца Георгия[31]. Это напоминание абсолютно необходимо.

Есть у меня одна личная история с книгой о Павсании, которую я никогда не видел, не держал в руках, я знал об этой работе даже не от самого отца Георгия, а от Михаила Леоновича Гаспарова. Однажды он приезжал с лекцией в Цюрихский университет, и мы разговорились и об отце Георгии. И он спросил, занимается ли отец Георгий всё еще своим Павсанием. Я пытался Михаилу Леоновичу объяснить, что это физически невозможно сейчас для отца Георгия – заниматься еще и Павсанием вместе с тем, чем он занимается сейчас, будучи и священником в храме Космы и Дамиана, и настоятелем храма в детской больнице, и директором отдела Иностранки и т. д., – множество у него было обязанностей. Но Михаил Леонович как-то немного расстроился и сказал: «Жаль, замечательная была работа».

В копилку поэтических текстов добавлю кое-какие сведения, которые могут быть интересны. Однажды, в середине 1990-х годов, в трапезной храма Космы и Дамиана мы с отцом Георгием и со многими другими прихожанами обсуждали разные переводы Великого покаянного канона Андрея Критского. И я говорил, что недавно был в Великом Новгороде, и там владыка Лев читает Великий канон сам по-русски. И за свечным ящиком даже продается брошюрка, где так и написано без указания авторства: «Перевод, читаемый в храме Софии Премудрости Божьей в Новгороде». И я сказал, что вот, мне этот перевод не очень нравится, потому что слишком много причастных, деепричастных оборотов, как-то это выглядит тяжеловесно, можно их было бы заменить прилагательными. Отец Георгий так потупился и сказал: «Да, наверно, сейчас я сделал бы лучше».

Есть еще, наверно, другие малоизвестные его работы, по случаю. Например, к некоторым концертам моей супруги Марии, которая исполняет в основном старинную музыку, он по ее просьбе даже что-то переводил, и какие-то переводы сохранились. И это больше чем подстрочник. Это, может быть, невыверенный перевод, готовящийся к публикации.

Замечательной особенностью вот этого издания является то, что здесь тексты выверенные, отредактированные самим отцом Георгием и подготовленные к печати. Потому что, конечно, он не любил такой вот небрежности. Если уж текст напечатан, он его готовил как следует, именно как текст печатный, воспринимаемый как текст. И он с сочувствием относился к воспоминаниям об отце Александре Мене, который, когда ему прихожане принесли его проповеди распечатанные, как-то не очень был этим доволен, сказал: «Ну, это же совсем другой жанр!» Конечно, печатный текст готовится не так, как устное выступление. И, безусловно, отец Георгий к этому внимательно относился. Эти тексты живут именно как тексты.

Очень многое утрачено, утрачено безвозвратно с его уходом: какой-то момент личного общения, личного обаяния, харизмы, можно по-разному это называть. Но, когда человеком такой высокой культуры, как был отец Георгий, готовится текст, он живет уже как текст, который тоже несет в себе часть личности подготовившего его человека.

3 февраля 2016 г.

Наталия Большакова

В обширном, удивительно разнообразном по жанрам литературном наследии Георгия Петровича Чистякова его гомилетическая часть составляет бульшую, важнейшую часть, а с девяностых годов становится просто доминантой всего его творчества. Это исходит из самого ядра его личности. И с 1993 года, когда он начинает служить в сане пресвитера, это не просто новая грань его труда, но это то, что накладывает отпечаток на стиль его жизни, на его мышление, на само видение его. Он сам это говорил, и это чувствовалось.

Я познакомилась с ним, когда он был еще дьяконом… И тот подвиг священства, который он взял на себя, все сферы, все направления этого подвига были очень значимы, но вот его проповедь – это особый жанр. Его гомилетическое наследие требует очень серьезного изучения, и мы сможем выявить некое учение отца Георгия. Я это чувствую, этим действительно нужно заниматься. Во всех текстах – и в тех, которые были написаны им самим, и в тех, которые были записаны прихожанами на диктофоны и магнитофоны, даже в статьях, которые были написаны за письменным столом, – отец Георгий всегда обращается к собеседнику. Он обращен к человеку. Это тексты не кабинетного ученого, но проповедника.

Читатель, который переходит от пятого тома к шестому[32], легко заметит, что для отца Георгия совершенно естественно единство Ветхого и Нового Заветов. Конечно, это в православном богословии само собой разумеется. Но отец Георгий чувствовал это внутренне очень сильно. Вообще, отец Георгий как бы размышляет вместе с нами, размышляет вместе с прихожанами над текстами Священного Писания. И вроде бы всё это довольно легко, но на самом деле за этим стоит учение. Он учит нас читать, слышать, слушать и понимать Священное Писание. Мы это плохо умеем делать, это видно по тому, какое у нас христианство. Удивительно, что он находит у античных и у первохристианских авторов (у апостолов) то, что было важно для апостольского христианства, и то, что важно христианину XXI века. Это вообще мало кому удается. Для отца Георгия, историка и филолога-классика по призванию, а не только по профессии, древность и современность не разделялись непреодолимым барьером. Он как-то жил сутью времен, чувствовал дух эпохи. Это тоже удивительное дарование.

Что очень важно – будучи воспитан в вере, Георгий Чистяков пережил личную встречу со Христом в 16 лет именно через чтение Евангелия. И с тех пор не расставался с ним. Это не метафора. Он в буквальном смысле всегда носил с собой маленькую книжечку Нового Завета: ходил с ней по Москве, ездил в метро. И так было все годы. Он сам это говорил, и многие это знают. Меня поражают его проповеди не только своей многозначностью, но его искренностью и его влюбленностью. Всегда звучало в его проповеди – на любую тему – что невозможно и дня прожить без Священного Писания, особенно без Евангелия, без апостольских писем. И он говорит об этом нежно и страстно, как влюбленный, который говорит о предмете своей любви, который он не только любит, но он наполнен им, он всем своим существом принадлежит ему, он дышит им. Он просто заряжает, – не знаю, по-моему, камни услышат… И вот это есть в текстах, это звучало в его неповторимом голосе, в его интонациях. Просто хочется в ту же секунду броситься читать эти тексты.

Отец Георгий очень переживал, когда встречал равнодушие к Евангелию. Это было так больно для него, потому что он в этом видел отказ от живой встречи с Христом. Он просто болел этим.

Мы знаем, что для отца Георгия Церковь была прежде всего духовной семьей, живой общиной. И он созидал ее тоже этой своей пламенной проповедью. Он не уставал, он готов был жизнь положить не только за маленьких своих друзей-пациентов, но и за каждого прихожанина, чтобы у того в сердце родился Христос, чтобы состоялась встреча. Он говорил: «У нас самое главное – Христос. И на этом стоит культура, наука, жизнь человека, его отношение с миром, всё».

Конечно, его опыт священника, исповедника многих сотен людей, в том числе несчастных матерей, видящих страдания своих детей, матерей, похоронивших своих детей, – этот опыт, наполненный неизмеримым объемом горя и сострадания, тоже отражен в его проповедях. Ведь не у каждого священника, пусть и прекрасного проповедника, есть такой опыт. Поэтому проповедь, голос отца Георгия утешает, лечит. Конечно, больница была для него и источником духовной силы. Он говорил сам, что он черпал там очень много. Но это стало и его жертвоприношением. Может быть, поэтому столь убедительно его слово, когда он призывает нас не бояться трагичности жизни, не бояться испытаний. Хотя он сам переживал периоды отчаянного плача. Но выводит его из этого Христос. Потому он и нам говорил: «Христос с нами, Он среди нас. Он здесь, где двое или трое собраны во имя Его». И когда отец Георгий проповедовал, создавалось впечатление, что он говорит среди своих, для своих, в своей семье, для друзей, в тесноте сионской горницы. И это важно не только тем, кто его знал, кто его любит и помнит, но и тем, кто узнает Георгия Петровича Чистякова по его книгам.

В книге отца Владимира Лапшина («Давайте задумаемся! Статьи, проповеди, беседы») есть проповедь. Она была произнесена в храме Успения Пресвятой Богородицы на Успенском вражке десять лет тому назад, 23 июня 2007 года, на следующий день по кончине отца Георгия. В тот день читался отрывок из Евангелия от Матфея о книжнике[33]. Отец Владимир говорит: «Вообще книжность и следование за Христом – это, казалось бы, такие несовместимые понятия. Книжник – это кабинетный ученый. Это тот, кто сидит в уютном доме, укутавшись в теплый халат, засунув ноги в какой-нибудь теплый валенок, занимаясь книгами. А следовать за Христом – это так неуютно, это так неудобно, это так трудно. Господь честен по отношению к тем, кто хочет следовать за Ним. Мы не знаем, стал ли тот книжник учеником Христовым, последовал ли он за Ним. Но я знаю одного книжника, который последовал за Христом до конца, который оставил свое любимое книжное дело и стал священником Божьим. Более того, даже когда он стал священником, перед ним был выбор. Он мог поехать за границу, ему предлагали там профессорские места, кафедры, он мог заниматься своим любимым делом и быть при этом священником. Но он стал простым приходским священником. Более того, он стал священником в больнице (РДКБ), он разделил боль и страдания с маленькими пациентами этой больницы. Более того, он принял на себя их немощи и понес их болезни. Я говорю об отце Георгии Чистякове. Он пошел за Христом до конца. Он во всём подражал Ему».

21 сентября 2017 г.

Протоиерей Александр Борисов

Дорогие друзья! Я бесконечно рад, что нас сегодня так много собралось здесь. Это еще раз говорит о том, какой важной фигурой в жизни многих-многих людей был отец Георгий Чистяков. Я как-то специально не готовился к тому, чту сегодня сказать. Но, пожалуй, скажу о самом главном: что он был человеком необычайно талантливым, необычайно одаренным. Конечно, он и родился в очень благоприятных условиях: в интеллигентной, просвещенной семье, с большим кругом знакомых, родных, – в которых его дарования могли получить хорошую пищу для своего роста и формирования.

И он был человеком, влюбленным во Христа, влюбленным в свет, влюбленным в правду, в жизнь. И всё это замечательно отразилось в его священстве.

Я считаю, что для меня было огромной удачей, что с самого начала служения в этом храме – продолжения служения отца Александра Меня – нам встретился, пришел к нам такой замечательный человек. Я с ним не был знаком до этого. Так что наше знакомство состоялось буквально вот здесь, на втором этаже, в так называемой светлице. И такой яркий, замечательный, знающий человек! Для меня это один из доводов в пользу истинности христианства. Потому что невольно думаешь в минуты уныния, сомнения: если такие люди, как отец Александр Мень, отец Георгий Чистяков, владыка Антоний Сурожский, Наталья Леонидовна Трауберг, Сергей Сергеевич Аверинцев – люди, принадлежащие, безусловно, к культурной элите, были не просто верующими, а именно православными христианами, церковными людьми, это говорит о том, что выбор каждого, кто идет именно в Церковь, становится христианином, – не случайность, что это не попытка выдать желаемое за действительное, а что это выбор истинный. Так что, когда подступают какие-то сомнения, то думаешь: уж если такие люди избрали этот путь – избрали искренне, плодотворно, с замечательными плодами, – то действительно это стоит того.

Еще я хотел бы сказать, что отец Георгий был замечательным исповедником. Я был на Сардинии, где познакомился близко с нашим дорогим отцом Иоанном (Джованни Гуайтой). И в это время пришло известие о кончине отца Георгия. К счастью, удалось купить билет, прилететь… Но больше всего меня поразило здесь огромное количество людей, бывших на похоронах. Весь переулок (тогда не было этой пешеходной зоны, машины ездили туда-сюда) был запружен людьми. Тысяч пять было на похоронах. Это было совершенно удивительно – такое внимание. И я думал: почему? Потому что он мог затронуть те особые струнки душ людей, которых никто другой из священнослужителей затронуть не мог. Если бы не отец Георгий, многие из этих пяти тысяч людей, наверное, никогда бы не переступили порог церкви. А вот именно он сумел их привлечь, удержать, наставить.

У него был замечательный дар сочувствия, понимания человека. Почему множество людей, которые начали ходить в церковь при нем, потом перестали ходить после его кончины? Потому что они такой симпатии, такого сочувствия не находили. Он находил действительно нужные слова. Мы иногда делились – пастырски, не нарушая тайны исповеди, – тем, чту кто-то из людей на исповеди сказал. Наши мнения абсолютно всегда совпадали, но его мнение было всегда глубже, ярче. И он умел всегда сразу понять человека и сказать то, что нужно.

Церковь свв. Космы и Дамиана в Шубине. 1881 год. Фотогравюра Шерер, Набгольц и К°

Я немножко досадовал, что он на конференции ездит, книги пишет: у него же такой дар исповедника, дар привлечения людей к Церкви – нечего куда-то ездить. Но, конечно, я был неправ, потому что надо было быть и там и там. И вот отцу Георгию это как-то удавалось. Но, конечно, с огромным напряжением сил. Потому что он нередко не спал ночами, будучи чем-то захвачен. И это не было болезненно: просто захваченность какой-то идеей, какой-то нуждой. И тратил это время именно на то, что писал тексты, что-то учил, что-то читал, то есть у него, как и у отца Александра Меня, наверное, ни одной секунды не пропадало даром. Умение ценить время, с пользой его проводить – это, конечно, было одним из его замечательных дарований. Человек одаренный – он во всём одаренный, как отец Георгий, который знал несколько языков. Но у него был дар сочувствия к людям. Это поразительно, как он точно умел определять, в чем проблема, и как точно умел находить слова, чтобы человека поддержать.

Ну и, конечно, иногда было с ним и нелегко, непросто. Потому что он был человек очень эмоциональный, очень горячо воспринимал и доброе, и злое и горячо на это реагировал. Наверное, все знают, какой эпизод был в его еще светской деятельности. Когда он работал на кафедре (я не помню, было это в университете или в Инязе), какого-то человека то ли лишили премии, то ли что-то в этом роде. И отец Георгий об этом узнал, узнал также, что причиной было то, что этот человек был евреем. Тогда он бросился в отдел кадров, буквально схватил эту начальницу: «Немедленно достаньте мои документы, достаньте мои документы!» – «Что? Зачем?» – «Напишите там, что я еврей!» Вот такая была реакция на это проявление дискриминации, такой был эпизод в его жизни.

Когда убили Анну Политковскую, он всё время ходил на какие-то маленькие демонстрации протеста. Ходил туда, считал это делом своей жизни, считал, что это необходимо нужно. Вместе с тем он вполне удерживался от того, чтобы не броситься с головой в политическую деятельность, как некоторые священники сделали. Он понимал, что наше дело все-таки вот здесь, в храме.

Он умел дружить с самыми разными людьми. К нему очень тепло относились Папа Иоанн Павел II, митрополит Антоний Сурожский. Причем, не просто как к коллеге, а именно по-дружески. Это было замечательно. Ирина Алексеевна Иловайская – для нее он был очень важным, нужным человеком, доверительным. Он умел вот так раскрываться к людям.

Всё время у меня такое ощущение, что мало я ценил его в то время, когда он был жив, насколько больше можно было общаться, узнавать от него какие-то важные вещи, его суждения, мнения. Это лишнее подтверждение тому, как нам важно быть внимательными друг к другу, пока мы еще здесь, в этой жизни. Слава Богу, что мы знали таких людей. Как я всегда говорю на панихидах, что мы должны не только скорбеть о людях, которые ушли, но и быть благодарными за то, что в нашей жизни такие люди были.

22 июня 2017 г.

* * *

С самого начала, когда он начал служить, он избрал для себя самое тяжелое служение – в Детской республиканской больнице. Почему тяжелое? Не только потому, что там дети больные. Они умирают. Их приходится причащать перед смертью, приходится беседовать с их родителями, утешать, находить слова. Это поразительно. Отец Георгий как-то мне сказал: «Знаете, почему я там могу работать? Потому что я могу вместе с ними реветь, плакать». Поскольку он сам в детстве очень много болел и до седьмого класса (он сам рассказывал) ходил, держась за стенку, он очень хорошо понимал, что такое болезнь.

В прежние времена к нему было очень неблагоприятное отношение. Когда он умер и надо было хоронить, благочинный мне звонил: «Ну, вы там награды наденьте на тело». (Мы с отцом Олегом Батовым его облачали.) Я говорю: «Да у него нет наград». – «Как нет? Ну, камилавка…» – «И камилавки у него нет». У него не было ни одной церковной награды. Ни одной. Он служил тринадцать лет. Это уникальный случай. К нему так относились: «Какой-то он странный». Потому что он действительно прямо говорил, чту думал. Он всегда шел туда, где трудно. Так он ходил в детскую больницу каждую субботу. Это еще и физически было трудно: после литургии ходить по палатам и причащать по шестьдесят-семьдесят детей.

18 июня 2019 г.

* * *

Я хочу сказать вот о чем. Я думаю, что есть одна особенность личности отца Георгия, общая и с отцом Александром Менем, и с владыкой Антонием, митрополитом Сурожским. Это черта, которую я мог бы назвать так: они были мистиками; мистиками в том смысле, который заключается в греческом слове μυστικός – тайное, таинственное, труднообъяснимое. Не случайно и владыка Антоний, и отец Георгий говорили о первостепенной важности встречи со Христом, встречи вообще. Отец Александр тоже всегда подчеркивал в проповедях, что Иисус говорил: «Я с вами во все дни до скончания века»[34], что Он не оставил нам текстов, ни одной написанной страницы, но Он оставил самого Себя.

И вот, я думаю, именно из этого мистического дара отца Георгия и происходило его особое понимание человека, особенно – талант исповедника. Он говорил часто совершенно неожиданные вещи, которые привлекали людей. Десятки, сотни людей пришли к вере, пришли в Церковь только благодаря отцу Георгию. К сожалению, многие из них от Церкви отошли (не знаю, далеко ли, близко ли) именно с его кончиной. Потому что он был для них тем каналом, который соединял Церковь с тайной Христа. И его устремленное служение в Детской республиканской больнице – думаю, что это самое трудное из всех церковных служений. Представьте себе: он каждую неделю служил литургию, а потом ходил по палатам, причащал семьдесят или восемьдесят детишек. И главное, что он встречался с многими из этих детей, которые должны были уже умереть и действительно умирали, встречался с их родителями, которым тоже надо было что-то сказать, как-то поддержать, утешить. Это особая одаренность – и самая большая сложность в служении священника.

В Международном благотворительном фонде имени А.Меня.

Рига, 1997 год

Есть сходство с отцом Александром Менем и внешнее. Я имею в виду вот что: в пятьдесят пять лет закончилась их жизнь, у отца Александра – насильственной смертью, у отца Георгия – самопожертвованием, потому что он себя не берег, трудился в полную силу. Думаю, что для нас очень важно их умение проникновения. И он, и отец Александр, и владыка Антоний, когда что-то говорили, черпали из другого мира. Конечно, все они были замечательно образованны, много знали, но – черпали из другого мира. У отца Александра Меня какой-то вопрос – он так на минутку замолкал… и тогда говорил что-то неожиданное, но глубоко верное и точное. И думаю, что нам тоже к этому надо стремиться – помимо знаний, опыта, традиций, помимо всего прочего. Потому что с нами Бог.

20 июня 2019 г.

Анна Брандукова

Студенческая жизнь для нашей 101-й английской группы первокурсников Института иностранных языков (сейчас МГЛУ) началась с урока латинского языка. В расписании на 1 сентября 1988 года первой парой нам поставили: «Латинский язык – Чистяков Г.П.».

Хотя с того момента прошло уже тридцать лет, очень хорошо помню, как, зайдя в аудиторию на свой первый урок, мы увидели у окна молодого преподавателя, который очень улыбчиво и доброжелательно поприветствовал нас, поздравил с успешным поступлением и пригласил садиться. Со словами «Ну, начнем!» началось наше погружение в тайны латинского языка.

Казалось бы, мёртвый язык, как говорят, сухая латынь, но этот курс стал одним из любимейших предметов, безусловно, благодаря блистательному таланту Георгия Петровича. Умение заинтересовать студентов, поддержать, когда что-то не сразу получается, приободрить в нужный момент, радоваться вместе с нами нашим успехам, расширять наш кругозор, артистично рассказывать обо всём на свете – всеми этими талантами он владел виртуозно, щедро делясь своими энциклопедическими познаниями. На тот момент нам, конечно, не дано было понять и оценить, насколько глубоки эти знания. Однако это было то самое ощущение, когда завораживает масштаб личности преподавателя.

Чистяков получил у девочек милое прозвище Чистякуша, про-износившееся с неизменной нежностью, если Чистякуша кого-то похвалил или не укорил за какие-нибудь студенческие грехи. По-моему, он вообще ни разу никого ни за что не отругал, не выразил недовольства, обладая евангельским терпением и потрясающим чувством юмора.

Объясняя правила чтения, всегда отмечал, как красиво звучит слово: «Вот только послушайте – silva, astrum, яoris…» И было видно, как ему самому нравится звучание фразы или слова.

Как-то раз, рассказывая про звательный падеж на примерах из русского и других славянских языков – «отче», «старче», «сыне», «Господи» и пр., по пояс высунулся из окна аудитории, где шли наши занятия, и на всю улицу неожиданно громко крикнул: «Галю-ю-ю!» Вернулся к своему столу очень довольный и прокомментировал: «Вот если вы хотите позвать Галю, то в современном украинском языке, например, тоже есть звательный падеж».

Много разбирали и заучивали латинские фразы: Per aspera ad astra; Mala herba cito crescit; Omnia mea mecum porto. «Запоминайте, запоминайте, они очень пригодятся вам, вот увидите».

Экзамен по латинскому языку мы сдавали Георгию Петровичу в летнюю сессию, одолев с его помощью все предусмотренные учебным планом премудрости. Мне достался билет с текстом про учение друидов – Disciplina Druidum, о которых Георгий Петрович нам тоже очень увлекательно рассказывал, так что отвечать было легко и приятно. Слушая ответ, он радостно кивал, приговаривая: «Это замечательно, это отлично, поздравляю, это отлично». Поставил мне в зачетку «отлично», расписался: «Чистяков».

Спустя пару лет я случайно встретила Георгия Петровича в метро на переходе с «Тургеневской» на «Кировскую» (или это уже были «Чистые пруды»). Очень обрадовалась встрече, увидела, что и он искренне рад: «Аня, как поживаете, как ваши дела? Замечательно! Успехов, желаю вам успехов!»

И легко побежал вверх по эскалатору…

В июне 2007 года я была на отпевании отца Георгия.

Рада поделиться с вами моими воспоминаниями об этом изумительном, прекрасном, светлом человеке из далекого студенческого времени. Это дань памяти и моя безмерная благодарность.

1 июля 2018 г.

Ольга Вайсбейн

Двадцать второго июня 2007 года закончил свой земной путь один из самых главных людей в моей жизни, мой духовник отец Георгий Чистяков.

Он венчал нас с мужем. Во время венчания был смешной момент. Батюшка говорит: «Ну, я не буду спрашивать, согласны ли вы, ведь и так всё ясно». Но я сказала строгим голосом, чтобы спрашивал всё, как положено. Сейчас я думаю, может, он плохо себя чувствовал и хотел немного сократить чин, но тогда мне, в моем эгоистическом восторге, это в голову не пришло.

Именно он, я уверена, отмолил моего старшего внука, чье появление на свет не приветствовалось врачами (ребенок родился совершенно здоровым, вопреки медицинским прогнозам).

Все всегда вспоминают, что он помнил по имени всех (а их было несколько сотен, если не тысяч) прихожан и, когда они подходили к Чаше, называл имена сам. А я скажу больше: он помнил имена даже тех, кого никогда в жизни не видел и не знал. В тот сложный период нашей жизни, о котором я упомянула, я попросила его молиться о моей «во чреве носящей» невестке и назвала ее имя. Когда через пару месяцев батюшка пробегал мимо меня по храму, я робко напомнила: «Отец Георгий, Светлана!» На что он как-то удивленно и даже обиженно вскинулся: «Да знаю я, что она Светлана!» Так, как будто это было его единственной заботой, о которой невозможно забыть.

Он был человеком бесконечной, феноменальной образованности и культуры. Ученый-классик, полиглот, знаток всего и вся – литературы, в частности поэзии (от античности до наших дней – в основном наизусть и на языках оригинала), искусства, музыки… Легче перечислить, чего он не знал. Глубочайшая, пламенная вера сочеталась в нем со столь же пламенной любовью к культуре.

Отец Георгий был человеком экуменического сознания – другом и любимцем Папы Иоанна Павла II (который любовно называл его «мой Ежи») и духовным чадом владыки Антония (Блума) (к которому летал в Лондон на исповедь). Он не разделял людей на верующих и неверующих, общался с представителями всех религий и конфессий, с агностиками и атеистами. Высоколобая отрешенность от мира с его бедами и проблемами была ему глубоко чужда. Он всем сердцем болел за происходившее в стране и поддерживал демократические реформы. Среди его друзей были такие яркие представители молодой российской демократии, как Егор Гайдар, Анатолий Чубайс и Ирина Хакамада.

Отец Георгий был человеком страстным, горячим; бесстрашно, с неистовством древнего пророка обличал с амвона все мерзости нашей политической и общественной жизни. И при этом оставался очень земным, доступным, живым, любознательным и веселым, любителем поболтать и похохотать.

Больше всего на свете он любил Христа – не умозрительной, отвлеченной, богословской любовью, а любовью живой, глубоко личной, интимной, как любят самого дорогого и близкого человека. Спаситель был для него абсолютно реален. Он встретил Его в юном возрасте, чтобы уже никогда не расставаться, стал Его учеником и свидетелем.

А как отец Георгий служил литургию! Когда он выбегал на амвон, с высоко поднятыми и широко распахнутыми, словно готовыми обнять весь мир руками, с возгласом: «Христос посреди нас!», – в этом была такая великая радость сиюминутной Благой Вести, что усомниться и не разделить ее было невозможно.

Он мог стать выдающимся ученым, но предпочел служение Богу и людям. Хотя оставил после себя немало замечательных книг, статей и заметок филологического, богословского и культурного толка, большинство из которых уже изданы. Последняя, недавно вышедшая из печати книга – «Беседы о Данте», его любимом авторе, которого он читал и бесконечно перечитывал в оригинале всю жизнь.

«Христос посреди нас!» Служба в церкви свв. Космы и Дамиана в Шубине

Отец Георгий был простым иереем (безо всяких «прото») в нашем храме Космы и Дамиана в Шубине, а еще настоятелем храма Покрова Пресвятой Богородицы Республиканской детской клинической больницы, где в основном лечатся дети, больные раком. Он стоял во главе волонтерской группы нашего храма, возился и играл с детьми, помогал собирать деньги им на лекарства, исповедовал, причащал и провожал их в последний путь, рыдал над гробом вместе с их матерями, многих из которых спас от самоубийства после потери ребенка. И сам сгорел от той же болезни. «Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни»[35], – он и в этом последовал за Учителем…

На последнем из ежегодных вечеров памяти отца Георгия в Библиотеке иностранной литературы в июне 2016 года историк, публицист и поэт Владимир Ильич Илюшенко замечательно сказал, что в наше деструктивное время такие люди, как отец Александр Мень, владыка Антоний, отец Георгий и им подобные посылаются в мир, чтобы в нас не иссякла вера, чтобы показать, что и в наши дни святость возможна.

И хотя я уверена, что и без наших немощных молитв он находится одесную Того, Кого так сильно любил, и сам молится за всех нас пред Его престолом (как молился до последнего вздоха, перебирая в уме тысячи имен), я всё равно постоянно молюсь за него. И ему. Уверена, что то же самое делают сотни его духовных чад и друзей. И он нас слышит и помогает.

Вечная и светлая память!

22 июня 2017 г.

Павел Гаврилюк

Златоуст нашего времени

Воскресение Христово было для него всепобеждающей реальностью. Крест Христов – ежедневным подвигом, легким бременем и непрекращающейся радостью. Ему было дано плакать с умирающими, утешать безутешных, обнадеживать безнадежных, взыскивать погибших, возвращать в дом Отчий заблудших и со всеми людьми радоваться о Христе так, как никому другому на земле. Слово его проповеди коснулось сотен тысяч сердец; тысячи обратились ко Христу благодаря его подвигу, его примеру, его пламенному свидетельству о божественной любви, его жертвенному служению людям.

В Первом послании к Коринфянам апостол Павел говорит: «… хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу»[36]. Читая эти слова за границей, я часто вспоминал об отце Георгии. Господь даровал мне немало прекрасных учителей как в Церкви, так и в академических кругах, как в России, так и за ее пределами. Но лишь об отце Георгии я могу сказать, что он меня «родил во Христе Иисусе благовествованием».

Думаю, что это мое признание могли бы разделить сотни, быть может – даже тысячи людей.

В Московском физико-техническом институте, где я, будучи студентом второго курса, впервые встретился с отцом Георгием в 1989 году, было немало незаурядных ученых и талантливых лекторов. Однако его лекции по курсу «Христианство: история и культура» сразу привлекли к себе значительную аудиторию, включавшую не только студентов, но и профессоров нашего вуза.

До Чистякова я подобного ему лектора не встречал (в то время он еще не был священнослужителем). С самого начала лекции он совершенно завораживал, буквально околдовывал аудиторию музыкой своих слов. Он говорил на русском языке московской интеллигенции начала прошлого столетия (произнося, например, слово «вариант» как «варьянт»; «берет» как «бэрэт»), то есть на языке, который теперь позабыли. У него было необыкновенно тонкое чувство языка, можно сказать, абсолютный филологический слух, как бывает абсолютный музыкальный слух. Нас, будущих физиков и инженеров, это и удивляло, и одновременно привлекало. Он многим казался пришельцем из другого мира, мира гуманитарных наук, каноны которого столь значительно отличались от законов мира естественнонаучного.

Впрочем, главное было не в этом. Дело было совсем не в его блестящем риторическом даре, хотя и этот дар был для него средством выражения истины. Главное было в том, что он распахнул перед нами, вскормленными на наивном материализме и атеизме советского времени, незнакомый мир Божественного откровения. Он говорил о мистической реальности Божественного присутствия с такой непосредственностью и убежденностью, с таким дерзновением и духовной смелостью, что даже те из нас, кто были настроены очень скептически и цинично, не могли не заразиться его верой. В его словах была подкупающая и обезоруживающая искренность и кристальная ясность – кляризм, который он, полагаю, унаследовал от своего отца, известного математика Петра Георгиевича Чистякова.

Он не говорил, а буквально обжигал нас словами о Христе. Даже те из нас, кто духовно пребывали в летаргическом сне, под влиянием его слов обретали способность услышать апостольский призыв: «встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос»[37]. Его лекции были нескончаемым sursum corda («горй имеем сердца»). Его слова как на крыльях возносили наши сердца к Богу. В этом смысле его можно назвать Златоустом нашего времени.

В Оксфорде на факультетах богословия до сих пор сохраняется традиция так называемых lecture-sermons, то есть лекций-проповедей. В пространстве постсоветского академического мира отец Георгий создал свой собственный жанр выступлений, которые были так же содержательны, как лекции, и так же зажигательны, как проповеди.

Он был незаурядным филологом и историком, обладал феноменальной, почти фотографической памятью и колоссальной эрудицией. Однако те знания, которыми он с нами делился, не были только книжными, они не сводились к компетентному изложению фактов. Всё в евангельской вести о спасении он сам пережил очень остро и лично, и потому всё, о чем бы он ни говорил, несло печать его собственного религиозного опыта. Мистика Фаворского света и Иисусовой молитвы занимала в его жизни особое место. Впрочем, о собственном опыте он говорил мало, сохраняя в этом вопросе сдержанность, присущую восточно-христианской традиции.

Пастырская беседа в церкви свв. Космы и Дамиана в Шубине.

Москва, 1990-е годы

В типе его религиозности не было ничего поверхностного, ничего наносного, ничего декадентского, не было никакого «стилизованного православия» (выражение Николая Бердяева). Думаю, что о типе его религиозности будут еще много писать и спорить, потому что к нему едва ли применимы какие-либо стереотипы. В таком тонком вопросе у всякого автора будет искушение сотворить облик учителя по образу и подобию своего религиозного идеала. (Я был близко знаком с отцом Георгием в 1989–1992 годах, а впоследствии, с возвращением в Киев и последующим переездом в Соединенные Штаты, виделся с ним лишь эпизодически. В связи с этим мне труднее судить о его духовной эволюции за последние пятнадцать лет его жизни, нежели о годах, непосредственно предшествовавших его рукоположению в сан священника в 1992 году).

Евангелие было его жизнью. Евангелие для него было не просто авторитетной книгой, не предметом изучения, а наиболее подлинным содержанием жизни. В центре этой жизни стоял Христос. Христоцентричная жизнь, учил он, всё способна расставить на свои места, излечить всякую болезнь как в душе отдельного верующего, так и в Церкви в целом. Вся его жизнь была подражанием Христу, славословием Христу, благодарственной молитвой Христу, «песнью песней», обращенной ко Христу.

Исследователь литургических текстов, он был совершенно свободен от обрядоверия. Ценитель и тонкий знаток церковнославянского языка, он был далек от идолопоклонства перед церковными древностями. Впрочем, ему в равной степени был чужд и революционный пафос тех, кто стремились к кардинальным переменам в языке и структуре богослужения.

Он глубоко знал и ценил православную традицию, но слепой и узкий традиционализм – это детище короткой церковной памяти – был ему чужд. Его колоссальная эрудиция позволяла ему мысленно переселяться в мир античности с такой же легкостью, как и в мир средневековой Европы или царской России. Однако его интерес к историческим вопросам никогда не был исключительно антикварным, его всегда глубоко волновал вопрос о том, как знание, а по большей части – незнание и манипулирование историей влияют на формирование мировоззрения современных верующих.

Он знал и любил византийское христианство, особенно различные проявления византийской святости и молитвенной практики, но критиковал различные проявления современного церковного византинизма. Он порицал всякую зависимость Церкви от государства.

Он отвергал всяческую духовную диктатуру и тиранию, которая является немалым искушением в среде клириков. Он относился с большой бережностью к духовному росту человека, к уникальности и неповторимости пути каждого человека к Богу. Уважение к человеческой личности означало для него одновременно и уважение к свободе выбора. Этим, возможно, объясняется тот факт, что, будучи столь яркой личностью, он всё же не создал никакого культа вокруг себя или собственного учения. Он приводил людей не к себе, а ко Христу.

Он был пророком евангельской свободы. Вера во Христа есть начало подлинной свободы. Стать учеником, другом и сыном Христа – значит обрести свободу, которая означает в первую очередь отвержение власти греха. Служение Христу не следует подменять поклонением идолам, пусть даже таким привлекательным, как церковная старина, великоросский шовинизм и ксенофобия. Должен оговориться, что свободу он понимал не только отрицательно, но и положительно, как свободу во имя ученичества и служения Христу. Столь высоко ценя свободу, он вместе с тем был наделен исключительной духовной трезвостью. В сфере христианской этики он был целиком верен евангельскому идеалу и не терпел никакой двойственности.

Как верный сын Православной Церкви он защищал не узконациональный, но сверхнациональный, кафолический и вселенский характер православия. У него всегда было множество друзей среди инославных христиан, особенно среди франкоязычных католиков. Мистическое единство Тела Христова, единство святых, мучеников и исповедников было для него столь очевидной данностью, что вопрос о внешней, иерархической реализации этого единства становился второстепенным.

Он был готов разделить с нуждающимися последнее, что имел. Довольствуясь в материальном плане самым необходимым, он никогда не выставлял напоказ свой аскетический образ жизни. Одевался он (до принятия сана) по-профессорски старомодно, но всегда с достоинством. В его неустроенности в этом мире было что-то от странника и от юродивого. Помню, как после лекций он то и дело терял перчатки и зонтики, которые я с большим азартом любил разыскивать и возвращать ему.

По окончании лекций я провожал его по дороге из аудиторного корпуса на физтехе до станции электрички «Долгопрудная». Я забрасывал его вопросами, а он очень внимательно и терпеливо на них отвечал. Мне тогда часто в голову приходили слова Плотина об его учителе Аммонии Саккасе: «Вот тот, кого я искал всю жизнь!» Оглядываясь в прошлое, я могу сказать, что эта дорога к электричке стала для меня в духовном плане Эммаусской[38].

В византийском греческом есть редкое слово χαρμολύπη, состоящее из двух корней χαρά («радость») и λύπη («печаль»), которое на русский язык обыкновенно переводят как «радостопечалование». Наша печаль о его безвременной кончине, которую трудно выразить словами, всё же не заглушит радости о том, что Господь послал в мир человека, одарив его столькими талантами. За свои пятьдесят три года он успел совершить более добра, нежели большинство из нас, смертных.

Утром, пробегая мимо Harvard Square в Кембридже (штат Массачусетс, США), я думал о том, что обязан отцу Георгию всем: тем, что, оставив свои занятия теоретической физикой, я обратился к изучению богословия; моей научной карьерой, приведшей меня к преподаванию в богословской школе Гарварда; моим служением в Православной Церкви. Даже с моей будущей женой я познакомился на семинаре по латыни у Георгия Петровича. Он был для меня истинным педагогом, «детоводителем ко Христу»[39].

Воскресение Христово было для него всепобеждающей реальностью в этой жизни. Теперь он там, где о воскресении уж более не нужно никаких свидетельств. Да сотворит ему Господь вечную память!

2007 г.

Марина Гистер

Я очень мало общалась с отцом Георгием, а вне исповеди – пожалуй, только раз, на похоронах Гаспарова. Те несколько эпизодов и снов, о которых я могу рассказать, думаю, если и могут кому-то зачем-то пригодиться, то только нескольким, самым-самым близким, кому просто дорого каждое слово о нем.

Самое начало, 1996 год. Мне было двадцать лет, я решила креститься. Я уже знала про приход Космы и Дамиана и про отца Георгия. И я пришла к нему на исповедь, сказала, что обстоятельства такие-то, верую так-то и так-то, хочу креститься. Отец Георгий сказал мне пару фраз, огласил и назначил день крещения. Только потом я сообразила, что катехизацию-то мне зачли «автоматом».

И вот приходим с крестным на крещение. А ведь большой купели в южном приделе тогда не было, крестили наверху, в светелке, и там же стояли аквариумы с разными динозаврами. Поднимаемся, стоим с крестным в дверях. И вдруг слышим: «Ну что? В каком аквариуме крестить будем?» Правда ведь, батюшка, кроме многого прочего, был веселый человек!

А крестил он меня, совершенно неожиданно, Марией, во имя Марии Магдалины. Я к тому времени уже была наслышана о его прекрасной памяти, в том числе и на имена. И когда он вдруг не переспросил у меня имя, я решила: помнит, что Марина. И вдруг – Мария… Когда прошел первый шок – и от таинства, и от неожиданной смены имени, – я вдруг вспомнила, что, когда у нас в лицее в pendant к уроку латыни был факультатив по литургической драме, я пела там, в отрывке из «Жен-Мироносиц», партию Марии Магдалины и думала, что, если соберусь креститься, хорошо бы взять это имя. А отец Георгий потом долго извинялся за «ошибку», «Размышление с Евангелием в руках» надписал «Марине-Магдалине», а последнее время причащал под именем «Марины-Марии». А про еще одно совпадение: что мои именины – это день его рождения, – я узнала только совсем-совсем недавно.

Год назад у моей подруги погиб жених в непосильном для него ка-ячном походе на Алтае, за месяц до предполагавшейся свадьбы. Подруга в это время была в экспедиции в Монголии, прилетела на два дня на похороны и снова вернулась в экспедицию. И там ее за утешением водили к ламе, на нее возлагали руки, читали мантру. А я подошла к отцу Георгию, рассказала историю, попросила разрешения привести подругу, как вернется. «Конечно! Обязательно приводи!» На всякий случай предупредила, что она практически неверующая. «Не важно!» И, больше для проформы, сказала: «Знаете, она сейчас в Монголии, ее там к ламе водили». Молчание. Я: «И, знаете, мне кажется, что это хорошо…» Он: «И мне тоже так кажется!.. Конечно, хорошо! Чего же тут плохого?!» Подруга, правда, так до него и не добралась.

На похоронах М.Л.Гаспарова. Москва, ноябрь 2005 года

Иногда отец Георгий мне снился, что вполне естественно. Иногда как-то смазанно. Какой-то непонятный храм, какое-то ощущение неловкости. Появляется отец Георгий, и становится как-то легче и яснее. А иногда – абсолютно реалистично. Однажды – мы с бывшим мужем жили тогда в Тулузе – приснилась исповедь у отца Георгия. Как всегда, полно народу, длинный хвост, и он – извиняющимся тоном: «Пожалуйста, покороче! Только самое важное!» Доходит очередь до меня, и вдруг он говорит: «А ты – рассказывай!»

Сложности в отношениях с мужем у меня тогда уже начались, и по контексту сна было ясно, что рассказывать надо именно об этом.

И еще раз приснилась исповедь. Я перед этим перевела стихотворение англо-американского поэта Глена Максвелла. По абсолютно личным причинам этот перевод был для меня очень важен.

И вот снится: опять на исповедь много-много народу. Я жду и даже не знаю толком, чту говорить. И вдруг отец Георгий: «Ну, показывай свой перевод!» Что ж, в ближайшую субботу (уже наяву) пришла на исповедь и послушно принесла перевод. Он посмеялся – и дал свой мейл.

А вот сейчас, 4 августа, была на литургии и на панихиде. И потом ночью вот что приснилось. Было что-то вроде того, чего всем так хотелось, но не довелось – что-то вроде встречи отца Георгия с приходом. И откуда-то было известно, что ему остается один день. А потом его понадобилось уложить отдохнуть, что ли, и почему-то оказалось, что ближе и удобнее всего – у меня. Он отдохнул, и вот мы сидим и разговариваем – такого у меня никогда не бывало, чтобы просто разговаривать с отцом Георгием с глазу на глаз. О чем-то он сказал: «Этого я уже не успею…» И тогда я просто обняла его, как он всегда обнимал нас, когда нечего было сказать в утешение. И мне было как-то неловко, как всегда: «Его там столько народу ждет, а он тут со мной так долго». И тут же подумалось, что я ведь всегда так старалась покороче, лишней фразы не сказать, лишний раз не подойти – так может быть, теперь можно? Мы разговариваем, я не очень знаю, о чем и как, просто пытаюсь развлекать. Почему-то мне кажется, что его могут позабавить французские комиксы, которые я действительно только что привезла из Парижа.

Тут – маленькое пояснение. В Париже у меня есть приятель Филипп, ему шестьдесят три года. Прекрасный человек, в наше время – вольтерьянец, задорный безбожник, ненавидящий религию (но не могу себе представить, чтобы он мог ненавидеть Бога). В 1968 году, студентом, он не только в мае был в Нантэре, но и в сентябре – в Праге. В этот раз он переснял мне из одного журнала 1974 года комиксы про «встречу богов» – такая, в духе еще 1968-го, задорно, дурашливо безбожная, местами довольно остроумная штука, где встречаются господа Юпитер, Аллах, Будда, Вотан, Иегова и Христос, дурачатся, выпивают, играют в карты, дерутся, смотрят порнуху – такой типично французский безбашенный атеизм. Больше всех – а то бы это была не Франция – конечно, достается Иисусу.

Но я всё равно почему-то думаю во сне, что батюшку это скорее позабавит, чем обидит. Мне действительно кажется, что он бы не обиделся, а посмеялся бы и, наверное, помолился бы о не злых и не глупых, довольно остроумных и веселых авторах, задорных наивных безбожниках. А посмеялся бы еще и потому, что ему ведь близок был дух 1968 года, не только нашего диссидентского, не только пражского, но и парижского, – он был очень свободный человек. И потому, что он, кажется, вообще любил всё французское – а как на Пасху читал Иоанна по-французски!

И я даже помню, на какой сценке мы остановились. Вотан предлагает сыграть в покер, просит Иисуса снять карту (по-французски – «Coupe!», «обрежь»), а Иисус, по замыслу комикса – обидчивый молодой еврей, всех, кроме папочки и Будды, подозревающий в антисемитизме, говорит: «Думаешь, я не понимаю твоих аллюзий? “Coupe” gna-gna-gna, “Coupe”! Sale goye!»[40]

Собираюсь рассказывать и показывать дальше, ищу следующую страницу – а ее-то и нет: прямо у меня в руках забористый атеистический комикс превращается во что-то абсолютно невинное…

Вот такая история. Наверное, у каждого, кто его хоть немного знал, есть несколько своих, подобных.

Август 2007 г.

Любовь Грацианская

Отец Георгий, Егор был неординарным человеком, абсолютно неординарным священником. И он был неординарным, в высшей степени одаренным ученым. И это было очевидно с самого начала.

Потому что очень рано, еще на первых курсах, он понял, что историю и филологию разорвать нельзя. У него были не просто филологические увлечения, а у него было желание применить знания и способы работы филологические к историческому источнику. Надо сказать, что в нашей стране очень долго представления о любом историческом источнике было четко отринуто от филологии. И поэтому проводить текстологические исследования даже специалисты по античной истории и не очень хотели, и не очень могли. И в этом смысле Егор был одним из первых, кто это понял. До него это поняли еще два человека, работавшие долгое время в секторе Елены Сергеевны Голубцовой, где защищался Егор: покойный Юрий Германович Виноградов и ныне здравствующий Валерий Петрович Яйленко. В отличие от Егора, который знал классические языки, они стали ходить просто на наш курс, на отделение классической филологии филологического факультета. Егор достаточно быстро понял, что в Москве источниковедов как таковых нет. Во всяком случае, их очень мало, и они не особо хотят делиться своими познаниями. И он стал учеником петербургского, тогда ленинградского, ученого с очень интересной судьбой и интересным мировоззрением – Аристида Ивановича Доватура. У него мы с Егором несколько раз встречались: к его удивлению – он увидел меня у Аристида Ивановича, к моему удивлению – я увидела его. Потом мы удивляться перестали.

Теперь относительно его замечательных трудов. «Фукидид и его источники по истории Аттики», несмотря на то что это всего лишь дипломная работа, – законченный замечательный труд. А вот кандидатская работа – это единственная до сих пор работа в таком жанре по Павсанию. Причем я никогда об этом не думала, а где-то лет шесть тому назад у меня была дипломница, которая сравнивала Страбона и Павсания как исторические источники по некоторым городам. И, к удивлению своему, я выяснила, что на русском языке после диссертации Егора работ по Павсанию не прибавилось. Более того, так как опубликовано всё это не было, то я звонила Пете, доставала затертый экземпляр диссертации и тоже перечитала его с большим удовольствием.

Г.П.Чистяков. Москва, 1984 год

Это, конечно, великолепная источниковедческая работа, которая имеет дело с таким неординарным для источниковедения памятником – немного осложненным путеводителем, но очень интересным, с точки зрения источниковедения, не только тем, что этот путеводитель зафиксировал какие-то подробности. Кстати сказать, вся Европа давно уже, весь XX век писала книжки из серии «С Павсанием в кармане туда-то и туда-то», а у нас как-то это не было принято. Но отец Георгий копнул глубже. Он, во-первых, выяснил (причем очень остроумно выяснил), какими источниками пользовался Павсаний. А потом он выяснил (во многих смыслах), какого сорта информация интересовала Павсания, то есть каким образом работал Павсаний: была ли это чисто развлекательная вещь или все-таки у Павсания были иные интересы, научные.

Дело в том, что история с нами обращается очень часто курьезным образом. В частности, от античности целиком или почти целиком сохранились две не самые талантливые вещи: это «Описание Эллады» Павсания и «География» Страбона, которой занимаюсь я (почему мы так с Егором дружны были). Но других трудов, столь всеобъемлющих, столь объемных, использующих так много источников для своего создания, к сожалению, до нас просто не дошло. Они были, но не дошли, а дошли вот эти два. И поэтому всё, что можно сделать из них, вероятно, надо сделать для того, чтобы писать историю не «среднепотолочную», а все-таки основанную на каких-то источниках. И Егор это делал.

Мы редко виделись. Учились на разных факультетах: я на филологическом, он на историческом. Потом какое-то время вместе работали. Он работал в Инязе им. Мориса Тореза, а я там на почасовке была. У Елены Сергеевны Голубцовой он защищался и был с ней в хорошем контакте. А я работала в секторе Владимира Терентьевича Пашуто, который был основателем издания «Свод древнейших источников по древнейшей истории народов Восточной Европы» – текст, перевод и комментарий источников. И отец Георгий с нами сотрудничал тоже достаточно активно, потому что ему это было интересно. Действительно, его научные интересы, к сожалению, – малый том. Но этот малый золотник стоит огромных источниковедческих томов. И я думаю, что к его диссертации по Павсанию будут обращаться еще долго. Потому что не появилось, к сожалению, никаких интересных трудов после труда отца Георгия. И не слышала я, чтобы кто-нибудь Павсанием в научном плане занимался.

3 февраля 2016 г.

Антонина Грек

Я филолог, которого заинтересовали прежде всего тексты – публицистика отца Георгия. И поэтому я пришла в храм Космы и Дамиана, чтобы посмотреть на автора этой публицистики. Новые тексты открывают перспективу текстов старых. Перед нами корпус текстов, которые нечто добавляют к сказанному отцом Георгием. И с этим текстом мы как читатели вступаем в диалог, не только вспоминая то, что мы уже знаем или припоминаем, но и размышляя над теми вопросами, над которыми мы еще не задумывались. Замечательно, что эти тексты – и это феномен отца Георгия как говорящего человека и как пишущего – написаны удивительно просто, замечательно легко большей частью, но они очень насыщенны содержательно, концептуально и они очень идеологичны. В таком сочетании тексты русской культуры, и в особенности конца XX – начала XXI века, встречаются чрезвычайно редко. К этому можно добавить, что в самых серьезных текстах (в таком, например, как «Над строками Нового Завета») присутствует ритмика, мелодическое начало. Инна Алексеевна Барсова, профессор Московской консерватории, наверно, подтвердила бы сказанное мною.

В этом первом томе[41] есть уже всем знакомая публикация «Молитвенная поэзия». Помню, замечательный русист и известный исследователь языка русской поэзии Ирина Ильинична Пустунова, когда впервые познакомилась уже со вторым изданием этой книжечки, написанной по циклу бесед, выразилась так: «Это не только о поэзии, но это вся поэзия». В стиле, в языке, в структуре текстов отца Георгия есть та притягательность, которая есть у русской литературы, классической, главным образом. Но, может быть, и новой, однако не эпохи постмодернизма. Хотя время и исторический контекст в этих беседах и в этих лекциях, которые переведены в письменный текст, очень чувствуются. Эти тексты показывают нам степень нашего взросления за эти годы – или упущений: «а вот, мы могли быть немножко другими», «вот как получилось», «а вот куда нужно направлять взор или стопы». Я как человек, не очень хорошо знакомый с латинской традицией, ближе с ней познакомилась благодаря отцу Георгию. А поскольку я писала большую работу о языке Вячеслава Иванова, поэта-символиста, то вы понимаете, что и лекции, и книги отца Георгия были для меня путеводителем для чтения, для понимания каких-то вещей в западной культуре, гимнографии и в поэтике текстов другого типа.

В продолжение разговора об адресате этих книг. Я вчера и сегодня поговорила с двумя Татьянами. Адресат, конечно, не только профессиональные историки. Это и филологи, гуманитарии. Вот я говорила с медиком. Эта Татьяна, прихожанка храма Космы и Дамиана, прочитала всё, что можно прочитать у отца Георгия. Просто высшее образование, человек очень любит читать, очень ценит отца Георгия как проповедника, как пастыря. И она сказала: «Такая простота о таком сложном, и такая притягательность в этих текстах, и такое уважение к человеку». Я говорю: «Поясните, Таня, что это значит». – «Ну, вот читатель не унижен. Он как бы вырастает». Это свойство, при всей сложности текста, было как у лектора и у Михаила Леоновича Гаспарова, и у Сергея Сергеевича Аверинцева: не унижать адресата, не показывать свое превосходство, а как бы поднимать его до своего уровня. А отец Георгий еще и призывал: быть выше своих слабостей, не смиряться со своими немощами. А другая Татьяна – из Киева, филолог, не церковный человек. Я ей дарила книги отца Георгия. Она прочитала многое, прочитала с благодарностью и проникновением в то, чту такое христианство, православная традиция, западная Церковь, гимнография и т. д.

Отец Георгий в каком-то смысле был духовным центром определенной части научной элиты в 1990-е годы и в начале 2000-х. Я могу назвать из ушедших Михаила Леоновича Гаспарова (в последние годы), Ирину Ильиничну Пустунову (очень сильное влияние оказали на нее книги отца Георгия) и из ныне здравствующих – Инну Алексеевну Барсову. Но таких людей, несомненно, больше. Влияние на них отца Георгия, и даже не влияние, а какая-то связь, дружба и взаимодействие были значительными, важными и для науки, и для духовной жизни этих людей.

3 февраля 2016 г.

Иеромонах Димитрий (Першин)

Я здесь в необычном для себя качестве, потому что вся история наших отношений с отцом Георгием – это история дискуссий. При этом наши дискуссии не вызывали ни обид, ни недоразумений: это был разговор. Причем я был студентом, он был человеком со степенями. И только по прошествии многих лет, даже десятилетий понимаешь, какое это удивительное счастье – иметь возможность вести разговор (не соглашаться, возражать, слышать ответные аргументы) с человеком, который, во-первых, бесконечно эрудированнее тебя, во-вторых, который как раз мечтал о том, чтобы мы внутри нашей Церкви могли позволить себе роскошь такого общения. Не такого, знаете, монолитного, «скрепного», как сейчас выражаются, единомыслия, а дискуссии.

И одна из таких дискуссий была посвящена традиции. Уже потом я стал понимать, что отец Георгий абсолютно справедливо и правильно напоминал нам горькие слова Владимира Сергеевича Соловьёва о том, что на этот соблазн обожествления традиции или подмены традицией общения со Христом клюнул именно православный. Это наша болевая точка, это наше слабое место. У других конфессий другие слабые места, но это – наша «ахиллесова пята». При этом в традиции есть некая глубина. И в наше время, когда всё нивелируется, упрощается и становится плоским и однозначным, культура потребления нивелирует и упрощает все смыслы и сводит их до самых примитивных, в этом – огромный миссионерский потенциал для нашей Церкви.

Я расскажу одну историю, которая, наверное, является хорошей иллюстрацией. У меня есть сестра; ей было пять лет, когда она взяла в руки тексты. Это были два молитвослова: на русском и на славянском. (До этого мы читали с ней «Хроники Нарнии».) Оба [молитвослова] маленькие, оба легкие, крупные буквы. Как вы думаете, что взял ребенок? Славянский. Потом она закончила филфак, сейчас защищается. Это аргумент на уровне «то, что нравится детям». Но, как замечательно говорил отец Александр Шмеман, касаясь темы иконопочитания, почему этот аргумент (в полемике с протестантами) был одним из самых сильных для него в наших храмах? Потому что детям нравится. Значит, есть своя правда в том, что в церковнославянизмах, в этих невообразимо сложных конструкциях, иногда непонятных даже тем, кто их создавал, есть своя глубина. Проблема в другом: что с этой глубиной делать, какое место ей найти?

Вот здесь отец Георгий сыграл, мне кажется, огромную роль, указывая на то, что всему должно быть свое место и мера; что ни обряд, ни традиция не должны подменять общение с Богом. С другой стороны, общение с Богом возможно и внутри традиции. Но тогда ее надо понимать; тогда человек, который в ней находится, должен понимать и эту глубину, и современный язык, и уметь строить мосты и приводить людей. И приводить их не через отторжение: «Вот мы тут такие продвинутые и настоящие, общающиеся с Богом, а эти замшелые монахи сидят в монастыре, что-то обожествили и вокруг этого бегают», – нет. Потому что и отец Александр Мень вырастал из очень серьезной именно аскетической традиции, из эпохи тяжелых гонений, в которых непоминающие сохраняли очень строгий устав. И это не помешало ему быть понятным и близким миллионам людей, может быть, десяткам миллионов. И отец Георгий тоже, как уже потом начинаешь понимать, черпал многое из традиции, но только из IV века, III, II века – из более древних пластов.

И мне кажется очень важным издание его текстов. Потому что, во-первых, это удивительная интонация разговора. Не навязывания, не пафоса, не вдалбливания, не попытки подменить своим мнением весь спектр возможных суждений. Это именно разговор, это беседа. Человек делится мнением; но за этим мнением есть очень серьезные аргументы. Нам очень не хватает этой интонации разговора, простого человеческого диалога. А этого ждет от нас, мне кажется, мир. Наше российское общество ждет от Церкви, что мы будем по-человечески просто говорить, делиться своими переживаниями. Этого нет почти в наши дни.

И второй очень важный момент – то, что отец Георгий актуализирует вот эти древние пласты Предания. Он вводит понятие сложности, он эту сложность являет: сложность христианства, сложность православия, сложность Евангелия, сложность суждений Спасителя. Разные интерпретации. Это крайне важно в наше время, когда человеку кажется, что всё очень просто: несколько ключевых фраз изложили, упростили – и понятно. В это сейчас вырождается русское православие – в набор фраз, тех самых «нашистских», о которых шла речь, или каких-то иных, это не суть важно. Они могут, кстати, быть такими «обновляющими», миссионерскими, но это будет некий набор, некий стандарт, за рамки которого выйти нельзя. Отец Георгий дает нам удивительную возможность увидеть сложность, полифоническое звучание христианства. Причем и западного его крыла и восточного, и древних и современных текстов. Вот в этом, мне кажется, векторе, обращенном к высокой европейской культуре, тоже огромное значение текстов отца Георгия.

20 июня 2019 г.

Петр Дмитриевский

Подумал и понял, что особое уважение и даже любовь сейчас у меня вызывают христиане, которые «несмотря на всё вот это…» Не христиане «потому что», а христиане «несмотря на».

С христианами «потому что» мне скучно или я раздражаюсь. Потому что, по моему опыту, христианство не является чем-то устойчивым, стабильным, успокаивающим. И даже не делает человека лучше, добрее, цельнее, праведнее. Не решает бытовых проблем. Не дает ключа к построению счастливой семьи. Не гарантирует социальной адаптации, уверенности в завтрашнем дне.

Отец Георгий был, по-моему, христианином «несмотря на». Я очень мало ходил к нему на личный разговор. Может быть, вообще всего пару раз. Раньше – потому что вообще боялся говорить с кем-то о том, чту меня действительно беспокоило. А потом – потому что проговаривания происходящего в глубине на психологических группах и с личным терапевтом было так много, что не оставалось сил обсуждать свои открытия еще с кем-либо. Многое знаю из опыта общения с ним других людей. И из его возгласов на исповедях, обращенных к другому человеку, но слышных всем вокруг. Они и правда подходили всем: «да-да-да», «держитесь», «вырастать, вырастать из греха».

Он всё понимал после двух слов, еще до того, как мысль была высказана. Даже когда речь шла об очень нестандартных ситуациях. Как будто он уже был в курсе. Как этого можно было достичь? Думаю, только благодаря любви. Нельзя усвоить науку, не полюбив ее. Нельзя хорошо выучить язык, не полюбив страну. Невозможно понять человека, не любя его. А отец Георгий любил людей. Меня поражало, как на некоторые вопросы, «правильные» ответы на которые должны знать даже неофиты, он с легкостью мог ответить: «Ты знаешь, я сам как-то еще не разобрался. Я не знаю». И это укрепляло веру. Христианин «несмотря на».

Отец Георгий служил мою первую в жизни литургию. Пасхальная ночная литургия в 1997 году. Вспомнил об этом, когда на погребении хор долго-долго повторял стихиру «Христос воскресе из мертвых…» Сегодня повторяли по кругу, пока не засыпали могилу. Тогда – пока не причастился последний.

Амвон запомнился совсем не так, как он выглядит на самом деле. Перед глазами стоит высоко-высоко надо мной отец Георгий, будто капитан на носу корабля – восклицающий, неистовый, с энергичными, распахнутыми в стороны руками.

Сегодня, между отпеванием и погребением, я носился по книжным магазинам, скупал для лагерного кружка для подростков книжку Элдриджа «Wild at Heart»[42]. Ассоциация возникла только потом. Вы верите в случайности?

Его соседи по кладбищу – Иванов и Иноземцева. Конечно, простое совпадение. Отец Георгий – a human being, один из нас, Ивановых. Так и прошел по жизни – будучи и здесь, и в иной земле. Явив нам эту иную землю. И показав, как может прожить жизнь Иванов.

26 июня 2007 г.

Протоиерей Владимир Зелинский

«Подвигом добрым я подвизался, течение совершил…»[43] Эти слова апостола Павла тотчас пришли мне на память, как только до меня дошла весть о кончине отца Георгия Чистякова 22 июня 2007 года. Ему было пятьдесят три года, уже давно он был серьезно болен. Он совершил свой подвиг добрый среди стольких других, каждый из которых мог бы заполнить не одну героическую жизнь.

Выходец из семьи коренной московской интеллигенции, верной ее «всемирной отзывчивости», но и также духу и традициям Церкви, будущий отец Георгий сохранял на протяжении своей жизни эту двуединую верность, нераздельное призвание. Специалист по классической филологии, ученик и друг отца Александра Меня, он был допущен к служению алтарю лишь в год своего сорокалетия. Ум, столь блестящий, не всегда бывает ко двору в российской церковной среде. В особенности, когда слишком много даров посылается одному человеку: дар богослова, филолога, журналиста, библеиста, переводчика Святых Отцов, несравнимого проповедника, преподавателя, но прежде всего – пастыря милостью Божией. Кажется, он уже родился со знанием того секрета, в который хотел бы проникнуть каждый духовник: умения привлечь человеческие души, без желания обладать ими, с одной лишь ревностью помочь им открыть Христа, дать Ему родиться в их сердце. Его исповеди видели всегда вереницу мужчин и женщин, искавших в огне его души, через его cor ardens войти в тайну милосердия Божия. Ибо милосердие, «сердце милующее», и было главным его даром.

При Республиканской детской клинической больнице он сумел открыть храм Покрова Божией Матери. В больнице он занимался прежде всего детьми, больными лейкемией, болезнью, которая потом поразила его самого. Помимо своего священнического служения в храме Космы и Дамиана в центре Москвы именно там, в больнице он подвизался добрым подвигом, открывая больным детям, нередко на пороге смерти, чудо присутствия Божия, о котором они чаще всего никогда и не слышали. Заведующий кафедрой истории культуры в одном из университетов Москвы, член Российского библейского общества, глава религиозного отдела в Библиотеке иностранной литературы, автор книг о Евангелии, о литургической молитве и сотен статей, он был живым мостом между христианским Востоком и Западом, пребывающих веками в сложных отношениях взаимопритяжения и отталкивания, длящихся и до сего дня. Это был другой подвиг отца Георгия, невидимый подвиг примирения.

Одна из его книг называется «Римские заметки», своего рода «Прогулки» Стендаля, но вышедшие из-под пера того, кого Достоевский, возможно, слегка иронически, называл «gentilhomme russe»[44] (отец Георгий всегда напоминал мне какого-то его невоплощенного героя), с его богатством культурной памяти, несущей столько имен, обстоятельств, встреч, «римских древностей». Европа римская, Европа русская, больница, приход, книги, им написанные, проповедь живого Христа вовремя и не вовремя[45], всё это вместе соединялось в единое жизненное пространство, может быть, слишком плотное для жизни одного человека. «Я часто молюсь о тебе, Ежи», – говорил ему Иоанн Павел II, который не раз принимал его у себя, называя дружески на польский манер. Остаются ли они разделенными и ныне, там, где они сейчас?

Постскриптум. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что этот текст не может удовлетворить людей, знавших и любивших отца Георгия. Но как уместить в дозволенные газетой 3000 знаков суть его личности, основные факты его биографии – для людей, никогда о нем не слышавших? Как ее вообще можно выразить, эту суть?

У меня было не много встреч с отцом Георгием, но всякий раз мне казалось, что этот человек полон светлого тепла; что он нес его в себе и был его живым излучением. И вот теперь, когда уже год его с нами нет, ощущение оставшегося от него света становится всё более внятным и проникновенным. День его кончины, 22 июня, – это и годовщина моего крещения много лет назад. Отныне к моему празднику примешивается горечь, но и горечь растворяется в празднике – в празднике, в котором, как говорит наш погребальный обряд, «несть печаль, но жизнь бесконечная».[46]

Июль 2007 г.

* * *

Чем дальше мы удаляемся от дня и года кончины отца Георгия Чистякова, тем более светлеет его облик, тем ближе становится его присутствие. Но при жизни я знал его совсем не близко. Две-три встречи в Италии, две-три в Москве – и это, собственно, всё. Но вспоминаю его всё чаще и, вспоминая, всегда удивляюсь. Удивляюсь тому главному, что было и по сей день остается в нем: его образу, исповедничеству, тонусу его веры, его неповторимому свидетельству о Христе. Этот образ… Как определить его? Назову его абсолютной увлеченностью всего существования, при котором «от избытка сердца глаголют уста»[47]. Кажется, со времени его рукоположения – далеко не раннего, на сороковом году жизни, до столь ранней смерти через неполных пятнадцать лет – его уста никогда не закрывались. Они стали устами той живой воды, о которой говорится в Евангелии, читаемом на Троицу. Живой водой отца Георгия была сама его жизнь, жизнь как исповедание, как в буквальном, так и в расширительном смысле, то есть прежде всего в духовничестве, в таинстве Покаяния несчитанных его «духовных чад» (хотя я стараюсь не пользоваться этой формулой), в служении, проповедях, в книгах, статьях, конференциях, толкованиях Священного Писания, но также в столь же несчитанных актах милосердия.

Обо всём этом я не стану рассказывать. Друзья и собратья, присутствующие на вечере, расскажут о том лучше меня. Сейчас, читая две его только что вышедшие книги, которых я прежде не читал, я задумываюсь о его облике, сопоставляя его с тем, что сохранила память. В его текстах прежде всего чувствуется жар слова, который прямо струится от его строк, – та исповедь горячего сердца, по слову Достоевского, интонация которой сближает его с проповедями митрополита Антония (Блума).

И у владыки Антония, и у отца Георгия поражает эта всецелая открытость сердца, вложенного в слово, предельная личная пере-житость того, что им произносилось и исповедовалось. Ни там, ни здесь вы не найдете ни одного чужого, проходного, затертого слова. В этом, кстати, ловушка, которая каждый день стоит на пути священнического труда. Так легко, соблазнительно соскользнуть на дорожку привычных правильных слов, за которыми стоит тысячелетняя традиция, но нет тебя, что-то чувствующего и мыслящего сегодня.

Во время богослужения. Москва, 1990-е годы

Горячее сердце отца Георгия – это и сердце разумеющее, не только мудрое, но и весьма ученое сердце, сыплющее искрами разноцветных, разнопородных, часто самых неожиданных знаний и ассоциаций. Это сближает его со стилем Сергея Аверинцева. Но при всём буйном цветении эрудиции, иной раз даже избыточной для выражения его мысли, всякий раз, когда он упоминает какого-то древнего или нового цитируемого автора, он как-то приобщает его ко Христу, даже если тот «никогда не покидал Двора язычников[48]». Так у нас в Италии называют далеких от христианства писателей, невольно делающихся Его свидетелями.

А еще в нем чувствуется жертвенная нетерпимость ко злу, неправде и фальши, столь свойственная русской интеллигенции, как и Льву Толстому, которого отец Георгий при всё той же горячности бесстрашно объявил более православным, чем его современники. У многих ли эрудитов можем мы найти талант сострадания? Не думайте, что это просто болтливая чувствительность со слезами на глазах. Нет, это именно талант войти в боль другого и принять ее в себя – талант, Господом данный, и отец Георгий был одарен им в высшей степени. В отличие от отца Александра Меня, на которого как на своего великого учителя он постоянно ссылается, родившегося, на мой взгляд, уже зрелым мужем возраста Христова, отец Георгий, по-своему не менее великий – на расстоянии это становится ясно, – остается вечным юношей, подобным в чем-то Кьеркегору. Но юношей далеко не кабинетным, не архивным, а брошенным в самую муку, радость, глубину, ликование жизни – не только своей жизни, но и сотен людей, которые его окружали, и тысяч, которые его читали. На каждой литургии поминаю его с чувством причастности и общения.

20 июня 2019 г.

Иеромонах Иоанн (Гуайта)

Прошедшим летом, в июне, в Москве скончался отец Георгий Чистяков, один из виднейших иереев Русской Православной Церкви. Интеллектуал, богослов, историк, филолог и переводчик латинских классиков; специалист по латинскому языку и литературе, превосходный знаток католического христианства; литератор-«борец», ревностный защитник хрупкой российской демократии, публицист с мужественной позицией в оценке как церковной жизни, так и политики современного российского руководства; восхитительный оратор, почитатель Данте, влюбленный в Рим и в Италию; специалист по классической поэзии и современной литературе, прекрасно разбиравшийся также в классической музыке и изобразительном искусстве; ученик отца Александра Меня и духовник для значительной части московской православной интеллигенции, признанный авторитет для многих нецерковных людей из прогрессивной политической оппозиции. Личный друг Иоанна Павла II.

Георгий Петрович Чистяков родился в Москве 4 августа 1953 года. Отец его был математиком, мать – биологом, доцентом Московского университета. В годы учебы Георгий Петрович специализировался на древней истории и классической филологии, окончил МГУ им. Ломоносова. Более десяти лет преподавал греческую и латинскую филологию в различных московских университетах и институтах, одновременно переводя на русский греческих и латинских классиков (Плутарха, Полемона, Павсания, Тита Ливия) и публикуя многочисленные собственные научные работы.

С 1985 года преподавал библеистику, экзегетику, историю христианства и богословие в ряде светских вузов Москвы, Франции и Ирландии. Широта эрудиции, чистота речи, живой нрав, необыкновенная память и большая оригинальность делали его неординарным преподавателем. Многим студентам запомнились прочитанные им курсы, которые были не просто лекциями, а чем-то гораздо большим, в которых слушателям открывались яркие, необычные стороны всемирной культуры, от античной до современной.

Для многих слушателей его лекции становились встречей с Богом. «До Чистякова я подобного ему лектора не встречал, – написал о нем бывший студент Московского физико-технического института. – Его лекции по курсу “Христианство: история и культура” сразу привлекли к себе значительную аудиторию, включавшую не только студентов, но и профессоров нашего вуза. Главное было в том, что он распахнул перед нами, вскормленными на наивном материализме и атеизме советского времени, незнакомый мир Божественного откровения. Он говорил о мистической реальности Божественного присутствия с такой непосредственностью и убежденностью, с таким дерзновением и духовной смелостью, что даже те из нас, кто были настроены очень скептически и цинично, не могли не заразиться его верой».

Георгий Чистяков не так уж много общался с отцом Александром Менем, но считал себя его учеником, и многие увидят в нем одного из главных продолжателей его дела. Открытый, как и Мень, встрече с другими христианскими конфессиями, Чистяков одинаково глубоко знал и столь же сильно любил историю, богословие и литургическую традицию и восточной, и западной Церкви. После кончины отца Александра он подает прошение о рукоположении в священника Русской Православной Церкви; через два года сорокалетний преподаватель университета Георгий Чистяков становится иереем.

Поскольку в те самые годы я преподавал с ним в одном университете, могу свидетельствовать, что для многих коллег и студентов его тогдашнее решение стало настоящим шоком. Во-первых, мы думали, что пастырские обязанности не позволят ему продолжать блестящую интеллектуальную деятельность ученого и преподавателя, а во-вторых, боялись, что нынешнее преобладание консервативных сил в лоне Русской Церкви вынудит его если не пересмотреть, то, по крайней мере, не выражать во всеуслышание свою предельно открытую позицию. «Зарывает свой талант в землю», – так оценивали многие его шаг.

А знавшие его близко задавались вопросом, хватит ли этому утонченному интеллектуалу, самоуглубленному, довольно импульсивному и достаточно слабому здоровьем, сил и, главное, умения, став священником, служить всем, общаться с людьми любого рода, становиться для самых разных людей поддержкой и опорой…

Однако действительность опровергла опасения и сомнения. Приняв сан, отец Георгий не только не перестал преподавать и писать, быть членом правления Российского библейского общества и Международной ассоциации исследований по изучению Отцов Церкви, но удвоил сферу своей ответственности, совместив пастырские труды с плодотворнейшей публицистической деятельностью (в качестве члена редколлегии газеты «Русская мысль» и экуменического радио «София») и с работой заведующего религиозным отделом Библиотеки иностранной литературы. Возникло впечатление, что вместе с рукоположением ему были дарованы и дотоле нежданные физические и психологические силы. Прежний немощный ученый превратился в неколебимую скалу, в которой нашли опору сотни самых непохожих людей.

Что же касается интеллектуальной честности, то он не только продолжал открыто отстаивать те же самые позиции, но делал это теперь с большей авторитетностью, дарованной саном. Отец Георгий мог бы применить к себе слова отца Александра Ельчанинова: «До священства – как о многом я должен был молчать, удерживать себя. Священство для меня – возможность говорить полным голосом».

Георгий Чистяков принял эстафету духовного и интеллектуального наследия отца Александра Меня, продолжив, в том числе самым непосредственным образом, его дело. Священник московского прихода свв. Космы и Дамиана (объединившего вокруг отца Александра Борисова многих учеников Меня), он продолжил и развил то, чему сам отец Александр Мень только дал начало. В первую очередь речь идет о пастырском служении отца Георгия в Детской республиканской клинической больнице Москвы и о его деятельности на посту заведующего отделом религиозной литературы Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы.

Православие как религия традиционная, с богатым и сложным обрядом, именно вследствие этой сложности во всей своей полноте раскрывается больше в монастырях. Мирянин из-за сложности литургического языка, длительности богослужений, трудно исполнимых для жизни в миру предписываемых правил иногда оказывается почти на периферии жизни Церкви. Однако есть в Русской Церкви особая духовная традиция, в которой пастырь, священник, иногда даже монах поворачивается лицом к простому мирянину. Эту традицию отличает большая забота о человеке, погруженном в жизнь общества со всеми ее требованиями и устремлениями. Она предлагает ему не бежать от мира, а стараться принести град Божий в средоточие града человеческого. Среди таких пастырей, тех, кто является носителем этой традиции, можно назвать Нила Сорского, Тихона Задонского и Серафима Саровского, уже в предреволюционные годы – Иоанна Кронштадтского и оптинских старцев. После трагедии 1917 года эта традиция как будто прерывается; однако в советское время она прорастает в московском священнике Алексии Мечёве, который предлагал своим прихожанам создать монастырь в миру. С поразительной яркостью явила она себя сначала в Павле Флоренском, а затем – в Александре Мене. Как богослов и пастырь отец Георгий Чистяков, несомненно, входит в эту традицию.

Этот духовный путь предполагает не только конкретное служение каждому ближнему, пребывающему в нужде (бедному, больному, изгою), но и открытость всему, что присуще человеку, в первую очередь – культуре. Такая установка не вполне привычна для православной традиции, в которой монашество и светская культура находились зачастую в трагическом разрыве – в значительно большей мере, чем в западном христианстве.

Отсюда, с одной стороны, служение отца Георгия в детской больнице и, с другой, как столь же важный аспект того же служения, – преподавание, интеллектуальное творчество, публицистическая деятельность. Отсюда – его необычайная эрудиция, его любовь ко всей человеческой культуре, литературе, изобразительному искусству, музыке, театру и кино.

Отсюда же – и политические воззрения, которые побуждали его и после рукоположения часто высказываться по радио и в прессе в защиту демократии и свободы печати, с безоговорочным осуждением войны в Чечне, с обличением каких-либо злоупотреблений властей по отношению к гражданину. Этим можно объяснить и его решительные разоблачения различных попыток со стороны антихристианских политических сил – коммунистов, антисемитов, националистов, антизападников – подчинить православие своим интересам…

Георгий Чистяков обладал необыкновенной внутренней свободой, завидной способностью быть всегда самим собой; ему были не знакомы компромиссы, он не скрывал своих мыслей, никогда не боялся высказывать собственное мнение, но и никогда не навязывал его другим. Выросший при советском тоталитаризме, он считал свободу каждого наивысшей ценностью и всегда восставал против всякого покушения на свободу как в жизни общества, так и в жизни Церкви.

Естественно, и культурную деятельность, и политическую ангажированность он рассматривал как возможности свидетельства. Вначале мирянином, а потом священником Георгий Чистяков тесно общался с такими интеллектуалами, как историк древнерусской литературы Дмитрий Лихачёв, литератор Сергей Аверинцев, философ Григорий Померанц, ученые, писатели, художники, музыканты. Встречался он и с бывшими советскими диссидентами, правозащитниками, представителями оппозиции и пацифистских объединений.

Для многих бывших коллег, интеллектуалов и политиков он оставался Егором или Георгием Петровичем и после принятия сана; для входивших в Церковь он становился «отцом Георгием»; для всех он был ориентиром, мужественным человеком с отчетливой позицией, совершенно чуждым любому компромиссу и оппортунизму. Среди людей, которых он готовил к встрече с Богом или отпевал, – писатель, поэт и бард, любимец советской молодежи шестидесятых-восьмидесятых годов Булат Окуджава и известный лидер демократических сил Сергей Юшенков. Он также служил панихиду по Галине Старовойтовой, по журналистке Анне Политковской, убитой (несомненно, по политическим мотивам) 7 октября 2006 года. Отец Георгий открыто называл ее гибель «общественным мученичеством».

Вместе со священниками Алексеем Мечёвым, Павлом Флоренским и особенно с непосредственным учителем Александром Менем Георгия Чистякова можно назвать своего рода связующим звеном между традицией XIX века и сегодняшней Россией. Но эта связь, разумеется, у каждого из них была своя, особая, и даже Мень и Чистяков, как учитель и ученик, являли ее каждый по-своему. В самом деле, удивительно: Чистяков, который был моложе Меня почти на двадцать лет, казался связанным с дореволюционной русской культурой более «непосредственным» образом, чем его учитель. Я говорю здесь не о духовной культуре, с которой отец Александр, воспитавшись в катакомбной Церкви, был связан самым прямым и неразрывным образом. Речь о том, что отец Александр мыслил, скорее, как ученый с естественнонаучным образованием, который впоследствии посвятил свою жизнь изучению Священного Писания и Предания – текстов духовных. Что касается отца Георгия, он был гуманитарием «до мозга костей» и был настолько пропитан текстами – причем речь отнюдь не только о текстах духовных, ведь он прекрасно знал художественную литературу XIX века, как русскую, так и европейскую, – что это знание, эта пропитанность создавала весь его облик, речь, манеры и характер общения. Недаром он писал: «Это звучит странно и нелепо, но я родился в дореволюционной России. Ибо на тех людей, среди которых прошло мое детство, революция не оказала никакого воздействия».

Также как и отец Александр Мень, отец Георгий был связан духовными узами с великой русской богословской школой в эмиграции: Сергеем Булгаковым, Николаем Бердяевым, Владимиром Лосским, Георгием Флоровским, Антоном Карташёвым, Василием Зеньковским, Александром Шмеманом, Иоанном Мейендорфом, Николаем Афанасьевым, Александром Ельчаниновым, архимандритом Киприаном (Керном), епископами Иоанном (Шаховским) и Кассианом (Безобразовым) и, наконец, с митрополитом Сурожским Антонием (Блумом), скончавшимся в 2003 году. В последние годы жизни владыки отец Георгий навещал его в Лондоне. Любопытное совпадение дат: 4 августа, день рождения Георгия Петровича Чистякова, – также день смерти митрополита Антония (Блума); 22 июня, дата смерти отца Георгия, – также дата ухода из жизни отца Алексея Мечёва…

Георгий Чистяков соединял в себе традицию православной духовности с западной – особенно XX века. Наряду с великими русскими мистиками ориентирами для него в духовной жизни были Шарль де Фуко, малая сестра Магдалена, мать Тереза Калькуттская, Кьяра Любич, Джуссани, брат Роже Шютц… Отец Веренфрид ван Страатен и Жан Ванье, с которыми он встречался. И еще – Симона Вейль, Эдит Штайн, Анна Франк, Жак Лёв, Мартин Лютер Кинг, которым в одной из своих книг он посвятил целую главу со значительным заглавием на латинском языке, взятым из Послания апостола Павла к Евреям: «Quorum imitamini ёdem» (Подражайте вере их[49]).

Отец Георгий Чистяков был человеком синтеза и единения. Сергей Булгаков сказал о Павле Флоренском, что «в нем встретились Афины и Иерусалим». Тот же синтез классической философии и Откровения совершил своей интеллектуальной деятельностью отец Георгий: синтез эстетики греко-римской античности и духовности восточного и западного христианства – в литературе, искусстве и мысли.

Об этом свидетельствуют уже сами названия различных его работ, таких как «Пасхальная победа: Иисус и Гораций», «У подножия Парфенона», «Афины и Рим» и, наконец, его книга «Римские заметки», которой он дал еще и итальянское заглавие – «All’ombra di Roma». О нем, несомненно, можно сказать, что он чувствовал себя одинаково свободно в Риме, в Афинах и в Москве – как в том смысле (воспроизводя метафору Булгакова), что он великолепно ориентировался во всех трех культурных пространствах, так и в том, более конкретном смысле, что он, казалось, и впрямь живет одновременно в этих трех городах.

Впрочем, и исторические эпохи в нем также встречались и сосуществовали. «Отец Георгий казался гостем из Вечности. Так легко было представить, что позавчера он встречался с Плутархом, вчера – с гениями эпохи Возрождения, сегодня с утра – с философами Серебряного века, а теперь вот запросто разговаривает с вами», – так написал о нем московский поэт и эссеист Михаил Поздняев.

Отец Георгий был известен как экуменист. Действительно, он жил в Единой Церкви. В первую очередь потому, что, глубоко зная ранних Отцов и испытывая живую любовь к христианскому Западу, он как будто и в самом деле жил в неразделенной Церкви. И, конечно, к нему самому можно отнести то, чту он говорил о своем учителе Александре Мене: «Отец Александр пришел к нам из единой неразделенной Церкви, Церкви Иоанна Златоуста, Василия Великого, Амвросия Медиоланского, блаженного Августина, Григория Двоеслова, Ефрема Сирина, прп. Сергия Радонежского, св. Франциска Ассизского, прп. Серафима Саровского…»

Глубоко укорененный в православии, Георгий Чистяков просто не признавал существенных расхождений, по крайне мере – с Католической Церковью и с древними дохалкидонскими Церквями. Поскольку он был большим знатоком богословия и культуры восточного и западного христианства, ему были хорошо известны различия между православием и католицизмом, как богословские, так и исторические, культурные и психологические; но он не усматривал в них причин для разрыва и настоящего разделения. Его принадлежность Православной Церкви не мешала ему не только видеть всё хорошее, что есть в Католической Церкви, но и уважать и любить ее. Как в связи с этим говорил отец Александр Мень, любовь к собственной матери не обязательно предполагает ненависть к матери соседа…

Из-за своей искренней любви к католицизму отец Георгий переносил немало неприятностей со стороны самых консервативных православных кругов: нападки, подозрения, обвинения, критику. Многие считали его «криптокатоликом». И когда как-то раз один собрат, православный священник, без особых церемоний бросил ему в лицо этот эпитет, желая его обидеть, отец Георгий и вправду обиделся. Он сам мне потом об этом рассказывал. Но обидела его первая часть эпитета: «Но почему же крипто?». Он ведь и не собирался скрывать, что живет в Церкви «единой, святой, соборной и апостольской» – где в слове «соборная» отражен смысл греческого слова καθολικήν: вселенская, не знающая ни разделений, ни расстояний и присутствующая вся целиком каждый раз, когда хлеб и вино становятся Телом и Кровью Господа.

Католический архиепископ Москвы Тадеуш Кондрусевич, бывший на его похоронах, сказал, что смерть отца Георгия – потеря и для Католической Церкви, и дал распоряжение всем священникам своей епархии поминать его за мессой.

Вместе с тем большая приязнь к западной Церкви не могла заставить его слепо восторгаться ею или относиться к ней некритично, закрывая глаза на ее несовершенства и недостатки. Его симпатии не помешали ему заявить, что некоторый провинциализм поместной Католической Церкви в России и ее прозелитические устремления последних пятнадцати лет обманули ожидания многих представителей советской интеллигенции его поколения.

Особенно замечательной и удивительной страницей истории отношений отца Георгия с католицизмом была его личная дружба с Иоанном Павлом II. Он познакомился с Папой через известную журналистку Ирину Иловайскую-Альберти, с которой тесно сотрудничал в газете «Русская мысль» и на экуменическом радио «София». «Молодой» русский православный священник, невероятно образованный, блестяще знающий католицизм, открыто экуменически настроенный, не мог не вызвать симпатию у пожилого польского Папы. Он по-отечески называл космодемьянского батюшку «Ежи» (Георгий по-польски) и хотел его видеть у себя за обедом каждый раз, когда тот приезжал в Рим.

Один друг записал фрагмент рассказа отца Георгия о его встречах с понтификом. «“Я молюсь о тебе, Ежи”, – так меня называет Папа на своем языке, по-польски. Мы читаем вместе Евангелие, по очереди, на разных языках – итальянском, греческом, латинском, французском. Он меня просит читать по-русски и кивает головой, когда узнаёт слово… Я читаю на церковнославянском, он на польском. “Жду тебя, Ежи! Я рад, когда приходишь. Заходи почаще, Ежи”. Так он меня зовет… И молится обо мне по-польски, как о сыне…»

Надеюсь, что когда-нибудь история этих отношений станет достоянием общества. И станет свидетельством взаимного стремления к восстановлению единства на самом высоком уровне, и именно в ту пору, когда официальные отношения между двумя Церквями особенно ухудшились. Пока же нам остается довольствоваться немногими отголосками того, о чем поведал отец Георгий некоторым друзьям.

Это были годы наибольшей напряженности между Московским Патриархатом и Римом: греко-католики на Украине, возрождение и расширение католического присутствия на территории России… На этом фоне дружба между рядовым православным священником и главой Католической Церкви выглядела очень подозрительной и ее следовало держать в секрете. Но, вернувшись из Рима после первого обеда у своего нового друга, отец Георгий пишет Патриарху Алексию. Патриарх ему не отвечает. Но не запрещает ему посещать высокого друга и не предпринимает никаких серьезных мер против своего непредсказуемого и неудобного священнослужителя. История Церкви состоит и из внешне незначительных событий. И еще она состоит из одинаково весомых слов и молчания.

Даже эта дружба, несмотря на масштаб друга, не привела отца Георгия к восторженному ослеплению. Помню его рассказ об их дискуссии по поводу папского авторитета, в которой отец Георгий говорил, что «мы, православные, хотели бы видеть в римском архипастыре лишь примат чести». Дискуссия закончилась категоричным утверждением Папы о данной ему высшей власти и заявлением: «Я не какой-нибудь primus inter pares![50]», – сопровождавшимся ударом по столу уже дрожащего от слабости кулака…

Отец Георгий встречался с понтификом много раз, встречался и в годы, когда уже тяжело больной Папа проходил через страшные испытания. Он присутствовал на последней пасхальной мессе, которую Папа отслужил 27 апреля 2005 года, и был на площади св. Петра в среду Светлой недели, 30 апреля – за три дня до его смерти, когда Иоанн Павел II в последний раз показался народу, ненадолго появившись в окне. Перед ошеломленной толпой и телекамерами всего мира Папа сделал громадное усилие, чтобы заговорить, но так и не смог.

«Le prкtre est un homme а manger» (священник – человек, отданный на съедение), – часто повторял отец Георгий по-французски, цитируя Бернаноса. И было ясно, что с тех пор, как он стал священником, такова была программа его жизни: отдавать себя «на съедение» любому, кто мог в нем нуждаться. Он себя не жалел. Утром – труды на приходе: служение литургии, исповедь. Затем – работа в газете, на радио, в библиотеке. Потом – преподавание или лекции, интервью. По вечерам часто пастырские беседы, молитвенные встречи, другие лекции, курсы катехизации. В редчайшие свободные минуты, бывало, ему приходилось отправляться со Святыми Дарами к больным или разговаривать с людьми, попавшими в трудное положение. Статьи и книги он писал по большей части ночью.

По субботам в детской больнице (крупнейшей в стране) он служил литургию для детей из онкологического отделения или ожидающих пересадки органов. После службы обходил отделения, чтобы принести причастие лежачим: таких причастников могло быть и семьдесят, и восемьдесят. Затем – исповеди, общение с умирающими детьми, беседы с отчаявшимися родителями. За почти пятнадцать лет служения в этой клинике – сначала в сане диакона, а затем священника – рафинированный интеллектуал и специалист по мертвым языкам обнаружил удивительный организаторский талант: с командой мирян он наладил работу по добровольной помощи детям и приему родителей, приезжающих со всей России, а также обширнейший сбор лекарств и денежных средств по всему миру. Последнее позволило провести трудные и дорогостоящие операции, которые буквально спасли жизнь сотням детей. Но главное – этот кабинетный ученый продемонстрировал потрясающую способность быть рядом со страдающими детьми и разделять их боль; отец Георгий готовил сотни детей к встрече с Господом, крестил и исповедовал множество родителей. Смерть каждого ребенка означала для него не только необходимость поддержать родителей: он переживал ее как личную трагедию, которая ставила глубокие вопросы перед его верой. Об этом свидетельствует его статья «Нисхождение во ад» – возможно, прекраснейшие из оставленных им строк.

Всё это было его обычным ритмом жизни. Но добавлялось и многое другое. Помню, как однажды я позвонил ему с вопросом, не посоветует ли он мне православного священника, который мог бы посвятить время заботе о наркоманах. Дальше я стал извиняться, говоря, что мне хорошо известно, насколько он занят, но он прервал меня: «Пойду я. Я еще ничего не делаю для наркоманов!».

Отец Георгий был всегда слаб здоровьем, подвержен всяческим недугам и хворям. В последние пять лет он страдал тяжелой болезнью: кто-то говорил о лейкемии, может быть, это была другая патология крови; в общем, болезнь необратимая и прогрессирующая. Лечение предполагало прием очень сильных лекарств, из-за которых у него развивалась чрезвычайная слабость. По мере того как болезнь прогрессировала, в последние два года он едва держался на ногах, часто был вынужден на что-нибудь опираться, шатался, шаркал. В общем, сам пребывал в состоянии, похожем на то, которое испытывали многие его маленькие прихожане из детской онкологической больницы. Но он по-прежнему не жалел себя.

Рижский издатель журнала «Христианос» и друг отца Георгия Наталия Большакова рассказала: «Однажды вечером после длинного трудового дня, который начался с литургии, потом – лекции, и уже после работы в Библиотеке иностранной литературы – он говорит, что еще должен сегодня поехать куда-то далеко, чтобы исповедовать какого-то больного человека, причем незнакомого.

А сам уже на пределе – страшно устал, чувствует себя плохо. Машины, естественно, нет, добираться туда долго и сложно. Я предлагаю позвонить, сказать, что не может приехать, что далеко, уже поздно, чтобы завтра позвали священника из церкви, которая поближе к дому, – ведь в Москве пятьсот священников; раз отец Георгий не его духовник, значит, можно и другого позвать, нет необходимости именно ему ехать… Отец Георгий соглашается – да, сейчас позвоню, всё правильно и нет никаких сил… Звонит, просит прощения, что он еще не едет, потому что только что освободился, уточняет, как доехать, где делать пересадку и т. д. Потом смотрит виновато: “Надо ехать, не могу я не поехать…”»

Необычайный дар красноречия, которым обладал отец Георгий, сделал из него исключительного проповедника, так что некоторые его друзья шутя называли его «русским Златоустом». В особенности в первые годы после его рукоположения интеллектуалы и молодые люди, обычно Церковь не посещавшие, воскресным, не слишком ранним утром шли в храм Космы и Дамиана, что в центре Москвы, послушать образованного священника. Проповеди, как правило, посвященные Евангелию или литургическому празднику дня, были глубокими размышлениями, в центре которых всегда стоял Христос, встреча с Ним, жизнь в Боге. Впрочем, в них вмещалось всё: Пушкин, Гораций и римская поэзия, Тереза из Лизьё, Максим Исповедник и мать Тереза, Флоренский и Бродский, преподобный Сергий и Сент-Экзюпери, но также – война в Чечне и актуальные политические проблемы России. Всё служило обрамлением и материалом для благовестия. Не помню, чтобы я слышал от него хоть одну скучную нравоучительную проповедь (вроде сухой лекции по катехизации или догматического трактата), гневную филиппику или бичевание сегодняшних нравов. Его русский язык был литературным, но без манерничанья, доводы – оригинальными. Он говорил увлеченно и даже пылко; слушать его было всегда приятно.

Но было нечто, что поражало в его проповедях еще больше, чем эрудиция и ораторский талант: глубина и искренность. Георгий Чистяков был человеком, влюбленным в Христа, в жизнь с Богом, в Евангелие, в служение другим и во всё хорошее и прекрасное, что создали люди всех эпох и культур. Человеческая гениальность говорила ему о Боге. Была в нем некая основополагающая наивность, которая, в общем-то, вступала в противоречие с глубиной эрудиции, смелостью и дерзновенностью его мыслей. Врожденная добродетель, которую можно назвать целомудрием («не только в сексуальном, побочном значении», – говорил он всякий раз, когда использовал этот термин, цитируя замечательного богослова Александра Шмемана). «Он любил Христа, как ребенок» – назвал свой некролог известный московский журналист Дмитрий Власов, его друг. Именно эта чистота евангельского ребенка, чистота влюбленного в Христа позволяла ему улавливать красоту повсюду.

Настоящий человек молитвы, этот лингвист, мастер слова, превосходный проповедник и талантливый оратор очень любил тишину. Этот человек дела, который постоянно и конкретно служил другим и трудился параллельно на разных фронтах, не исключая политического, был на самом деле мистиком, любителем безмолвной сосредоточенности, углубленной сердечной молитвы, созерцания тайны Божьей. Он не упускал ни одной возможности сосредоточиться пред лицом Бога; делая это, он обращался к духовным сокровищам как восточной, так и западной Церкви. Во время дальних поездок, в поезде или в самолете, мог читать Добротолюбие или католический бревиарий; передвигаясь в метро, чередовал сердечную молитву русского Странника с латинским розарием. Он никогда не расставался со Словом Божьим, которое знал в совершенстве и продолжал изучать. Но Писание и, в частности, Евангелие было, прежде всего, глубоким содержанием его жизни и уже затем, лишь во вторую очередь, предметом изучения. Он постоянно размышлял над ним, перечитывая его каждодневно на знакомых ему языках (иврите, греческом, латинском, церковнославянском, русском, французском, английском, итальянском, немецком) и в самых разных переводах – чтобы уловить все его нюансы.

Глубокий знаток восточного и западного литургического достояния, отец Георгий «проживал» литургию со всей своей искренностью и непосредственностью: она была для него действительно – я бы сказал, почти осязаемо – встречей с Христом Воскресшим. В византийской литургии перед пением Символа веры в алтаре служащий священник обращается к сослужащим со словами «Христос посреди нас!», а они отвечают ему: «И есть, и будет». В храме Космы и Дамиана настоятель отец Александр Борисов и отец Георгий распространили этот обряд на всех верующих. Для отца Георгия возглас «Христос посреди нас!» был не только литургической формулой, но и возвещением реального факта, который он, можно сказать, видел своими глазами и от которого ликовал. Так вся литургия, в согласии с этимологией этого слова, становилась для него общим делом общины, которая встречает возвращающегося Господа.

Великопостное богослужение. Москва, начало 2000-х годов

Приход был для него подлинной общиной. Каждому, кто знал отца Георгия, известно, что у него была феноменальная память: во время литургии он мог читать положенный отрывок из Евангелия на церковнославянском, держа в руках закрытую книгу; цитировал наизусть целые псалмы на латинском (перевод Библии святого Иеронима, Вульгата, обладал для него непререкаемым авторитетом, а самого Иеронима он как хороший переводчик почитал особо). Он помнил по именам сотни и сотни прихожан. И если хоть однажды общался с человеком, ему уже не нужно было просить его напомнить свое имя перед отпущением грехов или перед причастием. Он помнил не только имя, но и духовный путь сотен людей, которые у него исповедовались, проблемы, обсуждавшиеся прежде; так от раза к разу исповедь становилась настоящим духовным странствием, совершаемым вместе.

Да, велики были его любовь к литургии и проповеднический дар, но особое, ни с чем не сравнимое место в его священническом служении занимала, несомненно, деятельность исповедника. Каждое воскресенье, все два часа, пока шла литургия, меж тем как другой священник вел службу, отец Георгий исповедовал одного за другим десятки людей. И для каждого у него был определенный совет, особое слово, приветливый жест. Прихожане храма Космы и Дамиана помнят его, главным образом, таким: он стоит у аналоя, на котором лежат Евангелие и крест; позади – длиннейшая очередь из ожидающих, интеллектуалов и простых людей, взрослых, молодых, пожилых, детей. Так было и тогда, когда он едва держался на ногах и вынужден был опираться на аналой или на человека, которого исповедовал.

Он был в некотором роде старцем нашего времени. Непреклонно строгий к себе, он был необыкновенно милосерден как исповедник. Он повторял, что хуже всего для человека, который начинает посещать храм, когда тот «вычитывает правило утром и вечером, постится, но в вере более всего ориентируется именно на ритуал. Пугается от того, что слегка нарушил пост, но не видит, что грубость, эгоцентризм, обидчивость, злоба и тому подобное много хуже, чем съеденная вчера котлета».

Он с большим уважением относился к ответственности каждого и не только никогда не давал за исповедью категорических предписаний, не навязывал свою точку зрения, но старался сделать так, чтобы человек сам пришел к тому или иному решению. Многим, кто требует точных норм и ясных наставлений, кто спрашивал у него, например, как часто следует участвовать в литургии или в Евхаристии, он отвечал, что участвовать совершенно обязательно… всякий раз, когда чувствуешь в этом потребность. Как он очень часто говорил, мы не должны бороться с грехом; скорее, нам следует возрастать в любви к ближнему. И тогда мы заметим, что нам становится тесно в наших всегдашних пороках и грехах, как подрастающему ребенку – в прошлогодней одежде.

В одной из молитв, с которых в Русской Церкви начинается таинство исповеди, священник напоминает исповедующимся, что «Христос невидимо стоит», принимая исповедь, и что он, исповедующий – лишь свидетель. Отец Георгий на исповеди давал тебе ясно почувствовать, что он только свидетель, и в каком-то смысле вставал рядом с кающимся. И порой случалось, что, слушая исповедующегося, он приговаривал: «К сожалению, так и со мной бывает», – или что-нибудь в этом роде. А завершал обычно так: «Давайте, я буду молиться за вас, а вы за меня» или «Будем стараться идти вперед вместе», «Будем вырастать из наших недостатков». Часто он выслушивал исповедь, положив тебе руки на плечи – как бы обнимая. Я никогда у него не спрашивал, делает ли он это лишь для того, чтобы отдохнуть, опершись на кающегося, или сознательно хочет повторить жест отца, обнимающего блудного сына на знаменитом полотне Рембрандта, которое хранится в Эрмитаже… В любом случае ты не мог не думать о милосердии Отца, заключающего тебя в объятия. В общем, исповедь была возвращением в Отчий дом и в то же время радостной встречей с братом, который вставал на твою сторону.

Но если, исповедуя, он был так милосерден и участлив, то по отношению к фарисейству и лицемерию любого рода он был чрезвычайно строг и даже беспощаден. Он не представлял себе христианства, состоящего из одного соблюдения внешних правил, без полной перемены жизни. Так же решительно он боролся с различными формами фундаментализма и нетерпимости. Он считал, что многие люди, принявшие крещение в Православной Церкви на излете советской эпохи, возможно, после многолетней деятельности в партии или в комсомоле продолжали по инерции воспроизводить, уже внутри Церкви, тот же тип отношений. Как он говорил, некоторым вера и Церковь просто заменили идеологию и партию прежних дней. Такое «христианство без Христа», по его мнению, могло быть с легкостью использовано политическими силами, заинтересованными в том, чтобы православие превратилось в одну лишь национальную идею, а Церковь – в послушного подданного.

Эта ситуация, как он полагал, оборачивалась для Церкви целым рядом недугов. Среди них – постоянный поиск врагов, внешних и внутренних, потребность проверять других на чистоту «идеологии», чувство превосходства по отношению ко всем неправославным (другим христианам, верующим других религий и неверующим), а также – антисемитизм, антизападничество, расизм, шовинизм, проявляющийся в отвержении мигрантов с Кавказа или из других бывших советских республик. Его также беспокоило высокомерное, если не сказать – презрительное отношение к культуре со стороны неофитов. Отец Георгий посвятил много сил и немалую часть своего интеллектуального творчества привлечению внимания к этим новым для Православной Церкви проблемам. В этих случаях его слово, написанное ли в книгах и в бессчетных статьях, произнесенное ли по радио или с амвона церкви, приобретало остроту клинка. Подобно «мечу», который Христос, по Своему слову, пришел принести на землю.

В субботу вечером 13 января, в разгар московской зимы, на Георгия Чистякова было совершено нападение: таксист, который вез священника в церковь на всенощную, неожиданно ударил его, отобрал мобильный телефон и выкинул его на ходу из машины. Отец Георгий получил болезненный перелом правого плеча. Через два месяца, ровно посередине Великого Поста, состояние его ухудшилось: ему стало трудно двигать левой рукой, и врачи не могли понять причину этого. 23 марта он отслужил свою последнюю литургию; ему стоило огромного труда удержать Чашу. Назавтра, с почти парализованной рукой, он решил всё равно лететь в Рим: чувствовал ли он подсознательно, что настало время попрощаться с горячо любимым Вечным городом? Действительно, по возвращении домой он признался одному из своих друзей в том, что его посещали подобные мысли. В Риме он пробыл меньше недели, причем в последние дни чувствовал себя очень плохо. Вернувшись в Москву, был вынужден лечь в больницу. На Светлой неделе (в этом году совпадающей в восточной и западной Церкви) ему поставили диагноз: неоперабельная опухоль мозга. Была, тем не менее, предпринята попытка лечить его медикаментозно.

Вскоре после Пасхи он написал из больницы письмо прихожанам и друзьям. И вот, когда после трех месяцев интенсивного лечения ему стало чуть лучше и у него появилась надежда вернуться к работе и, главное, к алтарю, его жизнь оборвал инфаркт. В самый светлый день года. 22 июня. В возрасте 53-х лет.

Я хочу завершить эти воспоминания об отце Георгии Чистякове одним из последних его текстов – письмом, которое он послал друзьям и прихожанам после своей последней Пасхи.

«С Пасхальным приветом обращаюсь я к вам, дорогие друзья.

Христос воскресе!

Так неожиданно заболел, что очень много из срочных дел не успел сделать. И встречи с вами всеми так неожиданно прервались. Лечение предстоит долгое, тяжелое и дорогое, поэтому я бесконечно благодарен всем, кто мне помогает.

Друзья познаются в беде. И я сейчас вижу, как много у меня настоящих и горячо преданных мне друзей. К сожалению, я не могу перечислить всех по именам, хотя знаю, нет, не сотни даже, а тысячи имен и судеб вас, моих духовных друзей, всех, кто приходит и, надеюсь, будет еще приходить ко мне на исповедь. К счастью, у меня прекрасная память, поэтому сейчас, не имея возможности даже подняться с постели, я как бусины на четках перебираю ваши имена и стараюсь никого не забыть. Когда болеешь, особенно остро понимаешь, что это значит.

Христос воскрес из мертвых. Когда в самый первый день Святой Пасхи я сумел причаститься, а вы все в это время причащались в нашем храме, кто ночью, кто утром, я почувствовал себя невероятно счастливым от того, что я один из вас и среди нас стоит Воскресший Христос. Быть может, ревнители старинных уставов скажут, что перед «Верую» во время литургии слова «Христос посреди нас» могут говорить только вполголоса священники друг другу, но я так горячо люблю это мгновение, когда сотни, почти тысяча голосов отзываются: «И есть и будет», – что просто не могу передать этого вам словами, а только любовью, которую испытываю ко всем вам, дорогие и родные мои братья и сестры.

Да хранит вас всех Воскресший Господь и Матерь Его Пречистая, а я вас всех братски обнимаю.

Ваш во Христе иерей

Георгий Чистяков».

2008 г.

* * *

Я был знаком с отцом Георгием в Инязе, где мы оба преподавали. Мы познакомились в институте, потом в храме Космы и Дамиана продолжили наше знакомство, можно сказать, дружбу. В Инязе у нас были одни и те же группы, поскольку я преподавал итальянскую литературу, а он – латынь. И даже был очень смешной случай, когда одна студентка мне сказала: «Джованни, вы очень похожи на Чистякова», – на что я ей сказал: «Просто мы оба смешные». И она мне ответила: «Дело не в этом». Это я запомнил на всю жизнь. Значит, я смешной, безусловно, и я об этом не знал до этой студентки…

Для меня в отце Георгии главное то, что он – человек синтеза. У него были очень разные, почти противоположные свойства, которые сочетались вполне гармонично. В институте все считали его настоящим ученым. Наша инязовская публика была ему не очень по душе – Иняз был очень советский вуз. И, тем не менее, ученый настоящий – он был блестящим преподавателем. Все знают, что ученый не обязательно хороший преподаватель. А в данном случае он был и блестящий педагог, и глубочайший ученый.

Но это не всё. Понятно, что отец Георгий Чистяков – священник и интеллигент, публицист и ученый. То, что отец Сергий Булгаков говорил о Павле Флоренском – о том, что в нем встретились Афины и Иерусалим – это, безусловно, относится и к отцу Георгию. В нем греко-римская культура в самом широком представлении и смысле (то есть не только филология, литература, но, безусловно, история, быт, ментальность) встретилась с Откровением. И, самое интересное, для него всё это было единым целым, если можно так сказать. Это мы видим даже по названиям его работ: «Иисус и Гораций», «У подножья Парфенона», «Афины и Рим». Кстати, «Иисус и Гораций» – это текст о пасхальной победе, как ни удивительно. Он мог совмещать в себе очень много, в нем был именно такой синтез.

Проповеди отца Георгия показывали не только его блестящий дар речи, его поразительные ораторские способности. Самое интересное для меня – это то, что в этих проповедях вмещалось абсолютно всё: великие святые, Евангелие (проповедь у него была всегда комментарием на евангельское чтение), Максим Исповедник и Тереза из Лизьё, мать Тереза Калькуттская и Флоренский, и одновременно – Пушкин и Данте, Гораций и римская поэзия, Бродский… – абсолютно всё это было материалом для проповеди. Конечно, он очень любил русских святых и очень часто на них ссылался. Но все-таки одновременно с этим, ориентирами для него были и представители западной Церкви. Он мог проповедовать одновременно о матери Марии (Скобцовой) и о матери Терезе Калькуттской; брат Роже Шютц, Шарль де Фуко, Жан Ванье, Симона Вейль, Эдит Штайн, Анна Франк, Жак Лёв, Мартин Лютер Кинг – они тоже были для него ориентирами.

Отец Георгий был человеком молитвы. Он часто путешествовал самолетом, поездом и так далее, и любое путешествие было поводом для молитвы. Он великолепно знал литургику, не только византийскую, православную, но и латинскую. Но это были не просто абстрактные знания, молитва была его внутренней жизнью. Он мог молиться, повторяя Иисусову молитву, и так же молиться по четкам абсолютно в рамках католической традиции розария. Он любил читать бревиарий, считал это важным лично для себя. Всё это он знал не как ученый литургист – это была его молитвенная жизнь.

Так получается, что сегодня Церковь совершает память преподобного Максима Грека. Вот удивительный святой с удивительной судьбой. Грек по рождению, Максим еще молодым попал в Италию и некоторое время жил во Флоренции, где слушал проповеди Джироламо Савонаролы и, видимо, был тронут его подвигом и судьбой. Позднее он стал монахом на Афоне и, как мы знаем, был приглашен в Московию. В середине XX века стало известно, и сейчас это неоспоримый факт биографии Максима Грека, что в 1502 году Максим Грек поступил в католический монастырь во Флоренции, стал послушником и два года жил в доминиканском монастыре. Затем он уехал и стал монахом на Афоне. Для некоторых православных эта подробность из жизни Максима Грека какая-то неудобная, нелепая: грек, который стал доминиканцем, а потом очутился на Афоне, а потом еще и в России. Многие недоумевают: что это означает? Отрекся ли он от православия, раз стал доминиканцем? А в действительности в начале XVI века было достаточно естественно для грека, который жил на католическом Западе и тянулся к монашеской жизни, вступить в латинский монастырь.

Есть много примеров того факта, что ощущение единства Церкви сохранялось и после разделения; скажем, преподобный Антоний Римлянин: будучи западным человеком на Руси, он основал монастырь в Новгороде и стал православным монахом. Но есть еще более удивительные примеры; кстати, на один из них указывает сам отец Георгий. Как раз когда Максим Грек попал в Италию, в 1491 году новгородский архиепископ Геннадий стал собирать тексты и переводчиков для своего перевода Библии. Та Библия на церковнославянском языке, которую мы читаем во время богослужений в Русской Православной Церкви, – это не перевод Кирилла и Мефодия, который до нас дошел только отрывочно, а так называемая Геннадиевская Библия. Так вот, некоторое число книг из Ветхого Завета в Геннадиевской Библии переведены, во-первых, с латинской Вульгаты, а во-вторых, переведены пражскими доминиканцами по поручению архиепископа Геннадия. До сегодняшнего дня за богослужением мы иногда читаем перевод, который выполнил католический монах-доминиканец. Самое интересное, Геннадиевская Библия переводилась в конце XV века, после Флорентийской унии. Это очень сложное время во взаимоотношениях между католиками и православными. И тем не менее такие вещи воспринимались достаточно естественно.

Мне кажется, что в других исторических обстоятельствах отец Георгий был человеком, который в себе носил вот этот синтез западной и православной духовности, что для меня чрезвычайно важно.

3 февраля 2016 г.

* * *

Вы знаете, что отец Георгий очень любил и почитал память отца Александра Меня. Он при жизни отца Александра, наверно, не был среди самых близких ему людей, но он считал отца Александра Меня учителем, он себя считал его учеником. И, безусловно, многие увидят в лице отца Георгия одного из главных продолжателей дела отца Александра, именно просветительского, я бы сказал, дела отца Александра. Я помню, как он однажды на мой вопрос: «Все-таки как вы решились рукоположиться?» – он мне сказал: «Очень долго я не мог решиться, всё думал, думал. А тут вдруг 9 сентября 1990 года мне позвонили, сказали: “Убили отца Александра”. И я решил. Я понял, что обязательно надо рукоположиться, обязательно в Русской Православной Церкви, для того чтобы продолжать дело отца Александра».

Мы преподавали в одном институте, у нас были параллельные курсы и группы. Георгий Петрович был очень известен тем, что был блестящим преподавателем. Еще он был известен таким инцидентом: однажды своей жестикуляцией он опрокинул бюст Ленина. Это был большой скандал в институте!

Я помню, что, когда стало известно, что Георгий Петрович становится священником, все в Инязе были просто в шоке. Шок этот имел разные причины. Вот первая. Все считали, что пропадают его таланты. Блестящий ученый, замечательный преподаватель – что он будет кадилом махать? Читать какие-то непонятные формулы, заклинания? Иняз очень светский институт, и поэтому многие говорили: «Абсолютно непонятно, зачем ему это нужно». Считали, что он зарывает свой талант в землю. Была и вторая причина. Георгий Петрович все-таки был утонченным интеллектуалом, довольно самоуглубленным, очень импульсивным и иногда не очень здоровым. Поэтому многие сомневались, сможет ли он быть хорошим священником. Все-таки как интеллектуал он общался с определенным контингентом людей, не со всеми. А священник должен уметь общаться со всеми: с простыми людьми, с детьми и так далее. И еще была одна причина для сомнений. Все знали его позиции и думали: «Ну вот, он станет священником Русской Православной Церкви. Либо он изменит свои позиции, либо больше не сможет их высказывать».

И вы знаете, все эти ожидания были обмануты. Во-первых, у отца Георгия каким-то чудесным образом с рукоположением прибавилось огромное количество сил. Он действительно делал намного больше, чем раньше. Не только служение в храме, исповедь – часами стоял у аналоя. Но еще: служение в РДКБ, передачи по радио «София», статьи в «Русской мысли», работа в Библиотеке иностранной литературы… Совершенно непонятно (мне лично до сих пор непонятно), откуда он брал время и силы. Статьи он писал в основном ночью. Еще очень много путешествовал: и по делам Библиотеки иностранной литературы, и по другим. Кроме того, что добавились как будто время и силы, появились еще и какие-то психологические навыки. Он действительно научился общаться со всеми. А это было совсем не очевидно до его рукоположения! Поэтому немощный ученый стал действительно скалой, на которую очень многие люди, совершенно между собой не схожие, могли опираться.

Мне кажется очевидным, что в девяностые, в двухтысячные годы отец Георгий был одним из самых образованных клириков Русской Православной Церкви. Его эрудиция была, я бы сказал, энциклопедическая. Он не только как античник и филолог прекрасно знал античные языки и соответствующие литературы, но он очень хорошо знал вообще мировую литературу: западноевропейскую, русскую, современную. Но так же хорошо он знал, например, изобразительное искусство, музыку, театр, кино. Помню, как однажды я ему показал свой перевод «Софиологии смерти» отца Сергия Булгакова; в тексте были какие-то сложные места, мы час, наверное, вместе разбирали этот текст. Я знал, что он очень занят. Потом, когда прошло несколько дней, он мне сказал: «Джованни, а когда еще мы можем заниматься?» Это было просто удивительно – такая энергия, такая любовь вообще к культуре!

И последнее, что касается честности. Отец Георгий так и продолжал говорить во всеуслышание всё, чту думал. И вот что интересно. Отец Александр Ельчанинов как-то сказал: «До священства как о многом я должен был молчать, удерживать себя. А вот священство для меня – возможность говорить полным голосом». То же самое было с отцом Георгием. Ничего не изменилось, наоборот: он совершенно смело говорил то, чту думал, иногда обличал, иногда говорил вещи, совершенно неудобные для многих. Как вы понимаете, это личность настолько многогранная, что очень трудно говорить об отце Георгии и не забыть что-то важное. <…>

22 июня 2017 г.

* * *

Мне кажется, что отец Георгий как бы соединял две эпохи: дореволюционную Россию и постсоветскую. Он родился при советской власти, но, действительно, связь отца Георгия с дореволюционной Россией была очевидна. Так же – связь с античностью: как мне кажется, не только по роду деятельности преподавательской, исследовательской, но еще и потому, что человек как будто дышал всей античной культурой. Так же, мне кажется, отец Георгий объединил два мира: западный мир, который знал великолепно, и Россию. Так же он объединял две традиции: католическую традицию и православие.

Замечательна была способность отца Георгия запоминать все имена. Я, честно признаюсь, ему очень завидую. Потому что, когда в храме толпа верующих и священник помнит имя каждого – это, конечно, замечательно. Он был замечательным исповедником. Это я могу сказать по собственному опыту, так как я у него исповедовался несколько лет. У него была способность слушать до конца то, что человек несет в своей душе, то, что иногда чрезвычайно трудно выразить словами.

Как я уже сказал, прежде всего лично для меня отец Георгий – человек единства, человек, который мог соединить в себе, объединить два разных мира. И прежде всего это латинско-римский и греческий мир. Это античность, но также Рим и Византия, также это Рим и Москва. Так получилось по обстоятельствам его жизни, что он и в буквальном смысле иногда являлся объединяющим фактором между Римом и Москвой. И я имею в виду в том числе две христианские традиции: латинскую (католическую) и греческую (православную). Во многих местах его книг можно увидеть именно такую уникальную способность – объединить эти два мира.

Но это не единственное, что в нем удивляло. Отец Георгий поразительным образом объединял молитвенно-созерцательную жизнь с жизнью деятельной. Я имею в виду не только его служение в детской больнице, но также его гражданские позиции, его политические позиции. То, что человек молитвы и священнослужитель так волновался, так заботился о социальной, гражданской, общественной и даже политической жизни, для меня чрезвычайно важно. Я думаю, именно так и должно быть.

«Римские каникулы». 2000-е годы

Безусловно, для меня как итальянца очень важно его знание западной литературы, западного мира. Оказывается, то, что православный священник и специалист по античному Риму написал о Риме, интересно самим итальянцам. Я должен сказать, что сам ходил по Риму, используя его книжку «Римские заметки» буквально в качестве путеводителя. И это оказалось безумно интересно.

Не только эта связь между восточным и западным мирами выделяется как его служение. Безусловно, замечательно его служение в качестве священника и исповедника. Замечательно также его служение в качестве лектора и преподавателя, общественного деятеля и так далее. Но есть еще одна характеристика отца Георгия, которая для меня очень важна, – это то, что он был абсолютно не клерикальным. Это чрезвычайно важно для священника, как мне кажется. Может быть, потому, что он рукоположился достаточно поздно, после того как долго преподавал в разных вузах, после того как он проявил себя как ученый, литературовед, филолог. И потому священство для него было не некая самореализация, а именно служение в чистом виде. Он высоко ценил человека-мирянина, который достиг в своей жизни чего-то важного, мог проявить себя. И он всегда уважал таких людей среди наших прихожан тоже.

Вы почти все знаете то, чту он написал о старушках своего детства, о том, как его воспитывали старушки. Он питал какое-то благоговение к старшему поколению. Он всегда с огромным уважением относился к людям старше него. Однажды мы говорили об исповеди – о том, как часто люди путают исповедь и психоанализ или исповедь и беседы, советы, которые требуются от священника. В ходе разговора отец Георгий сказал: «Ну, это, конечно, разные вещи. Я если хочу исповедоваться, иду к первому священнику. И здесь не так важно, кто это. А вот если я хочу посоветоваться, я иду к опытному человеку. Например, к Евгению Борисовичу Рашковскому. Вот с ним я советуюсь». И второе имя он назвал – Владимир Ильич Илюшенко.

Безусловно, отец Георгий – очень весомая личность. И потому вполне естественно, что наши воспоминания фрагментарны. Трудно комплексно, в целом говорить об отце Георгии – личности сложной, богатой, многогранной.

Лично от себя я хочу добавить только одну вещь. Ровно одиннадцать лет назад в моей жизни был поворотный момент, когда решалась моя дальнейшая судьба. Я давным-давно задавал себе вопросы насчет принятия священного сана. И я всё думал, что надо поговорить с отцом Александром Борисовым, но не мог решиться. В какой-то момент перед летом он мне сказал: «Вы знаете, Джованни, что я буду на Сардинии, на вашей родине». Одна состоятельная прихожанка подарила ему и матушке отдых на Сардинии. Мы посмотрели даты, и они совпадали: мы совершенно случайно должны были быть одновременно на Сардинии и договорились о встрече там. Я предупредил отца Александра о том, что хочу с ним поговорить не спеша о чем-то важном, но не сказал, о чем. Потом я поехал в Рим на конференцию и там в какой-то момент пришел к решению: да, надо рукоположиться.

Был еще один человек, с которым я хотел поговорить: это отец Георгий. Я думал: кто как не отец Георгий сможет мне посоветовать? Тем более что я вспомнил, как за несколько лет до этого я его спросил: «Собственно, почему вы рукоположились? Как вы приняли это решение?» И он мне рассказал: «Вы знаете, я очень долго думал, терзался, мучился, не мог решиться. Пока 9 сентября 1990 года не позвонил мой телефон и мне не сказали: “Убит отец Александр Мень”. И тогда я принял решение, у меня не осталось никаких сомнений в том, что рукоположиться надо обязательно». Я помнил эти слова отца Георгия и решил, что и с ним непременно надо поговорить. Я был в Риме и, помню, размышлял об этом в самолете, возвращаясь в Москву. Прилетел, и на следующий день мне позвонили и сказали: «Умер отец Георгий». Поэтому я позвонил отцу Александру на Сардинию и сказал: «Отец Александр, вы узнали?» Он говорит: «Да, да, вот, мне сообщили. Поэтому я возвращаюсь в Москву. Мы с вами не встретимся на Сардинии, но как-нибудь поговорим в Москве». А у меня уже был куплен билет, поэтому именно в день похорон отца Георгия я должен был улететь на Сардинию.

И вот накануне мы вместе с сыном отца Георгия Петром и со многими другими прихожанами всю ночь читали Евангелие. Отец Георгий уже лежал в центре храма в открытом гробе, и мы читали Евангелие на всех языках, которые знал отец Георгий. Мне выпали итальянский и французский. А на следующее утро я улетел. Перед этим в Москве отец Александр Борисов мне сказал: «Вы знаете, я вернусь на Сардинию. Так получилось, что мне купили такой билет, что я могу туда вернуться, так что там и увидимся». Так получилось, что ровно одиннадцать лет назад, через несколько дней после похорон отца Георгия, мы с отцом Александром оказались на Сардинии – и состоялся наш разговор. Когда я робко начал намекать на свое намерение, отец Александр с огромным удивлением сказал: «Да вы что? Рукоположиться?» Это была его первая реакция. А потом последовал другой разговор.

1 июля 2018 г.

* * *

Для отца Георгия в центре христианской веры был, безусловно, Христос, и ничто другое: ни человеческие традиции, ни русская культура, которую он знал великолепно и, конечно, безумно любил. Я могу об этом свидетельствовать лично, так как мы были знакомы по институту: в центре всего для него был Христос. Причем не какое-то мифическое прошлое, как часто бывает, увы. Для отца Георгия Христос всегда современен, Он всегда актуален.

«Христианство жгуче современно» – это слова отца Георгия. Христос сегодня. Не в каких-нибудь IV–V веках, времени Отцов Церкви, или еще когда-то в прошлом – нет. Христос сегодня.

На лекции. 1990-е годы

В интервью («Гордон», о Евангелии от Иоанна) журналист говорит: «Читаю Евангелие от Иоанна, и у меня такое ощущение, что это написано несколько позднее. Потому что автор мало рассказывает о событиях, но очень много диалогов, поэтому выделяется автор, и такое ощущение, что это написано все-таки в IV–V веке». И тут отец Георгий реагирует. Он сначала сидит спокойно, но вдруг подается вперед и говорит: «А вы знаете, у меня такое ощущение, что это написано в XXI веке. Даже так: вчера вечером, а еще лучше – сегодня утром!» Вот это – отец Георгий. Христос – сегодня, и Он действительно «жгуче современен». Это, мне кажется, главное, что нам оставил отец Георгий. Конечно, его удивительная эрудиция, его культура, способность сравнивать авторов, настолько далеких друг от друга. Но в центре всего – именно Христос, и Христос сегодня, Христос в моей личной жизни. Вот этим я лично обязан отцу Георгию, потому что это, безусловно, было главное в его жизни.

18 июня 2019 г.

Алла Калмыкова

Отец Георгий Чистяков: «Остаться и разделить»

Человек умирал. И хотя родные и друзья отказывались признать очевидное, всё чаще он заплывал в неведомую глубь, всё труднее возвращался. Он был в забытьи, когда мы вошли в палату, и, пока священник надевал поручи и епитрахиль, готовил всё необходимое для совершения таинства, лицо больного оставалось неподвижным.

Но когда батюшка, наклоняясь, спросил: «Ян, вы меня узнаёте?» – тот открыл глаза и внятно произнес: «Да как же можно вас не узнать, отец Георгий…»

Не узнать и впрямь было нельзя: характерный облик, ни тени подобающей сану важности, редкой вместимости лоб, чуть шероховатый, с богатейшим запасом интонаций голос и еще – разве только телесной немощью сдерживаемый порыв, под тонким покровом таимый огонь. Его и узнавали: пока мы шли к корпусу, сдавали пальто в гардероб, поднимались на лифте, с ним то и дело раскланивались больные, охранники, медики. Отца Георгия Чистякова знали и в Боткинской, и в Республиканской детской, и, наверное, в других больницах. Едва ли не с самого начала церковного служения Господь поставил его при боли и смерти, при неумолимой беде. Кто сам много болел, лучше поймет человека, уязвленного недугом, чем безмятежный здоровяк.

Об этом отец Георгий много размышлял, часто говорил и писал. «Безграничной личной смелости перед лицом болезни» его учила Тереза из Лизьё, бесстрашию перед смертью – «светлые и дерзновенные» Эдит Штайн и Анна Франк, Симона Вейль и мать Мария (Скобцова), отец Максимилиан Кольбе и Дитрих Бонхёффер. Он принял их максиму: «страх перед смертью – не основание для того, чтобы от нее бежать». Не будь этой школы, как мог бы он, с его чуткой и легко ранимой душой, десять с лишним лет опекать зачастую неисцелимо больных детей, и отпевать их, и находить слово утешения для их родителей?

«Жизнь, когда ты так тяжело болен… напоминает пребывание альпиниста где-нибудь на вершине Эвереста», – сказал он о маленьких пациентах онкогематологии и, возможно, о себе самом на Радио «Свобода». Образ точен: последняя болезнь – это разреженный воздух одиночества, ощущение исполненности жизни и невероятной близости Бога… И тут же – напоминание о единственном пути, каким заповедано восходить на вершины нам, христианам:

«В первые годы после того, как Христос воскрес, совсем маленькая Церковь, одна только община, которая состояла из ближайших учеников Иисуса, называла себя словом “вместе” – яхад. Надо всё-таки не помогать, не сочувствовать, а разделить жизнь».

Это была одна из «горячих точек» его проповеди. Видя в фигурах женщин-подвижниц XX века не скованное сакраментальной дисциплиной и структурными рамками христианство, отец Георгий считал, что им удалось по-новому прочесть Евангелие в то время, когда многие говорили о закате христианской эры. Женщинам, полагал он, нет нужды становиться священниками или епископами, чтобы «занять в Церкви равноапостольное положение». Следовать за Христом прежде всего значит остаться вместе с другими, когда лично у тебя есть возможность спастись, остаться и разделить их участь, как Симона Вейль, Эдит Штайн, мать Мария в годы нацизма.

«Верность сделала их удивительно смелыми, – писал отец Георгий, – и в то же время привела к смерти». Не о себе ли самом пророчил, взявшем бремена маленьких страстотерпцев, пошедшем вслед за ними по адовым кругам химиотерапии?..

Этот христианский парадокс – о верности, ведущей к смерти, – во всей очевидности являет гибель тех, кому по естеству, казалось, вовсе не время было умирать. Только что отец Георгий с трогательной нежностью благословлял нас перед поездкой в Чечню, и мы ощущали его, и отца Александра Борисова, и наших близких молитвы как мощный воздушный поток, несущий нас поверх и мимо случайных пуль, мин-растяжек, блокпостов, оберегающий от духов злобы поднебесных. Таня Юхненко, сердце этой поездки, в палаточном лагере беженцев пела под гитару о Боге, едином для всех, и само слово «смерть» не вязалось с ее радостью, с распахнутой настежь любовью. И вот – смерть, грубая, дикая: самим дьяволом обрушенный на Таню столб, неузнаваемо исказивший ее красоту.

– Отец Георгий, я не понимаю, зачем это. Двое детей… Она так нужна была Богу – и всем, столько еще могла…

– Я тоже не понимаю. Я знаю только, что Господь иногда бывает слабее нас…

В полном недоумении отхожу – не вмещает душа эти странные слова. Лишь позже откроется абсолютная прозрачность сказанного: эту смерть и еще многое, что тебе предстоит, возьми как Крест Господень, когда Ему Самому уже невмоготу нести наши бремена, а без Креста нет никакого христианства. Сила Божья совершается в Его немощи, когда Он доверяет тебе быть сильным. Остаться и разделить.

И так у отца Георгия всегда. Бежишь к нему со своей запутанной личной жизнью, каешься, а он рукой машет: «Тут не до своих грехов – человека спасать надо!» При таком батюшке не расслабишься, одних и тех же «тараканов» приносить на исповедь постыдишься. Поэтому – только о главном, в нескольких словах. А в ответ – ни советов, ни наставлений. За плечи возьмет, тряхнет хорошенько: «Будем молиться», – и всё. Можно дышать.

Ему претило выворачивание себя наизнанку, нецеломудренное обнажение души – он звал напрямую исповедоваться Богу, и не потому только, что священники не справлялись с бесконечными очередями кающихся. Кто-то вставал на исповедь по малодушию, потому, что «так положено» перед причащением (кем положено и зачем и на что нам тогда совесть?), кто-то – ради того, чтобы батюшка ободрил, дал от избытка своей любви (а батюшка еле на ногах стоит, вернее – уже висит всем телом на аналое). Он не себя щадил – он оберегал таинство от профанации, тайну – от забалтывания. Прихожане непрерывно читали кафизмы о его исцелении, но когда, желая поддержать горячо любимого «батю», говорили ему: «Мы молимся о вас», – это тоже казалось ему нецеломудренным. Заповедано же: «…затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне».

Молчанию пред Богом отец Георгий придавал огромное значение, повторяя и повторяя вслед за митрополитом Антонием Сурожским, что встреча с Христом возможна лишь в безмолвных глубинах нашего «я». Человек слова, ибо служил Слову и был блестящим филологом – знатоком и ценителем всех и всяческих слов, он твердо знал, что самое главное на свете совершается в тишине. И как бы ни были горячи и вдохновенны его проповеди, ему не было равных в «тихих», de profundis службах Великого поста – в чтении канона Андрея Критского и Пассий.

Пассии

Покуда страна у экрана

Внимает дурным новостям,

Поют у Космы и Демьяна

Акафист Христовым Страстям.

И – тихо. Так, Господи, тихо,

Что шелест зажженных свечей

Слышней артобстрела и крика

Победы неведомо чьей,

О нет, не Твоей… На колени

Священник упал у креста.

Сгущаются смертные тени,

И кровью фелонь залита.

На плечи его и на спину

Налег всею тяжестью свод,

Но он проведет сквозь теснину,

Рыданьем глухим потрясет.

Прости меня, Боже и Сыне,

У края Твоей полыньи,

Что к темной клонилась святыне

И ризы делила Твои.

Бесслезно и немо оплачу

Пропятой любви наготу,

Любую свою неудачу

Отныне за благо почту,

Тебе отдаю целованье,

Гордыню, разбитую в прах,

И ран Твоих благоуханье,

Как тать, уношу на губах.[51]

Это – отцу Георгию и о нем, о том, как мог он перевернуть душу, «рыдая глаголаше» – не актерствуя, упаси Бог, но всем собою проживая каждое слово: «Вем, воистину вем… почто червлены ризы Твоя: аз, Господи, аз грехми моими уязвих Тя…» Да он и не думал никогда казаться, а всегда – был, подлинный во всяком своем проявлении. Вспылит, прогневается, и по делу, – три дня потом в рот ничего не берет, пластом лежит, болеет. Недуг мало-помалу умирил его страстность, сделал кротким – и на кротость эту больно было смотреть. Исповедует, а у самого испарина на лбу от слабости. Придвигаю стул, говорю: «Вам надо сесть». – «Вы думаете, уже пора?» – и смотрит как-то по-детски беспомощно, а в сердце – укол от этой его фразы. И исповедники, подходя, опускаются рядом с ним на колени… И его, такого немощного, выкинули из машины, покалечили руку… Мне всё кажется, это нелюдское зло и стало переломом, приблизило исход. Но, едва оправившись, он вновь служил, а когда в одно из воскресений увидели, что отец Георгий идет в северный придел, бережно неся Чашу, полхрама качнулось следом – принять Причастие из его рук. Как безжалостны мы бываем в своей любви! После литургии, с трудом передвигая ноги, идет мимо свечной лавки, улыбается, протягивает руки – ледяные.

– Ручки холодные какие, – почему-то выговаривается так, будто он малое дитя.

– Совсем нет сил…

Вот и весь последний разговор.

Но лучше буду вспоминать не это, а Рождество и Пасху, всегда наполнявшие его силой, даже если в алтаре караулил врач со своим чемоданчиком, а на улице ждала машина, чтобы отвезти его из храма назад в больницу, откуда «батя» удрал… Вот он выходит из настежь распахнутых Царских врат, высоко вскидывает руки, голос звучен и радостен. «Христос воскресе!» – и счастье жаркой волной омывает всех.

Буду помнить, как вечером в субботу дожидаюсь, пока он отпустит последнего исповедника, как мы поднимаемся к нему в кабинет поработать «Над строками…» Но это невозможно, потому что уже одиннадцатый час, утром ему служить, а корректуру прочитать он всё равно не успел. В кабинетике ступить негде, всё завалено книгами и какими-то папками (их несут и несут ему на суд прихожане), звонит телефон из Парижа, отец Георгий отвечает с великолепным французским прононсом, кому-то пытается дозвониться сам, в паузах поклевывает виноградины с блюдца, глотает остывший чай. Минут пять мы болтаем о всякой всячине, еще минут за пять снимаем вопросы, и, поняв, что он не склонен «над рукописями трястись», благодарная за доверие, покидаю келью.

Буду помнить, как еще раньше, когда книга-комментарий к синоптическим Евангелиям только рождалась из бесед отца Георгия, из расшифрованных Мариной Сергеевной Фёдоровой диктофонных записей, которые из номера в номер печатались в «Истине и Жизни», он иной раз после визита в Патриархию забегал к нам в редакцию – мы сидели тогда напротив Чистого переулка. «Здесь меня не найдут, – радовался он, – а если и найдут, то не скоро», – и приникал к компьютеру. Однажды ему предстояло идти на какое-то торжество на радио «София», а отрываться от работы было жаль. Он поерзал на стуле, поднял трубку телефона, обернулся к нам с Наташей Бобровой, сделал круглые глаза и чистосердечно признался: «Сейчас я буду врать!» Набрав номер, «батя» жалобным тягучим голосом запел: «Отец Иван, прости меня, я не приду. У меня что-то голова ужа-а-асно разболелась. Поеду на дачу, отлежусь…» Вранье получилось таким незамысловатым, детским, что смеялись, наверное, не только мы трое, но и на том конце провода. Да можно ли было его не простить?

Простота и учтивость обхождения «с каждым и с каждой» (при таком-то послужном списке и ученых регалиях!) выдавали в отце Георгии интеллигента старого замеса, из тех, к числу которых принадлежал, скажем, академик Лихачёв. Хоть и писал батюшка, что не может назвать себя учеником Дмитрия Сергеевича, потому что лишь иногда слушал его лекции, они были «одной крови» – одного духа, не мысля жизни вне культуры. Вот Господь на какое-то время и свел их в Фонде культуры, где отец Георгий работал под началом Лихачёва. Позже ему рассказали, что Дмитрий Сергеевич регулярно читал «Русскую мысль» и первым делом искал в свежем номере газеты его статьи. Их роднили наследственная укорененность в вере, полное неприятие «советчины» и «сталинского людоедства», глубочайшая преданность филологии.

«Есть все основания говорить о том, – писал отец Георгий, – что научная деятельность Дмитрия Сергеевича была своего рода религиозным служением». Близкая мысль – в статье о философе, монахине-кармелитке Эдит Штайн: «Научная работа вполне может стать молитвой. Главное заключается в том, чтобы отдавать людям вокруг себя всё, чем ты обладаешь». Отец Георгий не отделял лекционную, исследовательскую, писательскую и вообще никакую свою «светскую» деятельность от священнического служения – это у многих из нас Бог и профессия числятся по разным ведомствам. «Задача христианина, – приводит он в той же статье цитату из Эдит Штайн, – …научиться жить в руках Бога… в простоте младенца и смирении мытаря».

Оба эти качества с годами всё явственнее проступали в самом отце Георгии. Воистину со смирением мытаря участвовал он в телепередачах на самые разные темы – случалось, редакторские ножницы почти лишали смысла его присутствие в студии. Сам он, видимо, так не думал, скорее, разделял убежденность отца Александра Меня: если тебя услышал хотя бы один человек в зале, идти туда стоило. Он точно знал: вера без дел мертва, и не рассуждал о том, что Церковь не должна подменять государство в социальном служении, поскольку сам никогда ничего от государства и не ждал и нам не советовал, а беды и нужды в России хватало во все времена. На особом счету у него были люди инициативные, умевшие, например, собрать деньги, буквально с миру по нитке, и издать нужную христианскую книгу, как это делала Ольга Тимофеевна Ковалевская в Петербурге или те из прихожан, кто, не жалея времени и сердца, работал рядом с ним в той же Республиканской детской.

Ни разу не приходилось слышать от него, что современное христианство переживает кризис, хотя он не мог не видеть серьезных внутрицерковных и межконфессиональных проблем и того, что только ленивый не кидает в нас камней из-за ограды. Напротив, отец Георгий считал, что «малое стадо не обречено». Рассказывая в статьях, проповедях, на бесчисленных конференциях об удивительных судьбах подвижников XX века, он с уверенностью говорил:

«Если мы будем хотя бы сколько-то достойны того, что делали эти люди, если будем продолжать идти их путем, и через сто, и через двести лет будет существовать Церковь Христова».

Хватило бы нам только мужества и веры остаться там, где поставил нас Бог, и разделить болезни и скорби своей многострадальной Церкви, не всегда помнящей, Чья она…

На другой день после вести утреннее правило преткнулось на «тяжкоболящем иерее Георгии», помолчало над зияющим провалом, потекло дальше. Место «бати» оказалось рядом с убиенным протоиереем Александром.

Было дважды, впредь будет трижды памятным для меня 22-е июня: начало великой и страшной войны, день рождения отца, день смерти отца Георгия.

Но смерти нет. Впервые это открылось, когда он отпевал давнего нашего друга Яна Гольцмана, настигнутого тою же болезнью. Трижды склонялся ко гробу поцеловать, будто роднее и ближе никого не было, говорил о том, каким чистым человеком был Ян, как талантливы его стихи и проза, вышел из храма проводить. Всё, что происходило потом, на кладбище в Переделкине, казалось лишним. Главное сделал отец Георгий: разрешил узы, бережно, «яко чистую плащаницу», принял незримую душу, поцеловал и отпустил лететь. С того дня я не могу плакать по усопшим.

Многие из тех, кто провожал отца Александра Меня и пришел проститься с отцом Георгием, говорят о сходстве этих прощаний. Оно несомненно, только не нависала над гробом отца Георгия темная тень злодеяния, не был пропитан кровью его путь к небесной обители, не разрывалось от бессильного гнева сердце…

Никогда, казалось мне, так не пел наш хор, никогда глубокая река скорби не светлела так стремительно, становясь мощным потоком благодати и… ликования, никогда так явственно не ощущалось, что Христос посреди нас.

Осиротел наш храм. Осиротел отец Александр Борисов, нежно любивший и, сколько мог, оберегавший своего собрата, возлагавший на свои плечи его бремя. Осиротели наши жены-мироносицы и братья, отмаливавшие его у смерти. Но какие у этих людей лица! Разве не лег на них отсвет того небесного огня, которым горел и зажигал души отец Георгий? Печаль их светла, а если на глазах слёзы…

«Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой… Иисус… прослезился. Тогда… говорили: смотри, как Он любил его».

Смотрите, как мы любили его. Как любим. «Смерть, где твое жало?»

Любимые, не надо слёз.

На время запертые в теле,

На время мы осиротели.

Но сколько верных собралось

У гроба! Как у колыбели.[52]

* * *

А что же было потом? Потом была жизнь. Ее продолжение. После трагической гибели отца Александра Меня духовные дети и родные пастыря стали собирать его наследие, издавать книги, делать фильмы, выпускать аудиозаписи. Эта работа продолжается и сегодня, и теперь уже трудно сказать, когда отец Александр приобрел больше душ для Христа – до или после.

Так произошло и с отцом Георгием. Важную работу по расшифровке и изданию (на собственные средства) его проповедей проделали Светлана Евгеньевна Лукьянова и ее сестра Марина Сергеевна Соловейчик. Хотя многие сетовали на то, что в этих книгах не устранены особенности устной речи, не сделаны сокращения, издатели систематизировали огромный по объему материал, сохранили для нас интонацию, живой поток мыслей и чувств отца Георгия.

Когда вместе со Светланой Евгеньевной мы приехали в Харьков по приглашению Театра детей «Тимур», с которым приход Космы и Дамиана был много лет связан творчески и духовно, для нас оказался неожиданным интерес к личности и наследию отца Георгия. В Музыкально-театральной библиотеке им. К.Станиславского прошел вечер его памяти, и люди, пришедшие послушать рассказ о пастыре, были благодарны за возможность получить его книги.

По совету Наталии Большаковой, духовной дочери отца Александра Меня, я написала для театра «Тимур» пьесу о детской больнице. Основана она была на документальном материале, в разные годы публиковавшемся в журнале «Истина и Жизнь» и в Приходской газете храма свв. Космы и Дамиана. Главным героем спектакля стал отец Георгий. Играл его Антон Жиляков, знавший батюшку, который с любовью благословлял гостей из Харькова, приезжавших в Москву на гастроли. Готовя эту роль, Антон перечитывал книги отца Георгия, слушал проповеди, стараясь не просто копировать его манеру, а глубоко вжиться в образ. Монолог «Где здесь Бог?» – об испытании веры при столкновении со смертью детей, взятый из эссе отца Георгия, стал кульминацией спектакля. Его до сих пор играют в театре «Тимур», когда необходимо собрать деньги для спасения онкобольного ребенка. Так удивительным образом претворились в реальное дело размышления отца Георгия о подлинном христианстве: дети разделили боль других детей и стали спасать их. Лет пять тому назад участники спектакля «Пожалуйста, живи!» собрали деньги на лечение четырехлетней Маргариты Никитиной. Сегодня она здорова и играет в театре «Тимур». Как был бы счастлив отец Георгий, узнай он об этом! Иногда я думаю, что знает.

Закончу стихотворением, которое, надеюсь, объяснит, откуда такая уверенность.

Великим постом

…Сойдя впотьмах с вечерней электрички,

еще полна Великого канона

печалью, думала: весь век свой прожила

ты на обочине. Не пригодилась

любовь твоя любимому. Бетонной

плитой легла на грудь твою беда

единственного сына, и душа

окаменела: радости о Боге

в ней нет. Одно терпенье – как проклятье…

А утром тонкий сон пронзил звонок

и – так знакомо тянущий слова,

ни с чьим не схожий голос в трубке:

«Алла,

какое теперь время?» Я в ответ

беззвучно: «Вечность…»

А отец Георгий:

«Здесь всё цветет: мирт, олеандр…»[53]

И – шорох,

дыхание безмерного пространства,

где только что Присутствие живое

так несомненно было…

Ликованье

меня весь день носило по волнам

и обдавало брызгами и светом.

Так вот он где! Ему Христом дарован

мной виденный когда-то Вечный Город

с его холмами, со Святой Сабиной,

плывущей неподвижно, как дредноут,

над Авентином, с садиком цветущим,

где так любил он слушать тишину

сквозь гомон детский…

Что же ты врала —

«нет радости»? Она с тобой, и даже

тебе звонят – оттуда. Значит, помнят,

и любят, и…

Господь, благодарю

за эту весть, за жизнь, за смерть – за всё…

2007 г., 2019 г.

Священник Яков Кротов

«Священник» он сам считал своим первым и главным определением, хотя на жизнь зарабатывал не этим (служил с 1992 года, то есть с рукоположения, в храме свв. Космы и Дамиана в Столешниковом переулке), а профессионально был прежде всего филологом-античником, заведовал кафедрой истории культуры Московского физико-технического института (крестил ректора физтеха Николая Карлова), читал лекции в Российском государственном гуманитарном университете, в Общедоступном православном университете, основанном протоиереем Александром Менем, много участвовал в разнообразных российских и зарубежных конференциях, много публиковался.

Работал в Библиотеке иностранной литературы. Названия должностей менялись от заведующего залом религиозной литературы до сотрудника Института толерантности, но суть оставалась одна: по-европейски образованный человек с европейскими же представлениями о том, для чего и как жить, что такое цивилизация и цивилизованные отношения между людьми, выстраивал всевозможные мосты, мостики и организационные площадки для строительства этих цивилизованных отношений.

Наверное, самым выигрышным, с точки зрения репутации, занятием отца Георгия была забота о детях в Республиканской детской клинической больнице: служение литургий для детей и взрослых, сбор пожертвований, сплочение волонтеров, верующих и неверующих. Однако «очень любил детей» – это не об отце Георгии. Он просто переживал, сострадал, мучился, и – что резко выделяет его из многих и многих «любящих детей» – совершенно естественным образом во время проповеди говорил о том, как ужасно, что в больнице за неделю умерло столько-то детей, как ужасно, что в Чечне погибло столько-то солдат, и как особенно ужасно, что скрывают, сколько в Чечне убито мирных жителей, взрослых и детей.

Священников много, интеллектуалов много, много ныне и совмещающих эти две ипостаси, а мало – гуманистически образованных и интеллигентно ведущих себя людей. Отец Георгий был одновременно гуманистом и священником, как Эразм Роттердамский, и очень напоминал этого основателя современной «европейскости» сочетанием веры во Христа, доверия к науке, уверенности в человеке, веселого скепсиса по отношению к любым попыткам быть выше других, осчастливливать других без их согласия и участия, и грустного юмора по отношению к тем из этих попыток, которые удались. А ему выпало жить в стране, где таких «удач» было много. Его смерть, как и смерть Анны Политковской, – своеобразный гудок, оповещающий о тумане, который опять сгустился после неполных двадцати лет свободы. То, что эта смерть ненасильственная, что тут трагизм, за который нельзя предъявить счет никому из людей, а разве что Богу, лучше всего напоминает о той многомерности мира, которую отец Георгий исповедовал и проповедовал.

Отец Георгий имел политические взгляды, высказывал их в печати, на радио и на телевидении; его охотно приглашали, потому что говорил он великолепно. Он был резко и гласно против войны в Чечне, называл это всегда именно войной, а не «борьбой с терроризмом». Более того, он был – horribile dictu, как выразился бы он сам, а по-русски «страшно сказать» – против армии вообще, во всяком случае, против такой армии, которая уже лет десять как составляет и форму, и содержание российской действительности: «Армия … превратилась … в политическую полицию, … в своего рода “соковыжималку” … Если раньше при помощи насилия можно было чего-то добиться, то теперь насилие заводит только в тупик – это какая-то новая реальность, с которой нельзя не считаться. Абсолютно ясно, что армия в этих условиях уже не может восприниматься как символ нации и предмет национальной гордости, как христолюбивое воинство, которое принято поминать во время богослужения. … У нас, особенно в стенах Государственной Думы, такую критику обычно называют шельмованием армии, но на самом деле она неизбежна и естественна. Увы, в сегодняшней России ее голос слышен слишком слабо».

В современной России, как и в советской России, на такие заявления принято либо стрелять от бедра, либо бить кирпичом, либо, в самым мягком случае, спрашивать с прищуром: «А что вы конструктивного предлагаете взамен?» А он предлагал взамен нормальную человеческую жизнь и не стеснялся называть европейскость – нормой, а изуверство – не «национальными особенностями», тем более не «основой православной культуры», а именно изуверством. Когда в 2002 году Кремль организовал травлю католиков и высылку из России дюжины католических священников и епископа, отец Георгий был в числе немногих, кто печатно выступил с протестом. В отличие от многих других он совершенно не волновался, когда же Папе разрешат приехать в Россию; его волновало, когда Россия приедет в Европу, приедет не поучать, а жить по-людски. Поэтому отец Георгий Чистяков оставался наособицу и в последние годы, когда уже сформировался довольно пухлый слой гламурных православных – и священников, и светских интеллектуалов, которым Кремль по-европейски платит за умение на европейских языках оправдать любую кремлевскую гадость как проявление высшей европейскости.

После того, как в 1990-е годы Россию покинули, спасаясь от нового – теперь в православной упаковке – застоя, отцы Игнатий Крекшин, Мартирий Багин, Зинон (Теодор); после того, как замолчали или, что еще драматичнее, заговорили не своим голосом священники, знаменитые своим демократизмом в перестройку, именно отец Георгий Чистяков остался практически единственным доказательством того, что можно быть православным священником – и экуменистом, демократом, пацифистом, умеющим идти по «царскому пути» между политизированностью и аполитичностью. Умеющим не только сказать о том христианском, что, действительно, в основе европейскости, но и сказать по-европейски – без рабьего языка Эзопа и без скоморошьего радикализма. Умеющим и желающим, рвущимся сказать – этим отец Георгий отличался от множества вполне либеральных людей, которые пришли в духовное сословие ненамного позже, но пришли, уже твердо понимая, что выбирают стезю жесткой самоцензуры, академического богословия, соглашаясь на своего рода катакомбное православие внутри казенной Церкви. Впрочем, такие «катакомбы» точнее назвать «внутренней эмиграцией».

Сегодня политическое, духовное, душевное распутство или, в лучшем случае, беспутство преобладает в России и среди мирян, и среди неправославных, традиционных и нетрадиционных верующих, среди атеистов, агностиков и мирян от неверия. Для них то, что демократов стало существенно меньше – на одного человека! – благая весть, а то, что верующий, да еще православный, да еще священник, утешавший безнадежно больных детей и их родителей, сам умер от безнадежной болезни, – лучшее доказательство того, что Бога нет, а если и есть, так это такой Бог, что лучше бы Его не было. Эта правда – плоская и фальшивая правда смерти, а смерть отца Георгия – свидетельство о другой, не поддельной, а живой Правде свободы и Воскресения.

2007 г.

Светлана Лукьянова

Я пришла в храм Космы и Дамиана более одиннадцати лет назад и сразу оказалась под мощным воздействием проповеднического дара отца Георгия. До этого я знала о нем, как и об отце Александре, с августовского противостояния у Белого дома. Потом – от своего сына Андрея, тогдашнего прихожанина храма. Я только начинала входить в Церковь и толком не знала, как нужно исповедоваться. Об этом и сказала отцу Георгию, упомянув, что пришла по совету сына, и назвала его имя. И вдруг отец Георгий обрадовано восклицает: «А, Андрей?!» – и дальше уточняет у меня какие-то детали, из чего я понимаю, что он участвует в его проблемах. Меня они очень волновали, и мгновенное обоюдное понимание стало и фоном, и точкой отсчета моего вхождения в Церковь и в христианство. Именно тогда я впервые почувствовала благодатный поток «от сердца к сердцу». Эти крылатые слова выражают самую суть пастырского отношения отца Георгия к своим братьям и сестрам во Христе. Его сердечность, «замыкание» на каждом прихожанине во время исповеди влекли к нему людей с их бедами и болями. На субботних всенощных я наблюдала, как клубится хвост исповедников к отцу Георгию, и удивлялась его выносливости. В те времена он, правда, еще «летал» по храму, потом стремительно убегал. «Уходящая натура», – заметила я вскользь (была такая телепередача Льва Аннинского). Он улыбнулся – сравнение ему понравилось.

Однажды, вначале еще, я пожаловалась на свое одиночество здесь, в храме, и он, уже на ходу или, вернее, на лету, воздев руки к небу, в своем холерическом темпераменте утешил: «Мы же, Света, связаны духовно!» И это было для меня новым толчком к размышлению именно о духовной компоненте христианства, о сердцевине нашей церковной связи, то есть – о Господе Иисусе Христе.

Как-то в Великую пятницу он обмолвился, что это для него особая служба (Царские часы) и что он не знает, почему многие недооценивают пятничную службу. Когда у меня появилась возможность, я уже не пропускала литургию в пятницу. Каждое слово проповеди хотелось запомнить. Я спросила отца Георгия, можно ли записывать, и тогда появился в руках диктофон. Три-четыре человека рядом тоже записывали, ну так – для личного воспроизведения дома.

Однажды я, пропустив лекцию на Раушской[54], попросила ее у прихожанки – переписать, и она мне принесла с кассетой общую тетрадь, в которую уже расшифровала это слово. Листаю и поражаюсь: ровным почерком исписанные страницы с указанием даты, места, номера кассеты для каждой проповеди или выступления. Тетрадей таких уже было более десятка. Я, со своим журналистским рефлексом (был такой ракурс в моей биографии), ощутила клад в своих руках и побежала к отцу Георгию: «Посмотрите, какую работу делает Нина Александровна Савостьянова, это же надо вводить в компьютер!» – «Да-а, – протянул отец Георгий, – надо подумать, как сделать». Я с некоторым, наверное, нахальством говорю: «Не надо вам думать! Если вы благословите, я начну это делать!» Тетради эти начались с 2000 года, и я продолжаю вводить в компьютер, сейчас это уже 22-я тетрадь.

Это некоторое обоснование, почему я тоже решилась говорить. Пересказывать проповеди, конечно, не нужно. Но так как я ими за много лет уже как бы «прошита», как и проповедями отца Александра [Меня], которые мне тоже посчастливилось расшифровывать, то я осмеливаюсь говорить об их духовном влиянии на себя и моих ближайших сомолитвенников. И тут мне хочется рассказать о значении для нас именно пятничной литургии, или обедни, как любил ее называть отец Георгий. Это не противопоставление службам других дней; но в пятницу был какой-то свой климат, когда нет воскресного многолюдья и священник всех видит и знает не только визуально, но по именам и по разным семейным и рабочим ситуациям, приносимым на исповедь.

С течением лет мы все, вместе с отцом Георгием, стали ощущать себя единой семьей. Он не раз это подчеркивал. Для него мы были не просто сомолитвенники, но «каждый и каждая». Прихожане, которые работают, старались освобождать пятничное утро для того, чтобы начать его с литургии. И мы не просто участвовали, но, смею сказать, сослужили священнику. Старались прийти в храм до его появления, чтобы быть на входных молитвах священника перед алтарем. Когда болезнь уже одолевала его, мы, встречая его в притворе или в приделе, подмечали, в каком он состоянии: средне себя чувствует (как он говорил) или еле идет; в этом случае не надо осаждать его со всех сторон, прося благословения, потому что он буквально волочит ноги и, кажется, не видит никого – только бы до алтаря добраться. Но видел! Во взглядах ловил сочувствие, и потом говорил и писал, что ему легче служить, когда он видит много знакомых лиц, когда он чувствует «молитвенное единение, которое держит его». Как, в большинстве случаев, он оживал к концу службы, загорался в проповеди! Как он горячо говорил: «Братья и сестры, христианство – не набор установлений, оно не в том, чтобы приходить на службы, ставить свечи и т. д., христианство – это богообщение, наша личная встреча со Христом! Встретиться с Богом лично дает возможность только одна религия – христианство, через Боговоплощение Иисуса Христа. Помогает нам в этом Евангелие, которым Сам Бог говорит с нами. Поэтому, братья и сестры, не расставайтесь с Евангелием! Сейчас есть карманные издания, которые можно носить в сумочке».

Не слышать этот горячий призыв было просто невозможно. Поэтому, как мне кажется, отец Георгий «имеющих уши» приводил к Евангелию, к ежедневной потребности обращаться к тексту, искать ответы на любые ситуации именно в нем. «Держитесь за Христа! Сила Божья совершается в немощи!» И это он являл нам своим примером и говорил: «Когда совсем нет сил, ползите в храм. Потому что именно здесь, в причащении Святых Христовых Таин, происходит эта встреча с Господом, когда, открывая сердце навстречу Христу, мы получаем благодать». Когда ему приходилось отпевать, особенно тех, кого он лично знал, он говорил: «Да, братья и сестры, очень тяжело расставаться, но надо постараться, чтобы наши слёзы перетекли в молитву, стали молитвой». Он сам горел этой открытостью Святому Духу во время евхаристического канона: «Ниспосли Духа Твоего Святаго…» – взывал он, и Дух Святой, казалось, реял над ним.

Отец Георгий всегда напоминал, что каждая наша литургия – это та же Тайная Вечеря Христова, что мы участвуем не в какой-то отдельной литургии в конкретном храме, а что Сам Христос собрал нас на вечерю, на обедню как Своих учеников и что мы становимся апостолами, которым надлежит нести Божью благодать в мир, светить во тьме. Он призывал нас не опаздывать на литургию, а к моменту «Благословенно Царство» быть в храме, чтобы на этот возглас отвечать: «Аминь!» Для него это каждый раз был праздник, как первая литургия в жизни, и он напоминал, что она может быть и последней, и хотел, чтобы и мы это понимали и чувствовали, а не забегали в храм посреди службы и привычно подходили к Святой Чаше.

И еще хочется сказать, как он учил относиться к исповеди. Он повторял, что настоящая исповедь на самом деле может быть раз-два в жизни, когда осознание своей греховности переворачивает нашу жизнь, делает ее невозможной без участия в ней Господа Иисуса Христа. Отец Георгий приводил примеры настоящей, насущной исповеди. А то, с чем мы приходим обычно на исповедь, это, скорее, потребность в духовной беседе со священником, поиск совета в каких-то жизненных проблемах. Это тоже необходимо, но священник, говорил отец Георгий, далеко не всегда может дать какой-то совет. Чаще у людей проблемы медицинские, или психологические, или педагогические, и можно даже не быть христианином, чтобы их разрешить. Но мы упорно идем с этими проблемами к аналою, навешивая их на священника, создаем дикие очереди, чтобы пожаловаться на невестку, на ближнего, на раздражение и т. д.

Однажды отец Георгий зашел в храм вечером в пятницу, сам уже не исповедуя в эти вечера, как раньше, и увидел, сколько людей сидит на исповедь к настоятелю. Час был уже поздний. В ближайшую встречу с прихожанами он просто разразился гневом: «Что вы делаете, братья и сестры?! Как можно не понимать, что у нас с вами один отец Александр и что нельзя терзать его столько часов подряд?!» В другой раз, когда хвост не иссякал, он сказал: «Братья и сестры, исповедуйтесь друг другу! Но беда в том, что многие из вас не умеют, не способны хранить тайну другого или другой. Неужели, если мне нужно в чем-то покаяться, что-то сказать Богу, я не могу позвонить Евгению Борисовичу Рашковскому и поведать ему о том, зная, что это не будет ничьим достоянием?!» Но мы, как оглохшие, бежали к нему с любыми проблемами. Конечно, многих он знал лично, участвовал в сложных обстоятельствах и советом, и словами утешения, и направлением к врачу, потому что сам был и психологом, и мистиком, видящим гораздо больше тех, кого опекал.

В этой связи отношений между прихожанами и священником хочется сказать еще об одной стороне пастырского служения нашего отца Георгия. Он был настоящим поводырем своих овец. И дело, мне кажется, не только в его блестящей памяти на имена. Благодаря ему между прихожанами, до того друг с другом не знакомыми, установились горизонтальные связи. «Каждый и каждая» вписались в какой-то горизонтальный круг, где человек, даже если живет один, уже не боится остаться одиноким, заброшенным. Отец Георгий не раз говорил, что теперь, если кто-то пропадал из поля его зрения, он знает, у кого о ком можно спросить. Как-то, уже после проповеди, давая крест, он вдруг, оглядев присутствующих, начал считать, сколько же перед ним уже приходских семей и кто даже в четырех поколениях представлен, и стал называть всех по именам, в том числе отсутствующих членов семей. Но среди нас стояли и одиночки. И вдруг отец Георгий говорит: «А вот Нина Александровна обрела здесь новую жизнь». И, обращаясь к ней: «Нина Александровна, у вас есть я и Света». То есть не только призывал нас к сплочению в единую семью Христову, но способствовал этому своим вниманием к каждому и каждой, рассказывая всем стоящим о других прихожанах. И так, узнавая по цепочке друг друга, мы открыли много удивительных связей друг через друга и продолжаем открывать. Можно составить родословное древо общины. Он говорил и писал, что его очень поддерживает молитвенное единение с нами, прихожанами. Особым праздником был для нас день 1 января, когда не так уж много бывало народу на литургии, но и никто посторонний не забредал после новогодней ночи. Он говорил: «Вот какой день нужно использовать для объединения россиян: все идут, друг с другом здороваются, все такие добрые». И наш новый год начинался с этого утра.

Особый жанр устного творчества, если так можно сказать, представляли воскресные пастырские беседы. По окончании вечерни с акафистом он выходил на амвон и предлагал: «Ну, давайте, братья и сестры, поставим стульчики, и я постараюсь ответить на ваши вопросы». Каких только вопросов не задавали! Часто нам не хватало заготовленных для записи кассет. Беседы эти тоже все расшифрованы, их много. Несколько лет назад, когда их было введено достаточное количество и можно было подготовить сборник, мы стали просить отца Георгия сделать это. Он уже болел, не было времени и сил, и он уходил от этого, отшучиваясь: «Это уже после меня». Но он с интересом отнесся к пробной верстке нескольких таких бесед и благословение на дальнейшую работу с ними для будущего читателя на обложке написал.

Конечно, всеобщая любовь поддерживала нашего отца Георгия, но он очень огорчался, а иногда доходил до гнева, узнавая, что если он по каким-то причинам (срочная командировка, например) не мог служить в пятницу, то некоторые прихожане не приходили на литургию. Однажды он случайно (это было еще на начальном витке его болезни) появился в пятницу из больницы и обнаружил, что многих прихожан не было. Тут он и разразился гневом: «Ходите, как на спектакль! Зато не забывают некоторые позвонить в четверг и уточнить, приду ли я служить». И точно так же он не одобрял, когда его чада пробирались за ним из одного придела в другой, только чтобы причаститься непременно из его рук.

Я вспоминаю об этом потому, что после ухода отца Георгия некоторые прихожане уже смотрят в сторону другого прихода. До его кончины мы продолжали приходить на пятничные литургии, писали ему, что он с нами, рассказывали о проблемах. И он говорил (писал), что для него эта связь очень важна. Понимая, что дни сочтены, он написал потрясающей силы письмо о Радости! Все его читали и помнят. Он знал, как тяжело нам всем будет без него, и готовил нас этим письмом к своему уходу. Он не уставал говорить, что мы действительно семья Христова, чтобы мы служили своему храму, который стал нашим общим домом и в котором отец Георгий прошел свой священнический путь. И мы ответственны и перед Богом, и перед своим пастырем, и перед приходом за сохранение общины. Я думаю, что это – духовное завещание отца Георгия, и особенно тем, кто считает себя его духовными детьми.

Июль 2007 г.

Анна Марголис

Прошло целых шесть лет – с того вечера, очень разных, но и в радости и в горести не хватает его ужасно.

Вот я пакую чемодан, через несколько часов самолет в Италию, собираюсь в приподнятом настроении, потому, что днем приходила Галя и рассказывала, что буквально только что говорила с отцом Георгием и ему даже стало как-то лучше, что он передавал приветы и надеется хоть на коляске, но выбраться в Иностранку. А дальше тот ужасный телефонный звонок и миг, когда в трубке услышала: «Ты уже знаешь?»

Отчаяние стирается бытом и радостями повседневной жизни и накатывает лишь временами, а чувство необратимости, увы, наоборот: обостряется с каждым годом…

Я всё время думаю, что для меня в Раю, если меня туда возьмут, самым ценным освобождением будет освобождение от страха, вечного страха потери времени, знаков уходящих эпох, потери связей и, главное, людей. Отец Георгий говорил мне, что такой страх лечится лишь благодарностью.

Нельзя себя жалеть, говорю я себе, мне можно только позавидовать – я не знаю, почему в мою не слишком длинную жизнь уместилось несколько уникальнейших людей, которых и в мире не так уж много, а в одном времени и пространстве… Но не знаю и то, почему все они ушли из жизни так стремительно и так несправедливо.

Я редко позволяю себе по-настоящему вспоминать его: редко читаю и совсем почти не могу смотреть видеозаписи. Я трусиха, и у меня слишком сильны защитные механизмы. Вот рану забинтовали, чуть боль унялась, и вроде как если не трогаешь, то всё кажется нормальным. Кажется. Но иногда приходится перебинтовывать, и тогда становится мучительно жаль и себя, нас, оставшихся без него, и его самого, так рано ушедшего – ведь он очень хотел жить и страстно эту жизнь любил.

Мне казалось, что никогда не смогу написать о нем ни строчки, а сегодня решила попробовать: иногда так хочется рассказать об отце Георгии тем, кому не довелось с ним познакомиться. Не о наших взаимоотношениях – это слишком личное да и не нужное другим, а рассказать о нем самом так, чтобы не получилось ни фанатичного придыхания, ни сборника хохм. Это очень трудная задача.

Он был абсолютно ни на кого не похож – это первое. Описывать его легче апофатически, т. е. каким он не был, но тогда портрет будет однобоким; потому что присутствие в нем было куда сильнее отсутствия.

Какими словами описать два полюса, между которыми я всегда его вижу: хрупкость и возвышенная трагичность, с одной стороны, и искрящая свободная радость и окрыляющее остроумие – с другой. Готическая устремленность ввысь и вглубь при подлинном демократизме. Это было почти абсурдное сочетание, «для иудеев соблазн, для эллинов безумие»[55]: его эрудиция, образованность, вспыльчивость и многие другие качества меркли перед той немощной и всепобеждающей силой, которая была особенно наглядна, когда он служил литургию. Без понижения, всегда на высокой ноте. (Служить он по-настоящему любил, говорил, что с удовольствием поменялся бы с отцом N, который, напротив, обожал исповедовать…)

Но, несмотря на эту трагичность (или благодаря ей), в многолюдном храме или в любой толпе можно было всегда легко узнать, не видя, когда именно он входил (а иногда пулей влетал), – по тому, что все стоящие непроизвольно начинали улыбаться.

«Человек Страстной Субботы», а значит – и Воскресения.

Глупо было бы отрицать, что вокруг него, как и вокруг любого, особенно яркого и неравнодушного, священника всегда сохранялось и нездоровое мифотворчество, и экзальтированное обожание, и многое другое. Но и на это мне не хочется смотреть сейчас свысока (тем более – повторять банальные истины о делении на помощников и пациентов), потому что я тоже очень и очень его любила и люблю и бесконечно благодарна за его щедрую дружбу – братскую и отеческую одновременно.

Отец Георгий, разумеется, знал об особом отношении к себе (говорил, что, чтобы не зазнаваться, надо очень много вкалывать) и умел очень смешно высмеивать этот пиетет перед ним, превращая всё в шутку и неизменно приводя нас в смущение. Например, передавая мне через кого-то какую-то просьбу, он добавлял: «И передайте Ане, что я не прошу, а повелеваю!» Это было очень забавно, потому что абсолютно противоречило его антиавторитарной натуре. В другой раз, во время какой-то конференции, наливая отцу Георгию чай из титана, я случайно пролила горячую воду (слава Богу, не кипяток) мимо чашки ему на руку. Отец Георгий, радуясь моему смятению, неизменно при встречах тряс кистью и с радостно-коварной улыбкой приговаривал: «Обварила батюшку, обварила!» Отношением к священнику как к жрецу он чрезвычайно тяготился: всякий раз, когда слишком резвые прихожане успевали-таки вместе с крестом в конце службы поцеловать ему и руку, он морщился, как от боли. Юмор его был свободный и с огромной иронией по отношению к себе и близким. Он радостно смеялся, рассказывая разные казусы; например, как в поисках книжного ларька влетел в рясе сослепу в киоск с женскими колготками и как странно на него там посмотрели; или как один священник говорил родителям после крещения ребенка: «Вот я читал молитвы, вы многое поняли? Нет. И я ничего не понял, на то это и таинство».

В хорошем расположении духа любил фантазировать, развивая и дополняя подробностями какие-нибудь дурацкие прожекты; например, как мы устроим православно-патриотический летний лагерь, он отпустит бороду до пят, а мы с Машкой будем щеголять в платочках и брать благословение на каждый чих и петь «Боже царя храни»; или чту он будет говорить, когда его назначат епископом; или как он уйдет отшельником во французский средневековый монастырь.

В беседах и проповедях мог приводить самые неожиданные примеры – цитировать Хайдеггера, Соловьёва, Горация, какую-то несусветную попсу, услышанную в такси, а также Высоцкого, Плеханова и Карлсона, который живет на крыше (последнего он особенно уважал).

Он хорошо умел утешать, иногда серьезно и вдаваясь в мельчайшие подробности, а иногда – смеша. Помню, как во время монтажа выставки ревела из-за какой-то ерунды, а отец Георгий, одетый в просторную черную рясу, отвлекал меня, изображая летучую мышь.

Иногда казалось, что я очень хорошо знаю, чту он скажет в том или ином случае, что даже нет смысла говорить, но он неизменно поражал нестандартным мышлением, новизной ракурса, неожиданными словами. А иногда, напротив, не отвечал ничего вовсе.

И еще было в нем очень естественное сочетание: благородная старомодность – в оборотах, манерах, вкусах и хорошем русском языке – и острейший интерес к миру, к современности, нелюбовь к табуированности, ханжеству и полное отсутствие страха «запачкать» душу «слишком мирскими» гражданско-политическими проблемами. Он был настоящим русским европейцем, человеком Академии и в то же время – человеком Поэзии. Отец Георгий участвовал во всех мыслимых и немыслимых гуманно-гуманитарных начинаниях – сборниках, журналах, конференциях, митингах и вечерах. Умел быть очень и даже слишком терпеливым, но одновременно глупость, особенно агрессивная или, не дай Бог, с душком ксенофобии, выводила его из себя мгновенно, он вспыхивал и во гневе бывал страшен, особенно с непривычки.

Но перед престолом или аналоем не было в нем и тени суеты и шума, перед Словом, перед самым главным он всегда именно предстоял. Когда он молился, смотреть было неловко, настолько сильно было ощущение, что присутствуешь при чем-то совершенно интимном. Помню, как была удивлена, когда он впал в ярость, увидев на дверях нашего храма объявление: «Благословляется выключать мобильные телефоны». Я считала объявление не очень удачной шуткой, другие – просто церковным сленгом, а отец Георгий кричал, заводясь всё больше, что это профанация Божьего благословения.

Недавно пришедшим прежде всего бросалась в глаза вся эта смешная со стороны, но щедрая по сути жестикуляция: хлопок по плечу, сотрясание кулаком и воздевание рук – всё это было подлинным, его собственным, не театральным (хотя он и был очень артистичен). Многих поражало, как он запоминал людей по именам, даже тех, кого видел давно или бегло – почти обижался, когда ему кого-то повторно представляли: «Я помню!», – восклицал он.

Нас он всегда называл именно так – Машка и Анька, Катька – чуть не сбиваясь на эту форму даже причащая – «раба Божия Машка…» В письмах иногда даже проскальзывало «дочки» – именно так, но ни в коем случае не «духовные чада». Церковная стилистика в ее современных псевдоблагочестивых формах была ему органически чужда.

Отличало его и внимание к мелочам – на случай детских крестин или дней рождений он имел в своей каморке запас подарочков, купленных в путешествиях или на ходу в подземном переходе: шкатулочки, плюшевые игрушки, машинки и книжки. Иногда поражал уж совсем какой-нибудь дурацкой мелочью: «А что это ты сегодня не в полосатом? Я уже привык, что у тебя вся одежда в полосочку, а сегодня выхожу из алтаря и вижу – непорядок!»

Времени у него всегда катастрофически не хватало, он всегда куда-то спешил, но старался хоть на секунду задержаться, осведомиться, на ходу поцеловать в макушку, шепнуть «ну, держись» или помахать рукой.

Правда, сил на это становилось к концу жизни всё меньше. И если раньше на литургии (или обедне, как он сам говорил) во время слов «Христос посреди нас!» он спрыгивал с солеи к людям, пожимая руки, то в последние годы уже не мог. Голос иногда становился тише, взгляд уставший, но ни то ни другое никогда не казалось погасшим.

Он бывал слабым, раздраженным и даже яростным, изможденным нехваткой времени и сил, а порой даже ужасно несправедливым. Он очень нуждался в людях и одновременно бесконечно уставал от них, стремясь к уединению.

«Если соль потеряет силу, кто сделает ее соленой?»[56]

У слов «святой» или «праведник» слишком много пустых или благочестивых наслоений, иконности, елейности, постности и, главное, – статичности, и поэтому я всё меньше понимаю, чту вкладывается в эти понятия.

Но я твердо знаю одно: благодаря отцу Георгию нам удалось хотя бы краешком глаза, сквозь щель приоткрытой им двери, но увидеть Рай. Тот, который начинается не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас.

22 июня 2013 г.

Андрей Налётов

Я познакомился с отцом Георгием летом 2000 года в храме Космы и Дамиана, когда пришел к первому своему причастию. Мне сразу стало как-то светло и очень хорошо, когда я увидел священника, похожего на университетского преподавателя, человека науки. Явление именно такого священника было для меня своеобразной поддержкой при первых моих шагах к церковной жизни. Тогда всё для меня было впервые – крещение, исповедь, причастие. Господь как будто заранее подготовил для меня множество подарков. Верующий с детства, я принял крещение в тридцать четыре года. В Улан-Удэ, где я жил, было плоховато с христианскими проповедниками, и когда в 1988 году я увидел в «Кинопанораме» отца Александра Меня, он произвел на меня ошеломляющее впечатление. С тех пор я стал собирать его книги, публикации его лекций, вырезки из газет о нем. И вот спустя десять лет после гибели отца Александра я крестился на месте его мученической смерти, в крохотной церквушке в Семхозе. Наука и преподавание были моей любовью, и, как какой-то совсем уж нежданный дар, я «получил» духовника-ученого, университетского преподавателя – отца Георгия Чистякова. Было ощущение, что Сам Господь протягивает мне руку через отца Георгия.

В том же 2000 году на ежегодной конференции памяти отца Александра Меня состоялся замечательный диалог священнослужителей трех религий. Отец Георгий был ведущим, комментировал, давал оценку происходящему и достаточно незаметно поднимал разговор на нужную интеллектуальную и духовную планку. Рядом с ним сидели раввин и мулла, в их обществе отец Георгий чувствовал себя комфортно, для него это было очень естественно – свободно и легко беседовать о Боге и о наших земных, человеческих с Ним отношениях. Для отца Георгия не существовало перегородок между людьми различных культур и вероисповеданий.

На той конференции был показан фильм «Холокост» Саввы Кулиша, был и сам Савва Кулиш, и это был последний сентябрь его жизни. Фильм телевизионного формата, «Холокост» оказался очень мощным по своему эмоциональному напряжению, люди в зале плакали, и у меня по щекам текли слёзы. Там были потрясающие, бьющие в самый нерв кадры, может быть, впервые показанные на экране. И в то же время в этом фильме очень четко и стройно проводилась линия к сегодняшнему цинизму, к сегодняшнему злу, к государственной ксенофобии. Гитлеровский антисемитизм, антисемитизм сталинского времени, антисемитизм и ксенофобия сегодня – фильм Саввы Кулиша был именно об этом и одновременно – о беспрецедентной трагедии еврейского народа. После показа фильма отец Георгий произносит слова о том, что увиденное нами очень похоже на то, что сегодня происходит в Чечне. Отец Георгий с присущей ему логической пылкостью говорит, что сегодня священнослужители освящают оружие, не видя границ между добром и злом; они благословляют солдат идти на войну в Чечню и, сами того не осознавая, благословляют саму войну, убийства, кровопролитие и своими действиями ничуть не отводят беду от нашей страны, даже, к сожалению, подталкивают ее к гибельному пути, что очень страшно. Это было выступление не политика, а священника, который не закрывает глаза на реалии сегодняшнего дня. Это было выступление человека, который живет с Богом и поэтому очень четко видит, где зло, где добро, и не подменяет одно другим.

В 2003 году несколько деятелей культуры – Людмила Улицкая, Виктор Шендерович и другие написали обращение, которое называлось «Остановим чеченскую войну вместе». Оно было адресовано не президенту, не правительству, а людям – тем, кто этих писателей, этих общественных деятелей, просто талантливых людей любит и ценит. Это был призыв прекратить войну «в своих головах», это был порыв сказать, выкрикнуть всем, что война в Чечне, которую развязало правительство, – настоящее преступление.

Как только был отредактирован текст письма, я выслал его по факсу отцу Георгию, и он тотчас же, буквально несколько минут спустя, позвонил и сказал (горячо, страстно, как он обычно говорил): «Андрей, конечно же, я подписываю это письмо, оно и написано очень хорошо, и подписали его люди, в одной компании с которыми быть просто приятно – Сергей Юрский, Людмила Улицкая, Фазиль Искандер. Для меня находиться в такой компании большая честь». Он подписал, не боясь ничего, хотя мы понимали, что для отца Георгия это может быть чем-то чревато – церковное руководство не так посмотрит, потом могут возникнуть какие-нибудь неприятности. Но сам он никаких неприятностей не боялся, он знал, что важнее всего – сказать людям правду, донести до них истину. Еще он всегда был уверен, что если его, отца Георгия, гражданский поступок может спасти хотя бы одного человека, хотя бы одну душу, то поступок этот уже имеет смысл. Поэтому и к правозащитникам отец Георгий относился с особым, трепетным чувством. Он благословил нас на правозащитную деятельность, на правозащитные акции без политиков, которые мы проводили в 2003 году.

В мае 2005 года, когда мы проводили ежедневные пикеты в защиту Михаила Ходорковского у Мещанского суда, отец Георгий на личной исповеди благословил меня на организацию пикетов.

Я тогда исповедовался в собственной несдержанности по отношению к тем людям, которых поставили напротив нас. Я говорил отцу Георгию, что не могу спокойно смотреть на оплаченные властями пикеты, на которых студийная массовка держит оскорбительные лозунги против Ходорковского. И одновременно мне очень стыдно за свою несдержанность, за гнев по отношению к ним. Отец Георгий на это ответил, что это просто люди, зарабатывающие деньги; их пригласили, им сказали, сколько заплатят, вот они за это и стоят. То, что они делают, по большому счету нехорошо, и нужно, чтобы они сами об этом знали и слышали, поэтому им нужно говорить о том, что поступают плохо, но при этом быть сдержанным.

Правозащитная деятельность идет рука об руку с политикой – в нашей России так будет, вероятно, еще очень долго. Начиная с 2005 года российская политика стала гнить. Это относилось и к политике властей, и к политике оппозиции. Всё вдруг стало каким-то черным, злым и нездоровым. Мы попытались войти в только что созданный Объединенный гражданский фронт Гарри Каспарова, но и его организация словно намеренно выстраивалась так, что либо производила расколы и конфликты, либо вязла в беспомощности. Убежденность в том, что непременно нужно, объединяясь с кем попало, ломать и демонтировать режим, приводила к почти полной размытости между добром и злом, к потере образа будущего России. Впрочем, всё это было уже не столь существенно по сравнению с полным нежеланием демократических лидеров договариваться друг с другом. Всеобщая потеря смысла, слабое понимание того, что в результате наших действий будет на выходе, зараженность пустой агрессивностью – всё это могло вызывать только досаду и боль. И отец Георгий в этот период меня очень сильно поддерживал своим внутренним оптимизмом. И снова он призывал меня не переживать, терпеть и говорил: вы все граждане одной страны и вы должны показывать, что всем вам, независимо от вашей политической ориентации, небезразлично то, что происходит. Надо терпимее относиться друг к другу и надо показать власти, что люди разных взглядов не приемлют такую власть именно потому, что она воспитывает ненависть в людях.

Отец Георгий говорил об этой власти, что она воспитывает нетерпимость и создает очень сильную напряженность в обществе, выталкивая из политики конкурентов. Говорил он и о том, что власть идет на поводу у диких националистических инстинктов и заражает ими людей. В наших с ним разговорах он никогда не высказывался об отдельных людях в этой власти, он ее персонифицировал как некий единый организм зла, совращающий злом всех, в первую очередь – молодых людей. Это цинизм, враждебный христианским ценностям, враждебный всему самому лучшему, светлому в людях.

Сам отец Георгий выход из печальной ситуации в нашей России видел прежде всего в возрождении веры в Бога, в появлении ростков христианского самосознания в людях. Он стремился к тому, чтобы люди внутренне узрели Бога. Это очень медленный и долгий путь. Но именно такое медленное, эволюционное и потому твердое и неуклонное возрастание веры было главным в чаяниях отца Георгия по отношению как к России, так и к отдельным людям. Путь России, по глубокому убеждению отца Георгия, – это, конечно, цивилизованный европейский путь. Это реализация в жизни христианских ценностей. Выход из плачевного состояния, в котором находится Россия, по убеждению отца Георгия, состоит в том, что государство должно относиться к человеческой жизни и к людям вообще как к высшей ценности. Спасти Россию, вывести ее из «бесконечного тупика» может только смена приоритетов ценностей. Не хвататься за оружие, не искать врагов, а ценить людей, вступать в диалог, воспитывать терпимость, а это уже приближает к любви.

Отец Георгий был человеком европейского склада. Интеллигентный и образованный, он мог с одинаковой страстностью говорить и на абстрактные, и на конкретные темы. Совершенно абстрактную, метафизическую тему понимания незримого Бога он легко выводил на уровень зримого восприятия Бога и даже мог заставить человека увидеть Бога внутренним взором. В своих лекциях и проповедях отец Георгий легко и образно формулировал то, что другие, может быть, чувствуют, но не могут выразить словами.

Во время исповеди лично для меня важны были его жесты и тональность его голоса. На исповеди он мог сказать только одну фразу, допустим: «Вот от этого всё и идет», «Вот это и есть причина греха» или – «Надо стараться!» Но тональность, с которой это произносилось, всегда была неповторимой, – горькой или радостной, грустной или ликующей. И жест. Жест отца Георгия – это всегда прижать к себе, обхватить твою голову руками, говоря: «Андрей, держитесь, держитесь!» И я всегда чувствовал себя в его надежных руках так, как будто кто-то светлый и сильный подхватывает меня, поднимает мою душу над повседневной, часто безрадостной жизнью. И самым главным стимулом к стремлению быть лучше для меня было именно то, что я видел и чувствовал: для отца Георгия я являюсь очень важным и нужным. И, видимо, так было у многих, кто с ним общался, каждый человек чувствовал, что для отца Георгия именно он очень важен и ценен.

Последний раз с отцом Георгием я встречался и долго разговаривал осенью 2006 года. Тогда только-только начиналась государственная антигрузинская кампания, и я к нему пришел даже не столько по делу, сколько просто за моральной поддержкой. Наша с ним беседа продолжалась более двух часов. Мы говорили о том, что начинается подъем ксенофобских настроений, раздуваемых самими властями.

В это время во Франции прошла волна агрессивного протеста мигрантов-гастарбайтеров. Наши русские националисты, воспользовавшись случаем, подняли у нас волну нетерпимости к мигрантам с Кавказа и из Средней Азии, причем легальным или нелегальным – для них никакого значения не имело.

Отец Георгий сидел перед компьютером и сказал: «Вы знаете, что слушатели “Эха Москвы” ответили на вопрос, как нужно поступить в данном случае с мигрантами во Франции?» И он показал на данные соцопроса «Эха»: выяснилось, что 75 процентов слушателей выступают за жесткие полицейские меры, в том числе – за массовую депортацию. А что происходит в это время во Франции? Там выходят на улицы сотни тысяч французов и призывают правительство пойти на уступки нелегальным иммигрантам, быть терпимее, ни в коем случае не использовать силу против них. Вот различие.

Казалось бы, два разных менталитета. Но менталитет народа здесь ни при чем, в действительности это у нас подогревалось властями.

«Если бы власти хотели терпимости и толерантности, они бы у нас были», – сказал отец Георгий. Ненависть к другим людям и народам массированно разжигается прокремлевскими средствами массовой информации, агрессивными телепередачами, агрессивными фильмами. Политиков вместо конструктивного диалога заставляют грызться друг с другом, выходить к барьеру. Это пагубно воздействует на людские души, политика такого уровня – это совращение, искушение быстрой победой за счет других. Отец Георгий считал, что наша власть этим и занимается.

Я тогда спросил у отца Георгия: «Правда ли, что среди иерархов нашей Церкви преобладает мнение, что территориальная целостность Российского государства стоит выше жизни отдельного христианина?»

«Да, есть такие высказывания руководства РПЦ, – ответил с какой-то неожиданной улыбкой отец Георгий. – А что вы хотите?

Они же тоже люди, они же тоже граждане этой страны, они в чем-то такие же, как и большинство ни о чем не думающих обывателей». И добавил несколько иронично: «Россия, конечно же, летит в пропасть, но нужно сделать так, чтобы ее падение было “мягким”, это от нас зависит. Нужно стараться вывести из темного состояния хотя бы одного заблудшего ближнего, вот что самое основное».

Потом появилось письмо интеллигенции против антигрузинской истерии, которое начиналось словами: «Россия переживает дни позора».

Это письмо было обращено не к президенту, не к властям, а к гражданам нашей страны, ко всем людям. Когда я вчерне писал это письмо, я всё время думал, как бы мог это написать отец Георгий, и, внутренне ориентируясь на него, написал первые строчки, в которых звучала его страстность, его неравнодушие. Это письмо подписали ведущие деятели культуры. Отец Георгий очень хорошо воспринял этот текст, но посоветовал изменить последнюю фразу. Потом я выслал ему окончательный вариант, с правками Григория Чхартишвили и Инны Чуриковой, и он сказал, что этот последний вариант просто великолепен. «Вы просто молодец», – эти его слова были для меня высшей наградой. Письмо получилось очень резким, по сути это было обвинение нашего руководства в раздувании разнузданной, цинично-пошлой ксенофобии, в чудовищной депортационной политике с попытками сегрегации – обвинение в таких вещах, которые вообще-то были свойственны нацистам в фашистской Германии. Несмотря на то что отец Георгий похвалил письмо, я не настаивал на том, чтобы он его подписал, и даже об этом не просил, поскольку там были очень резкие формулировки. Но, мне кажется, если бы я его попросил, отец Георгий подписал бы это письмо без колебаний.

На следующий день после гибели Ани Политковской было воскресенье. В храме служил отец Георгий. В проповеди он сказал, что убита Анна Политковская, и как это страшно, когда убивают человека за то, что он говорит правду. Отец Георгий после службы заочно отпевал Аню. У нас на этот день был назначен пикет против антигрузинской истерии, но мы понимали, что посвящен пикет будет гибели Ани. Подходя к Новопушкинскому скверу, мы увидели, что там стоят не намеченные пятьдесят человек, а не менее тысячи, много людей с портретами Ани Политковской, с цветами. Через какое-то время я увидел, что мимо пикета идет отец Георгий, одетый во всё черное, как будто в трауре. Он сворачивает, проходит через милицейские рамки и заходит на наш пикет. Это было 8 октября 2006 года.

2007 г.

Максим Никифоров

У меня дома хранится как реликвия расписание наших богослужений за ноябрь 1994 года, и у меня там отмечена одна дата: 11 ноября, вечер пятницы. Тогда еще отец Георгий исповедовал по пятницам. Мне этот день памятен не только этой вечерней первой исповедью в жизни, но тем, что с утра этого дня я поехал, по своему обыкновению, на занятия в университет (я тогда учился в МВТУ им. Баумана), и по дороге меня начали, как часто это бывает, одолевать сомнения. «Вот ты сегодня вечером собрался на первую исповедь. Ты еще не готов, надо подумать, всё хорошенько осмыслить. Давай-ка лучше в следующий раз, через недельку». С этой мыслью я доехал до «Бауманской», открылась дверь вагона, я вышел на платформу, и в этот самый момент мимо меня по платформе прошел отец Георгий. Это был шок. Я до сих пор не могу забыть. Вечером я как штык был в храме и даже не удержался, в конце спросил: «Скажите, отец Георгий, а мог ли я вас сегодня с утра видеть на Бауманской?» – «Да, да, я был, но в город не выходил». Это первый промыслительный момент, до сих пор меня поддерживающий: ты по верному направлению пошел.

А второй – довольно быстро, в 1995 году, мне довелось стать полноценным студентом отца Георгия. Есть случаи, когда студенты отца Георгия уже потом становились его прихожанами. У меня было наоборот – сначала прихожанин, а потом уже студент. Кто-то из моих друзей-прихожан говорит: «Ты знаешь, он не только у нас в храме. Он здесь неподалеку, в Высоко-Петровском монастыре, преподает, читает курс античной литературы в таком учебном заведении: Российский православный университет Иоанна Богослова». Действительно, в те годы среди множества других служений отца Георгия было преподавание в новом, тогда еще только открытом учебном заведении. Он читал лекции и даже возглавлял один из факультетов. Он назывался (я сейчас просто произнесу это название как музыку) «Библейско-патрологический факультет». Что такое библейский, все понимают. Что такое патрологический – мало кто. Даже я тогда еще не очень понимал, что это значит. Многие так и называли наш факультет «библейско-патриотическим». Но нас это не смущало. И действительно так случилось, что отец Георгий меня благословил после окончания Бауманского продолжить обучение. Еще пять лет я учился и закончил этот православный университет, замечательное в то время учебное заведение.

Дерево познается по плодам. Чем закончилось? Все студенты, которые учились у отца Георгия в те годы, потом не пропали. В конце девяностых годов Патриарх Алексий II создал церковно-научный центр «Православная энциклопедия». Он до сих пор существует, и не просто как издательство, а как научный центр. И те, кто учился у отца Георгия, кто изучал древние языки, всякие богословские предметы, но при этом [люди] светские – те потом, в конце девяностых годов, как раз были очень неплохо трудоустроены в «Православной энциклопедии». Я до сих пор там работаю и всегда с большой благодарностью вспоминаю отца Георгия за то, что он меня в этом направлении поддержал. Светлая ему память.

1 июля 2018 г.

Джованна Парравичини

Отец Георгий много лет был большим другом нашего фонда «Христианская Россия в Италии». И он часто бывал у нас и участвовал в конференциях, где были католики и православные. И, кроме того, мы бесконечно привозили к нему потоки итальянских паломников: в церковь Космы и Дамиана, к отцу Александру, к отцу Георгию.

Конечно, очень яркая личность и человек глубокой культуры. Но прежде всего – человек горячей веры и глубокой близости ко Христу. Для него, во-первых, Христос жив, Христос как живое присутствие, и Христос, Который живет все-таки в Церкви. Он рассказывал о своей встрече со Христом через Евангелие и потом через отца Александра Меня, когда он понял, что Христос, Которого он так горячо любил, все-таки жив в той Церкви, порог которой он тогда еще не переходил. Помню, он часто повторял, что отец Александр шагнул к нам как человек из неразделенной Церкви. И когда мы, когда наши итальянцы, наши католики смотрели на него, то [смотрели] не как на православного человека, священника. Они смотрели на него как на человека, который жил и горел именно этой любовью ко Христу.

Я вспоминаю, как-то раз, когда он был в нашем Фонде (была какая-то большая официальная делегация – католическая, православная), служили католическую мессу, на которой присутствовали некоторые православные. И вдруг я увидела отца Георгия в одном углу нашей церкви, и он просто рыдал. Рыдал оттого, что мы не можем пить от одной Чаши, что мы не можем быть вместе в Евхаристии. Для меня это было воплощением настоящей раны от разделения Церкви. И это была одновременно и рана, и невероятно горячая молитва о том, чтобы Господь ускорил это единство именно как чудо, которое Господь может сотворить.

18 июня 2019 г.

Григорий Померанц

Григорий Соломонович, вы высоко ценили новопреставленного священника Георгия Чистякова. Что вас привлекало в этом незаурядном человеке?

Я скажу, как я воспринимаю фигуру отца Георгия в целом, потому что наши встречи были мимоходные, случайные, а очень многое происходило при обмене книгами. Я очень высокого мнения о скромном по величине, но очень глубоком книжном наследии отца Георгия, а он внимательно читал то, чту пишу я. Я в этом убедился, когда он говорил кое-что при вручении мне премии имени Карамзина. Я чувствовал, что он очень хорошо знает то, что я писал, а я внимательно читал и кое-что перечитывал из того, что писал отец Георгий. Это важнее, чем случайные обмены репликами, которые, тем не менее, тоже интересны.

На «Эхе Москвы» об отце Георгии сказали как о священнике-мыслителе. Это правда, но не вся. Фома Аквинский и Томас Мертон были мыслителями. Но они мыслили по-разному. В мышлении Мертона «глубокое сердце», как говорили в старину, играло гораздо большую роль, чем цитаты. Мне кажется, что отец Георгий был мыслителем именно такого типа. Недаром его называли харизматиком. Он обычно говорил с вдохновением, и мысль рождалась прямо в потоке речи.

Чрезвычайно интересно его отношение к Византии. Он хорошо понимал, что византийцы прибавили к вере ранних христиан кое-что, что, скорее, искажало эту веру. Вместе с тем он понимал и то, что Византия оставила нам совершенно прекрасную икону, которая следовала постановлениям VII Вселенского Собора, давала только одну степень свободы – в глубину, но это как раз то, чего нам всё более и более не хватает. И в этом смысле школа иконы, умение посидеть час-полтора перед иконой, то, что она тебе начинает рассказывать, – замечательный противовес тому вытягиванию на поверхность, которое всё время совершает с нами будничная жизнь.

От этой харизматичности отца Георгия, от мышления непосредственным чувством того, чту он говорит, а не просто того, что сказано в книжке, – его чрезвычайная широкая терпимость. Я помню разговор, в котором участвовало несколько человек – там были и другие священники, но запомнил я отца Георгия; я бросил реплику: «Ну, что ужасного было в несторианстве?!» На что отец Георгий ответил: «А что ужасного было в монофизитстве?» В этой реплике была вся его терпимость к тому, что исторически было признано ересью, вызвало расколы. Он понимал христианство как любовь ко Христу и стремление приблизиться к нему, в то же время сохраняя за отдельным человеком свободу понимать основные символы по-своему.

Одна из его прихожанок, которая ходила и на наши лекции, спросила его, как он относится к нам. Он ответил, что мы идем своим путем, но туда, куда надо. Его терпимость была чрезвычайно широка. Глубоко принадлежа к избранному им пути, он сердцем понимал то, что близко к самому духу христианства, не сверяясь в той или иной ситуации с правилами, даже активно выступая против наметившихся в VIII веке тенденций отнести грех распятия Христа только на людей, непосредственно участвовавших в распятии, тогда как в грехе распятия участвуют все люди во все века.

Я глубоко сожалею, что не смог пробиться в церкви через плотную толпу людей к гробу отца Георгия – у меня сил не хватило, но все последние дни я в глубокой скорби думаю, что в лице отца Георгия Чистякова смерть забрала одного из очень немногих духовных мыслителей, которые остались в нашей стране, и духовное пространство становится от этого всё более пустым. Он ушел слишком рано для мыслителя. Те годы, в которые судьба забрала его от нас, – для мыслителя только начало пути. Перед ним открывалась еще большая дорога, и по немногим книгам, которые он успел издать, мы должны угадывать то прекрасное, что он мог бы сделать.[57]

27 июня 2007 г.

Ирина Ручица

«Блаженны не видевшие»

Мы никогда с ним не встречались. Всё началось с книги «Над строками Нового Завета». Когда мне дали ее почитать, я не просто читала, я с нею жила. На обложке сзади было его фото. Помню, подумала: «Тихий, скромный интеллигент». И очень захотелось поехать в Москву, в его храм. А когда узнала в 2007 году о его кончине, то очень огорчилась, что не успела. Но время шло, у меня появился интернет, и я решила, что называется, «погуглить». Выпало довольно много ссылок, и, выбрав не глядя, я стала слушать. Первые же фразы повергли меня в шок. Высокий пронзительный голос, актерская смена интонаций. Да он совсем не тихий и скромный! Да разве это проповедь? Это театральщина какая-то! Экзальтация! Кошмар! Я уже мало вникала в смысл и лихорадочно думала о том, как же можно так ошибиться в человеке. От нажатия кнопки «Выключить» меня удержала простая мысль. Нет, ошибиться я не могла. Этот человек, так любящий Христа и «заразивший» меня тогда своей любовью, – он не может быть неискренним. И я стала слушать. Как Моисею, стоявшему перед терновым кустом, глас Божий опалял щеки, так этот голос опалял мне уши. Дослушав проповедь до конца (речь шла о словах Христа «не бойся»), я ужаснулась другому: тому, что мое первое впечатление, которому я чуть было не поверила, могло закрыть от меня этого удивительного человека. Впоследствии, прослушав и посмотрев множество аудио– и видеозаписей, я поняла, что это действительно так: во время службы он преображался. А слушать его было больно, потому что Дух, Который присутствовал в его проповеди, ломал что-то во мне, чтобы достучаться. А это больно.

В 2011 году я все-таки побывала в Москве. Жила у маминой подруги тети Гали, которая хоть и была верующим человеком, но в храм ходила только поставить свечку «за упокой». И вот мы с ней на Пятницком кладбище. Дав мне возможность постоять и помолчать у могилы отца Георгия, посмотреть сквозь прорезь в кресте на желтеющие березы и синее октябрьское небо, на обратном пути тетя Галя вдруг сказала: «А знаешь, Ирочка, я тоже так хочу». – «?» – «Вот ты стояла там, и я поняла, что такое вера. Я тоже хочу верить. Можно я завтра поеду с тобой в храм?» На следующий день мы вместе были на литургии в Косме. Тетя Галя впервые исповедалась и причастилась. И это всё – он.

В день отъезда за мной приехала другая Галя, женщина, с которой мы тогда были едва знакомы. Наши с ней общие друзья попросили ее отвезти меня на вокзал и посадить на поезд. Я знала, что она иногда бывает в храме Космы и Дамиана, но не является его постоянной прихожанкой. Едем. От Щелковского шоссе до Курского вокзала дорога долгая. Галя, чтобы завязать разговор, повернулась ко мне и спросила: «В гости приезжала?» Я ответила: «Да, в гости. К отцу Георгию». И услышала от нее такой рассказ. «Стою как-то в Косме в очереди на исповедь. Очередь длинная. Смотрю на людей и вижу их лица: серьезные, озабоченные, грустные, сосредоточенные. А у меня на душе такая радость, что неудобно даже, и рот до ушей, хоть завязочки пришей. Пытаюсь собрать улыбку в кулачок, но что-то плохо получается. Подхожу к отцу Георгию и говорю: “Ничего не могу сделать, отче, – радостно мне”. А он берет меня за плечи, трясет, как грушу, и говорит: “Радуйся! Радуйся!”» Потом она рассказала, как однажды в свой день рождения почувствовала, что ей хочется к отцу Георгию на могилку, и они туда поехали с другом, помолчать вместе. Вот так мы и общались всю дорогу, узнавая друг друга всё больше и больше и становясь всё ближе и ближе. А на перроне прощались уже, как родные.

Надгробие о. Георгия Чистякова на Пятницком кладбище

Когда я думаю о его удивительной способности связывать между собой различные культуры, религии, исторические события, свободно проходя сквозь время и пространство, соединять людей между собой и объединять их вокруг Христа, то вспоминаю слова из Евангелия: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе»[58].

Октябрь 2019 г.

Константин Семёнов

Неутешное горе… или светлая радость?

Двадцать второго июня 2007 года, в самый длинный день года, на 54-м году жизни умер Георгий Петрович Чистяков, священник, ученый, писатель, наш родной батюшка, друг, любимый человек…

О кончине отца Георгия мне, плача, сообщила Танечка Скалубович по мобильнику, застав в Ракитках у могилы моей Ленки.

Весть для меня не была неожиданностью, но там я всё же не сдержался…

Твердо зная, что с таким букетом недугов, который цвел в теле отца, не живут, я каждый день кафизменно просил Господа о чуде исцеления. Но Господь чудесами не частит, не то мы избалуемся, будем не молить, а требовать, ногами топать…

Помню отца Георгия еще диаконом, уже тогда он вызвал у меня интерес и симпатию, а когда его рукоположили, я стал исповедоваться у него. Через скорое время для меня нашлось некое занятие в РДКБ. В больнице мы с отцом Георгием перешли на «ты» – «ты, Костя», «ты, батюшка». Один раз мне случилось «выкнуть»; его круглые глаза стали еще круглее – что с тобой, Костя?! Откуда это «вы»? Если я скажу, что мы с отцом Георгием дружили, то каждый второй наш прихожанин скажет: «Эка невидаль! Я тоже!» – и это будет правда.

Господи! Как же я люблю этого человека. Тут и самая светлая нежность, и почти благоговение, и радостное удивление – бывают же такие!..

Он из семьи верующей московской интеллигенции – то, что я отношу к цвету нашего народа. Той славяно-тюрко-угрофинно-семито– и т. д. смеси, которая и есть русский народ. Батюшка как-то обмолвился, что на церковнославянском он заговорил в раннем детстве, одновременно с русским.

Два года я ходил на его лекции; это можно назвать катехизацией, хотя не помню, чтобы такое слово звучало. Меня оторопь брала от его необъятных познаний. Он младше меня на пятнадцать лет. Еще два-три года, и он бы мог быть моим сыном. А я смотрел на него, как мальчик Вася Бородин на дядю Степу.

У меня – восторженный озноб, когда ночью на Пасхальной службе, при чтении начала Евангелия от Иоанна, отец Георгий своим звенящим от внутреннего торжества голосом взял на себя латынь, древнегреческий, церковнославянский, итальянский и, кажется, французский…

Автор нескольких замечательных книг и несчетного количества статей, переводчик. И – ни малейшего намека на важность, напыщенную солидность. Напротив – некое озорное мальчишество, которое нет-нет, да проскальзывало в его улыбке, в каком-то словце, в походке. Но видели бы вы глаза отца Георгия, когда он разговаривал или исповедовал мам детей, пациентов больницы…

Еще помню, подошел к нему на исповедь, срочно надо было разгрести кучу жуткой дряни. А он весь какой-то – как больной. И глаза больные. «Батюшка, что с тобой?» – «Костя, утром встречался с главврачом. Он на меня кричал. Он на меня топал ногами как слон. Он говорил, что мы позорим больницу своими крохоборными подачками, как будто больница нищая. Это он о наших, ваших пожертвованиях. Ты понимаешь, он на меня топал ногами как слон! А мы на эти деньги купили уникальное оборудование». Про слона батюшка упомянул еще раза два. И у него были раненые круглые глаза. А я слушал его, моего родного человека – и у меня ярость в горле. Мне бы того главного врача детской республиканской! Уж я бы ему всё внятно втолковал на хорошем портовом или автозаводском языке, который я тогда еще помнил. А ведь отец Георгий просто не может на нем говорить, тем более – слышать, терпеть. «Батюшка, родной, да (послал бы ты этого…) ты успокойся. Ну что ты (из-за всякого ублюдка) волнуешься. Пожалей ты его (скотину трижды разэтакую), он несчастный человек. Береги себя». Отец успокоился немного. «Спасибо, Костя». Наклонил мне голову, вполголоса – слова принятия исповеди. А потом как-то с амвона сказал, что иногда к нему подходят на исповедь, а он сам как бы исповедуется. Видно, не со мной одним такое случалось…

Порою на проповедях отца «заносило», особенно если он затрагивал политику. Его горячность, его бурная итальянская жестикуляция, его срывающийся на крик голос в ком-нибудь другом были бы смешны. Но у отца Георгия всё настолько глубинно искренне, он настолько лично переживал всё происходившее в стране, что даже его неточные оценки и суждения не вызывали протеста…

Одна прихожанка, моя сверстница, как-то спросила: «Костя, помнишь, в наши студенческие годы все центральные газеты писали о вундеркинде, который в 14 лет поступил в МГУ?» – «Да, конечно, помню». – «Это был наш отец Георгий».

Я всё гадал, так какое все-таки у него образование – историческое или филологическое? Оказалось – филфак МГУ, историческое отделение…

Про него говорили, что он свеча, горящая с двух концов. «И посередине», – всегда добавлял я. Лекции в физтехе – факультатив по истории религии, регулярные выступления на радио «София», работа в Библиотеке иностранной литературы, постоянные публикации в «Русской мысли» и «Истине и Жизни», несколько книг, переводческая деятельность, служба в нашем храме. Этого хватило бы на долгую жизнь нескольких трудоголиков. О работе в РДКБ я уже упоминал. Когда мое поприще там закончилось, я по инерции походил туда еще, но определенного занятия не нашлось, и я перестал. Невыносимо видеть столько горя, ничего не делая. Конечно, у отца Георгия там дел в избытке. Но от груза человеческого, от детского страдания дела не спасали. Скольких малят он там отпел! Боюсь, не на много меньше, чем крестил…

Отец Георгий был человек, не слишком крепкий здоровьем. А та история с попыткой передачи больницы из Минздрава в какой-то НИИ (тогда долой лечение, все силы – на выпечку кандидатов и докторов) его свалила. Он с делегацией мамок дошел до какого-то крупного чиновника, и больницу отстояли, но батюшка надолго слег в больницу сам. Здоровье его пошатнулось, вскоре он погрузнел, стал ходить, по-старчески шаркая, стремительно стареть. Было больно на него смотреть, и как-то я спросил его, правда ли, что у него лейкемия. «Нет, у меня сгущение крови». Ничуть не лучше. Если вязкость жидкости в магистрали больше расчетной, то для сохранения расхода необходимо повышать давление. От этого, случается, трубопроводы лопаются или засоряются, и насос работает на износ. Применительно к человеку – кровеносные сосуды и сердце.

Последние месяцы батюшки – у меня душа изнылась, я измолился весь. Вот он идет, едва передвигая ноги, я подойду, тихонечко поглажу его рукав: «Батюшка, я тебя люблю». – «Я знаю, Костя». А узнав о его самом последнем заболевании, вдруг понял: он умрет. Но как ни было ожидаемым сообщение о смерти отца, оно меня пришибло. Мой разум говорил: он неизлечим, в храм не вернется. Душа – бунтовала, не желала мириться. Я молил Господа о чуде, но чудо надо заслужить…

Так что теперь, родные мои, будем плакать и рыдать? А Господь и наше вероучение учат всегда радоваться и за всё благодарить. «Смерть любимого человека, любимого священника, друга – всегда горе и потеря», – говорит наше мирское. «Но у Господа все живы», – возражает наша христианская вера.

Так давайте попробуем все-таки превозмочь боль и скорбь, попытаться найти радость. У батюшки, при его опухоли головного мозга, не могли не начаться жуткие головные боли – или с ума сойти, или пускать слюни в наркотическом забытьи. Теперь у него нет такого жуткого выбора. Как на Руси всегда говорилось – отмучился.

Мы потеряли учителя, исповедника, друга на земле. Но у нас появился могучий молитвенник на Небе. Приобретение не какое-то там «виртуальное», а самое что ни есть реальное и действенное. Это ли не причина радоваться? Пусть сквозь слёзы горя. Это ли не причина благодарить? Пусть скорбя.

Это всё, что я могу сказать прямо сейчас. Извините за несобранность и сумбур, за возможные неточности. Через полгода, может быть, получилось бы что-нибудь более внятное. Мир праху твоему, любимый друг и отец…

26 июня 2007 г.

Татьяна Семчишина

Он любил каждого как единственного

Уход отца Георгия дал возможность по-новому прочувствовать и переосмыслить его роль в моей жизни. Честно говоря, раньше слово «отец» по большей части воспринимала как некую приставку для обозначения сферы профессиональной деятельности – раз священник, значит, положено звать отцом. А ведь он действительно им и был: за пять лет нашего общения он стал не только наставником, но и родителем. И эти отношения были отблеском и проявлением той отеческой любви, которой любит нас Бог.

Удивительно думать об этом сейчас, – а ведь отец Георгий вполне мог остаться для меня просто одним из священников прихода, и не более того. Какой-то период после того, как пришла в Космодемьянский храм, моталась из стороны в сторону – куда бы податься.

Отец Георгий мне нравился – но был, на мой неофитский взгляд, недостаточно строг (хотелось же подвигов, и побольше, побольше!) и слишком популярен. А идти к нему по веянию моды («раз все идут – значит, и я пойду») мне совсем не хотелось.

Поначалу меня сбивал с толку и смывал поток свободы – то пространство, которое отец Георгий оставлял для самостоятельного принятия решений. И, что не менее важно, для ответственности за свои решения. Внимательно выслушивал, задавал вопросы, высказывал свое мнение, иногда рассказывал какую-то историю или байку, как казалось, совсем не имеющую отношения к делу, – и говорил: «А теперь давай помолимся!» Никогда не давал готовых решений и готовых ответов – разворачивал ситуацию под разными углами, говорил о возможных последствиях того или иного поворота событий, но никогда не давал никаких указаний.

Я выбрала его духовником по его детям – «по плодам узнаете их»[59]. Две главные черты, которые бросались в глаза и которые я очень ценю в людях – сочетание глубины и открытости. Вдумчивости и живости. Духовной собранности, сосредоточенности и чуткости, человечности.

Я рискнула и пошла к нему. Слава Богу.

Первое время мы привыкали друг к другу. Он терпеливо выслушивал мои вздохи, жалобы и глупости, накрывал епитрахилью и с напутственным «старайся» начинал читать разрешительную молитву. Потом исповеди стали глубже – он сопереживал и молился. Иногда приходила со вселенской грустью – как отличница и чистюля страдает из-за кляксы на предпоследней страничке домашнего задания по математике. Отец слушал, улыбался и гладил по голове: «Моя бедная девочка». Или начинал посмеиваться над моей наивностью и детскостью, так ласково, по-отечески – потом его смешинку подхватывала я, – и очередь изумленно поглядывала на двоих, смеющихся у аналоя.

Бывало, что шла к нему с грузом, с потребностью и надеждой на долгий разговор. Подойду – он совсем измученный. «Устали вы, отец Георгий?» – «Да, очень устал». И всё накопленное удавалось вместить в два слова – помолиться, проплакаться, и жизнь начиналась заново.

Было совестно, что, при его слабом здоровье и таком множестве исповедников, я бежала к отцу Георгию при любом случае. «Так неудобно, – вон, сколько людей стоит, да и вас обременяю: но мне очень надо на исповедь. Сказать самое важное. Больше идти некуда…» Так начинался не один разговор. «Если есть потребность исповедаться – иди и ни о чем не думай», – так отвечал отец Георгий.

Он молился. Молился и промаливал. Раной в сердце остались две ситуации, которые с легкостью можно списать на «случайности». Приходила к нему на исповедь в «разобранном состоянии», полном унынии, отчаянии, отвращении – и бессилии что-то изменить. Темнота сдавливала, парализовала – и не было ни сил, ни желания хоть пальцем пошевелить. «Отец Георгий, пропадаю. Я сейчас каюсь – и знаю, что отойду и снова повторю то же самое. Потому что нет желания выбираться из этой трясины». Сосредоточенно смотрит – «Давай держись. Я за тебя помолюсь». На следующий день внутреннее состояние менялось на 180 градусов – появлялись силы и желание жить. А отец Георгий на следующий же день попадал в тяжелом состоянии в больницу. Совпадения? Всё возможно. Но для меня – это еще одно свидетельство того, что «мир нельзя изменить, его можно только искупить». Прости меня, отче.

Был еще один случай. Пришла в храм, вернее, еле-еле себя притащила на службу – в полном отвращении и ненависти к миру. Ненавижу всё вокруг и совсем не вижу выхода из этой ненависти. Забилась в угол и прорыдала всю литургию. По окончании пошла к кресту – к отцу Георгию. «Ну, зачем же ты так?» – сказал он (хотя ничего ему не рассказывала). Обнял, благословил – и половина проблемы была решена: если меня любят и принимают даже в таком состоянии, – появляется мир в сердце, из которого можно начинать думать, что делать.

В последнее время мы много говорили о смерти и страдании. Что-то конкретное вспомнить из этих разговоров сейчас трудно – ведь в большинстве случаев отец Георгий совсем не поучал: молился, побуждал думать, иногда поддерживал ту или иную мысль своим неповторимым «да, да, да». Что-то конкретное вспомнить трудно – но совершенно точно, что сейчас я живу плодами этих разговоров.

Отец Георгий редко поучал – он учил своим примером и своей жизнью. Учил гореть – но не делать поспешных шагов. Учил быть внимательной и чуткой. Учил молиться – «только не бросай молитву и Евангелие». Учил не стыдиться собственной слабости и слёз: и когда плачешь от любви или от умиления, и когда плачешь от боли или от сожаления. Учил простоте. Учил любить.

Начиная с известия о его смерти, каждый раз, когда думаю о нем, – в голове как бы сами собой звучат две мелодии: «тэзешный» распев «Хвалите Господа» и Херувимская песнь. Смесь благодарности, хвалы, острой боли – и дыхания Вечности.

На прощание летела, бежала как на свидание, на желанную встречу с любимым человеком. В храме полумрак. У гроба человек тридцать-сорок. Отец Олег читает Евангелие бархатным, раскатистым басом. Самые яркие моменты, которые особенно выделяются, когда слышишь Евангелие у гроба – о смерти и о жизни вечной. И наставления, которые звучат как завещание – оставляю вас, дети, живите Евангелием.

Подхожу к отцу Георгию. Лицо совершенно другое – в жизни подвижное, яркая, динамическая мимика, ни одна черточка не стоит на месте; а теперь – спокойное умиротворение. С отцом хотелось быть как можно дольше, смотреть на него, и это даже не слова, не молитва, а просто пребывание вместе. Думаю, что это отблеск вечности. Также как и отблеском вечности стала реакция на боль – потребность побыть с Богом. Посидеть у Распятия, посмотреть на Крест. Не говорить, не молиться, не просить – просто быть.

Незаметно пролетает час. Уходить не хочется совершенно. Размеренное чтение Евангелия отрезвляет и просветляет. Слёзы постепенно высыхают – и остается только тихое радование бытия и благодарность. Очень сильными были моменты, когда читали Евангелие от Иоанна – то, которое особенно любил отче. И особенно, когда читал его сын – тот же тембр, те же интонации и оттенки голоса. Величие, сосредоточенность – и глубочайшая интимность происходящего. Соприкосновение на каком-то глубоко личном уровне – у каждого оно свое, но у всех складывается в одну общую картинку. Ближе к полуночи отслужили заупокойную литию – и в конце вдруг неожиданно запели пасхальные стихиры. «Да воскреснет Бог» – радость, ликование, победа над смертью. Свет – и нескончаемая Божья Любовь.

В один из дней подумалось, что любая смерть – это проживание Страстной пятницы. Когда боль потери, слёзы заполоняют сердце – не видишь и не знаешь, что впереди покой Великой субботы и радость Воскресения. Кончается этап земной жизни с Учителем – но еще не знаешь, что начинается новый период.

Закрывают лицо – прощай, отче. Литургия. В голове – невообразимый шум и рассредоточенность. После причастия на весь чин отпевания оказываюсь ровно в том месте, где обычно исповедовал отец Георгий. Да еще рядом с аналоем – сегодня исповедников принимал другой священник. Аналой и то самое место, где происходило очень много важных разговоров. Где очищалось сердце и раскрывались глаза. Аналой стоит – а отче уже в горнем мире.

Валюсь с ног, вот-вот потеряю сознание – и вдруг мысль: а как же он? При своем слабом здоровье и шатком самочувствии принимал людей, превозмогая боль, не обращая внимания на недомогания. Бог дал хоть на малую долю секунды прочувствовать, каким действительно трудным был его путь и его делание. Запели «Со святыми упокой», потихоньку боль начинает отпускать. Слово отца Александра, дрожащий голос – и снова приступы боли, комок в горле, слезы из глаз. И вдруг – ласковое похлопывание по плечу и знакомый голос сзади: «Он тебя очень любит. Очень. Он мне говорил об этом не раз». И такая радость, такой свет от того, что это «очень любит» относится не только ко мне – относится в равной мере к очень многим нашим прихожанам, к очень многим людям – любви отца Георгия хватало на всех. И любил он так, что каждый приходящий чувствовал его заботу, его бережность, его терпение – и свою уникальность и исключительность.

Он любил каждого из нас как единственного.

Слава Богу за всё.

27 июня 2007 г.

Ксения Сергазина

Смерть по четвергам

Об отце Георгии Чистякове я впервые услышала, кажется, весной 1998 года возле стены с расписанием Центра Марка Блока в РГГУ, куда мы ходили слушать разные интересные курсы и, конечно, на французский, который – почему-то – читали канадцы. Моя коллега и подруга Аня Сорокина шепнула мне: «Смотри, Чистяков! Он читал на физтехе, его там так любили, собирал полную аудиторию.

Интересно, не родственник ли нашему Пете?»

Оказалось – отец. С Петей мы учились в одной группе на факультете музеологии – тогда там была кафедра религиоведения, которая выросла теперь в независимый от «музейки» Центр изучения религий. Подружились как-то с самого начала, втроем, объединившись вокруг любимого «профессора» – Толкина. Я, Петя и Аня Сальникова.

Стала расспрашивать. Петя приносил мне некоторые книги отца – небольшие темного цвета брошюрки «С Евангелием в руках», «На путях к Богу живому», «В поисках Вечного Града»; потом принес и новую книгу – «Над строками Нового Завета». Книга оказалась у меня очень вовремя – вытащила меня из первого в жизни духовного кризиса; я вернулась в Церковь, за что очень была благодарна ее автору. Оказалось, что христианство – это не только необходимость каждое воскресенье ходить на службу и соблюдать ежегодные посты, что я вынесла из церковной школы, а нечто большее.

Когда мы учились на втором курсе, в 1998/99 году, отец Георгий читал в Центре Марка Блока спецкурс «Представление о смерти и вечности в новоевропейской культуре» (или, как мы с Надей Кулейкиной его называли, «Смерть по четвергам»). Замечательный.

Именно тогда я впервые услышала слово «сублимация» в положительном контексте – много говорили о творчестве и об источниках творчества – поэзии, литературы, искусства. Конспектировать было трудно, я с трудом успевала писать, хотя всегда писала быстро.

Многие имена были незнакомые. Понятия тоже. И сама лекция так завораживала, так захватывала, что иногда приходилось совершать некоторые усилия над собой, чтобы из средневековой Европы вернуться в аудиторию. Жалею, что это было бездиктофонное время, мы не записывали (первый диктофон мы с Петей купили только в свадебном путешествии). В 1998-м диктофоны были еще дорогие и редкие, а мобильных телефонов вообще, казалось, ни у кого в университете не было (у отца Георгия, кстати, было даже два – свой и дачный для Ольги Николаевны). Теперь это сложно себе представить. Наверное, поэтому и лекций его осталось так мало. Проповеди есть, есть радиопередачи, видеозаписи, а лекций почти нет.

В конце первого и второго курсов Николай Витальевич Шабуров, наш декан, водил нас в разные религиозные общины – это была обязательная для религиоведов практика. Для рассказа о современном православии выбрали храм Космы и Дамиана в Шубине. Отец Георгий подробно рассказал тогда не только об истории прихода, но и о богослужении – даже вынес из алтаря напрестольное Евангелие. Для многих из нас тогда всё это было ново.

В конце встречи я, смущаясь, спросила у Пети, можно ли мне взять благословение у отца. И вот, получается, что первая личная, с глазу на глаз, наша встреча была в Косме. Как и прощание…

Летом 1999 года я дважды была у Пети в Отдыхе и во второй приезд познакомилась с отцом уже по-настоящему, за общим столом в «Малой Столовой». Это любимая комната отца Георгия – а когда-то и Варвары Виссарионовны, его бабушки, – где мы в память о нем сделали небольшой музейный уголок: четки, самодельные крестики, которые они делали с Петей из свинцовых тюбиков, облачение, очки, конечно…

Я больше молчала и слушала. Но сначала мы с Петей ходили на станцию отца встречать. И потом именно это пространство – в пути – стало нашим любимым. Все самые важные, самые нужные разговоры (не считая исповедальных, в церкви) были на пути из Отдыха в Жуковский или от станции до дачи. Эти сорок минут всегда были только наши – мы с Петей оба кидались провожать отца в Жуковский. Иногда удавалось пройтись по Отдыху и перед сном. Помню, в один из таких вечеров он сказал, что не будет читать у нас Новый Завет, что этот курс отдан его ученице и аспирантке. Мы не поверили, но так и случилось – у нашего курса он так ничего и не читал, хотя работал на нашей кафедре еще несколько лет (младшие курсы слушали его уже в Иностранке).

Все разговоры за столом были особенные – всегда на грани: в шутку или всерьез? Я никогда не понимала. Да кажется, что и не это было главным – не слова, а какая-то атмосфера, которую он вокруг себя создавал. (Потом, после его смерти, я вновь погрузилась в такую атмосферу только у Ф.Е.Василюка. И совсем недавно – в Тамбове.) Что было главным в этой атмосфере – доверие, поддержка, общение со всеми на равных, искренность, юмор – не знаю. Всё вместе. И что-то еще, что не выразишь словами. Что-то про веру и благочестие. Кротость. Любовь к людям. И понимание без слов.

Кричащим, в отчаянии я видела отца Георгия только однажды – уже в больнице. «Я болен, очень болен, может быть, скоро умру».

Я сказала, что мы знаем диагноз. И он кричал от отчаяния, что у него нет друзей, все болтают и ни на кого нельзя положиться. Он хотел скрыть диагноз, говорил нам, что это инсульт, боялся, что ни Петя, ни Ольга Николаевна не переживут известия о раке. Мне было так жаль его тогда… И вместе с тем именно тогда я поняла, что всё – мы уже не дети. Ответственность теперь на наших плечах.

Потом были дни, которых забыть нельзя. Но была и радость – в наследство отец Георгий оставил нам много хороших людей. Мы встретились, потому что были рядом с ним. И теперь нам хорошо вместе.

P.S. Жаль, что он не видел Егора и Лёлю. И даже Ваньку не мог держать на коленях – рука уже была парализована. Расстраивался. Но им остались книги, статьи, фотографии, голос и видео деда. И наша память о нем. И наша уверенность в его незримом покровительстве. В том, что смерти нет. «Смерть, где твое жало? ад, где твоя победа?»[60]

Лето 2019 г.

Ольга Смолицкая

Когда умирает ровесник, то размышления о его жизненном пути приобретают особый смысл. Сегодня, выйдя из церкви, я встретила Таню Бородай, которая спросила меня: «Ты тоже помнишь Егора?» Немного повспоминали его университетского. Собственно говоря, вспоминала она – я с Егором Чистяковым знакома не была: старше на четыре курса, да и учился он на историческом. Но он ходил к нашим классикам-филологам, на курсе Тани Бородай читал лекции как старший – младшим, а с Женей Смагиной, учившейся на том же курсе, что и он (но тоже на филологическом) был хорошо знаком. Мне кажется, он был очень хорошим античником и классиком в традиционном смысле, без разделения на филологию и историю – в его книгах проглядывает очень четкое умение видеть, как одно связано с другим в истории культуры, а также понимание, что всё на свете произошло в такое-то время в таком-то месте, а с того времени развивается и меняется…

Почему он стал священником? Может быть, какое-то внезапное прозрение – трудно сказать; тем, с кем этого не было, не понять. Конечно, это был человек «боговдохновенный» и с редким даром психолога, и все пользовались этим даром почем зря – к нему всегда длиннющая очередь на исповедь стояла, и говорили все долго-долго, особенно женщины: у нас ведь священник заменяет и психотерапевта, и сексолога, к которым ходить как-то не принято. Зрительно, со стороны стоящих в очереди, это выглядело так: дама что-то долго говорит, делая выразительные жесты, потом отец Георгий что-то шепчет, прижимая ее к себе, увлекается, голос крепнет, он тоже делает выразительные жесты – попал в точку! Не случайно была в ходу частушка:

Я вчера исповедалась

У отца Георгия —

К нему плечиком прижалась

И ушла в восторге я.

Невозможно было не эксплуатировать этот его дар. Каюсь, и сама я иногда несла какую-то чушь на исповеди под слегка укоризненным взглядом, говорящим: «Ну вы же взрослый человек, что вы лепечете, как ребенок».

– Можно, чтобы не упасть в обморок, утром перед причастием принять лекарство и запить водой?

– Можно.

– А мне трудно из-за травмы стоять на коленях, можно не стоять?

– Можно.

Иногда, правда, осаждал твердо и жестко. Я пела как-то, что еда занимает слишком большое место в моей жизни, что я завишу от нее, как наркоманка… Отец Георгий оборвал: «Не говорите о том, чего вы не знаете. Я часто имею дело с настоящими наркоманами!»

И вот думаю я в эти печальные дни: неужели не тосковал он по брошенной специальности? Неужели, копаясь в сложностях того, кто что съел или не съел в пост и с какими чувствами женщина не изменила или изменила мужу, не мечтал он окунуться в древних авторов и следить за сцеплением их мыслей? Страсть к изучению древней культуры тоже сильна и не отпускает того, кто ей был предан… Возможно, поначалу он не думал, что придется выбирать – издавна ведь книжность и Церковь шли рядом, и традиционное богословие всегда было необъятным полем деятельности для историка и филолога…

По книгам Чистякова видно (и на проповедях он это говорил так или иначе не раз), что для него очевидна была взаимосвязь ксенофобии и отсутствия исторического мышления. Он пытался пробить стену исторического невежества… но современная РПЦ слишком подозрительно относится к историческому мышлению, предпочитая считать, что до нее и одновременно с ее существованием не происходило ничего… Знаю это по коллегам из Библейско-богословского института, многие из которых были вынуждены выбирать между служением и возможностью видеть и освещать положения вероучения в их исторической перспективе. Думаю, для отца Георгия отказ от служения был бы немыслим. Как и весь клир Космы и Дамиана, они напоминали иногда камешки, пытающиеся затормозить огромный каток невежества и ксенофобии, который РПЦ, всё теснее свиваясь с самыми неприглядными государственными структурами, катит на нас… Кто знает, куда бы укатился этот каток, если бы не они, не такие, как они… Помнится, в девяностые годы был такой донос: «Отец Георгий утверждал во время проповеди, будто бы Христос и есть тот Мессия, о появлении которого говорит Ветхий Завет». Смеяться или плакать? «Так это он, оказывается, открыл, – сказала подруга, – так ему надо акафисты сложить!» Но кто знает, насколько утомительно было ему сражаться с невежеством, и, может быть, именно потому он в последние годы так много сил отдавал больным детям, что там всё было очевидно, и не важно, служил он, стоя лицом к алтарю или к детям.

И, опять же, трудно поверить, что не хотелось ему писать нормальных научных книг, обращенных к понимающим, а не разъяснять азы… В одном из постов на сайте церкви я прочла воспоминания, что отец Георгий сетовал на невозможность поговорить с кем-нибудь по-латыни…

А может быть, сейчас, когда он там – in excelsior[61]– ему даровано блаженство в виде неземной библиотеки с дивно прекрасными рядами книг; lux perpetua[62] льется на стол с манускриптами, которые он, наконец отрешившись от наших суетных проблем, может разбирать и комментировать.

Requiem aeternam dona eis, Domine[63]…

25 июня 2007 г.

Наталия Трауберг

Наталья Леонидовна, каким вам вспоминается новопреставленный отец Георгий Чистяков?

Как-то отец Георгий сказал: «Христиане смерти не боятся». Это правильно. Правильно по существу. Отец Георгий умер во сне. Он долго хворал, лет пять… Об этом не очень говорили, видимо, просто не хотели, чтобы знали, но, судя по всему, болезнь прогрессировала. Но ушел он во сне, без мучений, хотя, скорее всего, до того были страдания. Остался сын Петя, остались внук Ваня и мама Ольга Николаевна – очень хрупкая, у нее уже было несколько инфарктов…

Отец Георгий был известен не только как пастырь, но и как ученый. А кем, по вашему мнению, он был в первую очередь?

Ученым, безусловно. Но он непременно хотел быть священником. Всё это происходило на моих глазах в Российском Библейском обществе – мы все были его членами в начале девяностых. Отец Георгий – я даже не знаю, какой глагол тут употребить – ну вынь да положь! – хотел стать священником. Хотя уже был диаконом и мог причащать детей в онкологической больнице, куда он продолжал ходить почти до последнего дня. У нас была такая своеобразная «игра»: мы сами назначали какой-то срок – если к нему не произойдет то, чего мы очень хотим, то уже и не надо пытаться. Его отговаривали, потом назначили срок до 3 ноября. Он побежал в Чистый переулок, где ему опять отказали. Он ко мне – я тогда неподалеку жила: «Ну, давайте еще два месяца!» И ровно спустя месяц – то есть посередине нашего нового срока – пришло решение рукоположить.

Но почему ему было это настолько нужно?

Не знаю. Он ведь был абсолютный интроверт, весь в себе, как и я когда-то, как и Сергей Аверинцев, которого, конечно же, постоянно окружали «вампиры». Да – говорун, очень красноречивый. Но ведь ему надо было выдерживать людей постоянно рядом с собой. Вот около него появилась такая «Танька в штанах» по прозвищу, которая то и дело падала на пол и кричала, что он ее не любит и не жалеет. Отцу Георгию чрезвычайно тяжело было быть рядом с людьми. Он плакал, мучился и страдал. А ведь тут каждому требовалось уже отдавать себя. И порой он просто кричал – была такая невротическая реакция, хотя это важно лишь по нашему человеческому разумению, для духовного-то понимания это не имеет значения.

Может быть, было бы легче стать католическим священником?

Стань он католическим – он тяготился бы католической дисциплиной. Ну что делать, ему необходимо было находиться в супер-сакральном пространстве. Мы на самом-то деле все, конечно же, в нем находимся, все служим литургию, но ведь он-то, в известном смысле, тут оказался первым среди равных. Светлый был человек.[64]

25 июня 2007 г.

Лаура Фёдорова

Добрый батюшка

При мне он никогда не повышал голоса, никогда не отчитывал за опоздания, «нехристианский» внешний вид, за то, «что съела яичко в пост». В нем всё было необычным – взгляды на жизнь, голос, движения, детская непосредственность – его надо было принять или нет. А кто его принял и полюбил, уже не мог не пойти за ним, хотя он не призывал, не «агитировал». Просто он постоянно повторял, что христианство – это служение друг другу, а особенно – отверженным, о чьих страданиях люди предпочитают не знать. Так многие из нас оказались в РДКБ, больнице, куда попадают дети с очень серьезными диагнозами, жизнь которых находится в опасности.

А с теми волонтерами, кто пришел, поработал и остался, можно сказать, «на передовой», он в минуты откровений (как правило, после трапезы, перед тем как идти в палаты) шел еще дальше. Он часто повторял: «У Бога ничего нельзя купить, Его нельзя задобрить, перед Ним нельзя выслужиться. Всё должно идти от сердца, а не от головы». Вот и решайте, был ли он «добрым батюшкой». Я считаю, он был духовно очень строг. Ведь многие из нас пришли к Богу в зрелом возрасте, и так хотелось замолить свои грехи, задобрить Бога добрыми делами. Самим членам группы милосердия он ставил очень высокую планку. Мне кажется, он верил в тебя, думал о тебе лучше, чем ты есть. Многие, и я в том числе, подходили к нему со словами: «Больше не могу». – «Можешь, ты очень многое можешь, у тебя всё получится, ты справишься, только очень старайся». И уже приходилось дотягиваться. Помню, подошла, говорю: «Буду посуду мыть для этих святых людей, больше ничего не сумею». А он: «Иди в палаты, ты нужна детям». У меня был срыв. Все детдомовские не хотят жить, многократно пытаются что-то совершить над собой. Он поддерживает: «Суицидальный синдром детдомовских бесследно пройдет». Видно, хорошо знал психологию таких детей.

Святая земля

Очень часто приходится слышать: «Оскудела духовность. То ли дело вера отцов. Батюшки на телеэкране то и дело машут кадилом – только раздражает. Смотрю на верующих – юбки до пят, платки, всё так уныло – нет желания верить». Всем этим людям хочется сказать про РДКБ: «Иди и смотри». Там вы найдете настоящих христиан и настоящих святых еще при жизни, которые стараются (и у них получается, потому что делают с любовью) облегчить страдания больных детей. Отец Георгий и волонтеры из группы милосердия под его руководством занимались не только окормлением верующих – они шли в палаты, утешали, обучали, поддерживали и просто были рядом с детками. Отец Георгий (а сейчас отец Димитрий) ходил в палаты причащать тяжелых, а они его с нетерпением ждали. А те, кто сами не могут прийти, кого мамы не могут принести, – это или после операции, или очень тяжелые, многие умирающие. Я могу сказать, что в 2001–2003 годах смертность была еще очень высокой, редкая субботняя служба обходилась без литии и «Вечной памяти». Сейчас положение изменилось в лучшую сторону. И всех вдохновлял, окрылял пламенными проповедями и просто теплыми словами отец Георгий. Одно только его благословение давало такие силы… Помню, как он благословил группу из общины, идущую в онкогематологию, рисовать с детьми. Еще помню, как стою в больничном дворе с двумя детдомовскими – обняла их, а он садится в машину и нас благословляет. Современная икона Вознесения.

Причащение в Покровской церкви в РДКБ. Москва, 1990-е годы

От многих христиан приходилось слышать: «Не чувствую присутствия Бога, ничего не могу поделать, нет контакта». Когда видишь столько детских лиц, обезображенных болезнью и невыносимой мукой, понимаешь, что Христос очень близко, Христос страдает в них. «Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая»[65]. Святая земля – это место особого присутствия Божия. Не каждый может выдержать присутствие Божие, а только тот, кто очистил себя покаянием, что символически выражено в снятии обуви. С обувью очень строго в прямом смысле: в уличной нельзя входить в больничный храм. А что многие не выдерживали даже одного посещения больницы – так это тоже точно. Такую землю для служения выбрал наш батюшка – самую огневую точку. Когда отец Георгий совершал Евхаристию, он или еле-еле переставлял ноги (от слабости, конечно, как будто ботинки ему были очень малы), или летал, взмахивая «крыльями» фелони. Так вот – по своей святой земле он летал.

Никогда не забуду глаза этой девочки – Женечки; ей предстояла серьезнейшая операция, она ждала почку. «Здесь все такие прекрасные люди, а знаешь, какой батюшка отец Георгий!» – «Знаю». Успешно прошла операция. Девочку так накачали гормонами – не узнать, только глаза те же остались, и слова говорит те же.

Для каждого из больных детей отец Георгий находил слова, которые укрепляли, вселяли надежду. Более того, он был уверен и постоянно говорил этим детям, что они могут очень много, что у них неограниченные возможности.

Неограниченные ограниченные возможности

Это был его конек – у детей с «ограниченными возможностями» открываются новые горизонты, они невероятно многое могут. Мальчик Сережа еще совсем недавно был прикован к постели, его сумели увлечь компьютером, он как-то незаметно перенес «химию», а сейчас он самый успешный студент, не беда, что на костылях. Люда вначале тоже лежала, а сейчас с трудом, но встала на костыли – огромного таланта и очень оригинальная художница. Илюша ослеп от «химии». И батюшка прямо с амвона говорит о том, что он лучше, чем зрячий, с помощью рук «видит» любимого мишку.

А сколько отец Георгий говорил о том, как больные, немощные дети поддерживают нас! «Выше голову, мне что-то не нравится ваше настроение!» – мог сказать Илюша даже батюшке. Сейчас наш Илюша там же, где батюшка.

Мне как-то детдомовский мальчик, который из года в год приезжал на лечение, подарил пластмассовые бусы под янтарь. С гордостью показываю батюшке. «Да это настоящие греческие четки!» Привезла я потом из Греции греческие четки. Но как поддержал меня тот детский подарок! Отец Георгий последние годы сам был тем самым слабым больным ребенком, который поддерживал, давал огромные силы.

Евхаристическое общение

Это был человек постоянного евхаристического состояния. Много раз повторял, что «как лань стремится к потокам вод»[66], так и мы все должны стремиться к Евхаристии. А верба, святая вода, свечи – это звенья в цепи. Он не делал скидку на детско-родительскую аудиторию. Мы все участники Тайной Вечери, которая началась две тысячи лет назад и продолжается до сих пор. Мы находимся в той же горнице, мы все ученики Христовы. Не боялся, что детям сложно, говорил: «В Евхаристии Господь являет себя непосредственным образом». Он был с Ним «на прямом проводе», чувствовал Его присутствие и с нами делился радостью, говорил, что радостью, особенно пасхальной, невозможно не делиться. Он считал, что все мы – люди Страстной субботы, ни одну Страстную субботу в больнице не пропускал, благоговейно освящая пасхи, куличи, приготовленные руками мам. Тут же начинался обмен подарками.

Молитва

«Неужели есть такие дети, за которых некому помолиться? Неужели нет бабушек, тетушек, нянюшек, которые бы за них помолились?

Давайте помолимся за тех, за которых некому помолиться». С тех пор часто повторяю эту молитву отца Георгия.

Сила его молитвы была велика. Рассказывали, как по его молитве в больничном дворе мальчик встал с коляски и «по веточкам» пошел. В 2002 году был приказ министра здравоохранения о передаче больницы Институту педиатрии. Если бы приказ вступил в силу, больница стала бы платной, а мамам не разрешили бы находиться с детьми. Сколько было бы смертей! «Ничего не делайте», – сказал отец Георгий общине и стал молиться. Конечно, община и ее руководитель Л.З.Салтыкова боролись, организовали родительскую забастовку. Но мне кажется, что это он отмолил нашу больницу… а потом заболел. Был отменен приказ министра. Это неслыханно.

Больница была спасена.

В первую субботу Великого поста стою в больничном храме. Он исповедует. И вдруг… оборвал исповедь, взмахнул крылом фиолетовой фелони и исчез. И больше его не видели весь Великий пост, всё лето, и только осенью он появился – весь больной, раздувшийся от гормонов, с больными глазами, еле-еле передвигающийся. Я считаю, он беду принял на себя.

«…Как птица собирает птенцов своих под крылья»

(Мф 23: 37)

Очень многие в своих воспоминаниях пишут, как он нас обнимал. Это надо прояснить, а то многие не так поймут. На днях наблюдала, как в дождливую погоду утка уже подросших своих птенцов накрывала и грела крыльями. Так он нас по-отечески обнимал и согревал. Через него действовал Господь-Утешитель, и какая радость распускалась в душе…

Вспоминаю последнюю свою встречу с ним в больнице 13 января 2007 года. Он рассказывал на трапезе, как наше высшее церковное начальство хочет светский Новый год поближе к Рождеству перенести, чтобы не было поста в Новый год. А я говорю: «Нет чтоб сделать, как у людей, как почти во всех Православных Церквях (я имела в виду, в том числе, Греческую Церковь – колыбель православия), Рождество 25 декабря». Как он тут зажегся! «Правильно!» – говорит. Подошел ко мне, к другому концу стола, и давай обнимать…

А потом подбежала к нему за благословением на серьезную статью, когда он уже переоделся в свою неизменную бархатную курточку и уходил, и он опять меня обнял. И в этот же день какой-то негодяй избил и ограбил батюшку. Я даже какую-то вину свою чувствую, столько мне перепало любви в тот день. Очень у него было хорошее настроение, хотя он уже был сильно болен. Может, еще бы пожил, если бы не этот мерзавец.

Чувство юмора

Принесла, чтобы развлечь детей, альбом моей подруги с фотографиями кошек. «Дайте посмотреть». – «Это кошки, это вам неинтересно». – «Как раз наоборот». И стал внимательно, с комментариями, разглядывать. Дошла очередь до «голой» кошки породы сфинкс. «А за эту кошечку я буду усердно молиться, чтобы шерсть выросла».

Территория любви

Здесь нет унылых лиц, забитых, пришибленных христианок. Лица мам и деток освещены страданием и надеждой, а волонтеров – любовью, заботой и особым вниманием. Каждое их движение обдуманно, жест точен. За больницу я спокойна. Всё налажено, всё продолжается, как было при батюшке, и даже совершенствуется. И весь этот «надежды маленький оркестрик» возглавляет отец Георгий, чье незримое присутствие ощущают все. Он не оставляет свою больницу.

2008 г.

Марина Филипенко

Путеводная звезда

Меня поражала его чуткость. Ведь тысячи людей так или иначе контактировали с ним, а он совершенно естественно умел почувствовать того, кто перед ним «здесь и теперь», и со всей необходимой глубиной отреагировать на происходящее. Эта чуткость проявлялась даже в том, что он чуть вздрагивал, когда на литургии вдруг направишь на него взгляд – невероятно, но среди множества собравшихся он чувствовал этот новый взгляд. Эта чуткость имела оборотную сторону – тонкость, хрупкость нервной системы. Ему часто был почти не по силам этот людской наплыв, этот поток зачастую просто безмерного горя; достаточно вспомнить РДКБ.

Кажется невероятным, как он, выросший в профессорской семье, закончивший истфак МГУ по кафедре истории Древнего мира, любивший книги и книжность (и работал-то он после истфака в «Вестнике древней истории»), тонко чувствовавший слово – вдруг до такой степени влюбляется в Слово, что в сорок лет оставляет всё ради священнического пути, требующего прежде всего отнюдь не кабинетных занятий. Наталья Леонидовна Трауберг на вопрос, кем, по ее мнению, в первую очередь был отец Георгий – пастырем или ученым, ответила: «Ученым, безусловно. Но он непременно хотел быть священником». Для нее отец Георгий – прежде всего ученый. И одна знакомая моего сына так откликнулась в Интернете на его кончину: «Умер священник Георгий Чистяков. “Западник”, “церковный либерал” (и политический тоже, но эту сторону его деятельности я не знаю), человек высочайшей образованности, эстет, культуроцентрик…» Но я думаю, что вряд ли ошибусь, если скажу, что для тысяч людей отец Георгий был и благодаря своим книгам и проповедям останется прежде всего пастырем, очень дорогим и близким человеком, дарящим им свою любовь и неустанно зовущим их к Тому, Кто есть Путь, Истина и Жизнь.

Как-то, выступая на презентации книги «Реализм святости», отец Георгий сказал: «Я думаю, что мало-помалу история взглядов уходит в прошлое и начинается история личности, история личного опыта, история степени личной честности». Очевидно, честность перед самим собой в определенный момент жизни привела его к выбору священнического пути.

Книги, проповеди, видеозаписи – к счастью, всё это осталось, многое в наше время можно фиксировать и сохранить. Но вот то, как он служил литургию, можно только вспоминать. «Его» день в храме был пятница (в субботу он служил в храме РДКБ). Обычно он служил один, без дьякона, редко ему сослужил иеромонах Амвросий или кто-нибудь иной из близких ему по духу священников, а алтарником ему обычно помогал Костя Мурашов, глядя на которого, я всегда вспоминаю этот евангельский стих – «вот поистине человек, в котором нет лукавства»[67]. То, что ошеломляло в этой литургии, – это ее невероятная интимность.

Казалось бы – собралось больше сотни человек, текст заранее известен и много раз пережит, весь чин определен. Но отец Георгий служил так, что было впечатление, будто это не собрание в большом храме в центре Москвы, а один человек, ушедший в свою комнату, закрывший за собой дверь и один на один беседующий со своим Отцом о чем-то очень личном.

Некоторые фрагменты службы предстоятель произносил почти шепотом, но всегда было слышно каждое слово, потому что в храме было очень тихо. Так же тихо в том месте литургии, когда во время Великого входа священник просит Господа помянуть в Его Царствии «благотворителей и благоукрасителей святаго храма сего», отец Георгий добавлял в чинопоследование «тех, кому трудно, плохо и больно».

Литургия в Покровской церкви в РДКБ. Москва, 1990-е годы

Он вообще имел эту смелость не ограничивать любовь церковными канонами, идя в этом, впрочем, за Тем, Кто не раз нарушал субботу, ритуал – ради человека. И когда добавлял в чин литургии эти слова – о «тех, кому трудно, плохо и больно». И когда согласился без документов (их не смогли найти) отпеть и служить панихиды по моей однокурснице, в депрессии покончившей с собой. Или однажды на Пасху, когда подошедшая к причастию после, наверное, тысячи человек девушка что-то сказала ему, он медленно и чуть виновато произнес «Сейчас!», прошел в алтарь (это был северный придел), вышел оттуда, торжественный и радостный, держа Чашу со святой водой, которую со словами «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» возлил на ее голову, – а затем, просиявши, причастил ее.

Потом мы узнали, что эта девушка долго готовилась к Крещению, просила о Крещении именно отца Георгия, но он не смог, не успел крестить ее до Пасхи, – и вот, крестил ее тут же, дабы на Пасху «радость ваша была совершенна»[68], дабы не отпугнуть и не потерять ни одну овечку из стада Христова.

Ничто не ранило его больнее, чем запрет причаститься. «Всегда, всегда бегите ко Христу!» – звал он. Он просто не мог понять, как священнослужитель может не пускать ко Христу – к Тому, Кто «пришел не к праведникам, но к грешникам»[69], Кто хочет, чтобы ни один человек не погиб. Отец Георгий не мог понять, как можно посвятить свою жизнь служению Христу – и преграждать путь к Нему, видел в этом попрание евангельского духа[70]. Поэтому, наверное, в знаменитом рассказе о Христе и грешнице, с которого начинается 8-я глава Евангелия от Иоанна, он обращал самое пристальное внимание на тех, кто привел к Иисусу эту женщину и, по закону Моисееву, хотел побить ее камнями, но, натолкнувшись на ответ Иисуса – «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень!»[71] – тихонько ушел. «Это совершенно удивительный рассказ о том, как в человеке пробуждается человеческое, как благодаря встрече с Иисусом сознание людей, замутненное правилами и требованиями писаных канонов, очищается от этой замутненности. К ним возвращается умение слушать голос своего человеческого сердца, которое может любить, жалеть, стыдиться, которое помогает им осознать, что они не вправе выносить приговор. Этот текст – о людях, которые привели женщину… чтобы совершить над ней праведный, как им казалось, суд на основании закона и которые в течение нескольких минут встречи с Иисусом прозрели»[72].

Мне кажется, это было главным в его служении – пламенный призыв к прорыву от сакрального знания к живой вере, к встрече с Иисусом и благодаря этой встрече к очищению сердца от ненависти – для любви. К тому, чтобы в центре нашей религиозности были не какие-то правила, система взглядов и т. п., а Христос – личный Спаситель каждого из нас.

Он действительно привел ко Христу тысячи людей. На поминках моя соседка, женщина уже немолодая, вспоминала, как в начале девяностых годов ходила с подругой на лекции отца Георгия в Открытый православный университет имени отца Александра Меня и как поражал их этот лектор – своим горением («сейчас улетит»), своим желанием поделиться красотой и богатством христианства, своей открытостью. «В нем было что-то мальчишеское даже. Помню, он как-то сел, свесив ноги со сцены, и воскликнул: “Ну что же вы сидите? Надо же идти в церковь!” И мы с подругой как подпрыгнули – и правда, что ж это мы сидим? Мы узнали тогда, где он служит, разыскали храм Космы и Дамиана в Шубине. И вот, с тех пор мы здесь каждую субботу».

Вспоминаются его советы на исповеди: «Не обижаться. Нет. Не обижать и не обижаться!» А еще: «Надо жить дальше!» (то есть не зацикливаться на каких-то провалах в прошлом). Как он весь светлел, когда каешься не в вечных раздражительности, унынии и проч., а когда попросишь у Бога прощения за недостаток внимания к Нему, за то, что редко приходишь к Нему в тишине и молчании.

И еще – в нем было что-то рыцарственное. Как ни странно, не так уж часто встречаешь в жизни совершенно ровное и естественное отношение к женщине как к равному мужчине созданию Божию (в том смысле, что «нет уже Иудея, ни язычника … нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[73]). А у него даже в проповедях и книгах повсюду рассыпаны эти «каждый и каждая»: «Бог зовет каждого и каждую из нас», «Эти строки написаны для каждого и каждой из нас» и проч. – будто он не знал, что в русском языке слово «каждый» может быть отнесено как к мужскому, так и к женскому роду. В этом отражалось также и то, с каким вниманием, уважением он вообще относился к человеческой личности.

Не раз я приводила на литургию, которую он служил, своих подруг-француженок. Те из них, кто знал основные молитвы по-русски, всегда поражались близости православной литургии и католической мессы (впрочем, в мессе восточного обряда число отличий и вовсе невелико). Все они отмечали ту необычайную теплоту, с которой отец Георгий общался с прихожанами. «Mais il est saint, votre pиre Georges!» – не раз восклицала Мари-Алин («Ваш отец Георгий – да он святой!»). Как-то после службы они задержались в книжном киоске и потом наперебой рассказывали, как туда зашел и отец Георгий, поговорил с ними по-французски, был очень приветлив, обнял, приглашал приходить. Он всегда призывал к открытости, к диалогу с католиками и сам сделал в этом направлении необычайно много, например – знакомя в своих книгах русских читателей со св. Терезой Малой, аббатом Пьером, сестрой Эмманюэль (Каирской) и сестрой Мадлен, с западными гимнами в честь Пресвятой Богородицы и др. И они, в большинстве своем воспитанные Католической Церковью в живом сознании вины перед Христом за существующее разделение Его Церкви и, увы, редко находящие сочувствие и понимание этого у православных, благодарно откликались на эти его шаги.

Двадцать четвертого июня о новопреставленном иерее Георгии молились в соборе святого Людовика в Москве, с благодарностью за его роль в сближении католиков и православных. А от одной из моих французских подруг пришло такое письмо: «Его улыбка, полная радости, надежды и утешения, была для меня в Москве большой поддержкой и навсегда останется в моей памяти. Молюсь о нем и о всех тех, кто его оплакивает. Но, Марина, не плачьте, отец Георгий теперь навсегда совсем рядом с каждым из вас, я уверена в этом». А Мари-Алин написала так: «Осмелюсь сказать, теперь у вас есть еще один святой на Небесах, ходатайствующий за вас. Теперь он может сделать еще больше, поскольку болезнь больше не обременяет его. Я вспоминаю слова св. Терезы: “На Небесах я буду трудиться для земли”… Помню, как я встретила отца Георгия на улице как раз перед нашим отъездом и почувствовала сильный внутренний толчок, чтобы опуститься перед ним на колени для благословения[74]; но я подумала, что так поступить невозможно… Никогда не забуду его взгляд и улыбку. От него исходил большой мир, он являл нам то, чем могут быть отцовство и Милосердие Отца, бесконечная любовь Христа, огонь Святого Духа. Я думала, как явно в нем присутствие Пресвятой Троицы – как в живой иконе, и иконе действенной».

Четырнадцатого марта отец Георгий отпевал нашу безвременно сгоревшую от рака подругу. Обращаясь к нам, стоявшим вокруг гроба, он подчеркивал, что Церковь – это единое собрание не только тех христиан, которые живут на земле, но и тех, души которых живут уже на Небесах, и как важно это единство для тех и для других, как важна наша молитва за усопших – и для усопших, и для нас. Оказалось, ему самому оставалось тогда приходить в родной храм лишь десять дней…

Когда отец Георгий заболел, когда стал известен его тяжелейший диагноз, эта боль всё ныла – ну что можно сделать для него?.. Слава Богу, еще появился этот ящичек в храме – «На лечение отца Георгия». Я не могла себе позволить пойти навестить его или что-то передать помимо этого ящичка – сколько из нас мечтало тогда о чем-то подобном. Но одну вещь я себе все-таки разрешила: когда на сайте храма появилось пасхальное письмо отца Георгия и стало понятно, что он по-прежнему пользуется электронной почтой, я послала для него один свой текст о Мандельштаме, который давно мечтала подарить ему на Пасху. Верилось, что текст будет ему в удовольствие, а не в нагрузку, потому что основная его тональность – «радость узнаванья» Божьего присутствия в мире и ощущение, что «счастливое небохранилище – раздвижной и прижизненный дом»[75], – так близки отцу Георгию. Он ответил уже на следующий день. К счастью, текст и вправду пришелся ему по душе. А дальше он написал: «Сейчас я тяжело болею и нигде не бываю, кроме моей больницы, но мне можно писать, поэтому жду новых текстов. Ваш Г.Ч.». И эти последние обращенные ко мне его слова – «жду новых текстов» – теперь, когда земной путь отца Георгия завершился, вдруг оказались не просто еще одним свидетельством его открытости и доброжелательности, но и призывом не лениться и противостоять вечным сомнениям, когда что-то пишешь («да нужно ли это кому» и проч.).

Помню, он как-то зимой зашел к нам в группу милосердия – очевидно, поджидал кого-то и не хотел подниматься к себе наверх. Мы заулыбались, пытались его угощать, но он отказался и просто посидел с нами. И помню тишину и радость этого присутствия. Ведь он уже столько доброго, светлого, глубокого успел подарить «каждому и каждой» из нас, что слова были как-то и не нужны. И хочется пожелать, чтобы радость от присутствия отца Георгия в нашей жизни – в жизни и тех, кто знал его, и тех, кто еще познакомится с ним благодаря его трудам и свидетельствам о нем, – не иссякала.

Но это еще и требовательное присутствие. Как сказал Саша Кремлёв на поминках, лучшим памятником отцу Георгию были бы люди, следующие его призывам, достойные его заветов. Это трудно, кажется почти утопичным. Столь же утопичным, как, например, следование призыву Иисуса любить своих врагов. Но вот что говорил о заповеди любить врагов сам отец Георгий: «Если бы я был святым, как Серафим Саровский, или святой, как блаженная Ксения, я бы мог (могла) любить врагов. Но я грешник, и у меня это никогда не получится, и я об этом даже не буду думать. Так мы иногда рассуждаем, но этого делать нельзя. Нельзя и притворно изображать любовь к врагу. А надо понять главное – ориентир, на который надо равняться, как на Полярную звезду, к нему стремиться, двигаться в направлении к нему. А для этого надо сначала остановить ненависть и раздражение против человека, остыть, не быть кипящим чайником, а затем уже выстраивать с ним отношения».

Так что примем заветы отца Георгия, его призывы, его жизнь, его облик как свет путеводной звезды для всех, кто любит и еще полюбит его.

Июль-август 2007 г.

Александр Чёрный

Гуманитарий на физтехе

Моя первая встреча с Георгием Петровичем Чистяковым произошла в 1990 году в стенах alma mater. В то время избранный в 1987 году ректором МФТИ член-корреспондент Академии наук Николай Васильевич Карлов задумал радикально перестроить преподавание общественных наук. Время шло горбачёвское: на фоне бедности – гласность, свобода и демократия. А в ведущем техническом вузе страны гуманитарная область знаний давно находилась в застое. Вот как сам Н.В.Карлов это описывает: «…Я как ректор посетил заседание соответствующих кафедр… Боже мой, что я увидел!! На кафедре политэкономии не смогли объяснить, чем Самуэльсон отличается от фон Хайека. На кафедре научного коммунизма не знали, в чем состояли идейные разногласия между Троцким и Сталиным в 1927 году. На кафедре философии были трудности с пониманием того, чем политеизм отличается от прагматизма. Студенты называли всё это “богословием”, и это сильно обижало. Я решил начать с философских чтений, приглашая в МФТИ молодых философов, которые быстро стали авторитетными для студентов. Я не испугался даже явно богостроительных исканий отца Георгия (Г. П. Чистякова). На меня посыпались доносы, которые я купировал простой ссылкой на мнение Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачёва»[76].

В 1992 году в МФТИ появилась кафедра истории культуры (позже культурологии). Как гласит запись на соответствующей страничке сайта mipt.ru: «Первым заведующим кафедры стал проф., д. филос. наук А.Л.Доброхотов. В последующие годы кафедру возглавляли известный московский священник Георгий Чистяков и проф. д. филос. наук А.И.Кобзев». Теперь ею руководит В.П.Лега, выпускник МФТИ 1978 года, он же возглавляет кафедру философии СТПГУ. Надо сказать, что предтечей этого процесса в институте был академик Б.В.Раушенбах и его знаменитые гуманитарные курсы, читавшиеся в семидесятые годы, на которых он рассуждал о возможности физических толкований троичности Всевышнего как трех проекций божественной сущности в вещный мир.

В «Физтехе». Долгопрудный, 1990-е годы

Итак, я, студент третьего курса, вдруг узнаю, что в качестве одного из спецкурсов по выбору могу прослушать «Историю христианства». Преподавателем значился кандидат исторических наук Георгий Петрович Чистяков. Конечно, на научное звание физтехи обращают внимание. Преподаватель должен вызывать уважение, иначе никто не станет тратить время, чтобы его слушать. Не скрою, что свою роль сыграла возможность «халявы» – студенты изрядно устают сдавать трудные зачеты и экзамены. Так я оказался на лекции. Первое впечатление – шок: редкая для преподавателя в МФТИ экспрессия: речь, активная жестикуляция и – язык! Язык образный и выразительный, богато украшенный цитатами и свидетельствующий о широчайшей культурной эрудиции. Такого я на физтехе не слыхал!

Я считал себя подготовленным слушателем. В детстве читал бабушке Евангелие и посещал с ней баптистскую церковь. Считал себя человеком верующим на том основании, что не помню времени, когда бы сомневался в присутствии Бога. Но христианская жизнь мне казалась тогда понятием идеального мира, от которого студенческое бытие бесконечно далеко. Конечно, я был совершенно нецерковным юношей. И вдруг в Георгии Петровиче я увидел удивительно цельного человека. Любовь, с которой он говорил о Христе и Церкви, не оставляла сомнения, что он сам – часть христианской истории, о которой нам рассказывал. Его лекции иногда походили на гомилии, но они раскрывали красоту христианской культуры, суть истинного христианства и потому не оставляли равнодушными даже совершенных скептиков.

Для того чтобы читать лекции на физтехе, нужно быть Личностью. Студенты не простят ненастоящих убеждений, их максимализм граничит с жестокостью[77]. Так вот, Георгия Петровича, даже при всём несогласии с его христианской позицией, уважали и слушали. Потому что он был настоящий. Он всегда проявлял заинтересованность к вопросам студентов, несмотря на частую остроту и некомплиментарную форму. Отвечал точно, по смыслу, ведь уход от темы на физтехе воспринимался как признак слабости позиции. Студенты проникались уважением к преподавателю и уходили с занятий, заинтересованно обсуждая предмет.

В аудитории стало собираться всё больше народу, она переполнялась, иногда не было мест, чтобы встать, приходилось слушать в дверях. Кто-то приходил посмотреть на «анекдот»: в научном вузе преподаватель говорит о Христе, кому-то было любопытно найти в его рассуждениях брешь, поспорить, кому-то нравились стихи, исторические факты, общекультурные знания, которыми были наполнены лекции; но были и те, кто отзывался душой на рассказ Георгия Петровича, позже отца Георгия. И всех поражала ясность его мышления.

После лекции Георгий Петрович буквально «отдавал себя на растерзание» студентам. Он говорил: «Ну, теперь идите со своими вопросами», – и выстраивалась огромная толпа, все спускались вниз, и, конечно, мало кто успевал задать свои вопросы. Но среди моих однокурсников отношение к христианству за те полгода, пока читался этот гуманитарный курс, удивительным образом изменилось. Во всяком случае, может быть, мало кто вот так сразу уверовал, но от глумления, от каких-то глупых шуток люди отошли и уже стали это считать неприличным для себя. Это произошло прежде всего потому, что в отношении отца Георгия и к слушателям, и к тем, кто задавал вопросы, какими бы они ни были резкими, была огромная любовь. И это было настолько необычным, настолько меняло отношение самих людей к отцу Георгию, а потом вызывало интерес к тому предмету, о котором он говорил, что, мне кажется, это был луч света и потрясающий момент в истории физтеха. В тот момент это был действительно подвиг. Честно говоря, мне кажется, что в этом и есть подлинное христианство, когда оно выражается в такой любви к людям и в том, чтобы не бояться «отдать себя на растерзание» даже тогда, когда эти люди настроены совершенно, может быть, скептически и даже негативно.

Приведу воспоминание одного из студентов, которое перекликается с моим: «Я не помню, кто прочитал на физтехе первую лекцию по истории культуры. Это была слякотная осень, постепенно переходящая в зиму. В главном корпусе стали появляться объявления о чтении необычных лекций. И по вечерам в пятницу на первом этаже главного корпуса стали собираться физтехи, то больше, то меньше, и слушать. Запомнилась И.С.Свенцицкая, запомнилась потому, что потом много-много раз встречал это имя на обложках книжек и учебников.

И вот однажды появился Георгий Петрович Чистяков. Он пришел и остался. Кто-то сравнил человеческую жизнь с поверхностью, которая состоит из выпуклостей и вогнутостей – холмов и впадин. А человек – шарик, который катится по этой поверхности. Пока он катится с холма на холм, его жизнь более или менее прямолинейна и однозначна, ясен путь. Но вот он закатился на холм, и наступает состояние неустойчивого равновесия. В этот момент обязательно должен найтись человек, который подтолкнет шарик в нужном направлении. А дальше шарик покатится уже сам. До следующего холма. На одном из таких холмов стоит Георгий Петрович. Это уникальный человек. Он способен наполнить человеческую жизнь смыслом. И активно этим своим даром пользуется. На его лекциях “Христианство. История и культура”, которые иногда больше похожи на проповеди, выросло уже не одно поколение физтехов»[78].

Я абсолютно уверен, что отец Георгий помог многим физтехам в Жуковском и Долгопрудном всерьез пережить отношение к христианству и культуре, увидеть их неразрывную связь и испытать на себе их влияние. Это был глоток свежего воздуха для талантливых технарей, часто диковатых в гуманитарных сферах. Были и те, для кого это был поворотный момент. <…>[79]

Научный подход всегда был для студентов физтеха основным методом познания. Не все, кто слушал отца Георгия, попробовали теорию на практике. Однако те, которые осмелились проверить гипотезу экспериментом, убедились в повторяемости результата и, воплотив услышанное в своей жизни, стали христианами. Вот и меня на одном из жизненных холмов Георгий Петрович направил по этому Пути.

2 июля 2019 г.

Евгения Чигарёва

«И, слово, в музыку вернись!..»

Любовь к музыке у отца Георгия Чистякова была заложена с детства. Среди его окружения – прежде всего бабушка, Варвара Виссарионовна Ворогушина, выпускница Высших женских курсов, филолог, знаток славянской палеографии и русской житийной литературы; ее подруга, Варвара Степановна Мельникова, блестящая пианистка, ученица Глиэра; любимая тетка, «Ольга Сергеевна Агаркова, вдова одного из ярких пианистов предреволюционной эпохи, расстрелянного в 1937 году»[80]. Отец Георгий вспоминает: они «знали и любили музыку, почти все пели или играли. Романсная лирика Чайковского, Шуберта и Рахманинова – вот музыка, под звуки которой прошло мое детство»[81]; «Это был мир старых дам, научивших меня читать по-русски и по-старославянски, молиться Богу и ходить в церковь, любить Шопена и Шуберта, русскую поэзию и прозу»[82].

В книге «Римские заметки» автор снова возвращается к детским воспоминаниям, рассуждая о связи музыки и слова: «Она… невероятно значима для меня, как для ребенка, выросшего где-то у самого хвоста старого “Бехштейна”, рояля моей бабушки, филолога, певицы и педагога, временами по целым дням занимавшейся этими самыми романсами со своими ученицами…»[83]

Одно из детских музыкальных впечатлений Г.П.Чистякова – присутствие на концерте Марии Вениаминовны Юдиной. Памяти пианистки он впоследствии посвятил небольшой очерк, опубликованный в газете «Русская мысль»[84].

Диапазон музыкальных интересов отца Георгия был необычайно широк. И это, прежде всего, потому, что в музыке он видел не чистое искусство, не простую игру звуков, но отражение духовной и душевной жизни человека, воплощение его жизненного credo, ответ на «вечные вопросы» – жизни, смерти, бессмертия, Бога.

Отец Георгий тянулся к музыке, любил ее и к нам, консерваторцам, относился особенным образом. И потому, когда я предложила ему выступить в консерватории с докладом на конференции «Слово и музыка» памяти А.В.Михайлова, он согласился с готовностью и радостью. Правда, сомневался: дескать, чту он может сказать нам, музыкантам, о музыке? С присущей ему скромностью он говорил: «Мне всегда неудобно выступать в вашей аудитории, поскольку я только слушатель музыки, и в настоящее время не самый примерный слушатель, хотя когда-то был примерным…» Тем не менее, судя по выступлениям отца Георгия в консерватории, он хорошо знал музыку и нередко приводил очень точные примеры. Но, может быть, дело не в знании и не в профессионализме. Он чувствовал музыку – так, как это дано не каждому музыканту.

Одна из ключевых тем выступлений Г.П.Чистякова в консерватории – проблема неразрывной взаимосвязи, взаимодействия слова и музыки. И это понятно. Он пришел к нам как филолог и историк – не как богослов, хотя, как известно, одно от другого в нем было неотделимо.

В этом отношении он как бы наследовал Александру Викторовичу Михайлову, крупному ученому – филологу, искусствоведу, музыковеду, философу, с которым мы в 1994 году организовали конференцию «Слово и музыка» в Институте мировой литературы. В этой встрече приняли участие и филологи, и музыковеды. После смерти А.В.Михайлова в 1995 году конференции (посвященные его памяти) стали регулярными и проводились уже в консерватории. На этих конференциях отец Георгий выступал четыре раза: в 1998, 2000, 2003 и 2005 годах. Темы его докладов: «Немая музыка псалмов», «La solidad sonora»[85], «Puer nobis nascitur[86] (Службы Рождества Христова в латинском обряде)», «Феноменология страха».

В своем первом докладе Г.П.Чистяков высказал, казалось бы, парадоксальную мысль: возможность услышать в звучании текста несохранившуюся музыку. Это касается прежде всего псалмов, но не только: «Все греческие поэты VII, VI, V веков писали для музыки. <…> Мы это прекрасно понимаем, когда читаем эти тексты. Даже перевод и то иногда доносит до нас достаточно четкое представление о том, что это тексты для музыки. Но когда читаешь их на греческом языке, тут вообще не остается никаких сомнений. Более того, парадоксально, но эту музыку слышишь… Совершенно не представляя себе, какой эта музыка могла быть, филолог может ее услышать, просто вчитываясь в звуки какого-нибудь гимна или стасима в хоре у Еврипида, вслушиваясь в размер».

Здесь проявился, если воспользоваться удачным выражением диакона Павла Гаврилюка, «абсолютный филологический слух» Г.П.Чистякова. Но это был особый филологический слух, позволяющий услышать в слове скрытую музыку. Тем самым демонстрировалось то самое единство слова и музыки, которому была посвящена конференция.

Тема «неслышимой музыки», музыки, проступающей в слове, становится сквозной идеей следующего доклада Г.П.Чистякова – «La solidad sonora», посвященного античной поэзии, латинской гимнографии, церковной поэзии в их исторической взаимосвязи. Отец Георгий говорит о том, что существуют различные типы взаимодействия слова и музыки: «Либо музыка пишется к тексту, либо текст подбирается к музыке, либо и то и другое возникает в душе автора одновременно»[87].

Но существует еще один, особый тип взаимодействия музыки и слова – текст, который подразумевает музыку, скрыто присутствует в ней, хотя музыки нет: «Но тем не менее эта музыка всё равно звучит и всё равно она рождается из этого слова. Происходит то, о чем поэт говорил как о возвращении слова в музыку: “И, слово, в музыку вернись!”[88] – вне зависимости от того, кто читает и в рамках какой культуры. Это музыка, которую нельзя изобразить при помощи нот, но эта музыка, вместе с тем, есть то порождение действующего и животворящего Слова, отражением, уже земным, которой будет любая другая музыка».

От музыки в слове – к Слову. Так возникает еще одна, чрезвычайно важная тема: Слово сакральное и стоящая за ним музыка, музыка в религиозном обряде. Третий доклад отца Георгия Чистякова – «Службы Рождества Христова в латинском обряде» – фактически посвящен именно этой теме.

В текстах Г.П.Чистякова встает важная и очень непростая проблема – проблема воздействия музыки на человека, которое не всегда бывает позитивным, в зависимости от того, чту вложено в нее композитором. В докладе «Феноменология страха» отец Георгий говорит о разных типах страха и, в частности, об экзистенциальном страхе: «Это страх перед темнотой, страх перед смертью, страх перед экзистенциальным», страх, который парализует, но и завораживает, притягивает. «В особенности это тот экзистенциальный страх, который выплескивается у Чайковского в “Манфреде” и Шестой симфонии, а у Шостаковича – в Четырнадцатой симфонии».

«Рождественский доклад» открыл целую серию дальнейших выступлений отца Георгия в консерватории – в другом жанре. Тема эта заинтересовала слушателей, после доклада к нему подошли преподаватели и студенты и попросили прочесть цикл лекций по этой тематике. Он согласился и весной следующего, 2004 года прочел в рамках факультета повышения квалификации четыре лекции под общим названием «Литургический текст в римско-католической традиции как основа для музыкального воплощения»: «Богослужебный чин в римской католической традиции», «Великий пост в западной литургической традиции», «Пасха в западной литургической традиции», «Дева Мария в западном литургическом обряде».

Не говоря прямо о музыке в религиозном обряде, отец Георгий подводит слушателей к этому разговору. Он предполагал параллельно к своим лекциям делать «музыковедческие комментарии» – содоклады музыкантов. Но в его лекциях немало и собственных интересных наблюдений, касающихся музыкального искусства. Например, по мнению Г.П.Чистякова, музыка оказывается одним из важнейших факторов развития латинской средневековой цивилизации: «Думаю, что, поскольку тексты остаются прежними, это развитие происходит именно в сфере звука, в музыкальной сфере. Сколько есть месс, написанных разными композиторами, музыкантами – не сотни даже, а тысячи, но все они написаны на текст одной и той же, сначала дотридентской, а потом – тридентской мессы, которую можно найти в любом латинском миссале. У меня такое впечатление, что в какой-то мере западноевропейская музыка обязана своим развитием тому, что слово, от которого она отталкивалась, слово, ради которого она рождалась, в течение веков оставалось неизменным. Но вот эта неизбывная жажда нового утолялась в мире звука».

Лекции пользовались большой популярностью, их посещали и профессора, и студенты. Для музыкальной медиевистики этот материал оказался чрезвычайно ценным и востребованным. Кроме того, выступления отца Георгия поражали широким кругозором лектора, его невероятной эрудицией. Причем не сухой, книжной эрудицией научного работника, но живой эрудицией человека, живущего в мире оригинальных идей и образов и невольно приобщающего к нему слушателя, втягивающего его в процесс развертывания мысли.

Говоря о псалмах, отец Георгий читал их на латыни – разумеется, наизусть, тут же переводя тексты на русский. В своем чтении, необыкновенно музыкальном, он интонацией выделял аллитерации и ассонансы, иногда повторяя какие-то строки, чтобы подчеркнуть звуковой образ. Это просто завораживало! То же происходило и на лекциях. Говорят, что отец Георгий сетовал на то, что не с кем поговорить на латыни. Так вот – он именно говорил на латыни! Не читал заученное, а говорил – свободно, вдохновенно, радостно! Но помимо этого – сколько интересных деталей, экскурсов в различные сферы культуры, спонтанно возникающих аналогий, цитат! Всё это порой ускользает из письменного текста, но зато остается в магнитофонных записях, и это – настоящее сокровище!

Наше расставание было очень теплым. После завершения цикла лекций доктор искусствоведения профессор Московской консерватории Т.С.Кюрегян, выражая мнение всех слушателей, сказала: «Я хочу вас поблагодарить за всё и сказать: кроме того, что мы получили очень много информации, и каждый извлечет из этой информации для себя свое – и это, наверное, самое дорогое, – вы дали нам возможность услышать сегодня музыку латинских стихов. Мы очень много имеем дело с латынью, но, к сожалению, с “немой” латынью. И это было для нас событие, потому что всё-таки наши уши привыкли слышать, и вы дали нам эту возможность – это было действительно исполнение концертное, почти музыкальное»[89].

Тронутый этими словами, отец Георгий ответил так: «Спасибо вам, дорогие коллеги, за то, что вы так внимательно меня слушали, так старательно, бросая все дела, приходили на эти встречи. Я надеюсь, что мы не расстаемся, тем более что всё-таки я бы хотел с вами работать вместе – с теми, кто занимается григорианикой, с теми, кто занимается полифонией более позднего времени, но с латинскими текстами в основе. Для меня это очень интересно: для меня ваши замечания, ваши вопросы, ваши советы просто-напросто бесценны, потому что мы как бы живем одним материалом, но смотрим на него с совершенно разных точек зрения»[90].

Мы договаривались с отцом Георгием о повторении этого опыта: слушатели очень просили его рассказать об итальянской поэзии. Этот второй цикл всё время откладывался «до лучших времен» и так и не состоялся.

В заключение хочу отметить, что отец Георгий ощущал музыку как один из возможных ключей к познанию божественной сущности мира. Музыке Г.П.Чистяков отводил особую роль в духовном становлении человека – на пути его к вере, подчас непростом: «Приходящие сегодня в Церковь люди, христиане нового поколения, отвергнув свой атеизм, как правило, вместе с ним отказываются и от культуры, перестают ходить на концерты и в музеи, читать книги и бывать в театрах. Это приводит к тому, что человек, формально вошедший в Церковь, становится после этого не добрее, а, наоборот, жестче, мрачнее, суровей и даже агрессивней». «Думается, что раскрыть сердце человеческое может прежде всего искусство. Художественная литература, музыка, особенно Бах, Моцарт или Шопен, и вообще искусство в целом. Художественное слово доходит до тех слоев в глубинах нашего “я”, куда иногда абсолютно нет возможности добраться никаким другим способом; музыка как ланцетом вскрывает сердце и иной раз абсолютно неожиданно дает нам возможность увидеть те горизонты, о существовании которых мы даже не подозревали»[91].

Октябрь 2017 г.

Петр Чистяков

Петр Георгиевич, что вы узнали об отце от людей после его смерти, чего не знали раньше?

Я узнал и постоянно продолжаю узнавать, что он в разное время очень помог многим людям. Нельзя сказать, чтобы это совсем была новость, потому что я всегда знал, что его любят и ценят, многие ему благодарны. Но за эти десять лет я продолжаю узнавать всё новые и новые истории. Очень многие мне сегодня говорят, причем иной раз абсолютно неожиданно, что они очень благодарны отцу Георгию за поддержку. Кто-то эту поддержку получил, читая книги, а кто-то лично. Это было свойство его души – умение сочувствовать, умение поддержать…

Как в 1990-е воспринималось служение священника в больнице, как относились к отцу Георгию, когда он туда только пришел? Ведь это было в новинку.

Конечно, это было в новинку. Служение в РДКБ начал еще отец Александр Мень, в последние уже годы его жизни. Он бывал там эпизодически – просто не успел это служение развить.

Первые его визиты были полуофициальными. Отец как-то рассказывал, как они шли с отцом Александром в больницу, и тот специально, чтобы не вызывать раздражения при входе, пришел в штатском и, более того, в белом халате сверху. Как сказал отец, его пропустили без всяких вопросов!

А потом, когда он уже шел по коридору, надев подрясник, епитрахиль, какой-то шепот слышался: «Там поп, там поп!..» Но никто ничего не сказал вслух. Когда отец начал свое служение, все-таки времена уже потихонечку менялись.

Это правда, что храм в РДКБ после ухода отца Георгия на время опустел?

Кажется, непосредственно в первые годы после отца там никто не служил. Сейчас там уже вновь совершаются богослужения. Но лично мне очень жаль, что не сохранился тот интерьер храма, который был при отце – в частности, иконы, которые написали дети, пациенты больницы.

Там был зал для конференций, насколько я помню, который переделали под храм?

Совершенно верно. Как только отец там стал служить, стали появляться какие-то люди, которые изъявляли желание что-то пожертвовать для храма – не для больницы, а именно для храма, для его украшения. Но отец занял принципиальную позицию: он сказал, что утвари и икон будет по минимуму – только то, что необходимо для совершения богослужений, а все остальные средства будут тратиться на больных детей. Потому что средств на лекарства катастрофически не хватало, а лекарства нужны были современные, поскольку РДКБ – это всегда очень тяжелые случаи.

Утварь была самая простая. Иконостас был сделан своими силами. Это было очень трогательно, потому что там висели иконы, написанные детьми, пациентами РДКБ. Отец всегда рассказывал о том, что многих из этих детей, увы, уже нет в живых. Такая была, например, Женя Жмырко, о которой он пишет в своем потрясающем эссе «Нисхождение во ад». Ее иконы там висели, иконы других детей…

У отца действительно была такая принципиальная идея, что не нужно никаких лишних средств тратить на утварь. Даже престол, например, был не куплен в «Софрине», а сделан своими силами. По этой причине там сейчас в алтаре другой престол, потому что оказалось, что на старый невозможно надеть софринское облачение.

Но отец умер, изменилась эпоха, теперь там уже всё по-другому – разумеется, говорю не в осуждение, но мне, как его сыну, конечно, жаль. Безусловно, остались те люди, которых он вдохновил на это служение. Оно продолжается, но в несколько иной форме.

Ему приходилось сталкиваться со смертью детей в больнице. Как он это переживал, делился ли с домашними своими мыслями?

Он очень тяжело переживал смерти, переживал по поводу неизлечимо больных детей… Первое время, приходя домой, говорил: «Это невыносимо», «Я так не могу», «Это невозможно». Он рассказывал, что особенно в первое время жаловался знакомым священникам на нестерпимость этого. И кто-то из более опытных священников ему ответил: «Ты подожди, потерпи, со временем ты абстрагируешься, перестанешь реагировать так остро». Но я думаю, что отец так и не абстрагировался: он человек особого склада, он очень сочувствовал, сопереживал всем.

Что позволяло не выгорать?

Я бы не сказал, что он не выгорал… Конечно, ему было трудно. Конечно, его служение было связано и с большими переживаниями, и с большими разочарованиями. Мне кажется, что в последние годы жизни он был откровенно измучен многими сложными обстоятельствами…

А насколько неожиданным было решение вашего отца стать священником? Как он об этом вам объявил?

Честно говоря, для меня это решение было абсолютно неожиданным. Я, конечно, прекрасно знал, что отец регулярно ходит в церковь…

В 1992 году он стал прихожанином храма Космы и Дамиана в Шубине, пришел туда фактически сразу после открытия церкви, постоянно ходил на службы, прислуживал в алтаре, иногда даже проповедовал (отец Александр Борисов ему разрешал).

Я всё это прекрасно знал. Но, как я теперь понимаю, будучи двенадцатилетним подростком, я смотрел на отца как на человека сложившегося, состоявшегося, – и я не думал, что в его жизни могут произойти такие решительные перемены. Меня, не скрою, это решение как-то испугало.

Чего вы испугались?

Я испугался, что его жизнь и наша жизнь радикально изменится, испугался, что между мной и ним возникнет какая-то дистанция. Поэтому в тот декабрьский вечер, когда отец сообщил мне, что на следующий день состоится его диаконская хиротония, я был просто шокирован!

Разве он раньше об этом ни слова не говорил, не задумывался?

О священстве отец задумывался еще в юношеские годы. Потом у него была мысль поступить в Лесотехнический институт, стать лесничим и уехать куда-нибудь в глушь. Жить в глухом лесу, работать, писать эссе… Мысль о таком своего рода бегстве была связана с его очень критическим отношением к советской власти – он хотел как можно сильнее от нее дистанцироваться, много думал о внутренней эмиграции (и часто писал об этом позднее).

Его отцу, моему деду, конечно, хотелось, чтобы сын пошел по его стопам, стал инженером – возможно, военным инженером, как все предки по мужской линии, но отец говорил, что работать на советский военно-промышленный комплекс для него абсолютно невозможно – отсюда и родилась идея такого «затвора», бегства. Позднее он отказался от этой идеи, поступил на исторический факультет Московского университета и закончил кафедру истории Древнего мира (как и мама; они там и познакомились), занимался историей Античности. В те годы он был прихожанином разных московских церквей. Мысль о священническом служении он не оставлял. Он думал, что когда-нибудь это станет возможным – и действительно, в начале 1990-х такой момент настал.

Ваша жизнь сильно изменилась?

Слава Богу, никакой дистанции между нами не возникло. Но, действительно, наша жизнь изменилась. Отец, прежде всего, стал гораздо меньше бывать дома – отсутствовал с утра до вечера: службы, преподавание, которое он не бросил, детская больница, в которой он стал бывать, уже будучи диаконом; я стал видеть его гораздо меньше.

Но наши отношения оставались очень теплыми, он всегда находил время и для меня, и мне очень памятны наши с ним летние велосипедные поездки. Очень многое изменилось внешне, а внутренне всё осталось по-прежнему.

А как коллеги-ученые восприняли эту перемену?

Конечно, все по-разному. Кто-то – с пониманием. Кто-то расстраивался из-за того, что он уже не сможет заниматься наукой столь интенсивно, как раньше. Действительно, ради своего служения отец принес довольно большую жертву: на полноценную научную деятельность времени и сил не хватало катастрофически. Когда я читаю его тексты, написанные после рукоположения, я вижу в них множество очень глубоких мыслей. Многие из них, я это прекрасно понимаю, можно было бы развить в серьезную научную статью, а то и в монографию, но на это не было ни времени, ни сил. Другое дело, что эта жертва была принесена не напрасно: все мы знаем замечательные плоды отцовского служения.

Но его интерес к науке никогда не ослабевал. Я вспоминаю замечательную историю. Мы с ним поехали как-то кататься на велосипедах в окрестностях дачи, это было году в 1997-м или 1998-м, доехали до Раменского, зашли в книжный магазин посмотреть, что там продается. Среди довольно простенькой литературы, детективов и любовных романов вдруг обнаружился двухтомник Павсания «Описание Эллады». Отец очень оживился: его кандидатская диссертация была посвящена этому древнегреческому автору. Когда отец писал диссертацию, не было изданий недавнего времени, он пользовался дореволюционными. Конечно, мы эти два тома тогда купили, они хранятся у нас.

В Международном благотворительном фонде имени А.Меня.

Рига, 1997 год

Говорят, отец Георгий еще в советские годы с уважением относился к христианству. Да и крещен был тайно, дома. Значит, ваши бабушка и дедушка были верующими людьми?

Да, наша семья была верующей. Глубоко верующей была бабушка отца Варвара Виссарионовна Ворогушина, урожденная Ламзина. Ее отец, Виссарион Михеевич Ламзин, был жандармским генералом, служил в Жандармском управлении и с детства был человеком глубоко верующим. Об этом свидетельствуют и воспоминания его детей, и сохранившиеся дневниковые записи. Буквально в последние месяцы своей жизни он даже записался в добровольную охрану Патриарха Тихона – это было летом 1918 года, верующие Москвы по очереди дежурили на Троицком подворье, боялись за Патриарха.

А вскоре после этого – во время «красного террора» – Виссарион Михеевич был расстрелян большевиками. Дома сохранился его молитвослов с пометками, сделанными в Бутырской тюрьме за несколько дней до гибели. Он молился по этому молитвослову, молился регулярно – об этом говорит даже то, что в молитвах были вычеркнуты имена императора и всех членов царской семьи. Вероятно, он сделал это после отречения.

Варвара Виссарионовна была человеком верующим, – и отцовская религиозность во многом была связана с ее духовным опытом, ее примером. В одном из своих эссе он пишет об этом – о том, что мы приходим к вере не сами, а во многом благодаря людям, которых мы любим и уважаем.

Родители отца Георгия – мои бабушка и дедушка – тоже были людьми верующими, хотя в церковь регулярно не ходили. О многом скажет тот факт, что в 1944 году они, вступая в брак, обвенчались – в те времена в Москве совершалось не так много венчаний, тем более редкостью было, чтобы венчался офицер, который вот-вот должен был отправиться на фронт…

Ваши родители ведь тоже венчались не в самое благополучное для этого время – в 1970-е годы?

Да, незадолго до моего рождения. Они венчались через несколько лет после свадьбы – теперь это может вызывать вопросы, но мне представляется, что в те годы к венчанию относились очень серьезно; я знаю людей, которые говорили, что они не готовы к венчанию, хотя уже много лет состояли в браке… Мне кажется, что многие тогда венчались не сразу, вступая в брак, а позже, долго к этому готовились.

Какая вообще была атмосфера в семье, когда отец был жив?

Я не знаю, как сказать об этом в двух словах… Отца очень любили, очень ценили. Я могу сказать, что всегда старался все свои планы согласовать с отцовскими. Скажем, если мы летом живем на даче и я знаю, что в какой-то день приедет отец, естественно, я никуда не уезжаю, и этот день мы проводим вместе.

Вы недавно писали о поездке с сыном в Лавру. А с отцом вы сами много ездили, путешествовали?

Это удавалось, к сожалению, редко, обычно в то время, когда у отца был отпуск, который он всё равно загружал разными делами. Мы очень любили ездить вместе на велосипедах в окрестностях Раменского, Бронниц, недалеко от нашей дачи. Дальних поездок, к сожалению, было мало. За границей мы с ним были вместе единожды – в 1991 году в Ирландии. Это была поездка в составе большой группы школьников и студентов, организованная Фондом культуры. Отец тогда был за границей второй раз, а я впервые. Но и на него эта поездка произвела большое впечатление – он потом не раз ее вспоминал.

Вы с ним никогда не обсуждали каких-то богословских вещей, каких-то ваших сомнений? Бывали такие разговоры? Вообще как он старался передать веру, не перегнув палку, не оттолкнув от Церкви?

Обсуждали, конечно. Разных глубоких разговоров было, действительно, очень много, и отец всегда умел хорошо поддержать душевно: если испытываешь какие-то переживания, если плохо, тяжело, трудно, он в такие минуты мог очень хорошо посочувствовать, найти нужные слова.

А что касается веры, он воспитывал очень деликатно. Уже став взрослым, я понял, что он боялся, что нарочитое религиозное воспитание может отпугнуть ребенка от веры, от религии.

Он знал очень много случаев, когда ребенка водили на службу каждое воскресенье, и, как только он подрастал и получал возможность самостоятельно принимать решения, он бросал хождение в церковь, потому что его заставляли, для него это было вынужденным. Отец этого очень боялся. Поэтому никакого нарочитого религиозного воспитания дома никогда не было. Он брал меня на службы, но делал это изредка.

Какие-то вещи делал удивительно ненавязчиво – например, подарил мне детскую Библию, привезенную из Парижа, потом детскую Библию другого издательства, уже изданную в России, в Издательском отделе Московской патриархии. Потом подарил учебник Закона Божьего протоиерея Серафима Слободского – и я стал его самостоятельно читать, довольно много из него узнал. А потом как-то, когда мы с отцом вечером пили чай на кухне, он вдруг спросил меня, что такое «антиминс». И я ответил ровно теми словами, которые прочел в учебнике Слободского. Он неподдельно удивился и спросил, что такое «илитон». Этого я уже не знал – и он спокойно объяснил. В тот момент он понял, что его подарок пошел на пользу и что я его активно использую.

Мама – тоже человек верующий. Более того, она происходит из духовных. Ее дед – священник Митрофан Петровский – служил в Саратовской губернии, затем в Воронежской губернии, в Лисках; в 1930-е годы он погиб, был репрессирован. И прадед – отец Василий Смирнов – был священником Саратовской епархии. Он умер до революции, в 1908 году.

Иеромонах Иоанн (Гуайта) назвал отца Георгия человеком молитвы. Как вы думаете, почему?

Отец всегда говорил, что молитва – это очень личное. Всегда ссылался на евангельские слова о том, что нужно молиться втайне, уйдя в свою комнату, закрыв дверь. Поэтому в его молитве никогда не было ничего нарочитого. Это была действительно закрытая сфера; но я знал, что молитва в его жизни имеет огромное значение!

Помните ли последние службы отца?

Да, конечно. Последний раз он служил литургию Преждеосвященных даров в самом конце марта 2007 года. На ней я не был, но бывал довольно регулярно на его службах в последний год его жизни – и каждый раз видел, как ему тяжело, как трудно – он очень плохо себя чувствовал, – но служение литургии придавало ему силы, нередко в середине службы он буквально оживал.

У него было хроническое заболевание крови, которое поддавалось лечению, но очень сильно осложняло его жизнь, поэтому уже в 2000-е годы мы знали, что он болеет, что он плохо себя чувствует, что он устает больше, чем раньше, но, тем не менее, он продолжал служить. Но в последние месяцы жизни он уже не мог служить – у него была неизлечимая опухоль мозга, глиобластома, часть тела была парализована.

Вы видели когда-нибудь, как отцу Георгию исповедовались дети? Да и взрослые… Что это были за исповеди?

Конечно, видел. Да и многие видели в Косме длинные очереди. Они и теперь есть – к отцу Александру Борисову, к отцу Иоанну (Гуайте), к другим священникам.

Я видел, как отец исповедует во время детской литургии. Он относился к детям всегда очень тепло, очень дружелюбно. Было видно, что детям с ним легко.

В одном из фильмов об отце есть такие кадры – их случайно сняли, – как он исповедует в храме РДКБ женщину. Женщина рыдает, видно, что, скорее всего, это мать, потерявшая своего ребенка. И отец как-то очень тепло ее утешает…

Мне вспомнился еще один эпизод. Дело в том, что мой дед Петр Георгиевич Чистяков похоронен на Калитниковском кладбище. И на протяжении многих лет в день его смерти 18 апреля мы туда приходили, и отец всегда старался этот день освободить, послужить панихиду на могиле отца. Однажды служивший священник попросил его выйти на исповедь. Народу было совсем немного, всего несколько старушек, постоянных прихожанок Калитниковского храма, отец их исповедовал.

Спустя какое-то время моя бабушка пришла туда же на службу – она там довольно часто бывала, там ее знали, – и эти старушки сразу же обступили ее и стали спрашивать: «Ольга Николаевна, когда же в следующий раз приедет ваш сын? Он такой замечательный батюшка! Он так замечательно исповедует, он так нас утешил, так нас поддержал». Бабушка пересказала это отцу, и тот очень удивился, сказал: «Я поговорил с ними очень кратко, и вроде ничего особенного там не было». Но, я думаю, даже в таком кратком разговоре чувствовалась его любовь.

В чем бы вы хотели быть похожим на отца? Чему по-хорошему завидовали?

Меня всегда поражала его невероятная работоспособность – умение одновременно служить, читать лекции, встречаться с людьми, заниматься общественной деятельностью. Меня всегда восхищало его потрясающее знание иностранных языков, прекрасная память.

Историком вы стали благодаря отцу?

Да, он на меня очень сильно повлиял в этом плане.

Летом мы с ним бывали в разных церквях в окрестностях нашей дачи, иногда ездили на службу. И вот осенью 1994 года, вернувшись в Москву, я решил постараться что-то узнать о тех приходах, где мы с отцом побывали, и стал смотреть книги, которые были дома. Заглянул в двухтомник «Памятники архитектуры Московской области», прочел. Там, кроме всего прочего, были ссылки на дополнительную литературу, в том числе на работу братьев Холмогоровых «Исторические материалы о церквях и селах XVI–XVIII веков»; это выписки из исторических документов по Московскому уезду. Оказалось, что ее можно найти только в Исторической библиотеке.

Г.П.Чистяков с сыном Петром.

Москва, 1984 год

Я посоветовался с отцом, отец одобрил мой интерес, сказал, что в свое время он тоже читал статьи Холмогоровых, посвященные бронницким церквям (потому что его детство тоже прошло на даче в Отдыхе, и все эти церкви были ему знакомы с детства). А на меня книга Холмогоровых произвела колоссальное впечатление: я понял, что история – это не только глобальные события, о которых можно прочитать в любом учебнике; я понял, что исторические места – это не только Кремль и Красная площадь и их ближайшие окрестности; я осознал, что история есть у любой церкви, у любого села, у любой деревни.

Это было удивительное открытие – осознать, что церковь, в которой мы только что побывали, существовала и в XIX веке, и в XVIII веке, и можно узнать какие-то факты ее истории. И так мало-помалу этот интерес привел меня к профессии историка.

Сейчас я пишу книгу, посвященную Иерусалимской иконе Богоматери из Бронниц, около которой я впервые оказался в 1994 году вместе с отцом – мы приехали в Малахово вместе с ним на литургию. А сам он впервые там оказался еще в детстве, когда ему было семь лет. Он рассказывал об этой поездке – она произвела на него тогда очень большое впечатление.

Поехали кататься на машине (мой прадед был генерал, и у него была машина с водителем), поехали в сторону Раменского, места эти были всем незнакомы – подробных карт в то время достать было невозможно, – ехали через бескрайние заливные луга у Москвы-реки, увидели вдали церковь, подъехали к ней, остановились. Отец увидел, что возле церкви на скамейке сидит старый священник – в подряснике, в шляпе, с книгой в руках. Подбежал к нему, спросил благословения. Это был тогдашний малаховский настоятель – отец Петр Кабалин. Встреча с этим седобородым старцем произвела на отца очень большое впечатление, потом он многократно возвращался в Малахово – это была одна из его любимых церквей.

Какие труды отца Георгия удалось издать за десять лет и что в планах?

Вскоре после смерти отца я задумался над тем, что хорошо бы переиздать его книги. Причем мне хотелось переиздать не только его семь книг, но и ранние работы по истории Античности, которые мало кому известны. Многие знают, что отец – кандидат исторических наук, что в молодости он занимался историей Античности и классической филологией, но сами его работы: и дипломная работа, которую очень хвалил Алексей Федорович Лосев, и кандидатская диссертация, и переводы античных авторов, и статьи в «Вестнике древней истории», – были известны только специалистам.

Мне хотелось издать научные труды отца. Я стал искать возможность их опубликовать – и вот, появилась возможность издать их в серии «Humanitas» – это известнейшая серия, которую выпускает ИНИОН[92], издательство «Центр гуманитарных инициатив». Так счастливо сложилось, что издательство заинтересовалось не только научными трудами отца, но и публицистикой. В настоящее время мы готовим восьмитомник его трудов. Из восьми томов опубликовано уже шесть – шестой на днях поступит в продажу.

Мы переиздали новозаветный цикл – «Над строками Нового Завета» и «Свет во тьме светит», дополнив его беседами о Деяниях апостолов и об апостольских посланиях, переиздали книгу «Тебе поем», переиздали эссе, опубликованные в «Русской мысли» – они составили один том с общим заголовком «С Евангелием в руках». В последних томах собраны беседы о европейской и русской литературе и книга «Римские заметки» – своеобразный путеводитель по Риму.

Параллельно с этим издательство «Центр книги Рудомино», находящееся в стенах Библиотеки иностранной литературы, где работал отец, тоже выпускает его книги. За эти десять лет они провели огромную работу.

В этом году мы запустили сайт памяти отца Георгия – chistiakov. ru, – где собраны не только статьи и книги, но и фотографии из семейного архива, истории о предках, воспоминания.

Все-таки, как вам кажется, почему отца Георгия так вспоминают, так выделяют? Служением в больницах занимались, утешали многие…

Мне кажется, что отца очень многие ценят за его доброту, за его открытость, за его умение сочувствовать, за его потрясающую способность не делить никого на своих и чужих. Рискну предположить, что в этом они близки с отцом Александром Менем, который тоже одинаково охотно говорил и с верующими, и с неверующими людьми, охотно общался даже с людьми, которые враждебно относятся к Церкви. Отец тоже всегда открыто общался со всеми, всегда был очень дружелюбен.

Я знаю очень многих людей, которые говорят, что в Церковь их привел отец Георгий. Они прямо говорят: «Если бы не отец Георгий Чистяков, мы бы, наверное, не стали верующими людьми!»[93]

Июнь 2017 г.

Варвара Чистякова

Самое раннее

Самые ранние воспоминания – мы всегда вместе. Дети домашние, не детсадовские. Спали в одной комнате, вместе просыпались, вставали, завтракали, гуляли, играли – так весь день. Игры и игрушки у нас общие, кроме нескольких самых любимых. Бабушка всегда дома, родители – вечером или как придется, еще няни, домработницы. Из них хорошо помню тетю Грушу, прожила у нас довольно долго, притом с моих примерно шести лет. Мама очень ценила тетю Грушу, была благодарна ей, что согласилась на работу в такой сложной ситуации: бабушка серьезно больна, а мы двое еще совсем дети. Когда бабушка выходила из дома, она гуляла с нами, иногда ездила куда-нибудь, причем на такси: метро или автобус были ей уже не по силам.

Очень жаль, что бабушка рано ушла из жизни, она успела порадоваться внукам, но мало чему успела научить. Ей хотелось бы говорить об искусстве или истории, ходить на концерты, выставки, в музеи. Мы для этого маловаты, особенно я. Егор еще успел стать для бабушки собеседником. Возможно, именно ей обязан он своей набожностью. Храм Богоявления, Елоховский, совсем недалеко от нашего старого дома, мы там вместе бывали, обычно в будние дни. В праздники там собиралось столько людей, что на улице перекрывали движение и выставляли патрули. Может, это позднее. Такую картинку помню уже по школьным годам. Чтобы попасть на Пасху даже не в церковь, а рядом с ней, ездили куда-нибудь еще. Не в конкретное место, по-разному.

Егор Чистяков. Январь 1956 года

Бабушка, которая живет с нами – мамина мама, Варвара Виссарионовна. Папины родители – в своей отдельной квартире, вместе с папиным братом. Там мы довольно часто бываем в гостях. У них живут три больших рыжих кота и собака Зида. Зида – породистая собака, боксер. На ленинградском фарфоровом заводе делали тогда, делают и сейчас большие статуэтки собаки-боксера. Мы считали, что это скульптурный портрет Зидули. Одна фарфоровая Зида стояла у дедушки на столе. Потом, через много лет, Егор купил себе такую же статуэтку, еще одна теперь у меня.

Первые потери, большие и малые, прошли незаметно. Может быть, это так только у меня, не у Егора. Я отлично помню дедушку, но про смерть его ничего не помню. Его уже нет, я знаю, – это всё. Из трех бабушкиных сестер осталась одна. Даже собаки Зиды, настоящей, не фарфоровой, тоже нет. Недолго прожил у нас кот Брыська. Его совсем не помню. Семейное предание: необычной кличкой он был обязан Егору, который подзывал бездомного котика тем самым словом, которым взрослые пытались прогнать.

Кружок в Доме ученых

Мама и многие наши знакомые часто бывают в московском Доме ученых. Там самое разное – встречи с интересными людьми, концерты, на которых исполняют редкие произведения, выставки, занятия лечебной физкультурой, помогающей при отложении солей, новогодние елки, детские кружки. В один из таких кружков, где юные скульпторы учатся лепить из пластилина и, кажется, глины или гипса, ходим мы с Егором. Мои успехи невелики, а вот Егор…

Егор Чистяков с мамой и бабушкой. Москва, январь 1956 года

То, как он лепит, – событие в глазах взрослых. Причем радостное или нет – это еще вопрос. Возможны варианты. Если это талант, будущий знаменитый скульптор, это хорошо, конечно. Но жизнь талантливых людей нелегка, особенно в наше время, или всегда была такой. Возможен другой вариант: иногда не по годам острый взгляд и умелые руки – грозный признак какой-то психической аномалии. Такой пример был среди знакомых. Вот это страшно. Третья возможность: жизнь проходит в движении, причем неравномерном, раннее развитие может достигнуть своего «потолка» и затормозиться. В общем, так и получилось. Хотя Георгий потом довольно хорошо рисовал, но занимался этим редко, а лепить бросил совсем.

Квартира и дача

Бульшую часть года наша семья живет в Москве. Недалеко от метро «Бауманская» у нас целых три, что необычно много, комнаты в коммунальной квартире. Квартира по московским меркам не слишком перенаселенная. Состав жильцов менялся с годами, но кроме нашей семьи было не больше семи человек. Помню шестерых в нашем раннем детстве и семерых, когда уезжали перед сносом дома.

Егор Чистяков в Отдыхе. Июль 1957 года

Квартира наша на первом этаже, в прошлом это апартаменты владельцев дома. Из прежнего зала получился коридор и две комнаты, еще одну комнату разделили пополам, видно по лепному бордюру на потолке. Должно быть, была веранда, от нее в нашей детской комнате осталась дверь во двор. Дверь со вставленными стеклами служит нам вторым окном. Можно, минуя коридоры и настоящую входную дверь, выйти в тупиковый уголок двора, заросший травой и даже с клумбами. Чуть подальше – песочница и качели. Всё это особенно пригодилось бы, если бы мы в двадцатых числах апреля не уезжали на дачу. Возвращаемся только в октябре, когда становится совсем холодно. У бабушки больное сердце, за городом ей гораздо лучше, детям тоже хорошо пожить на даче.

Жизнь на даче

Уезжая из города, мы не оказывались «вне общества», скорее наоборот. Дачники часто заглядывали друг к другу на огонек. Поселок довольно старый, существует с 1934 года. С этого же времени в нем живет несколько семей наших знакомых, одни еще из числа дедушкиных сослуживцев, с другими познакомились на даче. Совсем рядом, в соседнем доме постоянно живет замечательная семья, с несколькими поколениями нас связывает многолетняя дружба.

После переезда на дачу мама жила там с нами, почти каждый день ездила на работу в МГУ. Папа оставался в городе, приезжал на выходные. Нам, детям, на даче нравилось, в какой-то мере мы там были больше «дома», чем на московской квартире. Играя в саду, мы тоже были дома. Всегда говорили «сад», но это был не совсем сад. Большая часть участка заросла такими большими елями, что под ними даже трава не росла. А на самих елях внизу не было веток метра на два-три и больше, этакие шероховатые серые столбы. Ну так что ж. Мы там бегали, играли в мяч и в кегли, катались на велосипедах. Там, где росли березы, а не елки, был кусочек с зарослями – лесом, как мы говорили. Грядки тоже были. В раннем детстве помню много клубники, потом она как-то попортилась, а через некоторое время на месте бывшего огорода играли в бадминтон и жарили шашлыки. «Дача для нас, а не мы для дачи», – говорил папа.

А вот соседи развели великолепный сад, о котором трудно было даже мечтать при песчаной почве с соснами и елями вокруг.

Первый класс

В 1960 году Егор начал ходить в школу. Перед этим с ним немного позанимались бабушка и родители. Такой суматохи с подготовкой к школе, как бывает теперь, не было. Бытовало к тому же мнение, что даже лучше, если первоклассник не умеет читать.

Итак, Егор поступил в школу. До школы № 352 от нашей квартиры всего несколько минут пешком, нигде не переходя улицу. Это и определило выбор. Школа № 353, «Пушкинская», была в чем-то, может быть, лучше, но, идя к ней, требовалось переходить улицу с трамвайными путями.

Родители с Егором уехали в Москву, мы с бабушкой остались на даче. Мама и папа проводили Егора в школу, встретили, отметили начало учебного года поездкой в Парк культуры, катанием на речном трамвае и… вернулись на дачу. Еще ранняя осень, почти лето, не ехать же в город. Учеба может подождать.

Впрочем, не помню точно, в первую же осень или позднее удалось договориться, что Егор осенью и весной ходит в Кратовскую школу, а с октября по апрель – в московскую. Кратово – подмосковный поселок, в котором находится наше дачное товарищество «Отдых». Первый год или два надо было ходить в тесноватое деревянное здание на Саперной улице, а потом – в новенькую школу № 2 на улице Чурилина. Школа там и сейчас, только номер поменяли, теперь это школа № 28. Егор, похоже, считал «своей» как раз Кратовскую школу, преподававшую в ней Аллу Ефремовну вспоминал тепло и с уважением. А вот московская учительница Зинаида Сергеевна – это отдельная история.

Первый конфликт

Георгий был личностью яркой, самобытной, всегда привлекавшей внимание. Какое внимание – это по-разному, на всех ведь не угодишь. Одни его любили, восхищались, другие – терпеть не могли. Позднее для этого были разные причины: политика, деньги, карьера. За что невзлюбила семилетнего Егора Зинаида Сергеевна, никто не знает. Мама ходила в школу, говорила с учительницей, пыталась понять, в чем дело. Ничего конкретного. Умный, воспитанный, аккуратно одетый мальчик должен бы нравиться учителям. Обычно так и было. Тут – всё наоборот.

Одно предположение у мамы все-таки появилось, на нем в нашей семье и остановились. Кроме формальных отношений педагога и учащегося возникают бытовые, чисто человеческие чувства: интерес, настороженность, безразличие, симпатия, антипатия, мало ли что еще. Самое неприятное, сущее проклятие для добросовестного педагога – неистребимая антипатия к человеку, который такого отношения ничем не заслужил. Хорошо еще, что такое случается редко, может быть, всего раз в жизни. Находясь всецело на стороне Егора, мама не торопилась осуждать Зинаиду. Даже хотела ей помочь. Не очень успешно. Простой выход в такой ситуации: ученику перейти к другому учителю или учителю взять другую группу. Не получалось. Школа была небольшой, кажется, там не было параллельного класса.

Вспоминается странный случай, который неожиданно помог улучшить отношения. Однажды Егор, замечтавшись, вместо «расцвел ландыш» написал «ландых». Может быть, потому, что ландыши растут в Отдыхе. Сердитая Зинаида Сергеевна исправила на «ландыж». Другая ошибка! Нельзя сказать, что случилось что-то важное. Так, простые описки, то есть беспричинные, бессмысленные ошибки сродни опечаткам. Почему-то они встречают гораздо больше неприятия, особенно в школе. Мама обещала такую тетрадку спрятать и никому не показывать. Услуга? Или угроза? В общем, развитие интриги.

Два года они «воевали», потом Зинаида Сергеевна взяла новый первый класс. Тут я точно не скажу, из-за Егора или просто так. Начальная школа – первые четыре года, и все четыре года ведет класс чаще всего одна учительница. Но Зинаида Сергеевна была молодой, начинающей учительницей, может быть, считалась недостаточно опытной для преподавания в третьем и четвертом классах. У нас она, кстати, пробыла до окончания третьего класса.

Иногда говорили, что зря так обсуждали учительницу при нас, детях. Подрывали, мол, авторитет школы. Мама возражала, что школа на время, а дети и родители – вместе на всю жизнь.

Болезнь

Еще одна плохая страница в нашей истории – грыжа у Егора. Мы всё время были вместе, общими оказывались не только дела и игры, но и болезни. Простуда, грипп.

Егор Чистяков с сестрой Варей. Москва, ноябрь 1958 года

Ну, если инфекция, всё понятно: корь, свинка, ветрянка. Но гланды и аденоиды тоже. Даже близорукость появилась у обоих, когда мы были подростками. В детские годы исключением стала только грыжа у Егора. Обнаружили ее довольно рано и годами твердили о необходимости операции. Но как-то не складывалось. То очередь на плановую операцию не подошла, то какой-то справки или анализа не хватает, то в больнице карантин из-за инфекции, то еще что-нибудь, не помню уже. Иногда даже клали в больницу и возвращали обратно. Внезапно возникло новое мнение: в операции нет необходимости – если кататься на велосипеде, и как можно больше, всё пройдет. Рискованное решение. Противоречивые советы от разных врачей. Вдруг всё закончилось. Грыжа исчезла.

Домашнее чтение

Между тем мы уже не всё время вместе. Егор ходит в школу, а я – нет. Но уроки он делает дома и меня не забывает. Показывает буквы, цифры, в ход идут «кассы» и счетные палочки. Счетные палочки – коробочка, в которой примерно 10, 20, а иногда и 100 пластмассовых или деревянных палочек размером с половину карандаша. Хороший материал не только для подсчетов, но и как конструктор-строитель. Касса букв и слогов – еще одно пособие для первоклассников. Картонная папочка, в которой, как в альбоме для марок, вставляют в маленькие кармашки карточки с напечатанными на них буквами, цифрами, знаками. Отдаленное подобие типографской наборной кассы.

И вот я умею читать и писать, научил Егор. Читаю настоящие книги, вроде «Волшебника Изумрудного города», газеты и журналы. Издания, разумеется, детские: «Веселые картинки», «Мурзилка», «Пионерская правда». Еще у нас есть переплетенная в виде книжки стопочка дореволюционных журналов для детей «Задушевное слово».

Читать мы любим все, писать что-то просто так, во время игры, любит Егор. «Графоман», – говорит бабушка. Новое слово нам очень нравится. «Я графоман мира!» – пишет Егор в своей тетрадке.

Читать мы уже умеем сами, но папа продолжает читать нам вслух, даже когда мы стали большими, только книги становятся всё более содержательными. Ему самому нравилось это совместное чтение, родители считали его очень полезным. Дети ведь устают сами читать, отвлекаются или многого не понимают.

Встреча на прогулке

Когда у родителей есть свободное время, мы ходим на прогулки, посещаем разные интересные места в Москве и Подмосковье. Папа с Егором как-то ездили на целый день в Коломну. Но вообще папа предпочитает прогулки и поездки не слишком длинные, на полдня, не больше. Во время одной такой произошел забавный случай, его потом долго вспоминали. Мы шли по улицам поселка к Ильинскому пруду и встретили небольшую группу людей. Среди них выделялся необычайно внушительного вида мужчина в какой-то мешковатой одежде.

– Кто это? – спросил Егор у папы.

– Подождите немного здесь. Я подойду поближе и постараюсь понять. Должно быть, это раввин или мулла.

Мы ждали на какой-то маленькой полянке, а папа шел некоторое время за незнакомцами, поглядывая на них и прислушиваясь к их разговору. Вскоре он вернулся.

– Это раввин.

– И я хочу быть раввином! – заявил Егор.

Егор Чистяков с сестрой Варей и родителями.

Москва, январь 1958 года

Первая детская мечта. Не космонавтом и не пожарным. Папа начал очень серьезно его отговаривать. Плохие перспективы. Где служить? В Москве всего две, кажется, синагоги. Или даже одна? Во многих других городах их нет совсем. О том, что мы христиане, что сыну русских родителей вообще вряд ли можно стать раввином, речь не заходила. Может быть, мечта отчасти сбылась? Скажи нам кто тогда, что Георгий станет православным священником, тоже бы всерьез не восприняли.

Поездка на теплоходе

1962 год отмечен первым большим путешествием. Летом мы совершаем поездку на теплоходе Москва – Горький – Москва. «Московская кругосветка». Если кто забыл или не знал, Горький – это Нижний Новгород. В Горький и обратно – не больше «кругосветное» путешествие, чем наше обычное гуляние по улицам. Это даже я понимаю, хотя мне нет еще семи лет. Всё равно, «кругосветка» – это замечательно. На пути у нас Дмитров, Углич, Ярославль, Кострома, Муром, Касимов, Рязань, Коломна. Не скажу, чтобы мы посетили все эти города, некоторые просто проехали ночью. Но все-таки туристический теплоход рассчитан на то, чтобы пассажиры ездили по экскурсиям.

Бабушка чувствует себя всё хуже, и мама остается с ней дома, не едет с нами. Готовит диетическую еду совсем без соли, даже хлеб такой печет. Еще в нашем доме «поселились» кислородные подушки.

В круиз отправляются баба Катя, папа, Егор и я. Готовимся основательно: собираем одежду, обувь, настольные игры, книжки, печенье и конфеты. Последнее кажется не лишним, хотя на теплоходе три раза в день едят в ресторане. У нас есть большой полевой бинокль. Всё, что только можно, с важным видом разглядываем. А вот фотоаппарата нет, никаких снимков не осталось. Это потом, с 1970 года я ездила с фотоаппаратом, и то как-то не каждый раз.

У нашей семьи есть свой собственный план в программе поездки. Когда теплоход будет возвращаться в Москву, он пойдет по Москве-реке и будет недалеко от Жуковского. Мама приедет туда на велосипеде и с берега помашет нам, а мы ей – с теплохода. Всё получилось, в моих глазах это был один из самых интересных эпизодов поездки, наряду с экскурсией по стенам нижегородского кремля.

Игра

Егор уже не хочет быть раввином, он хочет стать капитаном. Играя, мы теперь часто воображаем разные поездки. Игры становятся всё замысловатее. Куклы, мишки, разные игрушки, фарфоровые статуэтки, нарисованные и только задуманные персонажи «живут» в своих городах и странах в царстве мечты. Людям XXI века для создания виртуальной реальности нужен компьютер. Мы обходились без него. Не только мы двое. Наши родственники – Гриша, Висарик, Катя играют тоже. Гриша и Егор нарисовали географическую карту «виртуального» мира. Несколько схематичную карту, но нам больше и не надо.

Игра – наше собственное изобретение, но мы не первопроходцы в этой области. Лев Кассиль описал нечто очень похожее в романе «Кондуит и Швамбрания». Мы часто слышали от взрослых, что «это как Швамбрания». Егор и Висарик возражали: «Совсем не так». Не скажу, как другие, а я в первый раз прочла «Швамбранию», уже став взрослой. Ради интереса, чтобы составить наконец свое мнение. Мнение нейтральное: действительно, в общих чертах вышло похоже на книгу Кассиля, но ее для «инсценировки по мотивам» никто не использовал.

Будущие писательницы сестры Бронте и их брат в детстве исписывали целые тетради рассказами о невероятных приключениях в далеких и выдуманных странах. Некоторые из них недавно издали, тогда я об этом и узнала. Для детского возраста достижения удивительные. Повесть «Заклятие» мне вообще показалась не хуже, чем фэнтези какого-нибудь взрослого автора.

Егор Чистяков с сестрой Варей, мамой и бабушкой.

Москва, январь 1958 года

А вот из нас никто не стал писателем. Отец Георгий, конечно, писал книги, но не художественные. К художественной литературе и другим выдумкам он со временем охладел. Но в детстве, мне кажется, именно его фантазия оживляла наш игровой мир. Еще он слепил из пластилина и кусочков фольги макет города Егорограда, который сохранился и сейчас, хотя несколько пострадал от времени. У Гриши, помнится, был макет замка – башни, ворота, подъемный мост. Младшие никакого таланта к пластическим формам не проявляли.

Кратовская школа

Весной 1963 года переезжаем на дачу немного позднее обычного – 30 апреля. Надо думать, этот переезд дался родителям нелегко, но родные и друзья помогли. Кроме обычного грузового такси было несколько легковых машин. Дело в том, что бабушка чувствует себя уже совсем плохо, хотя встает, немного ходит. На даче ей всегда становилось лучше. Это первая причина, по которой решили ехать.

А вторая – как объяснить больному, почему со дня на день откладываешь отъезд? Ждешь? Чего? Его смерти?

Еще одна проблема – я оставалась бы полдня дома, когда Егор в школе. Понимаете, в загородном доме это сложнее, чем в квартире. И мама совершает нечто почти невозможное. Дети воспринимают мир некритически, так что по мне в порядке вещей, что весь май я буду ходить в Кратовскую школу вместе с Егором. То есть, конечно, он в третий класс, а я в первый. Форма, портфель, книжки, тетрадки – всё у меня есть. Читать и писать я умею давно. Какие-то пробелы в знаниях иногда выскакивают, но редко. Собственно, учителя пошли маме навстречу, учитывая нашу сложную ситуацию. Сначала даже планировалось, что я просто так посижу в классе этот май, а с сентября пойду, как полагается, в первый класс. Но мама и тут добилась, не без труда, что меня перевели, и в сентябре я пошла во второй класс. В октябре мы переехали в город, и в московской школе я без проблем стала ходить во второй класс.

Бабушке переезд и дачный воздух не помогли; она умерла через две недели. Огромная потеря для всех нас. Мы долго горевали. Всё понимали, как взрослые. Но на похороны нас не брали, прощаться не водили. Мама считала, что так правильно.

Чашниково

В начале лета мама уехала на Чашниковскую биостанцию проводить летнюю практику у студентов. Мы с Егором едем с ней. Селимся в комнате рядом с лабораторией, самой большой, но три кровати помещаются с трудом. Едим в общей столовой, иногда пьем чай в той же комнате. «Удобства» во дворе, студенты вовсе живут в палаточном городке. Достоинством биостанции считаются просторные лаборатории для занятий. Каждый год приезжает почти весь первый курс биологического факультета, и всем хватает места.

Когда мама проводит экскурсии, мы идем вместе с ней, собираем свои гербарии, как и студенты, вывешиваем для просушки, листаем определители растений. У меня, правда, какой-то детский вариант, на который Егор смотрит с пренебрежением.

Когда же мама ведет занятия в лаборатории, мы играем в комнате или где-нибудь поблизости. Недалеко от лабораторий грунтовая дорога пересекает какую-то неглубокую канавку, от этого на колеях дороги получились две большие колдобины, постоянно заполненные водой. Машин практически нет, и мы там играем, строим какие-то пристани, пускаем бумажные или сделанные из сосновой коры кораблики. Впрочем, озерами или морями эти водоемы не числятся. Мы называем яму побольше – профессорская лужа, а ту, что поменьше – доцентская лужа. «Профессорская лужа» очень веселит маминых сослуживцев, кажется им остроумной выдумкой.

Кроме нас двоих были и дети других преподавателей, мы иногда играли вместе.

Велосипеды

Практика закончилась, мы вернулись в Отдых. Немаловажная часть дачной жизни – велосипеды. У каждого из нас, кроме бабушки, был свой велосипед. У детей они менялись сообразно возрасту. Сначала маленький трехколесный, с педалями на оси переднего колеса.

Немного больше его другой, с настоящей велосипедной цепью. Еще один, «Янни», такой же маленький, но уже двухколесный, с толстыми надувными шинами. Затем «Школьник», похожий на дорожный велосипед для взрослых, но гораздо его меньше. Наконец, велосипед типа «Салют», слегка уменьшенный дорожный с двумя модификациями: «Ласточка» и «Орлёнок». «Ласточка» у нас сохранилась до сих пор, «Орлёнок» брали на время у наших родственников. К тому времени, как младший из кузенов достаточно подрос, чтобы на нем кататься, Егору купили взрослый велосипед. Четыре детских велосипеда, о которых я здесь написала, раздали друзьям и родственникам, у кого были дети помладше.

Пете, помню, покупали потом новые маленькие велосипеды.

Это стоило сделать еще потому, что поговорка, якобы нет смысла изобретать велосипед, оказалась ошибочной. Например, я была уже взрослой, когда появились детские велосипеды с дополнительными колесиками по бокам, превращающими двухколесный велосипед в четырехколесный, вполне устойчивый. При быстрой езде эти колесики временами оказываются на весу, так и вырабатывается навык езды на двух основных колесах. Еще появился новый вид спортивных велосипедов, горный велосипед, разные новые детали, много всего.

У нас дополнительных колесиков не было, надо было учиться сразу. Егор «пересел» на двухколесный велосипед довольно быстро.

У меня что-то долго не получалось, потом удалось поймать ритм, и дело пошло. Случилось это на пешеходной дорожке около нашей дачи. Папа, мама, Егор мне много раз что-то такое объясняли, показывали, всё без толку. Папа поддерживал велосипед, когда я начинала на нем ехать. Тоже не помогало. Кажется, если я замечала, что он больше не держит велосипеда, начинала как-то бестолково покачиваться, вертеть руль, в результате падала или спускала ноги на землю. От неуверенности? От желания всё обдумывать? От того, что оглядывалась на «зрителей»? Теперь уже не поймешь. Я была одна на дорожке, когда «научилась». Или все-таки Егор был рядом, но «не капал мне на мозги»? Воспоминания немного спутаны. Мне было уже полных семь лет. Пробовала ездить то на «Школьнике», то на «Янни». «Янни» был даже немного мал для меня, зато можно было спускать ноги на землю, не боясь упасть. «Школьник» был мне в самый раз, но это был велосипед с «закрытой рамой», типа мужского дорожного, я и теперь на таких велосипедах ездить не люблю. Кажется, у меня стало внезапно чуть-чуть получаться, надо было закрепить успех самостоятельно, когда никто не ждет и не торопит. Вдруг вспоминается, что я каталась на дорожке около дачи одна, потом подошла к Егору в саду, сказала, что теперь умею. Родителей не было дома, только тетя Груша, она не в счет. Так что честь научить меня кататься на велосипеде досталась Егору.

Егор Чистяков с сестрой Варей и бабушкой.

Отдых, май 1961 года

Он и взрослым весьма гордился тем, что превзошел, как педагог, нелюбимых им физкультурников, одержал победу, в том числе «на их поле». Они-то, эти физкультурники, кажется, меня ничему никогда научить не сумели. Им со мной не везло. Все-таки не совсем верно. Плавать меня, как-никак, научили на занятиях в бассейне.

Первая поездка на море

Летом 1963 года, когда у родителей был отпуск, мы все вместе поехали на море. Одна из студенток биофака рассказала, что можно снять комнату в доме ее родителей. Жили они в селе Стрелковом. К полуострову Крым примыкает маленький полуостров Арабатская Стрелка, он разделяет Азовское море и соленое озеро Сиваш, иногда называемое Гнилым морем. На этой Арабатской Стрелке, примерно посередине, находится село Стрелковое. Если едешь из Москвы, надо сойти с дальнего поезда в Новоалексеевке, дальше – на местном «рабочем» поезде или на попутных машинах.

Дом был небольшой: две-три жилых комнаты, кухня и прихожая. Нам сдали одну из комнат, еще мама готовила на хозяйской кухне, кроме того, в нашем распоряжении был стол во дворе около дома под большим деревом шелковицей, там мы ели и пили чай. Всё время было очень тепло, дождей не было совсем, после Чашникова контраст особенно изумительный. На море, до которого идти всего несколько минут, ходили три раза в день. А через день – на Сиваш. Это подальше, может, два-три километра. Там я впервые увидела настоящие миражи. Впечатление было такое, что на горизонте показался какой-то водоем, а на берегу – деревья или кусты, иногда – что-то похожее на невысокую постройку. Не очень отчетливо, как будто в дымке. Видели все, надо думать, одно и то же. Фотоаппарата у нас не было, так что не знаю, что получилось бы на фотографии. Ездили раз или два в ближайший городок Геническ, не ради развлечения, а по делу. Папе, офицеру в отпуске, надо было там зарегистрироваться.

Мы прожили в Стрелковом две или три недели, а потом поехали в Феодосию, провели несколько дней там. В один из этих дней ездили на маленьком кораблике в Коктебель, погуляли по нему, даже на Кара-Даг ходили. Тогда там уже был заповедник, но не было строго с посещениями. В Феодосии Егор научился плавать, у меня пока не получалось. В Стрелковом мы мало практиковались. Всё время там были волны, очень красивые, с «барашками» наверху. В общем, их вид меня восхищал, но заходить в воду без взрослых я не решалась. Егор был выше ростом и бойчее, но до плавания всё равно дело не доходило. Я поначалу решила, что на море так всегда. Теперь удивляюсь: ветра сильного не было, прошло много времени, а море не успокоилось. Во второй наш приезд волн не было совсем. Черное море в Феодосии тоже было совсем спокойно, мы купались в свое удовольствие. Многолюдство на черноморских пляжах нас не смутило – все-таки мы москвичи, хотя пустынный пляж на Азовском море все вспоминали много лет как некое чудо.

Вторая поездка на море

На следующее лето, в 1964 году, была новая поездка на Азовское море, теперь в другом составе. Из Москвы мы выехали вместе на одном поезде, но потом папа поехал в санаторий, куда получил путевку, а мы (мама, Егор и я) сошли с поезда в Новоалексеевке и привычным путем отправились в Стрелковое. Вскоре приехали наши родственники на своей машине. Комната была всего одна, но разместились так: Висарик с нами в комнате, тетя Марина и дядя Игорь в машине, Гриша и Егор рядом в палатке. Места вполне хватило на незастроенной и незасаженной части участка. Стрелковое – село, колхоз или совхоз, не помню. У наших хозяев был дом с приусадебным участком: побеленная снаружи хата, перед ней фруктовые деревья, рядом огород, за домом виноградник, дальше, со стороны степи – лесополоса из акаций и каких-то еще южных деревьев. На участке был свой колодец, но солоноватая вода из него годилась для полива, а за питьевой ходили по улице, к счастью, не очень далеко, к специальному артезианскому колодцу. Держали хозяева и корову, которая днем паслась со всем стадом где-то в степи, и собаку Марсика. Марсик, довольно мелкая дворняжка, как сторож вряд ли годился, хотя, может быть, при случае мог поднять тревогу.

Но необходимости в этом не было: Стрелковое – большое село и весьма спокойное место. Дни, проведенные там, были просто великолепны.

Пионерия

С 1963 года мы оба, Егор и я, ходим в школу, теперь всегда в 352-ю в Москве, ранние переезды на дачу без бабушки прекратились. Живем на даче в летние каникулы, в мае и сентябре приезжаем на выходные.

Зная взгляды Георгия, трудно представить, что в школе он был активным пионером и комсомольцем. Мало того, именно со вступлением в пионеры связан второй в его жизни «конфликт с начальством».

В пионеры принимали школьников в третьем или четвертом классе. Обставлен этот прием был с некоторой торжественностью, даже если проходил просто в школе, а не в Доме пионеров или где-нибудь на крейсере «Аврора». В разных местах могло быть по-разному, но в нашей школе в пионеры принимали не сразу весь класс, а группами: сперва лучших учеников и хороших товарищей, через несколько месяцев – тех, кто ничем не отличился, под конец – каких-то аутсайдеров. И вот, в одном классе с Егором был мальчик, оставшийся таким изгоем, когда все давно стали пионерами. Отношение к нему учителей Егор находил жестоким, несправедливым, и вообще всё как-то не по-товарищески. Наконец, обещали принять. В последний момент – снова отказ. Бедный аутсайдер пришел на школьный праздник не в белой, а в обыкновенной рубашке. Егор побежал домой, чтобы принести ему белую рубашку. Не успел, прием в пионеры закончился. Если бы знать заранее, всё можно было бы устроить.

У нас сохранилась фотография класса во дворе около школы.

Мрачный, как туча, Егор выглядит гораздо более огорченным, чем его неудачливый одноклассник.

Кружок в музее

С 1964 года Егор начал посещать кружок в Музее изобразительных искусств (ГМИИ им. Пушкина). Кружок носит красивое название «Клуб любителей искусства», каждому выдают картонную книжечку – удостоверение, по которому пускают в музей не только в дни занятий, но и в любой день, если захочешь. Занятия бывают регулярно, раз или два в месяц, своего рода народный университет для школьников. По сходству со школьной программой для пятиклассников – «Искусство Древнего мира», для шестиклассников – «Искусство Средних веков и эпохи Возрождения». Помню всё это, так как и сама туда ходила. Мне, конечно, нравилось, я и сейчас люблю бывать в музеях, читать книги по истории и искусству, если не слишком заумные. Но еще больше люблю исторические романы.

Другое дело Егор – занимаясь в музее, он выбрал свою профессию.

Первое время было похоже на игру: теперь не раввин и не моряк, а египтолог. В одиннадцать лет он сделал свой первый научный доклад. Сначала это было маленькое выступление на занятии в кружке. Впрочем, он отнесся серьезно, репетировал дома. Мама сказала, что материала мало, надо еще готовиться. Они вместе листали книги, делали выписки, снова репетировали. Выступление на кружке оказалось лучшим из возможных для школьника. Повторное выступление состоялось в лектории музея. Прямо как у взрослого. У нас сохранилась фотография с этого выступления – Георгий с указкой в руках около трибуны и экрана, на котором показывали диапозитивы.

Егор после шестого класса занятий в музее не забросил, но это был особый формат, для избранных учеников.

Уроки музыки

Один из проектов в нашем детстве оказался совершенно проваленным – попытка дать нам музыкальное образование. Все интеллигентные и вообще все заботливые родители пытаются учить детей музыке. Далеко не у всех получается. Иногда нет условий. Условия у нас были: бабушка в молодости хорошо пела, у нее был рояль (настоящий рояль, не пианино – вообразите!), давать нам уроки приходила бабушкина подруга, концертмейстер из консерватории. Звали эту импозантную даму Татьяна Николаевна Романова. Мы с Егором иногда говорили между собой, что это и есть уцелевшая от расправы дочь императора Николая Второго. Это была часть нашей игры: что такое не может быть правдой, мы прекрасно понимали. Но на нашу фантазию повлияли совпадение имен и иногда возникавшие разговоры о том, что одна из великих княжон уцелела, живет где-то на Западе. Говорят, то была самозванка. Может, тоже чья-то игра, газетная утка?

Мы учились играть на рояле. На даче занятия продолжались, там была небольшая, примерно размером с пианино, фисгармония. Но всё без толку. Конечно, мы мало старались, но ребенок способный, только несобранный, обычно некоторых успехов достигает. У Георгия было несколько сложнее, а мои музыкальные таланты попросту не только ниже средних, а вообще ниже того, что только можно вообразить. Я старательно запомнила, как какая нота записывается, какой клавише это соответствует. Смотрела в ноты, тыкала в клавиши, старалась заучить наизусть. Получалось плохо и медленно. У Егора чуть-чуть лучше, но и только. Мы теряли терпение, хотели всё бросить. Взрослые настаивали, что надо продолжать занятия, что музыкальный слух можно развить.

Можно ли развить то, что в принципе отсутствует? Не совсем так. Если бы так, музыка была бы мне глубоко безразлична. Встречаются и такие люди, живут ничем не хуже других. А я хожу на концерты, слушаю пластинки и музыкальные передачи.

Можно ли что-то развить, если ни ученик, ни педагог не имеют представления о том, что и как надо развивать? Татьяна Николаевна работала в консерватории, там такие профаны, как я, не водятся. Повторюсь, я смотрела в ноты, тыкала в клавиши, а звук оставался стопроцентно вне сферы внимания. Возможно, в этом была ошибка. Я уже потом, спустя много лет стала так думать, когда пыталась понять, почему же все-таки ничему не научилась за несколько лет. Кстати, о музыкальной школе вопрос даже не поднимался. Туда не берут без музыкального слуха и чувства ритма. Его у меня, может, тоже нет?

Георгий не только ходил на концерты, он хорошо знал теорию и историю музыки, мог рассказать такое, что заинтересует даже профессиональных музыкантов. Вместе с тем многие замечали, что у него, как говорится, совсем не было слуха.

Ремонт

В середине шестидесятых годов и в середине зимы в нашу размеренную жизнь вторглось непредвиденное событие – капитальный ремонт в нашем доме. Судя по ветхости дома, ожидали скорее сноса. Мало того, после ремонта он и простоял меньше десяти лет. Но так уж получилось.

Творится нечто невообразимое. Отключают то электричество, то водопровод, то газ. Разбирают то пол, то потолок, то стены. Вещи приходится переносить из комнаты в комнату и самим переселяться. Хорошо хоть, открылась возможность для маневра. Среди наших соседей были сестры Антонина Владимировна и Мария Владимировна Виноградовы. Их брат, академик Виноградов, тоже жил в Москве, бывал у них в гостях. И вот перед самым ремонтом академик Виноградов купил для своих сестер кооперативную квартиру. Они попрощались с прежними соседями и уехали. В «виноградовской» комнате мы и прожили большую часть ремонта. Вернее, там жили мама и Егор, часть времени я.

Многие предполагали, что на время ремонта, особенно капитального, жильцам надо куда-нибудь переселяться. Но куда? Никто ничего не предлагал. Летом можно было бы уехать на дачу, но дом у нас там именно дачный, совершенно не приспособленный к тому, чтобы жить в нем зимой. Есть еще возможности: родные, друзья. Конечно, все живут сами не слишком просторно, но, если очень надо, можно потесниться. А надо было. Папа как раз работал над докторской диссертацией, одним из главных дел в жизни. Он переехал к бабе Кате, там и работал. А мне вдруг потребовалась операция – гланды и аденоиды, после нее – реабилитационный период. Меня приютили дедушкины сестры тетя Оля и тетя Таля и муж тети Оли – Алексей Васильевич. Поселились втроем в одной комнате, у тети Тали была своя маленькая комната. Было не очень комфортно, но они ни разу не пожаловались. Хотя жилось им нелегко, у Алексея Васильевича была тяжелая форма диабета, каждый день он сам себе делал уколы.

А баба Катя, за двадцать лет до того недовольная тем, что сын женится и уезжает из дома в другую семью, вдруг оценила, как ей на самом деле повезло. Два совсем взрослых сына, каждый со своим характером и привычками, – это оказалось для одной квартиры как-то многовато. Бабушка даже спрашивала у мамы: «Оля, когда же он уедет обратно?»

Мама не стала никуда уезжать, она осталась и присматривала не за вещами, а за тем, как идет ремонт. Это была государственная программа, и все материалы – тоже. Но надо было решить то одно, то другое, что-то купить самим, кому-то приплатить. И, чего не делали в более поздние времена, когда сами нанимали рабочих для ремонта, – мама готовила им домашние обеды. Немудрящие, конечно, но готовила. Притом не всегда работала плита. Но много и не требовалось. Помню, как-то один мужчина удивлялся, как это макароны сварены так, что одна от другой отделяется. В этой заботе был и свой расчет. Если бы предоставить парней самим себе, купили бы какой попало еды, «закуски» и водки или пива, а после обеда неизвестно, стали ли бы вообще работать. Ремонт затянулся бы до бесконечности.

Однако никто не жаловался, что их «заставляют много работать». Наоборот, когда одна из стен, оказавшаяся изнутри прогнившей, буквально рухнула, строители в тот же день сложили из бревен новую стену, чтобы мы не остались на целые сутки с огромной дырой прямо во двор. «Виноградовская» комната была далеко от дыры, но все-таки стояла зима, январь или февраль. В тот день ремонтникам пришлось задержаться на работе до позднего вечера. За такое отношение мама всем приплатила, когда ремонт наконец закончился.

Я тут пишу, что всё это делала мама; да, именно она, не папа и не кто-нибудь еще. Так повелось, что почти с детства и до самых преклонных лет все эти заботы были именно на ней.

Кутов и кошки

В нашем московском доме подвал и чердак совсем не были оборудованы как кладовка или технический этаж. Кровля была двускатная, снег сам съезжал с крыши, иногда целой лавиной. Так что между потолком и кровлей было какое-то пустое пространство, но о нем речь никогда не заходила. А вот в другом пустом пространстве, под полом, жили ничейные кошки. Они были совсем одичавшие. Не сказать, что бездомные, – они жили в подвале дома, но жили сами по себе, выводили там котят, так что это были не брошенные хозяевами, а ничейные в нескольких поколениях кошки. Относились к ним жильцы по-разному. Сестры Виноградовы их опекали, выносили им во двор какую-нибудь еду. Другие только отмечали, что кошки гораздо лучше, чем крысы, от которых не было покоя в сороковые годы.

Еще одни соседи, по странному совпадению носившие фамилию Котовы, соглашаясь, что крысы хуже, кошек тоже терпеть не могли. Во время большого ремонта и еще как-то раз, при поломке водопровода, когда пол в ванной оказывался разобран, кошки поднимались в квартиру и ходили по коридорам. Коты затевали там драки. Увидев людей, убегали, иногда не сразу. Нашего соседа Котова кошачья возня в коридоре буквально выводила из себя. Однажды он принес из своей комнаты охотничье ружье, потом медленно, потихоньку, чтобы не спугнуть, подошел к котам поближе и выстрелил. Не знаю, что там у него было: пуля, дробь или просто холостой патрон. Коты убежали. «Мазила», – сказала мама. Юрий Константинович обиделся, но не очень: котов-то он прогнал.

Еще иногда котята вылезали в нашу с Егором комнату, «детскую». После ремонта как-то так получилось, что батарея отопления, до того установленная как полагается, спустилась чуть ниже основного пола, но выше «чернового». В этом пространстве образовался узенький лаз, достаточный для котенка, но слишком маленький для взрослой кошки. Часто весной или в начале лета котята пробирались в комнату и играли на солнышке, пока нас не было дома. Как только дверь открывалась, они мигом бежали обратно в подпол. Какого-нибудь отставшего котенка можно было схватить, но они очень пугались. Поиграть с ними или приручить не получалось.

С Котовым связано еще одно занятное воспоминание. Он любил полежать в ванне, отдохнуть, расслабиться. Мог там уснуть. Ванная у нас занимала целую комнату с окном во двор, конечно, маленькую, но в новых квартирах я и таких не видела. Ванна в ней стояла большая, длинная. Словом, Котов уснул и стал постепенно сползать так, что чуть не утонул. Как заметила неладное его сестра, я не знаю. Но она вбежала к нам с криком: «Юра тонет!»

Мама и папа в это время сидели за столом с гостями, ужинали. Все повскакали, выбежали в коридор. Ванная заперта на крючок, изнутри какие-то неясные звуки. Папа рванул дверь так, что крючок отскочил. Котов спал, потихоньку сползая всё ниже, лицо его было наполовину в воде. Проснулся не сразу, не мог сообразить, в чем дело. Ну, все оставили Котовых вдвоем, пошли дальше ужинать.

Чем еще памятен этот сосед – он был весьма похож на знаменитого артиста Олега Ефремова. Особенно в фильме «Три тополя на Плющихе» Олег Ефремов – прямо вылитый Котов.

Путешествия

Летом мы живем на даче, но не всё время летних каникул, стараемся предпринять какую-нибудь поездку. Мама работала в археологической экспедиции в Новгороде, там нужен ботаник, так как при раскопках находят деревянные предметы. Егор и я ездили туда вместе с ней в 1965 году, а я – еще в 1971-м. Ездили в Ленинград, где живут наши родственники, не очень близкие, но мы давно дружим семьями. Бывали в Риге, там останавливались у папиного друга и сослуживца. Совершили даже еще одну поездку Москва – Горький – Москва, на этот раз вместе с мамой. Маршрут был тот же, только в другом порядке: Москва-река, Ока, Волга, канал. Поездка прошла отлично, в одном только нам не повезло: в тот день, когда были в нижегородском кремле, на стены не пускали, выходной день. Как и в прошлый раз, у нас была своя каюта. На верхних койках разместились папа и я. Егор сказал, что в прошлый раз он спал на верхней койке, теперь мы должны поменяться. Меня это вполне устроило: там было удобнее, чем на верхней койке в поезде, как-то просторнее, и идет теплоход не так быстро.

Каникулы

Живя в Москве, мы, когда был снег, катались на лыжах, еще ходили на концерты или в театр, не только в каникулы, но и просто по вечерам. На зимние, весенние, даже осенние, самые короткие каникулы старались что-нибудь придумать. Как-то ездили в Отдых, не на нашу дачу, совершенно не приспособленную, а снимали комнату у одних «зимников». Несколько раз гостили у маминых друзей Нины Викариевны и Дмитрия Ивановича. Они москвичи, но жили постоянно в поселке по Белорусской дороге, недалеко от Голицына. По забавному совпадению с нашим Отдыхом, их поселок назывался Летний Отдых. Для нас он оказывался зимним или весенним отдыхом.

Иногда мы приезжали в Немчиновку. В подмосковном поселке Немчиновка у родителей нашей бабы Кати было целых два или три дома, деревянных, не очень больших, но с большими участками.

После революции один из домов остался у родственников как собственный, а в половинке другого жила семья бабушкиного брата дяди Саши; кажется, [члены семьи] были там прописаны, как в обычном поселковом доме. Кому и в каких долях принадлежал первый дом – история длинная и запутанная, по сей день продолжается. Дом уже почти развалился, но при нем участок в сорок соток и даже маленький пруд. Одна из комнат с отдельным входом, печью и застекленной верандой считалась бабы Кати. Там жила она летом с сыновьями, пока те были маленькими, приезжала и позднее. Вот в эту комнату мы приезжали иногда на каникулы, кроме летних, как я уже писала. Зимой из всех родственников оставалась только семья тети Люси, дочери дяди Саши, жили они в соседнем доме. Как-то мы у них встречали Новый год, папа тоже приезжал. Чаще Новый год встречали дома, иногда приглашая гостей. Телевизора у нас не было, но хватало радиоприемника. Помню даже время, когда радиоприемник был только у кого-то из соседей, кажется, у Лидии Константиновны. Его включали погромче и открывали все двери, чтобы всем был слышен бой курантов.

Один раз на каникулы никуда не уезжали, но наши друзья накупили для нескольких семей с детьми много билетов на детские спектакли. Ходили все вместе, было очень интересно, а потом, представьте себе, наступил момент, когда и в театр не хотелось идти.

Развлечения приедаются? Спектакли были не очень хорошие? Или, как опасалась мама, в городе нам не хватало свежего воздуха?

С пятнадцати-шестнадцати лет Егор предпочитал ездить один. Он побывал снова в Ленинграде и в Прибалтике, ездил в Саров.

Интересы его разнообразны, но это не стандартные экскурсии или поездки на курорт. Купаться, загорать – это не для него. К тому же Егор всегда плохо переносил жару, на солнце его кожа сильно обгорала. Это заметили еще по поездкам на Азовское море.

Выбор специальности

Школьные годы закончились, надо было выбирать профессию, выбрать для начала, где продолжить образование. Папе хотелось бы, чтобы Георгий стал военным или выбрал бы какую-нибудь специальность, связанную с техникой. Это многие считали «настоящим мужским делом». Мама не была так категорична. Несколько ее сверстников согласились на «хорошую» профессию, но такую, что душа к ней не лежала, не так уж это вышло хорошо. Сама мама, выбирая между филологией и биологией, предпочла биологию. Кто считал, что тоже зря, кто – что это отличная профессия и мама в ней преуспела. У папы таких сомнений не было, его всю жизнь интересовала история, но как возможную профессию он ее не рассматривал.

Георгий смотрел на это иначе. Он не был из тех гуманитариев, для которых даже школьная арифметика – что темный лес. Никаких трудностей с математикой и физикой он не испытывал. Мало того, в старших классах поступил в «математический класс» и успешно его закончил. Но поступать решил на исторический факультет МГУ, другие варианты отпали, когда Егор стал взрослым.

Поступление в университет

В университет Егор поступил в том же 1970 году, когда закончил школу. Далось это нелегко, как бывало тогда у многих: в июне – выпускные экзамены в школе, их восемь, в августе – четыре вступительных экзамена в университете. По их результатам набралось 18 баллов. Новые переживания – примут, не примут? У кого было 20 или 19 баллов, приняли сразу. А у кого 18 – после собеседования, и не всех, это «полупроходной балл», то есть, мест на всех не хватало.

Началась новая жизнь без возможности отдохнуть в привычные летние каникулы. Для многих молодых и здоровых людей это, может быть, и ничего, но у Егора к следующей весне начались проблемы со зрением, сказалось переутомление. Во время летней сессии он почти не мог сам читать, мы читали ему учебники вслух. Тут я и поняла, что заумные книги по истории – совсем не мое дело. Сессию Егор сдал, даже неплохо, летом удалось отдохнуть, подлечиться, дальше всё пошло хорошо.

О сделанном выборе между историей и техникой Георгий никогда не жалел. Наоборот, иногда говорил, что ему больше подошел бы совсем несерьезный, по мнению технократов, филологический факультет. То есть не история Древнего мира, а классическая филология.

На этом я хочу прервать свои воспоминания. Детство закончилось. Весьма много людей знали моего брата взрослым; они, наверное, смогут рассказать о нем подробнее и интереснее. Все-таки, когда мы выросли, у каждого из нас была своя жизнь, хотя и проходила она в одном городе, а несколько лет даже в одной квартире.

Мне очень повезло, что у меня был такой брат; не повезло, что я рано его потеряла.

Лето 2019 г.

Николай Шабуров

Вчера хоронили Егора. Для меня он всегда оставался Егором. В последние годы часто называл Егорушкой. Отцом Георгием – только в присутствии посторонних или в казенной обстановке. В этом Журнале[94] я упоминал его, присвоив кличку Инц.

Я познакомился с ним на первом курсе – осенью будет тридцать семь лет нашему знакомству. Но по-настоящему подружились мы с ним позже – на втором или даже третьем курсе (с третьего курса мы учились в одной группе на кафедре истории Древнего мира). Поэтому, как бы ни росла его слава – и слава заслуженная! – я не мог относиться к нему с благоговением, как относились многие сотни (если не тысячи) прихожан и почитателей, и как я относился к Сергею Сергеевичу [Аверинцеву]. Мы всегда общались на равных, и я мог, рассердившись, накричать на него. Я просто любил его.

Все эти годы мы были друзьями, и всегда оба ощущали близость друг другу. Для большинства людей, шедших и шедших вчера и позавчера проститься с ним, он был прежде всего священником, пастырем. Я же – и теперь, наверное, навсегда – прежде всего буду вспоминать Егора студентом – ярким, талантливым, бесстрашным, веселым, влюбчивым, остроумным, часто язвительным, всегда обаятельным.

Мы схоже мыслили, любили одно и то же – и прежде всего свободу, которой были лишены (я не имею в виду – «внутренней свободы»: внутренне Егор всегда был свободен), ненавидели одно и то же – то, что сковывало и порабощало нас. Но как изменились времена! Язык тех лет уже непонятен. Как-то, едва ли не на первом курсе, мы отмечали в дешевой кафешке на Ленинском проспекте день рождения одной однокурсницы. Егор был в ударе и много и вдохновенно говорил. Мы заспорили о чем-то, и он сказал: «В конце концов, все мы русские, все мы христиане и все мы социалисты!»

Фраза эта сейчас совсем непонятна, и ее надо комментировать. «Русские» означало не племенную принадлежность, а причастность к русскому языку и русской культуре и любовь к этой земле и людям, ее населяющим; «христиане» – не конфессиональность и даже не религиозность в обычном понимании слова, а верность духу десяти заповедей и Нагорной проповеди и принадлежность к европейской культуре, в значительной степени сформированной христианством; наконец, «социалисты» – это не ретрограды, стремящиеся задержать развитие человечества и построить всех по ранжиру, а поборники социальной справедливости и те, кто не попал в зависимость от «золотого тельца».

Сердце сжимается от боли: никогда уже мы не услышим его блистательного декламирования «Капитанов» Гумилёва, не придется мне больше подтрунивать над ним, вспоминая его знаменитую лекцию для избранного круга однокурсников о происхождении русского мата или его юношеские переводы из «Приапеи».

Писать о том, как наш круг оказался увлечен православием, не буду – слишком большая тема. В случае Егора сыграли роль и традиции семьи, принадлежавшей к старомосковской интеллигенции.

Знаю, его жизненный выбор одобряли не все. Многие полагали, что он не реализовал себя полностью как ученый – историк-античник и филолог-классик. Некоторые же осуждали его: как можно было состоять в штате Московской Патриархии? Егор не загубил в себе ученого, но его темперамент побуждал к практике, к прямому социальному действию. Он опекал детскую онкологическую клинику, проповедовал, занимался журналистикой, руководил отделом библиотеки, и это далеко не полный перечень его дел. А что касается его якобы службы в Патриархии… Перечтите все его тексты – и не найдете ни одного, в котором он погрешил бы против совести. Он люто ненавидел (да, да, именно ненавидел: он был страстным человеком и никогда не был толстовцем) клерикализм, церковную казенщину и ханжество, шовинизм и антисемитизм, любые формы подавления личности. Но, будучи верующим христианином, он осознал пастырство как призвание и доказал своим примером, что и в наше время возможно подвижничество.

Он давно и тяжело болел, однако отказывался следовать наставлениям врачей поменьше работать. Он был трудоголиком и работал на износ: иначе жить он не мог. Он был увлекающимся человеком и увлекался иногда людьми не очень достойными; он был вспыльчив и в гневе яростен. У него были человеческие слабости. Но главное – любовь, которая его одушевляла.

Горько и больно. Не хочется верить в случившееся.

27 июня 2007 г.

* * *

Некоторые события, о которых писать не хочу, побудили меня вспомнить Инца. Да я и без того его часто вспоминаю. Все нападки на него вызывают у меня отвращение: они исходят от людей, ниже его во всех отношениях. Но, прости меня Б-же, как же раздражают меня елейные восхваления и попытки представить его святым (которым он не был)! Мне это кажется унизительным для него. Он был яркий, очень талантливый, глубоко порядочный, смелый, умный и остроумный человек с немалым количеством человеческих слабостей.

И вот что еще: недруги упрекают его в неискренности. Свидетельствую: он был глубоко искренним человеком. Другое дело – присущие ему игровое начало и артистизм (и это тоже мешает считать его святым; да Б-г с ней, со святостью; кто-нибудь может объяснить, что это такое?). И он был счастливым человеком, и выбранная им профессия (нарочно употребляю сниженный термин) позволила реализоваться ему, хоть и, наверно, сильно тяготила. Помешала его научной деятельности? Да, конечно. Но почему человек должен осуществить себя именно в сфере науки? Инц был деятельной натурой и при огромной научной одаренности не мог удовлетвориться ролью кабинетного ученого.

И горько только одно – его ранний уход. Я так и не примирился с его смертью и никогда не примирюсь. Для меня он всегда был другом, а не ученым, священником или общественным деятелем…

Октябрь 2009 г.

* * *

Мы оказались на одном курсе, мы оба поступили в 1970 году на исторический факультет МГУ. Впервые я увидел Егора в сентябре-октябре. Причем он тогда производил немного странное впечатление: у него был очень высокий голос, лицо часто покрывалось красными пятнами. Ближе мы познакомились во втором семестре, а сильная дружба началась, наверное, где-то со второго-третьего курса.

Вот я задумался, почему он все-таки поступил на исторический факультет, при том что, скорее, огромной любовью его жизни была классическая филология? И тем не менее он избрал не филологический факультет, а исторический. Дело в том, что он первоначально собирался заниматься не античностью, несмотря на свою огромную любовь к Греции и Риму. У него было другое увлечение, еще начиная со старших классов: египтология, которой можно было заниматься именно на историческом факультете. Он к тому времени уже немножко учил иероглифы, и весь первый курс занимался факультативно египетским языком, и заодно начал учить хеттский язык.

На первом курсе у нас был такой замечательный и важнейший предмет – гражданская оборона, которую вел очень суровый человек, полковник Ларин. Так вот, он проходит по рядам и видит, что Чистяков что-то записывает в тетрадку. Он берет эту тетрадку и видит там надпись большими буквами: «Заметки по хеттскому языку». Полковник Ларин: «Так. Студент Чистяков, к доске! Итак, мы имеем данные, что такой-то нанесен ядерный удар. Каково число безвозвратных потерь? Каковы наши действия?» Молчание. Полковник Ларин возвращает ему тетрадь и говорит: «Вот так-то, Чистяков. Это вам не хеттский язык, здесь головой надо думать».

Но к концу первого курса у Егора стало резко ухудшаться зрение, и врачи ему сказали, что занятия иероглифами и клинописью для него неприемлемы, это может очень плохо на зрении отразиться. И он переключился на второе свое пристрастие – на классическую древность. Причем показательно: мы все поступили в университет, нас разделили на группы, это продолжалось первые два года, а с третьего курса была уже специализация по кафедрам. Но в конце первого курса нам сказали, что те, кто будет специализироваться по кафедре истории Древнего мира, должны уже на втором курсе изучать греческий язык и продолжать занятия латинским языком (годовой курс латыни был у всех историков на первом курсе). Однако Егор не ходил на занятия ни по греческому, ни по латыни, потому что уже в достаточной степени этими языками владел, начав заниматься в старших классах школы. И, соответственно, мы оказались вместе в начале третьего курса – небольшая группа тех, кто специализировался по истории Древнего мира. Надо сказать, что группа у нас была довольно сильная. Я назову два имени. Это Александр Арнольдович Столяров, ныне выдающийся специалист по греческой философии, переводчик фрагментов стоиков на русский язык, автор монографии о стоицизме, а также специалист по патрологии, и сейчас уже покойный Эдуард Григорьевич Юнц, блистательный переводчик с греческого и латыни. В нашей группе училась Наталья Александровна Смирнова, и они с Егором на пятом курсе поженились.

Он был блестящий студент, но, что особенно запомнилось, он был прекрасный товарищ. Особенно я хочу отметить его необычайную жизнерадостность и присущий ему юмор. Но все-таки это была совершенно другая эпоха – первая половина семидесятых годов. И даже в какой-то степени язык той эпохи сейчас не вполне понятен. Я сейчас коснусь деликатного вопроса. Я не замечал в студенческие годы какой-то его церковности. Да, было, конечно, большое уважение к христианству, было уважение и к Церкви, но это вообще в то время было распространено. Но сказать, что он в то время был человеком церковным, я не могу. <…>

Егор и Наталия Чистяковы с новорожденным Петром.

Москва, октябрь 1980 года

Это была замечательная семья – семья старомосковской интеллигенции. Я всегда с огромной теплотой вспоминаю родителей отца Георгия: Ольгу Николаевну и Петра Георгиевича, который был человек особого и замечательного юмора. Вспоминаю необычайную гостеприимность этой семьи. Петр Георгиевич был математиком, заведующим кафедрой математики в академии им. Жуковского и полковником. И вот интересный момент. Да, Егор никогда не отличался особой физической силой, опять же – его такой высокий голос. При этом я вспоминаю один не самый приятный момент в нашей учебе. Это после четвертого курса – месячные военные сборы. Фактически весь этот месяц мы были на положении рядовых. И все по-разному себя вели. И надо сказать, что я, например, сам достаточно раскис за этот месяц, а вот Егор держался замечательно. Все-таки сын полковника и внук генерала.

Теперь по поводу его научного пути. Это всё началось в университете. Достаточно пролистать его дипломную работу по Фукидиду, чтобы увидеть, что это совершенно не ученическое произведение и уровень его намного выше обычной дипломной работы. Ожидалась блистательная научная карьера, в том числе и в смысле организационно-структурном. Но дальше – довольно неприятное событие. Это была политика нашей кафедры истории Древнего мира: самых талантливых не оставлять в аспирантуре. И Егора примитивным образом завалили на вступительном экзамене, при всех его талантах и достоинствах. Он устроился на работу в Институт иностранных языков. Он преподавал там латинский язык, это занимало очень много времени. Конечно, он продолжал заниматься научной работой. Но вот этот первый порыв, связанный с Фукидидом, не нашел полного осуществления. Я знаю, что у Егора были обширные планы; в частности, он хотел подготовить новый русский перевод «Истории» Фукидида. Но, в общем, это не осуществилось.

Уже позднее он занялся Пав-санием. Да, опять же, любопытно. Фукидид – это один из самых блистательных, если не самый выдающийся греческий историк, замечательный греческий прозаик.

Г.П.Чистяков. Москва, 1984 год

Павсаний все-таки гораздо менее известная фигура, поздний автор, который написал «Описание Эллады». Но я думаю, что Егора привлек сам жанр этого произведения.

Потому что наряду с филологией, с трепетным отношением к слову, в частности, к слову древних авторов, он был и большим почитателем искусства и, наверное, прежде всего – архитектуры. А «Описание Эллады» Павсания – это в какой-то степени предшественник современных путеводителей. Когда я читал «Римские заметки» отца Георгия, я думал, что, может быть, этот труд написан не без влияния Павсания. И в кандидатской диссертации, которая сейчас, слава Богу, опубликована, мне кажется, отцу Георгию удалось показать всё значение труда Павсания.

Замечательно, что стало выходить собрание сочинений отца Георгия. Хотя меня не оставляет горькое чувство, что он ушел от нас столь рано – ему было пятьдесят три года. И сколько он всего еще мог сделать! Наука до конца его увлекала, он занимался ею. И все-таки в начале девяностых годов он довольно серьезно изменил свою судьбу. Но кроме того, что связано с его верой, тут есть еще один момент. Он был человеком, которому нужно было активное действие.

И надо еще помнить эту эпоху. Ему, по-видимому, казалось, что рамки ученого для него тесны. Он стал священником. И не просто священником, а проповедником, публицистом. И, конечно, едва ли не главное – это его забота о больных онкологией детях. Вообще трудно даже себе представить, какую огромную работу он вел в этот последний период, при том что здоровье его всё время ухудшалось и мы все, его знакомые, ему говорили: «Ну откажись от этой поездки. Ну откажись уже от этих дел». Но ничто не помогало: он был трудоголиком, он буквально сжег себя в этой своей деятельности. При этом ушел очень рано. Очень обидно: у него появились новые интересы, в том числе и научные. Он очень серьезно занимался Данте, готовил работу по Данте. Но вот… увы.

Надо еще понимать, что отношения с начальством были далеко не простые. Это те тенденции, которые для отца Георгия были совершенно нетерпимы. Тут еще надо иметь в виду, сколь высоко он ценил человеческую свободу и человеческое достоинство. Со всем этим стало гораздо хуже сейчас: и в нашем обществе, и в государстве, и в Церкви. Я могу себе представить его позицию, его глубокие переживания, если бы он был сейчас с нами.

3 февраля 2016 г.

* * *

Да, как-то не верится, что уже прошло десять лет. Десять лет без отца Георгия. Очень горько, и, в общем, горечь эта для всех, кто его знал, сохранится, она не пройдет.

В самом деле, я знал отца Георгия на протяжении тридцати шести лет примерно. Но таково, может быть, свойство памяти, воображения – чаще всего я вспоминаю Егора-студента, с 1970 по 1975 год, когда он учился на истфаке МГУ. Я учился на том же курсе, а с 1972 года, когда у нас было распределение по кафедрам, и в одной группе. И, собственно, с этого времени началась наша дружба. Вот я пытался вспомнить и так и не смог, когда я его увидел в первый раз. Но не важно. Я хотел бы сказать вам о некоторых чертах характера, некоторых увлечениях Чистякова-студента.

С первого раза он производил несколько странное впечатление. Причем очень скоро обнаруживалось, что это впечатление, в общем, неверно. При первой встрече он напоминал «ботаника». Тогда не было такого выражения, оно позже появилось. Такой вот человек, который весь в занятиях. Он был высокий и в то же время немного нескладный. У него были ярко-красные щеки и очень высокий голос. А потом оказалось, что на самом деле ни грана от этого «ботаника» в нем не было. Он был совершенно иным. Он был веселый, жизнерадостный, он был, в общем, достаточно физически крепкий, хотя казалось совсем иное. Я видел его в разных ситуациях. И, в частности, помню лето 1974 года, когда у нас были месячные военные сборы. Для нас, студентов, в основном из интеллигентных семей, это был тяжелый момент. И надо сказать, что Егор там держался замечательно. Он никогда не забывал о том, что он сын военного и внук военного, и «марку» держал. <…>

Егор Чистяков на военных сборах. Владимирская область, лето 1974 года

Что нас сблизило? Во-первых, негативное отношение к советской власти. И что нас влекло? Нас влекла свобода, естественно, и культура. Свобода, культура, традиция – вот эти вещи, которые были соединены. Это то, что он ценил, и то, что в конечном итоге привело его к Церкви. Хотя это был достаточно долгий путь. Вообще, ведь времена были совсем иные, не похожие на нынешнее время; даже язык сменился, и некоторые вещи сейчас надо специально объяснять. <…>

Он очень любил поэзию и писал стихи. Причем ему особенно нравилась философская линия в русской поэзии: Тютчев, Владимир Соловьёв. Ну, и особая любовь была к поэзии Серебряного века. Я никогда не забуду его совершенно потрясающего, артистичного чтения «Капитанов» Гумилёва. Иногда просто его приходилось упрашивать, потому что это было замечательно. И он очень любил французских поэтов конца XIX века: Верлена, Франсиса Жамма. Он их переводил, он отчасти им подражал.

Он был очень динамичный человек. Надо еще об одном свойстве сказать – о его невероятной артистичности и, в общем, любви к игровому началу. Я не знаю, прилично ли говорить об этом в храме, но на четвертом курсе он собрал семь-восемь однокурсников и прочитал блистательную лекцию, которая называлась «История русского мата». Вот это тоже имело место, как и то, что он переводил некоторые стихи Катулла и других римских поэтов, не очень приличные. Правда, когда потом, много лет спустя, когда он уже был священником, я ему об этом напомнил, он как-то замахал руками, мол: «Что ты вспоминаешь эти грехи молодости!»

Да, он менялся, конечно, он менялся… Но я сейчас не буду говорить о его пути в Церковь, об этом лучше скажут другие. Но были некоторые другие, мировоззренческие изменения, и они, в общем, отчасти связаны с тем, что он откликался на время, на то, чту происходило вокруг. Так, в студенческие годы он очень увлекался славянофильством: Хомяков, братья Киреевские, Аксаковы. И он во многом разделял это мировоззрение. Но позже, к девяностым годам, он стал абсолютно убежденным западником. Он продолжал ценить этих мыслителей, но, тем не менее… слово «православный» для него оставалось не существительным, а прилагательным: «православный христианин». Вот христианство – это то, что объединяет Европу и Россию. Россию он всегда мыслил как часть Европы.

Это, конечно, счастье, что я в течение тридцати с лишним лет был близок с отцом Георгием. И, конечно, это тяжелейшая потеря.

22 июня 2017 г.

* * *

Очень грустно… Двенадцать лет прошло. Это и обидно, и несправедливо, что отца Георгия нет среди нас. Время уходит. Времена меняются, и меняются не только к лучшему. И в Церкви закручиваются гайки, и многое из того, что свободно мог делать отец Георгий, сейчас делать намного сложнее. Уже нет и отдела библиотеки этой, которым он руководил и который он так любил.

Передо мной несколько текстов зачитали, относящихся к 2007 году. Я решил, что я тоже зачитаю свои непосредственные воспоминания о смерти отца Георгия, а потом скажу еще несколько слов, немножко прокомментирую, в том числе откликнусь на то, что сегодня уже говорилось. Это текст, который я в свое время опубликовал в своем «Живом журнале».

<…>[95]

Ну, и теперь несколько слов. Может быть, мне уже приходилось об этом говорить. Неудивительно, учитывая личность отца Георгия, что за эти двенадцать лет возникло много мифов, причем это мифотворчество началось почти сразу после его смерти. Казалось бы: для чего разоблачать мифы? Но мне кажется, что он не нуждался в этом мифотворчестве. Я процитирую совсем не церковного, скорее – антицерковного поэта: «Я люблю вас, но живого, а не мумию»[96].

Он не поступал в четырнадцать лет в университет – поступил после десятого класса. Он учился не на классической филологии, а на историческом факультете МГУ. Но он поступил к нам уже со знанием греческого и латинского языков. Мы все, кто специализировался на кафедре истории Древнего мира, изучали греческий язык в университете. Егор не изучал, потому что он уже им владел. Вообще, он пришел с намерением заниматься египтологией. Он уже занимался этим в старших классах, в Музее изобразительных искусств. И он учил иероглифику и стал учить на первом курсе хеттский язык. Но у него возникли очень серьезные проблемы со зрением, и врачи ему сказали, что иероглифы пагубно действуют на зрение. И он окончательно переключился на классическую античность.

Я хочу сказать, что он был игровым человеком – homo ludens в лучшем понимании этого слова. Вот зашел разговор о традиции, о христианстве как о том, что противостоит традиции, вырываясь из всех этих норм – то, о чем отец Георгий писал в работе, которую цитировал отец Иоанн [Гуайта][97]. При этом я должен сказать, что, конечно, он сам принадлежал к традиции. И он прекрасно знал, ценил и, более того, понимал важность всего того, что случилось в первые века нашей эры. Но, между прочим, его традиция во многом восходит к XIX веку. Вот я говорил о старомосковской интеллигенции. Но мы все в университете были в основном из интеллигентных семейств, но все-таки была определенная разница. Семья отца Георгия была достаточно традиционной семьей, хотя опять-таки я вынужден апеллировать к его игровому началу. Я бы сказал, что ее церковность он в некоторых своих текстах несколько преувеличивал. Это была традиционная старомосковская интеллигентная семья с огромным уважением к религии и к православию как к части культурного наследия. Конечно, может быть, посещали храмы на большие праздники, но такой вот воцерковленности все-таки не было. И тем не менее чувствовалась такая традиционность. Мы все, однокурсники, праздновали дни рождения. И всегда ведь в те годы это было абсолютным правилом: мы собирались без родителей – мы, своя молодежная компания. Дни рождения с родителями праздновались только в нашей семье – ну, у меня другая традиция, это Кавказ, – и всегда обязательно у отца Георгия. Поэтому я навсегда сохранил воспоминания о его замечательных родителях: Ольге Николаевне и Петре Георгиевиче, человеке очень глубокого и иронического ума. Он был полковником Советской армии, участником войны. Но он был математиком, ученым, преподавал математику в Военной академии.

Я бы указал еще на одну традицию, которая сегодня не упоминалась: это культура Серебряного века, которая очень много значила для отца Георгия и которая оказала на него большое влияние. Серебряный век я понимаю сейчас в широких хронологических рамках: от Владимира Сергеевича Соловьёва до Алексея Федоровича Лосева. И упоминавшийся мной Гумилёв, которого он необычайно любил, и Вячеслав Иванов, и Андрей Белый, тоже один из любимых его авторов. Вот это очень интересно, эта дискуссия, которая не прекращается: мешает ли культура вере, противостоят ли они друг другу или нет? У отца Георгия это решалось следующим образом. Он, конечно, был человеком культуры, для него это было органично. Для него его вера, его религиозность была некоторым завершением культуры. Не случайна его книга о Евангелии от Иоанна, где он постоянно ссылается на Данте. И это не выглядит чем-то странным, чужеродным. Это абсолютно для него органично.

20 июня 2019 г.

Ирина Языкова

Мы с отцом Георгием довольно много и тесно общались – не только в храме, но и на радио вместе работали, и в университете. Действительно, он был человеком, для которого каждый человек что-то значил. И вообще, для него христианство – это прежде всего люди. И он сетовал, что у нас в традиции очень мало понимают, что Христос был Человеком (у нас все-таки монофизитский всегда крен, что это Бог, Всемогущий). Действительно, в православной культуре человеческое Христа отходит если и не на задний план, то как бы в тени Божественной славы всегда находится. И он говорил, и мы с ним часто сетовали, что русская культура не знала гуманизма, поэтому у нас всегда государство важнее человека, идея важнее личности. Да, он говорил: «Сейчас очень критикуют европейский гуманизм, ну так у нас и критиковать-то особо нечего». Христианство возвращает человеку человека: и через Христа, и через вот эту любовь, и через соединение Церкви, которая начинается даже не как малое стадо, а просто как горстка людей, знающих друг друга и спорящих. Это тоже очень важно. Не просто монолитная какая-то группа адептов без страха и упрека, которая идет и несет новое учение. Вот это для него было чрезвычайно важно.

И мы не то чтобы много с ним говорили – мы всё время на бегу, и мне всегда хотелось подольше с ним поговорить – иногда удавалось. А на исповеди вообще это было замечательно, когда я ему что-то говорю, а он говорит: «А теперь я тебе буду исповедоваться, вот у меня такая проблема, как ты на это смотришь?» Это мало кто из священников делает. Это тоже потому, что он видит не просто единицу какую-то – человек пришел на исповедь… Как одна бабушка говорила: «Ты, батюшка, меня не спрашивай, ты меня фартучком накрой», – вот этого он, конечно, не понимал. Человеческие отношения для него были чрезвычайно важны: именно – от человека к человеку. Неофиты – в девяностых годах мы просто от этого страдали, мучились – часто начинают сразу с догматов, с истории Церкви, большими такими мазками воспринимают: каноны, запреты.

И он имел церковное детство, и я имела церковное детство, нам тут было о чем поговорить. Мы знали и трудный опыт веры в советское время. Потому что в студенчестве я как бы заново познавала Церковь. От бабушки я вырвалась в свое время, сказав: «Это бабушкин клуб, а вот я буду теперь заниматься наукой». Вот у него как-то менее драматично это было, и он как-то соединил это: и веру, и науку. И мне потом пришлось это всё внутри себя склеивать, в том числе – через отца Александра Меня, конечно, который тоже соединял в себе и веру, и культуру, и науку. И через отца Георгия, потому что он тоже понимал, чту меня волновало в детстве и почему я вырвалась из цепких рук моей церковной бабушки, которая пела в церковном хоре и железной рукой меня водила в церковь. Это всё он очень хорошо понимал, и я ему благодарна.

И мы часто говорили [о том], как донести до своих студентов (я тогда уже стала читать в семинарии, а это еще сложнее: это не просто студенты, а люди, которым в будущем предстоит стать пастырями, священниками) то, как жила Церковь, например, в советское время. И он тоже пытался им этот опыт рассказать. Отец Иоанн говорил о том, что сейчас ностальгируют по Советскому Союзу. Да, ностальгируют. Но я считаю, и об этом мы тоже с отцом Георгием говорили, что очень важно сохранить память о том, как Церковь выживала в это время, как христиане выживали, как действительно очень трудно было сохранить чистоту своих взаимоотношений с Церковью, когда тебе всё время говорили: «Ну, ты там верь, но ты скажи вот так-то…» Меня в свое время просто обманули. Я не хотела вступать в комсомол, и мне сказали: «А, ты в университет собираешься? Тебя не примут». И мне пришлось в десятом классе вступить в комсомол. Потом я пришла в университет, и, оказывается, в нашей группе несколько некомсомольцев. Вот в этой ситуации очень трудно было жить. И он это всё понимал.

Он и о христианстве старался рассказывать не вообще – «наша вера правая», а через конкретику. Почему он и от отца Александра Меня этот импульс получил, что он должен стать священником, должен стать на место убиенного пастыря. Как в известном романе «Сила и слава»: когда последний священник уходит, вдруг кто-то звонит в дверь – и стоит на пороге [новый] священник[98]. То есть это не прекращается. И вот это называется традицией – то, что передается. Не вообще – вот мы начитались умных книжек и теперь будем подражать Святым Отцам, оптинским старцам и другим. Он всегда подчеркивал, что традиция – это от человека к человеку. Потому он так ценил опыт отца Александра Меня, который действительно из традиции вышел: он крестился не просто в церкви непоминающих, а у священника, который был воспитан теми же оптинскими старцами. Непоминающих опекал владыка Афанасий (Сахаров), человек очень строгой традиции, при этом очень живой и тоже видящий свою паству, как писал в письмах из тюрьмы: «Вам не надо бояться тюрьмы. Здесь всё понятно. Надо бояться мира, где всё так страшно и лукаво». Он утешал тех людей, которые жили в миру, за пределами такого страшного места, как тюрьма, которое Афанасий воспринимал как нормальное явление, потому что за Христа надо страдать.

Если отец Георгий и был человеком традиции, то он был человеком именно живой традиции, которая не просто утверждает какие-то незыблемые истины, а несет живой свет Христов и вот это «от сердца к сердцу». Именно поэтому он пошел в больницу. Потому что одно дело – провозглашать христианство с высокой кафедры, а другое дело – помогать конкретным людям. Мне кажется, что как раз именно люди высокой культуры – а он был человеком высокой культуры, очень эрудированным, человеком, для которого культура значила очень много, – могут пойти в такое место, куда, как отец Александр говорил, должен сойти Христос. Но только Христос-то на Кресте, а другие религии уходят от Креста, они скорее ведут в какие-то райские кущи.

Поэтому мне кажется, что нам нужно еще осмыслить феномен отца Георгия с этой стороны. Помню, все его проповеди очень интересно строились. Он начинал с Евангелия, а потом приводил конкретные примеры: из живописи, из музыки, из кинематографа, то есть он всё время пытался насытить проповедь яркими наглядными примерами. Потому что культура – это тоже воплощенная вера, воплощенное понимание и поиск Бога; пусть даже люди искали что-то, не зная, что они ищут Самого Христа. Но Христос-то знал их и ждал. Поэтому отец Георгий всегда был против противопоставления христианской культуры культуре нехристианской. Я помню, как он был вдохновлен, когда приехал от отца Зинона, когда вдруг увидел человека, который тоже прошел довольно сложный путь узкого понимания традиции, но открылся всей мировой культуре, – он увидел в нем собрата.

И эти потрясающие передачи на радио… Я знаю многих людей, которых именно эти передачи привели к храму. Вроде бы он там о Данте говорил… Он, конечно, говорил и о великих подвижниках, которых он очень любил, но часто говорил просто о литературе, просто о культуре. Это всегда было пронизано верой и любовью к человеку, и видимому человеку. Отец Георгий был человеком не абстрактной веры, которая превращается в идеологию; он вообще этого всего не любил. Он предчувствовал институциализацию Церкви и очень болел, что это приближается.

Я закончу стихотворением, которое было написано скоро после смерти отца Георгия. Для меня этот год еще очень важен, потому что это год ухода моей мамы, и как-то они вместе в памяти соединяются. Мама умерла в июле. Помню, через несколько дней после смерти мамы здесь как раз был вечер памяти отца Георгия. Я пришла еще со слезами. Но я поняла, что нужно идти.

Небольшой эпиграф: Tempus fugit, aeternum manet. Отец Георгий был латинистом, занимался латинской литературой и историей, поэтому для него это характерно. Переводится это как «время бежит, а вечность пребывает». Это его образ, потому что он был очень стремительный, очень эмоциональный, но у него всегда была такая глубина, что он вот так остановится, возьмет тебя за плечи, пять секунд постоит, и ты раз – как будто куда-то попадаешь… и он дальше бежит. Вот так часто мы с ним где-то в коридоре, на радио или еще где-то встречались, и даже этого вздрагивания хватало, чтобы наполниться.

Оставим пустые восторги

И пафос ненужных речей.

Вы прожили, отче Георгий,

По-крупному, без мелочей.

И пусть запоздали немного

Благодарности нашей слова,

Вы пастырем были от Бога,

И все мы признательны вам.

Священник, филолог, оратор,

Философ, поэт, эрудит —

Вы стали нам другом и братом,

И сердце ваш образ хранит.

Вергилий, Сократ и Гораций

Ваш ум к эмпиреям влекли,

Но ради церковного братства

Наукой вы пренебрегли.

От Лондона, Рима, Парижа

До самых окраин Москвы

Священника не было ближе

Страдающим душам, чем вы.

В звучании вашего слова

Был слышен пророческий глас;

Но, грех обличая сурово,

Вы плакали с каждым из нас.

Вы мудрость Писанья открыли

Для простецов и невежд

И нас вырастать научили

Из ветхих греховных одежд.

Любые сердца открывали

Несколько пламенных фраз,

И верили люди и знали:

Христос пребывает средь нас.

Так мало на нашей планете

Неравнодушных сердец.

Но знали больничные дети,

Что есть у них добрый отец.

И голос срывался порою,

И горло сжималось от слёз.

Вы не были, отче, героем —

Вы просто любили всерьез.

20 июня 2019 г.

Священник Яков Кротов, Владимир Файнберг, Алла Калмыкова

Памяти отца Георгия Чистякова[99]

Яков Кротов: Наша программа сегодня будет посвящена памяти умершего на днях священника Георгия Чистякова. У нас в гостях литератор, известный писатель Владимир Львович Файнберг и литератор Алла Глебовна Калмыкова.

Конечно, священников много. Сейчас в одной Москве их тысячи полторы, в России за десяток тысяч перевалило уж точно. К сожалению, умирают священники почти каждый день, но смерть отца Георгия Чистякова – это все-таки событие не только для его прихожан, его духовных детей и друзей, а это событие, как принято говорить, общественно-политическое. Потому что отец Георгий был не только священник (он служил в московском храме во имя святых бессребреников Космы и Дамиана, что в Шубине, – это официальное название) … он был еще и публицист, часто выступал по телевидению, по радио, бывал в нашей передаче. И в этом смысле он публичная фигура.

В нашем архиве довольно много записей голоса отца Георгия, он вел много лет передачи на христианской радиостанции «София». Но мне кажется, что по-христиански будет, пожалуй, не проигрывать этих записей, во всяком случае, сейчас. И вот почему. Наша сегодняшняя гостья Алла Калмыкова, когда я ее приглашал, сказала о чувстве опустошенности. Я думаю, что этим чувством надо дорожить. [Обычно мы предпринимаем] виртуальные попытки как-то «залепить» отсутствие человека: показать видео, фотографии, устроить выставку, сделать сборник мемуаров, прокручивать фонозаписи; в принципе, я не возражаю, я как историк только этим и занимаюсь. Но я думаю, что какой-то прорыв к вечности осуществляется в те минуты, когда мы говорим себе: никакая фонозапись, никакая видеозапись, никакие наши мемуары не могут восполнить отсутствие человека. И христианство начинается в тот момент, когда мы принимаем эту опустошенность и говорим себе: это не пустота, это опустошенность, и эта опустошенность – наша. Но, именно пройдя через такую опустошенность, мы веруем, что это не пустота и что отец Георгий как раз опустошенности в этом смысле не переживает. Значит, [нам важно] побыть опустошенными.

Но прежде – несколько слов о самом отце Георгии, о его, как принято говорить, жизненном пути. Я попрошу Аллу Калмыкову [сделать] такой краткий очерк, если можно, совсем краткий. Вот что для вас отец Георгий, чем он отличается от других священников?

Алла Калмыкова: Вопрос совершенно необъятный. Я думаю, нет смысла перечислять этапы его биографии, это легко узнать, кому интересно, на сайте храма. Можно сказать только, что он был рожден в 1953 году, то есть он не дожил до пятидесяти четырех лет, – у него день рождения в августе. А главное, что отличает его личность, – это, по-моему, удивительная укорененность в христианстве, которая идет от интеллигентов конца XIX – начала XX века, от таких «срединных» христианских семей, где бережно и трепетно хранились старинные традиции, о чем и пишет отец Георгий в своих полумемуарных очерках, чрезвычайно красивых и лиричных, – они опубликованы в книге «В поисках Вечного Града». И вот эта пропитанность, укорененность в христианстве, неразрывность традиции в нем чувствовалась и жила.

Как священник он был необычен тем, что поначалу казался чрезмерно, избыточно эмоциональным. Это не характерно для представления о православном священнике восточного обряда – сдержанном, важном, степенном. Никакой степенности, важности в отце Георгии никогда не было. Он не входил, а влетал в храм и был тогда худ, подвижен и невероятно эмоционален. И это нестандартное качество его личности, склада его характера и темперамента, отпугивало некоторых. Моя матушка, например, говорила: «Я от отца Георгия завожусь, лучше пойду к отцу Александру Борисову». А кого-то оно и привлекало, потому что в этом была детская непосредственность и открытость. Как сказала в одном разговоре по телефону его супруга, он себя не дозировал никогда. Это на самом деле так. Так было в вере. Так было в его сотрудничестве с журналом «Истина и Жизнь», где мы в течение нескольких лет публиковали его лекции по синоптикам, потом по Евангелию от Иоанна. Во всём, что касалось отца Георгия в жизни, в проповеди, в исповеди (я имею в виду его как духовника), – во всём этом была невероятная открытость, ранимость, и, конечно, это вызывало странные чувства. Иногда казалось, что это ты приходишь его утешить, обласкать и успокоить, хотя на самом деле было всё наоборот. Вот такая необыкновенная вещь происходила.

Пастырская беседа в церкви свв. Космы и Дамиана в Шубине.

Москва, 1990-е годы

Владимир Файнберг: <…> Такое горе мне приходится переживать, в сущности, второй раз в жизни. У меня был большой друг – священник Александр Мень, его убили. Потом Господь подарил мне возможность знать отца Георгия, и вот его нет. Это ужасно – второй раз прощаться с такими людьми. И я хочу сказать вслед отцу Георгию то, что, к сожалению, у меня не хватило духа сказать ему при жизни.

Дорогой отец Георгий, родной мой человек, вы были удивительным языком пламени, которое всегда трепетало. И всегда, когда я входил в храм, первый мой взгляд был направлен туда, где, казалось, всегда и вечно будет стоять отец Георгий и исповедовать огромную толпу людей. Когда он видел меня и встречались наши глаза, я подходил к нему, и это счастье длилось много лет. Он обнимал меня за плечи, дарил мне свой поцелуй и спрашивал, сияя, как дела. И всё, что я ему рассказывал, всё, что лежало у меня на душе, он выслушивал… не знаю, как выслушивала Вселенная. И никогда, ни разу отец Георгий не давал мне каких-нибудь сухих наставлений, никогда не поправлял меня мелочно, он всегда ободрял. Я уходил от него окрыленный, вдохновленный. Его проповеди отличались от всех, которые я слышал в жизни, даже от совершенно потрясающих проповедей отца Александра Меня. Это было тоже горение, пламя.

Хочу подчеркнуть, что у отца Георгия был потрясающий русский язык. Я сейчас не говорю о существе его проповеди, которая, думаю, очень бы понравилась Иисусу Христу. Но, когда эти проповеди будут напечатаны в книжках, боюсь, того, каким языком они были произнесены, этого горения и пылания [на бумаге] не передать.

И очень страшно после этого слушать по радио, читать в газетах, по телевизору слышать, как говорят сейчас люди. Ведь вы посмотрите, буквально каждый говорит «честно говоря», через каждое слово – «честно говоря». Создается впечатление, что всё остальное время они врут.

К отцу Георгию не приставали никакие клише, это был живой, правильный, замечательный человек.

Алла Калмыкова:<…> Этот человек никогда не запирался ни в келье своей, ни на кафедре церковной. Может быть, не все знают, что он возложил на себя невероятно трудное, начатое еще отцом Александром Менем служение в Республиканской детской клинической больнице. В самых тяжелых отделениях, где лежат дети с лейкемией, в отделении искусственной почки, в онкологии детской, куда и войти-то страшно, поскольку дети после химиотерапии похожи на маленьких бледных старичков. Отец Георгий возглавил группу милосердия, создал при больнице храм Покрова Пресвятой Богородицы. И самое трудное, наверное, было не служить там по субботам, не причащать женщин с детьми, 50 % которых, может быть, обречены на смерть, но отпевать этих малюток и утешать, возвращать к жизни их матерей. Я не знаю, какую для этого нужно иметь душу, какую силу нужно иметь, но отец Георгий ее имел. И это было не просто жертвенное служение Христово, это была установка, это был один из основных моментов его проповеди христианства, которое выражалось в двух простых словах: остаться и разделить.

Когда он писал о женщинах-христианках ХХ столетия, а у него много таких статей, то, упоминая имена, скажем, философа и монахини Эдит Штайн, Симоны Вейль, матери Марии (Скобцовой) и других, он говорил о том, что их служение Христу было новым прочтением Евангелия. Не просто проповедь словом, а проповедь жизнью, проповедь служением и разделением страдания. Отец Георгий являл это собою.

Яков Кротов: У нас сообщение на пейджер, пишет Олег: «Отец Георгий был уникальным человеком. Я стоял к нему в очереди исповедоваться, но, к сожалению, не был готов к исповеди, о чем очень жалею. Скажите, где его похоронят, чтобы можно было поклониться могиле».

Отец Георгий умер 22 июня, умер, придя с очередного сеанса химиотерапии, прилег и уже не проснулся. Грешным делом, у меня такая была суеверная мысль, что вот, человек [несет служение] среди тяжелобольных детей и вдруг сам умирает от этой болезни. Мне кажется, когда речь идет о таких детях, вообще о раке, самое трудное – объяснить, что это не заразно. Сам отец Георгий очень переживал, что эти дети подвергаются не дискриминации даже, а остракизму, потому что мы непроизвольно все язычники, мы склонны думать, что болезнь – это проявление греха и что это дело заразное, потому что грех в себе каждый немножечко чувствует. А ведь нет! Вот безгрешный, чистый, очень светлый человек отец Георгий, и, тем не менее, умер он первым из своей «возрастной когорты». Отпели его во вторник, похоронили на Пятницком кладбище, это между метро «Рижская» и «Алексеевская».

У отца Георгия была еще одна необычная особенность … Когда его рукоположили в 1992 году, то оказалось в храме Космы и Дамиана три священника, которые мне слегка напоминали то ли трех мушкетеров, то ли трех богатырей васнецовских: отец Александр Борисов, отец Георгий Чистяков, отец Владимир Лапшин. Илья Муромец – это, конечно, отец Александр Борисов, он же Портос, который волочет на себе многотысячный приход. Отец Владимир Лапшин – это такой, я бы сказал, Атос, Добрыня Никитич, неподкупный голос совести, к нему на исповедь даже страшно идти. <…> А отец Георгий – такой Алеша Попович, весь светящийся какой-то и в то же время, я бы сказал, Арамис. Потому что ему часто инкриминировали люди, которые пришли в Православную Церковь сравнительно недавно, что вот, очень он католиков любит, вот, пишет про святую Эдиту Штайн, на Западе бывает, с Папой за ручку здоровался.

Кстати, у него есть статья о том, как православие и католичество совместно используют свои духовные сокровища. Ведь мало кто знает, что, например, книга «Духовная брань», очень популярная среди православных начиная с XIX века, была написана иезуитом Лоренцо Скуполи в начале XVII века, а преподобный Никодим Святогорец (Афонит) перевел ее в конце XVIII века, сделав православной книгой. <…> И таких примеров много. Отца Георгия за [открытость к западному христианству] недолюбливали. Теперь, когда он умер, я бы сказал так: либералов стало меньше на земле, но зато у них появился надежный небесный заступник.

Еще одна нестандартная черта отца Георгия … Известно, что отец Александр Борисов по образованию генетик, отец Владимир Лапшин по образованию геолог. Но никто не скажет, что Борисов сейчас генетик, и Лапшин перестал быть геологом, став священником. Отец Георгий – редкий пример того, как человек, став священником, не оставил мирскую профессию. Как это происходит и какое это имеет духовное значение, если имеет?

Одна из наших слушательниц сравнила современных православных священников с кротами, которые закопались и говорят совсем не то, что надо, не Божьи заповеди. Отец Георгий не крот, это светильник на вершине горы: сколько он проповедовал, сколько говорил о заповедях…

Отец Георгий по образованию филолог-античник, великолепно знавший прежде всего древнегреческую культуру. И сразу вспоминается знаменитый православный идиоматический оборот: «еллинския дерзости не извыкох». Обычно говорили «еленские»: я не бегаю быстро, как олень. А когда-то это означало вот что: эллинских премудростей я не изучал, то есть греческой философии не обучен. Это уже есть у апостола Павла – такая легкая недоброжелательность по отношению к греческой античной философии, которую, правда, апостол Павел знал не очень хорошо. Отец Георгий знал ее прекрасно, и то, о чем сегодня Владимир Львович говорил – что он хорошо владел русским языком, я думаю, в значительной степени [связано с тем], что он знал греческий. Таков, собственно, механизм культурного христианства: узнавая новый язык, ты лучше начинаешь владеть своим собственным, родным.

Конечно, можно отцу Георгию в пику поставить, что он не брал денег за священническое служение. Пасторы берут, патеры берут, отец Александр Борисов на окладе, отец Владимир Лапшин – пожалуйста, ничего зазорного в этом нет; отец Александр Мень кормился от алтаря, опять же – по апостолу Павлу, который сам, кстати, денег не брал, предпочитал делать шатры. И отец Георгий принципиально (он об этом писал и говорил) предпочитал оставаться в смысле заработка светским человеком. Он работал в Библиотеке иностранной литературы в Москве, и там вместе с директором библиотеки Екатериной Юрьевной Гениевой они организовали Институт толерантности, то есть институт доброго отношения ко всякому инакомыслию и инаковерию. Они проводили межконфессиональные, межцерковные встречи и конференции. Это всё работа достаточно светская, там принципиально была взята такая линия, что это государственное учреждение и здесь не место проповеди даже христианства [в целом], тем более какой-то отдельной христианской традиции. И ничего, люди [на эти встречи] шли и потом приходили кто к баптистам, кто к православным, кто к католикам. А многие просто начинали задумываться.

У нас есть сообщение на пейджер от Николая: «Сверхчеловеческие достоинства обнаружены у избранных священников, они дружат со священниками других конфессий, за что, возможно, будут взяты живыми на небо». Я не очень понимаю, это сарказм или это от всего сердца. А если по-христиански, почему обязательно на небо живым? Чем это лучше, чем быть взятым на небо, пройдя через смерть? Собственно, я не вижу большой разницы. Но я спрошу так: Алла Глебовна, ведь отец Георгий много говорил и писал о смерти именно в силу того, что он работал в этой больнице. И вопросы о нехорошей смерти, о ранней смерти – это его вопросы. И вот над ним это совершилось. Как бы вы это объяснили?

Алла Калмыкова: Отец Георгий часто обращал внимание на парадоксальность христианства и многого из того, что мы можем вычитать в Евангелии. У него это как-то органично переходило в жизненную сферу, в собственное служение, в его личную жизнь и практику. Он писал о женщинах-христианках XX века, в том числе о Терезе из Лизьё, которая всего двадцать четыре года прожила, но при этом, по словам отца Георгия, проявила безграничную личную смелость перед лицом болезни, что было свойственно, по-моему, и ему самому. Он ведь тоже болел, и болел тяжело, а к моменту кончины эти болезни уже достигли какого-то пика, непереносимого ни для кого. Он говорил, что этим женщинам, исповедницам Христа, была присуща такая верность Ему, которая делала их смелыми – и в то же время приводила к смерти.

Вот парадокс: верность Христу приводит к смерти. Этот путь неизбежен. Я думаю, отец Георгий не хотел бы быть живым взят на небо. Это полнота человеческого осуществления – пройти через смерть. Христос прошел через смерть, не был взят живым на небо. Что же нам-то, грешным, окольного пути искать или об этом думать? В одной из книг отца Георгия я наткнулась на абзац, который меня поразил и который, я думаю, очень важен для нашего сегодняшнего разговора об этих материях. Я читаю: «Оказывается, что любовь побеждает не только страх, но и смерть. Однако при одном непременном условии: когда и тому, кто уходит, и тем, кто остается, бесконечно больно. Тайна нашего бессмертия раскрывается всем, но для этого нам необходимо научиться одной-единственной вещи – не бояться боли, настоящей и невероятно сильной боли, и не искать духовного обезболивания. Вот тогда станет ясно, что навсегда нам дана все-таки не смерть, а жизнь»[100].

Яков Кротов: Спасибо. У нас звонок из Москвы. Раиса Николаевна, добрый день, прошу вас.

Слушатель: Добрый день. Вы сказали, что он работал в Библиотеке иностранной литературы. Как-то ее директор выступала во «Временах» Познера. Вы говорите о толерантности, а она знаете что говорила? «Ошибку совершил Ельцин и ему подобные, когда не запретили компартию». Это Гитлер, когда приходил к власти, сразу запретил компартию! О какой толерантности вы говорите? И потом, извините меня, пожалуйста, но я слышала, что отец Георгий не принадлежал к Русской Православной Церкви. Развейте мои сомнения.

Яков Кротов: Спасибо, Раиса Николаевна. Даю справку. Отец Георгий был штатным священником Русской Православной Церкви Московской патриархии, его рукоположил лично Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II. На отпевании присутствовало двадцать священников, все – Русской Православной Церкви, и отпевание прошло в московской церкви Космы и Дамиана.

Владимир Львович Файнберг, вам слово. Как насчет запрета компартии и толерантности?

Владимир Файнберг: Дело не только в этом. Дело в том, что существует гнусное такое слово «политкорректность». Так вот, из этой политкорректности я не должен был бы сейчас вам говорить то, что я все-таки скажу, и не только для вас, но и для некоторых, которые позволяют себе ужасные вещи произносить, на самом деле показывая свою нелюбовь к России. Вот в чем вся боль. Если мы по-настоящему любим нашу страну, то не можем позволить никакой гадости забивать нам мозги.

Отец Георгий был замечательный русский, замечательный патриот, если хотите, – это модное слово сейчас. Я хочу сказать из своего личного опыта, какой он был. У меня в 2001 году вышла книга, может быть, главная в моей жизни, и была ее презентация в Библиотеке иностранной литературы. Была зима, вечер, было холодно, мело. И вот на эту презентацию явился отец Георгий. Уже тогда он был больной, у него была давняя, застарелая болезнь крови, очень серьезная. Он примчался, он выступил неожиданно для меня с потрясающей речью и выдал мне такой аванс, какой вряд ли я отработаю за всю оставшуюся жизнь. Я заметил, встречаясь с людьми, которые ему исповедовались, что этот аванс он выдавал всем – не потому, что просто как бы отбояривался и каждого похлопывал, так сказать, морально по плечу. Нет. Он искренне верил, что каждый человек может на своем пути расцвести, выдать что-то самое главное, угодное Богу, угодное людям, угодное всем нам. Если что-то остается от встреч с людьми, которые потом уходят, а ты продолжаешь жить, то это ощущение счастья, оттого что человек тебе полностью поверил, и это будет сопровождать тебя всю жизнь. Мне очень хотелось бы такого счастья каждому из тех, кто нас сейчас слушает, а не злобствует.

Яков Кротов: У нас звонок из Ленинградской области. Александр Васильевич, добрый день, прошу вас.

Слушатель: Здравствуйте. Отец Яков в самом начале передачи сказал, что есть такое мнение, что смерть, болезни идут от грехов, что человек, о котором сейчас [говорят], не был безгрешен. То же самое ваша гостья сказала, что вера обязательно ведет к смерти.

Но неужели вы не понимаете, что именно неправедные действия, именно вера неправильная ведет к смерти, что тех, кто [неправильно] ведет других людей, останавливает Бог? Он останавливает, не допускает того, чтобы заводили в тупик, чтобы не было национальной розни. То есть, есть законы, не совпадающие с законами, которые преподносит нам религия. Зачем вы продолжаете уничтожать свой народ?

Яков Кротов: Вы имеете в виду, зачем Церковь продолжает его уничтожать?

Слушатель: Да, именно Церковь сама по себе и особенно священнослужители, которые пытаются внушить людям то, что Богу, так скажем, не подходит.

Яков Кротов: Спасибо, вопрос ясен. Отвечает Алла Калмыкова.

Алла Калмыкова: Упаси меня Бог взять на себя такую смелость разложить на две полочки, что Богу подходит, что не подходит, кто правильно говорит, кто неправильно. Я только знаю одно: отец Георгий был человек, обыкновенный человек, и – необыкновенный человек, наделенный невероятными дарованиями, невероятной трудоспособностью и поразительным даром любви, о котором сейчас Владимир Львович сказал. Как может не в ту сторону завести открытый для любви и сострадания человек? Он может только в ту сторону завести. Апостол Павел был тоже «остановлен» Господом. Видимо, у него был такой темперамент и такая сила, что Господь ему дал «язву в плоть» и привел к смерти, как и всех прочих. Всех приводит Господь к смерти, и нет людей, совершенно праведных. По вашим словам получается, что если человек будет себя правильно вести, то он смерти не познает никогда. К счастью, всё это не так у Господа устроено. Апостол Павел много молился о том, чтобы Господь его избавил от болезни, но Бог не внял этим мольбам. Значит, Он считал нужным и такому великому проповеднику, как Павел, апостол язычников, сохранить эту немощь.

Отца Георгия, знаете ли, многие пытались судить. Судить за его открытость всем, за то, что он дружил и с теми и с теми, с католиками общался. И какое счастье, что он это делал! Понимаете, ведь как только мы замыкаемся в своей православной, «правильной» келье, мы перестаем слышать других, перестаем видеть мир, становимся убогими, глухими и слепыми. Потому что кругом живут такие же люди, и Господь пришел ко всем, и надо это понимать и чувствовать – через культуру, через ту самую толерантность, ради которой трудился на светском поприще отец Георгий и бегал на презентации различных книг западных христиан. Я помню, как он прибежал на презентацию «Римского триптиха» – для того только, чтобы порадоваться выходу этой поэтической книги, написанной Иоанном Павлом II незадолго до смерти. Таких примеров много. Да будет ваша совесть спокойна, в данном случае нас вели туда, куда надо – ко Христу.

Яков Кротов: Я на всякий случай дам справку. Все-таки работа в Институте толерантности при Библиотеке иностранной литературы – это не церковное служение. Толерантность – не христианская добродетель, а одно из средств организации общественной жизни на началах сотрудничества, и толерантность включает в себя нетерпимость к нетерпимости. Это мало кто понимает, особенно в России, к сожалению. Так вот: запрещено запрещать, и именно по этой логике толерантность в определенных ситуациях требует запрета коммунистической партии. Компартии бывают разные, но, когда речь идет о компартии, которая действовала здесь с 26 октября 1917 года до известного августа 1991 года, это не то, что какая-нибудь компартия в Соединенных Штатах или на Мальдивских островах. [У КПСС] есть определенное прошлое, через эти точки можно провести только одну прямую. А по-христиански, конечно, чего запрещать? Простить, призвать к покаянию…

Владимир Файнберг: Я хотел сказать последнему из тех, кто звонил, что он, как мне кажется, впал в ту же ошибку по поводу наказания болезнью или смертью, в которую когда-то впал и я. Этот вопрос обличает человека, что он невнимательно читал Библию. С тем же вопросом я обратился в свое время к отцу Александру Меню, полагая, что болезни посылаются в наказание человеку, и гнев Божий таким образом торжествует. Он мне сказал: «Помилуй Бог! Откройте первые страницы Библии, там ясно написано, что болезни и смерть пришли в мир с дьяволом. К Богу все эти безобразия не имеют никакого отношения». Не знаю, как для вас, но для меня это было величайшим облегчением, мне стало светлее жить. И то, что так тяжело и так долго болел отец Георгий, – это не Бог его наказывал. Существует, очевидно, такая пропорция: чем сильнее светит человек, тем больше ополчаются на него темные силы.

Яков Кротов: А я позволю себе напомнить слова Спасителя, когда Он сказал, глядя на одного слепца, что ни этот человек не согрешил, ни его родители не согрешили, как думали окружающие, а что с ним эта беда для того, чтобы на нем проявилась сила и слава Божья. Здесь надо помнить, что слава Божья («шехъна» по-еврейски) – это прежде всего сияние, ослепительное сияние, которое может даже исцелить и заставить видеть слепого. И поэтому смысл страдания и зла – в присутствии преображенного Христа.

У нас есть звонок из Смоленской области. Людмила Ивановна, добрый день, прошу вас.

Слушатель: Здравствуйте. Дай Бог вам здоровья и долгих лет жизни, чтобы вы несли нам просвещение. Я по рождению православная, но – по рождению. Я различаю веру и Церковь, это вещи разные. Такие священники, как отец Георгий, Александр Мень – это золотые крупинки среди священнослужителей. <…> Но можно ли назвать священником человека, имеющего сан, который бегает по полям с автоматом, пуская его в ход, будь то Чечня, или Афганистан, всё равно где? Нужно больше таких, как Мень и отец [Георгий], недавно умерший, а тут – нб тебе, всё больше священников-«патриотов».

Яков Кротов: Спасибо, Людмила Ивановна. Вот передо мной статья отца Георгия 1996 года в связи с ультиматумом генерала Пуликовского о том, что он разбомбит Грозный. Отец Георгий пишет: «Если мы действительно православные христиане, а не просто хотим сделать из православия новую национальную идеологию, которая заменила бы марксизм, то нам необходимо понять, что быть христианином можно только на путях ненасилия»[101]. И дальше отец Георгий, что характерно для него, начинает объяснять, обращаясь к языку оригинала, слова Спасителя из Нагорной проповеди. Греческое ἀντιστῆναι означает не вообще «не противьтесь злу», а «не отвечайте на зло злом». Греческий нынче многие знают, но он же классик, он пишет: «Важно понять, что в этом заключается ответ Христа на римский принцип vim vi repellere licet («силу позволено отражать силой»).

Хорошая новость: православные священники, даже в современной России, не бегают с автоматами. Они их иногда надевают и позируют перед фотографами, но все-таки остается в силе канон: если священник прольет чью-либо кровь, он отстраняется от священнического служения. Это крайне важно помнить.

Что до того, каким быть православному священнику… С автоматом отец Георгий не бегал, а все-таки, Алла Глебовна, вас не смущало, что священник, духовный отец – и в то же время в каком-то смысле просто коллега, с которым работаете вместе как литератор, как редактор? Он действительно один такой из этих трех богатырей. Как на ваш взгляд, это плюс или минус?

Алла Калмыкова: Это было просто здорово! Потому что у отца Георгия не существовало отдельно христианство, отдельно – его служение церковное и отдельно – его филологическая, научная деятельность. Это было пронизано его верой. Всё, что он привносил как блестящий филолог и гуманитарий в свое постижение Евангелия, – это невероятное богатство. Вы знаете, до того, как он издал свои книги, Новый Завет несколько плоско для меня выглядел. Вот я его читаю – ну какая у меня глубина постижения может быть? – смешно говорить: отдельные какие-то озарения на отдельных стихах. Но когда я прочитала комментарии отца Георгия к Евангелию, ко всем четырем, оно у меня получилось объемным, приобрело глубину и какую-то ретроспективу, такой, знаете, гул возникал, куда вплетались все народы, все языки, все традиции. Тот метод толкования, который применял отец Георгий (через древние языки, через сопоставление переводов на французский, немецкий, какой угодно еще язык), давал возможность уточнить смысл и вдруг вскрыть темное место. Оно озарялось каким-то светом и становилось удивительно ясным, интуитивно ты чувствовал, что он точно попал, что это не его умствования, а так оно и есть. Поэтому – как отделить одну сферу жизни отца Георгия от другой, я не знаю.

Яков Кротов: Спасибо. Владимир Львович, и в заключение – для вас чем отец Георгий дорог и, все-таки еще раз спрошу, чем отличен от того же отца Александра Меня? Какую бы главную черту вы назвали для себя?

Владимир Файнберг: Пламень, пылание, невероятная эмоциональность, которой имя – искренность сердца.

Яков Кротов: А это не отпугивало людей? Видите, трудно прийти к Богу, трудно сделать первый шаг – и натолкнуться на экспансивность, позвольте мне такое слово употребить. Ведь православная традиция подозрительно относится к эмоциональности.

Владимир Файнберг: Я не знаю ни одного человека, который бы отпрыгнул от отца Георгия. Все, кого я знаю, были счастливы этим даром.

Яков Кротов: Спасибо. Я подтвержу: действительно, аминь. И, может быть, самое драгоценное, что отец Георгий был из числа тех, кто просто своим существованием показывал: христианство, православие не закончено. И он сделал еще один шаг – вывел людей из рабства предрассудкам и суевериям на какое-то новое пространство. Теперь он у Бога, дальше нам всё равно идти с ним, но уже не в земном его обличии, а в ином, более мощном.

28 июня 2007 г.

Библиография работ Г.П.Чистякова[102]

1978

Заседание памяти И.М.Тронского в МГПИИЯ им. М.Тореза // Вестник древней истории. 1978. № 3. С. 225–226.

1979

Плутарх. Моралии. О том, почему не следует делать долги / Вступ. статья, перевод и коммент. Г.П.Чистякова // Вестник древней истории. 1979. № 2. С. 244–252. [8]

Плутарх. Моралии. Об удаче римлян / Вступ. статья и коммент. Г.П.Чистякова, перевод Г.П.Чистякова и Э.Г.Юнца // Вестник древней истории. 1979. № 3. С. 235–251. [8]

Плутарх. Моралии. Об удаче и доблести Александра Великого / Вступ. статья, перевод и коммент. Г.П.Чистякова // Вестник древней истории. 1979. № 4. С. 221–234. [8]

1983

Павсаний как исторический источник. Автореферат на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Институт Всеобщей истории АН СССР. М., 1983. 15 с.

Полемон Периэгет. Фрагменты / Вступ. статья, перевод и коммент. Г.П.Чистякова // Вестник древней истории. 1983. № 3. 207–221.

1984

О трех группах топографических текстов у Павсания // Античная балканистика. Карпатско-балканский регион в диахронии. М., 1984. С. 51–52.

1986

Римские поэты. Учебное пособие по латинскому языку для студентов (1–2 курсов). М., 1986. 74 с.

К вопросу об интерпретации мифографических текстов логографов и периэгетов // Методологические и мировоззренческие проблемы истории античной и средневековой философии (материалы к всесоюзной конференции). Ч. 1. М., 1986. С. 84–86. [8]

1987

Из истории римской элегии // Десятая авторско-читательская конференция «Вестника древней истории» АН СССР. Тезисы докладов. М., 1987. С. 154–156.

О философских взглядах Горация // Историко-философские исследования (препринты докладов участников методологического семинара по проблемам истории философии при Совете молодых ученых Института философии АН СССР). М., 1987. С. 2–9. [8]

1989

Классическая филология как компонент высшего гуманитарного образования // Сборник научных трудов Московского ордена Дружбы народов государственного института иностранных языков имени Мориса Тореза. Вып. 347. М., 1989. С. 11–17. [8]

1991

Евангелист Лука // Медицинская газета. 4 января 1991 г. № 1 (5174). С. 16.

1992

Тебе поем… (Молитвенная поэзия). М.: Знание, 1992. 56 с. (Серия «Мир искусств», № 4.) [6]

Святой и его подвиг // Свободная мысль. 1992. № 15. С. 83–94. [1]

Эллинистический мусейон (Александрия, Пергам, Антиохия) // Эллинизм: Восток и Запад. М.: Наука, 1992. С. 298–316. [8]

О мифологии, авторе этой книги и ее вдохновителях. (Послесловие) // Рене Менар. Мифы в искусстве старом и новом. М., 1992. С. 257–273. [10]

1993

Полиглотты // Евангелие от Матфея на греческом, церковнославянском, латинском и русском языках с историко-текстологическими приложениями. М.: Гнозис, 1993. С. 207–210. [9]

История печатных изданий латинского Нового Завета // Евангелие от Матфея на греческом, церковнославянском, латинском и русском языках с историко-текстологическими приложениями. М.: Гнозис, 1993. С. 215–222. [9]

Эсхатология Владимира Соловьёва и первосвященническая молитва Иисуса // Материалы 2-го Международного симпозиума по творчеству В.С.Соловьёва «Эсхатология Вл. Соловьёва». Москва, 23–24 сентября 1992 г. М.: ВГБИЛ, 1993. С. 16–18. [4]

1994

Цикл философских лекций отца Александра Меня // Вышгород. Литературно-художественный общественно-публицистический журнал. 1994. № 1. С. 102.

Если хочешь встретить Христа. Выступление на вечере памяти отца Александра Меня, 13 сентября 1994 г. // Черноголовская газета. 1994. № 40 (179). 8 октября. С. 2, 11.

Заметки о византийской литургии // Новая Европа: Международное обозрение культуры и религии. М.: Пропилеи, 1994. № 5. С. 51–56. [1]

Тяжела работа Господня // Святая Тереза Младенца Иисуса и Святого Лика. История одной души (специальный выпуск журнала «Feu et Lumiиre»). Париж; М., 1994. С. 3–7. [2]

Ogni rito esprime la Bellezza // La Nuova Europa. 1994. N 6. Р. 23–32.

По материалам «Круглых столов», проводившихся в ИВРАН // Мир Библии. 1994. 1 [2]. C. 93–101. (Выступление Г.П.Чистякова приводится по фонограмме круглого стола 28 ноября 1991 г.)

1995

Славянская библия как источник для будущего русского перевода // Мир Библии. 1995. 1 [3]. C. 104–109. [9]

Старушки моего детства // Русская мысль. 1995. 6–12 июля. № 4085. С. 11–12. [1]

Вера или идея // Русская мысль. 1995. 3–9 августа. № 4089. С. 17. [1]

Наследие христианского Запада и православный Восток // Русская мысль. 1995. 21–27 сентября. № 4093. С. 17; 28 сентября – 4 октября. № 4094. С. 17. [1]

Нисхождение во ад: Из «Записок московского священника» // Русская мысль. 1995. 5–11 октября. № 4095. С. 9. [1]

Вера наша – не холодное знание: Ответ моим обвинителям // Русская мысль. 1995. 21–27 декабря. № 4106. С. 9.

Православие: традиционная религия? // Там же. С. 13. [1]

Предисловие // Соловьёв В.С. Смысл любви… М.: Путь, 1995. С. 3–6.

1996

Размышления с Евангелием в руках. М.: Путь, 1996. 124 с.

Над строками Нового Завета[103]// Истина и Жизнь. 1996. № 2. С. 18–23; № 3. С. 19–29; № 4. С. 18–29; № 5. С. 22–31; № 6. С. 24–29; № 7. С. 16–25; № 8. С. 16–23; № 9. С. 18–27; № 10. С. 16–25; № 11. С. 18–29; № 12. С. 22–29.

Наследие христианского Запада и православный Восток // Истина и Жизнь. 1996. № 1. С. 14–23.

Газета «Правда» против Патриарха Алексия II. Комментируют священники // Русская мысль. 1996. 5–10 января. № 4107. С. 8–9.

Еще раз о славянском языке // Русская мысль. 1996. 8–14 февраля. № 4112. С. 13. [1]

Страх Божий. Что это значит? // Русская мысль. 1996. 29 февраля – 6 марта. № 4115. С. 16. [1]

Приход, община, таинства в приходском храме // Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1996. 14–20 марта. № 4117. С. III–IV.

Блажен иже имет и разбиет // Русская мысль. 1996. 4–10 апреля. № 4120. С. 16. [1]

Пасхальная победа Иисуса и Гораций // Русская мысль. 1996. 11–17 апреля. № 4121. С. 16–17. [1]

По страницам российских публикаций: Об Антихристе в Москве // Русская мысль. 1996. 18–24 апреля. № 4122. С. 6.

День великой радости // Русская мысль. 1996. 30 мая – 5 июня. № 4128. С. 1, 20. [1]

Духовенство за Зюганова? // Русская мысль. 1996. 6–12 июня. № 4129. С. 6–7.

Приход и община сегодня // Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1996. 13–19 июня. № 4130. С. II–III.

После выборов: О чем мы должны задуматься? // Русская мысль. 1996. 20–26 июня. № 4131. С. 1, 7.

Между первым и вторым туром // Русская мысль. 1996. 27 июня – 3 июля. № 4132. С. 1, 5.

В основе коммунистической идеологии всегда лежит ненависть // Русская мысль. 1996. 4–10 июля. № 4133. С. 1, 3.

Зачем переиздана эта книга? Писания архиепископа Никона могут только оттолкнуть людей от Церкви // Русская мысль. 1996. 1–7 августа. № 4137. C. 8.

Война глазами христианина: Опыт православного осмысления войны // Русская мысль. 1996. 29 августа – 4 сентября. № 4138. С. 8. [1]

Дух, идеже хощет, дышит // Там же. С. 17. [1]

Откуда эта злоба? // Русская мысль. 1996. 10–16 октября. № 4144. С. 8. [2]

Открытое письмо священникам и мирянам, работающим на радиостанции и в газете «Радонеж» // Русская мысль. 1996. 7–13 ноября. № 4148. С. 7.

Люди и книги: одиннадцать лет спустя // Там же. С. 17. [2]

Прикосновение к ранам // Церковно-общественный вестник № 3. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1996. 14 ноября. № 4149. С. 1–2.

Католики на Руси: вчера и сегодня // Церковно-общественный вестник № 3. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1996. 14 ноября. № 4149. С. 8.

Ангелы-хранители? Военно-промышленный комплекс и коммуно-патриоты ищут поддержки у Церкви // Церковно-общественный вестник № 4. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1996. 28 ноября. № 4151. С. 1.

Девяносто лет со дня рождения академика Д.С.Лихачёва // Русская мысль. 1996. 5–11 декабря. № 4152. С. 9. [2]

С Новым годом! (Бес попутал) // Церковно-общественный вестник № 5. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1996. 12 декабря. № 4153. С. 12.

Бычков С. Вера без дел мертва: Интервью со священником Георгием Чистяковым // Московский комсомолец. 4 июля 1996. С. 4.

Колпаков А., Бычков С. Бог не выдаст – Зюганов не съест: Интервью с московскими священниками Георгием Чистяковым, Олегом Стеняевым, Никоном (Белавенцом), Николаем Ситниковым // Московский комсомолец. 21 июня 1996 г. С. 2.

1997

Над строками Нового Завета // Истина и Жизнь. 1997. № 1. С. 16–23; № 2. С. 20–27; № 3. С. 16–23; № 4. С. 14–21; № 5. С. 26–31. № 6. С. 38–47; № 7. С. 22–31; № 8. С. 22–31; № 9. С. 16–27; № 10. С. 20–33; № 11. С. 28–37; № 12. С. 26–35.

В городе солнечных старушек // Общая газета. 1997. № 16 (195). 24–30 апреля. С. 15.

Это не теракт, а что-то во много раз более страшное // Русская мысль. 1996–1997. 26 декабря – 1 января. № 4155. С. 1, 3.

Календарные страсти // Церковно-общественный вестник № 8. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 30 января. № 4159. С. 8.

Церковное почитание царя и его семьи необходимо // Церковно-общественный вестник № 9. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 13 февраля. № 4161. С. 5.

Петербургские заметки // Церковно-общественный вестник № 10. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 27 февраля. № 4163. С. 8.

Души их во благих водворятся // Русская мысль. 1997. 27 марта – 2 апреля. № 4167. С. 16. [2]

Силуан Авернский. Защита лешего // Церковно-общественный вестник № 12. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 27 марта – 2 апреля. № 4167. С. 10.

Антиапостол // Церковно-общественный вестник № 13. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 10 апреля. № 4169. С. 11. [2]

Ея же ничтоже в мире нужнейше // Русская мысль. 1997. 17–23 апреля. № 4170. С. 15. [2]

Будущее уже наступило: Тайная Вечеря в Евангелиях // Церковно-общественный вестник № 14. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 24 апреля. № 4171. С. 8.

Свиридов И., прот., Чистяков Г., свящ. Встреча, которая не состоялась // Церковно-общественный вестник № 18. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 19 июня. № 4175. С. 1.

«Оба потрудились на славу, чтобы мы были людьми…»: Булат Окуджава и Лев Копелев // Русская мысль. 1997. 26 июня – 2 июля. № 4180. Специальное приложение. С. IV; То же. Приходская газета. № 83, июнь 2012 г. С. 22–23. [2]

Антиправославный закон // Церковно-общественный вестник № 19. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 3 июля. № 4181. С. 3.

Христиане XXI века: В Париже закончились дни молодежи, в которых приняло участие более миллиона юношей и девушек из всех стран мира // Церковно-общественный вестник № 22. Специальное приложение к газете «Русская мысль». 1997. 4 сентября. № 4187. С. 10.

Кончина матери Терезы // Русская мысль. 1997. 11–17 сентября. № 4188. С. 1, 6.

История одной души // Русская мысль. 1997. 2–8 октября. № 4191. С. 20.

«Я выбираю всё…»: Интервью с кардиналом Полем Пупаром, председателем Папского совета по культуре // Русская мысль. 1997. 6–12 ноября. № 4196. С. 20.

Transcendere // Русская мысль. 1997. 20–26 ноября. № 4198. С. 14. [2]

Путешествие души (Семь лет назад умер Мераб Мамардашвили) // Русская мысль. 1997. 27 ноября – 3 декабря. № 4199. С. 14.

«Война у Вергилия страшнее, чем у Гомера…» // Русская мысль. 1997. 11–17 декабря. № 4201. С. 15.

Памяти Ирины Михайловны Посновой // Русская мысль. 1997. 25–31 декабря. № 4203. С. 7.

Чего ожидает общество от Православной Церкви в России? (Текст выступления на радиоканале «София» в Москве) // Диа-Логос: Религия и общество 1997. М.: Истина и Жизнь, 1997. С. 151–170.

1998

Над строками Нового Завета // Истина и Жизнь. 1998. № 1. С. 28–37; № 2. С. 12–20; № 3. С. 14–21; № 4. С. 26–35; № 5. С. 22–31; № 6. С. 22–29; № 7. С. 16–23; № 8. С. 18–25; № 9. С. 28–33; № 10. С. 16–21; № 11. С. 18–24; № 12. С. 16–20.

Сергею Аверинцеву – 60 лет // Русская мысль. 1998. 8–14 января. № 4204. С. 16. [9]

Аббат Пьер – юродивый сегодня // Русская мысль. 1998. 15–21 января. № 4205. С. 19.

Немое солнце Ада // Русская мысль. 1998. 5–11 февраля. № 4208. С. 14. [3]

«Щит лопнул, разлетелся на куски…» Тема смерти в Античности и Средневековье // Русская мысль. 1998. 19–25 февраля. № 4210. С. 20. [2]

Мы шли всё выше (Purg. XV, 40) // Русская мысль. 1998. 26 февраля – 4 марта. № 4211. С. 14. [3]

Истоки и смысл рижских беспорядков // Русская мысль. 1998. 12–18 марта. № 4213. С. 1, 24.

Ненависть как угроза // Русская мысль. 1998. 19–25 марта. № 4214. С. 19.

«Я приехал сюда как друг»: Иоанн Павел II в Нигерии // Русская мысль. 1998. 26 марта – 1 апреля. № 4215. С. 6.

Русская нота // Русская мысль. 1998. 2–8 апреля. № 4216. С. 11.

Святыни Церкви как общенациональное достояние (В московской редакции «Русской мысли» прошел «круглый стол» на тему «Музеи и музейные фонды России в период культурного кризиса: проблемы и перспективы хранения») / Материал подготовил М.Ситников // Русская мысль. 1998. 2–8 апреля. № 4216. С. 18–19.

Саров-16 // Русская мысль. 1998. 9–15 апреля. № 4217. С. 21. [3]

Крестный Путь: Размышления и молитвы Оливье Клемана, специально написанные для богослужения Великой Пятницы, совершенного в Колизее Его Святейшеством Папой Римским Иоанном Павлом II 10 апреля 1998 г. / Перевод с франц. свящ. Георгия Чистякова и Наталии Мавлевич // Русская мысль. 1998. 23–29 апреля. № 4219. С. 20–21.

«Дверь к Вергилию»: К 15-летию со дня кончины Сергея Ошерова // Русская мысль. 1998. 30 апреля – 6 мая. № 4220. С. 15. [2]

И встретил Иаков в пустыне Рахиль… К 50-летию провозглашения Государства Израиль // Русская мысль. 1998. 7–13 мая. № 4221. С. 1, 5.

Что будет завтра? // Русская мысль. 1998. 21–27 мая. № 4223. С. 1, 24.

«Antonella, ti amo. Luigi» // Там же. С. 14. [2]

Уполномоченным по правам человека в России стал представитель коммунистической партии // Русская мысль. 1998. 28 мая – 3 июня. № 4224. С. 1, 24.

Зеркало Евангелия: Новые открытия в старых храмах // Там же. С. 20.

На языке любви // Русская мысль. 1998. 4–10 июня. № 4225. С. 5.

Последний философ // Там же. С. 15.

Далай-лама об Иисусе // Русская мысль. 1998. 18–24 июня. № 4227. С. 21.

Чистяков Г., свящ., Ситников М. Лоббизм как форма «законотворчества» в сегодняшней России: Интервью с Константином Боровым // Русская мысль. 1998. 9–15 июля. № 4230. С. 1, 6.

Избавление от страха // Там же. С. 19. [2]

«На ниве труженица» // Русская мысль. 1998. 16–22 июля. № 4231. С. 11. [2]

Последний год // Там же. С. 21.

Афины и Рим // Русская мысль. 1998. 30 июля – 5 августа. № 4233. С. 15. [2]

Пражская весна: К 30-летию вторжения войск варшавского пакта в Чехословакию // Русская мысль. 1998. 6–12 августа. № 4234. С. 11.

Платон против поэзии // Русская мысль. 1998. 17–23 сентября. № 4237. С. 13. [2]

У подножия Парфенона // Русская мысль. 1998. 24–30 сентября. № 4238. С. 19. [2]

Поль Клодель // Русская мысль. 1998. 1–7 октября. № 4239. С. 19.

Псалмы Поля Клоделя // Русская мысль. 1998. 8–14 октября. № 4240. С. 19.

«Пойдем же за наш народ» // Там же. С. 18. [3]

«Язык обитателей Неба»: О природе молчания // Русская мысль. 1998. 15–21 октября. № 4241. С. 18. [2]

«Море огромно, а браслет так мал» // Русская мысль. 1998. 5–11 ноября. № 4244. С. 13. [2]

Вера и разум // Там же. С. 21.

Немая музыка псалмов // Русская мысль. 1998. 12–18 ноября. № 4245. С. 20. [2]

Язычник или христианин? // Русская мысль. 1998. 19–25 ноября. № 4246. С. 14.

Нам нужна свобода // Русская мысль. 1998. 26 ноября – 2 декабря. № 4247. С. 1–2.

Умирание или эвтаназия? // Русская мысль. 1998. 3–9 декабря. № 4248. С. 19.

Прочла ли Россия Солженицына? // Русская мысль. 1998. 10–16 декабря. № 4249. С. 1, 20; То же // Приходская газета. № 96. Июнь-август 2014 г. С. 12–13.

От маргинального юдофобства к партийному антисемитизму // Русская мысль. 1998. 24–30 декабря. № 4251. С. 1, 2.

1999

Над строками Нового Завета. М.: Истина и Жизнь, 1999. 340 с.

На путях к Богу Живому. М.: Путь, 1999. 174 с.

Над строками Нового Завета // Истина и Жизнь. 1999. № 1. С. 18–25; № 2. С. 20–25; № 3. С. 20–25; № 4. С. 22–27; № 5. С. 18–23; № 6. С. 37–41; № 7. С. 10–17; № 8. С. 18–25; № 9. С. 20–29.

«Молитва необходима, чтобы, несмотря ни на что, остаться верной»: Сестра Тереза Бенедикта Креста (Эдит Штайн) – новая святая христианского Запада // Христианос. Альманах. Вып. VIII. Рига, 1999. С. 141–154.

Богомладенчество // Русская мысль. 1999. 7–13 января. № 4252. С. 21. [2]

По книге и без: Молитвенный опыт в ХХ столетии // Русская мысль. 1999. 14–20 января. № 4253. С. 20. [2]

Внутренний эмигрант // Русская мысль. 1999. 21–27 января. № 4254. С. 13. [3]

Ленина с нами нет: 75 лет назад умер Владимир Ильич Ульянов // Русская мысль. 1999. 28 января – 3 февраля. № 4255. С. 1, 9.

Его служение было апостольством. (Слово на вечере памяти отца Александра Меня 22 января 1999 г.) // Приходская газета храма святых бессребреников Космы и Дамиана в Шубине (далее – Приходская газета). № 5. Февраль 1999 г. С. 1, 4–5.

«I have a dream»: К 70-летию со дня рождения Мартина Лютера Кинга (1929–1968) // Русская мысль. 1999. 4–10 февраля. № 4256. С. 19. [3]

Песнь арфиста // Русская мысль. 1999. 25 февраля – 3 марта. № 4259. С. 12. [3]

Я благодарен Богу за то, что мы служим вместе. (Об отце Александре Борисове) // Приходская газета. № 7. Март 1999 г. С. 6.

Преодолевать наши слабости. (Слово на общей исповеди) // Там же. С. 8–9.

Дальняя земля // Русская мысль. 1999. 4–10 марта. № 4260. С. 21. [5]

«Вера без дел мертва»: Каролина Кокс в Париже // Русская мысль. 1999. 11–17 марта. № 4261. С. 19.

Бог сокровенный // Русская мысль. 1999. 18–24 марта. № 4262. С. 12. [3]

День победы над страхом. (Проповедь в Вербное воскресенье) // Приходская газета. № 9. Апрель 1999 г. С. 3.

На пороге тайны // Русская мысль. 1999. 1–7 апреля. № 4263. С. 19.

В небольшом городке в Приуралье… // Русская мысль. 1999. 22–28 апреля. № 4266. С. 9. [5]

Чтобы эта дорога стала моею… // Русская мысль. 1999. 29 апреля – 5 мая. № 4267. С. 12–13. [3]

Продолжая служение мироносиц. (Беседа М.Насоновой с отцом Георгием Чистяковым) // Приходская газета. № 10. Май-июнь 1999 г. С. 4–6.

О пасхальной радости // Русская мысль. 1999. 6–12 мая. № 4268. С. 21. [3]

«Мыслить – значит видеть»: 20 мая исполняется 200 лет со дня рождения Оноре де Бальзака // Русская мысль. 1999. 20–26 мая. № 4270. С. 13. [3]

Пушкин и его переводчики // Русская мысль. 1999. 10–16 июня. № 4273. С. 15.

Встреча // Русская мысль. 1999. 17–23 июня. № 4274. С. 12–13. [3]

Бог-Художник и художник-человек // Русская мысль. 1999. 1–7 июля. № 4276. С. 18.

Армянское христианство // Русская мысль. 1999. 15–21 июля. № 4278. С. 18.

Репортаж из тюремного замка // Русская мысль. 1999. 29 июля – 4 августа. № 4280. С. 8. [5]

Две проповеди [в РДКБ]: «Будьте как дети», июль 1999 г.; «Если имеете веру с горчичное зерно…», 22 августа 1999 г. // Приходская газета. № 11. Август-сентябрь 1999 г. С. 13–14.

«Сибирские Афины» и их обитатели // Русская мысль. 1999. 5–11 августа. № 4281. С. 10. [5]

Архангельск – разрушенный и живой // Русская мысль. 1999. 2–8 сентября. № 4282. С. 14. [5]

Каргополь: храмы и люди // Русская мысль. 1999. 9–15 сентября. № 4283. С. 11. [5]

Хозяин десятки // Русская мысль. 1999. 23–29 сентября. № 4285. С. 11.

Острова особого назначения (Соловки) // Русская мысль. 1999. 30 сентября – 6 октября. № 4286. С. 11. [4]

(К 60-летию отца Александра Борисова.) Читателю отвечает отец Георгий Чистяков // Приходская газета. № 12. Октябрь 1999 г. С. 12–13.

«Совесть – это основная память» // Русская мысль. 1999. 7–13 октября. № 4287. С. 15.

Человек из библиотеки: 8 октября исполнилось 100 лет со дня рождения Хорхе Луиса Борхеса // Русская мысль. 1999. 14–20 октября. № 4288. С. 13. [3]

Волюнтарист Хрущёв // Русская мысль. 1999. 21–27 октября. № 4289. С. 8.

Самосжигающая пламенность // Русская мысль. 1999. 28 октября – 3 ноября. № 4290. С. 19. [3]

Слово на приходской встрече на тему: «Молитва о России» 7–8 ноября 1999 г. // Приходская газета. № 13. Ноябрь 1999 г. С. 8–11.

Мюнстерские колокола // Русская мысль. 1999. 18–24 ноября. № 4293. С. 20. [3]

«Господь хочет видеть людей счастливыми» // Русская мысль. 1999. 25 ноября – 1 декабря. № 4294. С. 20. [3]

«Встреча на границах» // Русская мысль. 1999. 2–8 декабря. № 4295. С. 9.

«За други своя…» // Русская мысль. 1999. 16–22 декабря. № 4297. С. 9. [3]

«Вечная красота личности»: 18 декабря исполнилось 40 лет со дня кончины митрополита Владимира (Тихоницкого) // Русская мысль. 1999. 23–29 декабря. № 4298. С. 21. [3]

Любовь как основа жизнедеятельности общества // XX Международный конгресс «Семья на пороге тысячелетия». IX Международная конференция памяти прот. Александра Меня. Москва, 6–9 сентября 1999 г. М.: Рудомино, 2000. С. 138–141. [4]

2000

Рождение европейского Средневековья: Фигура монаха на латинском Западе // Истина и Жизнь. 2000. № 1. С. 18–25.

Рождение европейского Средневековья: Фигура монаха на латинском Западе (окончание) // Истина и Жизнь. 2000. № 2. С. 18–25.

Рождение европейского Средневековья: О средневековой религиозной поэзии // Истина и Жизнь. 2000. № 3. С. 22–29.

Рождение европейского Средневековья: Преодоление смерти // Истина и Жизнь. 2000. № 4. С. 14–19.

Первая книга Моисеева: Бытие[104]// Истина и Жизнь. 2000. № 5. С. 26–35; № 6. С. 14–21; № 7. С. 8–15; № 8. С. 12–19; № 9. С. 20–27; № 10. С. 16–23; № 11. С. 8–17; № 12. С. 30–37.

Служить человеку. Интервью священника Георгия Чистякова к 10-летию журнала «Истина и Жизнь» // Истина и Жизнь. 2000. № 12. С. 10–13.

Новые западные книги о Восточной традиции // Русская мысль. 2000. 6–12 января. № 4299. С. 20.

Русские странницы (Е.Колышкина де Гук-Дохерти, А.Б.Дурова, И.Финдлоу) // Русская мысль. 2000. 13–19 января. № 4300. С. 21. [3]

На берегах Кубани // Русская мысль. 2000. 27 января – 2 февраля. № 4302. С. 12–13; 3–9 февраля. № 4303. С. 12. [5]

Не ослабевающие в усердии // Русская мысль. 2000. 10–16 февраля. № 4304. С. 6.

Молитва Микеланджело // Русская мысль. 2000. 23–29 марта. № 4310. С. 18.

(Некролог Ирины Алексеевны Иловайской-Альберти. В сокращении) // Приходская газета № 17. Апрель 2000 г. С. 9.

(Слово на Пасху) // Приходская газета. № 18. [Без месяца] 2000 г. С. 1.

Путешествие души // Русская мысль. 2000. 6–12 апреля. № 4312. С. 18. [3]

Дорога, ведущая к храму // Русская мысль. 2000. 13–19 апреля. № 4313. С. 6.

«Почувствовать боль другого – это талант» // Русская мысль. 2000. 20–26 апреля. № 4314. С. 6.

Искавшая путь к храму // Независимая газета. 2000. 26 апреля. [9]

(«Когда отец Александр Мень начал ходить в больницу…») // Приходская газета. Специальное приложение. Пасха 2000 г. [30 апреля.] С. 9.

Россия, Латвия: вчера и сегодня. Семинар Свободного университета «Русской мысли» // Русская мысль. 2000. 27 апреля – 3 мая. № 4315. С. 7.

«Неся крест Свой…» // Там же. С. 21.

Кучино – музей особого режима // Русская мысль. 2000. 11–17 мая. № 4317. С. 9. [5]

«Сила Моя в немощи совершается» (80 лет Папе Иоанну Павлу II) // Русская мысль. 2000. 18–24 мая. № 4318. С. 19.

«Новый русский атеизм» // Русская мысль. 2000. 25–31 мая. № 4319. С. 21.

«Убийство в храме. Репетиция» // Русская мысль. 2000. 8–14 июня. № 4321. С. 20.

«Диалог продолжается…» // Русская мысль. 2000. 15–21 июня. № 4322. С. 20. [3]

«Красный» антисоветчик // Русская мысль. 2000. 22–28 июня. № 4323. С. 19.

Православное образование – под контроль министерства? // Русская мысль. 2000. 29 июня – 5 июля. № 4324. С. 21.

Михаил Горбачёв – лауреат премии имени отца Александра Меня // Русская мысль. 2000. 6–12 июля. № 4325. С. 21.

Эскизы к портрету и автопортрет Владимира Соловьёва // Русская мысль. 2000. 20–26 июля. № 4327. С. 20. [3]

Как уврачевать церковный раскол на Украине? // Русская мысль. 2000. 27 июля – 2 августа. № 4328. С. 21.

Две планеты сходятся в одну. VI конгресс Международного совета по изучению Центральной и Восточной Европы // Русская мысль. 2000. 3–9 августа. № 4329. С. 19.

Приоритет – человек // Русская мысль. 2000. 31 августа – 6 сентября. № 4330. С. 7.

Перечитывая заново мировую культуру. (О книгах отца Александра Меня) // Приходская газета. № 21. Сентябрь 2000 г. С. 5.

Он трудится среди нас: 10 лет со дня мученической кончины протоиерея Александра Меня // Русская мысль. 2000. 7–13 сентября. № 4331. С. 1.

«Польская неделя» в Иркутске // Русская мысль. 2000. 21–27 сентября. № 4333. С. 21.

«Момент истины» для вселенского православия: После Поместного собора УАПЦ // Русская мысль. 2000. 28 сентября – 4 октября. № 4334. С. 21.

Уважать личность ребенка // Приходская газета. № 22. Октябрь 2000 г. С. 9–10.

О «неуслышанных» молитвах. (Из радиопередачи 9 мая 1996 г.) // Там же. С. 11–12.

Он разделил с нами полноту беды. (Радиобеседа в Великий вторник, 9 апреля 1996 г.) // Там же. С. 28–29.

«Я изучил науку расставанья…»: Еще раз о Мандельштаме и античности // Русская мысль. 2000. 12–18 октября. № 4336. С. 13; 19–25 октября. № 4337. С. 13. [3]

Не заглушая в себе совести: Памяти Д.С.Лихачёва // Русская мысль. 2000. 19–25 октября. № 4337. С. 19. [3]

Таскать книгу в заплечной сумке: Размышления после ярмарки // Русская мысль. 2000. 26 октября – 1 ноября. № 4338. С. 14.

Узрим свет Христов. (Проповедь на Патриаршем служении 14 ноября 2000 г.) // Приходская газета. № 23. [Ноябрь] 2000 г. С. 4.

О святости. (Радиобеседа 6 июня 1996 г.) // Там же. С. 7; То же // Приходская газета. № 32. Сентябрь-октябрь 2002 г. С. 4–5.

«Плащаницею чистою обвив…»: 22 октября в Турине завершилась продолжавшаяся два месяца демонстрация Святой Плащаницы, во время которой ей поклонились миллионы паломников из всех стран мира, в том числе и из России // Русская мысль. 2000. 2–8 ноября. № 4339. С. 19; То же // Приходская газета. № 23. [Без месяца] 2000 г. С. 16–17. [3]

Патриарх Варфоломей в Эстонии: Сознательное обострение межцерковного конфликта? // Русская мысль. 2000. 9–15 ноября. № 4340. С. 21.

Книги Ветхого и Нового Завета и святоотеческие тексты в программе светского вуза // Проблемы преподавания и современное состояние религиоведения в России. Материалы конференции, Москва, 2–3 декабря 1999 г. М.: Рудомино, 2000. С. 31–40. [4]

«Вечная красота личности» // Владимир (Тихоницкий), митр. Духовные зернышки (Мысли и советы Святителя Божия). М.: Рудомино, 2000. С. III–VII.

Konfessionsloses Christentum in Russland // Ost-West. Europдische Perspektiven. Jahrgang 2000. Heft 4. P. 276–285. (Deutsch von Thomas Bremer.)

2001

Свет во тьме светит. Размышления о Евангелии от Иоанна. М.: Рудомино, 2001. 287 с.

Господу помолимся. М.: Рудомино, 2001. 175 с.

Вторая книга Моисеева: Исход // Истина и Жизнь. 2001. № 1. С. 22–27; № 2. С. 10–17; № 3. С. 18–25; № 4. С. 12–21; № 5. С. 22–29; № 6. С. 16–21; № 7–8. С. 20–27; № 9. С. 28–35.

Третья книга Моисеева: Левит // Истина и Жизнь. 2001. № 10. С. 18–23; № 11. С. 18–25; № 12. С. 28–33.

Христианство и либерализм. Из истории «преображенного православия» // Империя и либералы. СПб., 2001. С. 243–251. [9]

Франкфурт: Туда и обратно в радиусе 60-ти километров // Трансаэро. 2001. VIII–IX. С. 8–18. [5]

Страсбург. Древняя столица новой Европы // Трансаэро. 2001. X–XI. С. 10–18. [5]

Эли Визель: Возвещая роду грядущему // Визель Э. Следующее поколение. М.: Текст, 2001. С. 5–10. [4]

Есть ли истина в чужой вине: Главные события осени глазами российских религиозных деятелей // Новая газета. 12 ноября 2001 г. № 82.

Post scriptum // Резюме «Отчета о работе шведской рабочей группы по делу Р.Валленберга» // Вестник Европы. 2001. № 1. С. 229–233; То же // Ларс-сон Я. Рауль Валленберг. М.: ВГБИЛ, 2001. С. 25–33. [4]

«Се возвещаю вам радость великую…» // За науку (газета МФТИ). 5 января 2001 г.

Не расставаться с Евангелием. (Фрагмент радиобеседы в Великий четверг 1997 г.) // Приходская газета. № 26. [Без месяца] 2001 г. С. 4.

Священник отвечает на ваши вопросы // Там же. С. 5.

Макиавелли Никколо. Esortazione alla penitenza: Слово увещательное к покаянию / Вступ. статья, перевод с итал. и коммент. Г.П.Чистякова // Вестник Европы. 2001. № 2. С. 161–165. [10].

2002

В поисках Вечного града. М.: Путь, 2002. 124 с.

Четвертая книга Моисеева: Числа // Истина и Жизнь. 2002. № 1. С. 20–25; № 2. С. 18–23; № 3. С. 26–29.

Немая музыка псалмов // Слово и музыка. Материалы научных конференций памяти А.В.Михайлова. Вып. 1. М., 2002. С. 86–92. [7]

Заметки о сути религиозности и мире между религиями // Проблемы преподавания и современное состояние религиоведения в России. Материалы конференции. М., 2002. С. 65–72. [4]

Вера и толерантность // Толерантность: объединяем усилия. Материалы конференции. М.: Летний сад, 2002. С. 68–79. [4]

Мученичество как феномен // Материалы XI Международной конференции памяти прот. Александра Меня. Москва, ВГБИЛ, 9–11 сентября 1901 г. М.: Рудомино, 2002. С. 109–122; То же // Вестник Европы. 2002. № 6. С. 192–197. [4]

Вместо послесловия // Бонгард-Левин Г.М. Из «Русской мысли». СПб.: Алетейя, 2002. С. 222–229.

Православие: день сегодняшний и духовная традиция // Вестник Европы. 2002. № 5. С. 179–183. (См. «Иисусова молитва».) [4]

В день праздника иконы «Трех радостей». (Проповедь 8 января 1997 г.) // Приходская газета. № 30. Январь 2002 г. С. 6, 8.

О христианской щедрости. (Радиобеседа 16 апреля 1996 г.) // Приходская газета. № 31. Март-апрель 2002 г. С. 10–11.

2003

Римские заметки. М.: Рудомино, 2003. 160 с.

Проблемы самоопределения православного сознания // Религия и идентичность в России. М.: Восточная литература, 2003. С. 68–81. [9]

Религиозность сегодня и завтра // Россия и Гнозис: Материалы конференции. Москва, ВГБИЛ, 22–23 апреля 2002 г. М.: Рудомино, 2003. С. 7–13. [4]

Послесловие // Аман И. Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова». М.: Рудомино, 2003. С. 155–177; То же. М.: Вагриус, 2008. С. 165–191. [4]

Носитель Света Христова // Христианос. Альманах. Вып. XII. Рига, 2003. С. 373–378.

Римские каникулы // Вестник Европы. 2003. Т. X. С. 224–235.

Слово памяти владыки Антония // Приходская газета. № 36. Июль-август 2003 г. С. 2–3.

Поль Клодель // Клодель П. Капля божественного меда / Перевод А.Курт и А.Райской. М., 2003. С. 9–12.

Les relation њcumйnique Moscou/Rome // Les Assomptionnistes et la Russie (1903–2003). Actes du Colloque d’Histoire. Rome, 20–22 novembre 2003. P. 215–224.

2004

Психология религиозного фанатизма // Международный диалог: исследования и практика. М., 2004. С. 22–31. [4]

Его имя навсегда вписано в историю нашей духовной культуры // In memoriam: Сергей Аверинцев. М.: ИНИОН, 2004. С. 86–87. (Ранее опубл.: Независимая газета. 2004. 23 марта.)

Предисловие // Парфентьев П. Эхо Благой вести: Христианские мотивы в творчестве Дж. Р.Р.Толкина. СПб., 2004. С. 10–11.

«Он ушел, чтобы оставить нас со Христом один на один» (слово об отце Александре Мене в день его рождения) // Христианос. Альманах. Вып. XIII. Рига, 2004. С. 155–158.

Бога никто выдумать не может. (Рец. на книгу: Симона Вейль. Укоренение. Письмо к клирику. Киев: Дух и литера, 2000) // Континент. 2004. № 119. С. 346–352.

Памяти Сергея Аверинцева // Вестник Европы. 2004. № 11. С. 262–263. [9]

(Десять лет служения Церкви. Ответное слово на поздравление.) // Приходская газета. № 38. Январь 2004 г. С. 1.

Религиозное чувство как психологический феномен. (Лекция 25 ноября 2003 г.) // Приходская газета. № 38. Январь 2004 г. С. 2–8.

Памяти Сергея Аверинцева // Приходская газета. № 40. Февраль-март 2004 г. С. 26.

Die Wolga // Ost-West. Europдische Perspektiven. Jahrgang 2004. Heft 3. P. 234–240. (Deutsch von Thomas Bremer.) Волга // Путевой блокнот. М.: Центр книги Рудомино, 2013. С. 77–89. [5]

Методические рекомендации по работе центров толерантности в вузах и средних учебных заведениях России / Сост. Г.П.Чистяков. М.: Рудомино, 2004.

2005

Над рядками Нового Завіту. Львів: Свічадо, 2005. 328 с.

Свет во тьме светит. Размышления о Евангелии от Иоанна. М.: Е-Моушн, 2005. 208 с.

На смерть папы Иоанна Павла II // Вестник Европы. 2005. № 15. С. 213–214. [4]

«Жить, ощущая себя исцеленным…» // Христианос. Альманах. Вып. XIV. Рига, 2005. С. 137–139.

Проповедь на Успение Пресвятой Богородицы, 2 августа 2004 года // Христианос. Альманах. Вып. XIV. Рига, 2005. С. 139–142.

«Non omnis moriar» – «Весь я не умру» // Христианос. Альманах. Вып. XIV. Рига, 2005. С. 233–240.

Чтобы мы могли творить добро, к которому нас призывает Христос. (Проповедь 6 марта 2005 г.) // Приходская газета. № 41. Март-апрель 2005 г. С. 10–11.

Ночь, когда обновилось всё творение. (Пасхальная проповедь 11 апреля 2004 г.) // Приходская газета. № 43. Апрель 2005 г. С. 1–2.

Вчитываться и вслушиваться в каждое слово евангельское. (Общая исповедь 24 марта 2004 г.) // Там же. С. 5–6.

Возблагодарим Бога за то, что Он собрал нас вместе. (Общая исповедь 4 апреля 2004 г.) // Там же. С. 6.

Приблизилось Царствие Небесное. (Проповедь 14 ноября 2002 г.) // Приходская газета. № 46. Ноябрь 2005 г. С. 4–5.

In Search of the «Russian Idea»: A View from Inside the Russian Orthodox Church // Religion and Identity in Modern Russia: The Revival of Orthodoxy and Islam. Hant (England); Burlington (Vermont): Ashgate Publishing, 2005. P. 53–64. [4]

2006

Laudate Dominum // Христианос. Альманах. Вып. XV. Рига, 2006. С. 44–51. [4]

Мария Дева в гимнологии христианского Запада // Вестник истории, литературы, искусств: Альманах. М., 2006. Т. 2. С. 119–127. [4]

Идти за Ним // Дорога вместе. 2006. № 2–3. С. 2. [4]

Учиться в школе у святых. (Общая исповедь 25 июня 2006 г.) // Приходская газета. № 49. Июнь-июль 2006 г. С. 4–5.

Думать о правде Христовой. (Проповедь 2 июля 2006 г.) // Там же. С. 5–6.

2007

Римские заметки. М.: Рудомино, 2007. 148 с.

Иисусова молитва // Христианос. Альманах. Вып. XVI. Рига, 2007. С. 221–236. (См. «Православие: день сегодняшний и духовная традиция».)

«О соединении всех» и другие эссе // Вестник Европы. 2007. № 21. С. 197–202. [9]

Религия и вера. (Беседа 8 ноября 2002 г. на приходском собрании в храме святых Космы и Дамиана в Шубине) // Истина и Жизнь. 2007. № 3. С. 9–15.

Пасхальная радость // Дорога вместе. 2007. № 1. С. 2–3.

Услышать, как зовет нас Господь. (Проповедь 29 июня 2002 г.) // Приходская газета. № 51. Май 2007 г. С. 8–9.

Пасхальное письмо приходу // Там же. С. 9.

И входит в нашу жизнь Христос. (Общая исповедь, лето 2005 г.) // Там же. С. 9–10.

Чтобы Его всеопаляющее присутствие давало нам дерзновение вырастать из наших слабостей. (Проповедь 19 января 1996 г.) // Приходская газета. № 52. Июнь-июль 2007 г. (Номер посвящен памяти отца Георгия Чистякова.) С. 1–2.

Господь соединяет нас – побеждая время и расстояние. (Проповедь на Пассии 2004 г.) // Там же. С. 3.

День победы над страхом. (Проповедь в Вербное воскресенье 2000 г.) // Там же. С. 25; То же // Приходская газета. № 58. Апрель-май 2008 г. С. 3–4.

«На заре туманной юности»: Встреча. Чтобы эта дорога стала моею // Там же. С. 26–28.

Закон и благодать. (Выступление на встрече прихода 7 ноября 2000 г.) // Приходская газета. № 53. Июль-август 2007 г. (Номер посвящен сороковинам отца Георгия Чистякова.) С. 1–4.

Что мы ищем в Церкви? (Радиобеседа 4 апреля 1996 г.) // Там же. С. 5–6.

Перечитывая заново мировую культуру. Памяти отца Александра Меня // Там же. С. 7.

Мы должны дружить. Интервью с отцом Георгием Чистяковым // Там же. С. 17–19. (Источник: Дорога вместе. 2000. № 1.)

«На заре туманной юности»: Белые, дальние волны. Бог сокровенный. Внутренний эмигрант // Там же. С. 20–24.

2008

Размышления с Евангелием в руках. М.: Новый градЪ, 2008. 272 с.

«Да укрепит вас Господь!» Расшифровка аудиозаписей проповедей. Вып. 1: январь 2000 – апрель 2001. М.: Волшебный фонарь, 2008. 262 с.

«Да укрепит вас Господь!» Расшифровка аудиозаписей проповедей. Вып. 2: апрель 2001 – декабрь 2001. М.: Волшебный фонарь, 2008. 248 с.

Христианство и современное гуманитарное сознание: сущность предмета религиоведения // Христианос. Альманах. Вып. XVII. Рига, 2008. С. 294–312.

Службы Рождества Христова в латинском обряде // Слово и музыка: Материалы научных конференций памяти А.В.Михайлова. Вып. 2. М., 2008. С. 214–220. [7]

La discesa agli inferi / Trad. Giovanni Guaita // Nuova Umanita. 2008. 4–5 (178–179). P. 563–571.

All’ombra di Roma / Trad. Giovanni Guaita // Nuova Umanita. 2008. 4–5 (178–179). P. 572–580.

Кандудина Н. Мы – подарок друг другу. Беседа с отцом Георгием Чистяковым // Дорога вместе. 2008. № 3 (32). Июль-сентябрь. С. 2–5. (Беседа 2003 г., опубликована в газете «Свет Евангелия».)

Быть рядом со Христом – побеждая время и расстояние. (Проповедь после Пассии 2004 г.) // Приходская газета. № 58. Апрель-май 2008 г. С. 2–3.

Мы все – родные друг другу. (Проповедь в РДКБ 9 января 2003 г.) // Приходская газета. № 59. Июль 2008 г. С. 10.

Каждое слово Евангелия прошло через Ее сердце. (Проповедь на Успение 28 августа 2004 г.) // Приходская газета. № 60. Август-сентябрь 2008 г. С. 4–5.

2009

«Да укрепит вас Господь!» Расшифровка аудиозаписей проповедей. Вып. 3: 2002. М.: Волшебный фонарь, 2009. 224 с.

2010

Путь, что ведет нас к Богу. М.: Центр книги Рудомино, 2010. 336 с.

Свет во тьме светит: Размышления о Евангелии от Иоанна. М.: Весь мир, 2010. 232 с.

«Да укрепит вас Господь!» Расшифровка аудиозаписей проповедей. Вып. 4: 2003. М.: Волшебный фонарь, 2010. 256 с.

Литургический текст в римско-католической традиции как основа для музыкального воплощения. (Четыре лекции, прочитанные в Московской консерватории весной 2004 г.) // Точки-Puncta. 2010. № 3–4 (9). С. 133–249. [7]

Если хочешь встретить Христа // Христианос. Вып. XIX. Рига, 2010. С. 21–26.

Первый христианский мученик постсоветской России // Христианос. Вып. XIX. Рига, 2010. С. 46–58.

Перечитывая заново мировую культуру. (Выступление на вечере памяти отца Александра Меня 22 января 2000 г.) // Приходская газета. № 66. Февраль 2010 г. С. 1–2.

Проповедь в праздник Богоявления Господня // Там же. С. 12–13.

Свет великий. (Проповедь 14 ноября 2000 г.) // Приходская газета. № 68. Ноябрь 2010 г. С. 17.

Главное в жизни – встреча с Богом. (Проповедь накануне Рождественского поста) // Приходская газета. № 69. Декабрь 2010 г. С. 3–4.

Подлинная встреча с Иисусом воскресшим. (Выступления на фестивале «Мир Христов» 3–7 мая 1993 г.) // Дорога вместе. 2010. № 1. С. 2–3.

2011

Пятикнижие: Дорога к свободе. М.: Центр книги Рудомино, 2011. 416 с.

«Да укрепит вас Господь!» Расшифровка аудиозаписей проповедей. Вып. 5. 2004. М.: Волшебный фонарь, 2011. 200 с.

«Да укрепит вас Господь!» Расшифровка аудиозаписей проповедей. Вып. 6. 2005–2007. М.: Волшебный фонарь, 2011. 224 с.

Место для встречи // Христианос. Вып. XX. Рига, 2011. С. 84–95.

Рождение Христа перевернуло ход истории. (Проповедь 7 января 2005 г.) // Приходская газета. № 70. Январь 2011 г. С. 10–11.

Как мы понимаем заповеди. (Домашняя беседа 2 сентября 1995 г. в малой группе) // Приходская газета. № 71. Февраль 2011 г. С. 8–10; № 72. Март 2011 г. С. 4–5.

Дар Святого Духа надо пережить самому. (Проповедь 19 июня 2005 г. Троица) // Приходская газета. № 74. Май-июнь 2011 г. С. 4.

Не зарекаются от тюрьмы. От «воли» – тоже // Там же. С. 12–14. (Источник: журнал «Дорожный патруль», 1999.)

«Твердо веруя, сердцем зная…» (Слово после литургии в храме при РДКБ 14 октября 2003 г. В сокращении) // Приходская газета. № 77. Октябрь 2011 г. С. 2–3.

(«Блаженны алчущие и жаждущие правды…»: К пятилетию со дня гибели Анны Политковской) // Там же. С. 18. (Источник: Союз журналистов. Специальный выпуск, посвященный памяти Анны Политковской. Октябрь 2007 г.)

2012

Нести пасхальную радость. (Проповедь 16 апреля 2001 г.) // Приходская газета. № 82. Апрель-май 2012 г. С. 9.

2013

Путевой блокнот. М.: Центр книги Рудомино, 2013. 256 с.

Любовь к отеческим гробам. (Беседа М.Подгородникова с отцом Георгием Чистяковым) // Приходская газета. № 91. Июнь-август 2013 г. С. 14–15. (Источник: газета «Литературный базар». 1997. № 5.)

2014

О нагорной проповеди // Новозаветные исследования: Проблемы и перспективы. Материалы научной конференции. М.: РГГУ, 2014. С. 192–242.

2015

Самим собой остается только человек. М.: Центр книги Рудомино, 2015. 224 c.

Над строками Нового Завета. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. 400 с.

Свет во тьме светит. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. 320 с.

С Евангелием в руках. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. 416 с.

Нисхождение во ад. Почему Бог попускает страдание и смерть? // От смерти к жизни: как преодолеть страх смерти. М., 2015. С. 3–12.

Проповедь 10 сентября 2000 года // На пороге бессмертия: Последние встречи с отцом Александром Менем. М.: Центр книги Рудомино, 2015.

2016

Беседы о Данте. М.: Центр книги Рудомино, 2016. 224 c.

Труды по античной истории. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. 320 с.

Библейские чтения: Пятикнижие. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. 352 с.

2017

Библейские чтения: Апостол. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. 388 с.

Беседы о литературе: Запад. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. 400 с.

2018

Свет во тьме светит. 2-е изд., доп. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. 344 с.

Беседы о литературе: Восток. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. 432 с.

2019

В поисках Вечного града: О встречах с Христом. М.: Никея, 2019. 320 с.

Свет во тьме светит. Евангелие от Иоанна: Живой опыт прикосновения к вечности. М.: Никея, 2019. 456 с.

2020

Библейские чтения: Новый Завет. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2020. 400 с.

Размышления о богослужении. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2020. 404 с.

Улицкая Л. Человек попал в больницу. М.: Эксмо, 2009. 256 с.

Чигарёва Е. На пути к вере. М.: Волшебный фонарь, 2010. 174 с.

Приходская газета. № 52. Июнь-июль 2007 г. Номер целиком посвящен памяти отца Георгия Чистякова.

Чигарёва Е. Об отце Георгии Чистякове. (В сокращении) // Приходская газета. № 74. Май-июнь 2011 г. С. 8–11; № 75. Июль-август 2011 г. С. 23–24.

Лукьянова С. Уроки отца Георгия // Приходская газета. № 83. Июнь 2012 г. С. 2–5.

Марголис Е. Когда «ты» важнее, чем «я». (Беседа корреспондента портала «Религия и СМИ» о служении в РДКБ. В сокращении) // Приходская газета. № 90. Апрель-май 2013 г. С. 11–14.

Guaita G. Ricordo dell’amico padre Georgij Čistjakov // Nuova Umanita. 2008. 4–5 (178–179). P. 543–561.

Zielinsky V. Le «beau combat» du P.Tchistiakov // La Croit. 2007. № 37813 (31 juillet). P. 23.

[1] – Размышления с Евангелием в руках. М.: Путь, 1996. 124 с.

[2] – На путях к Богу Живому. М.: Путь, 1999. 174 с.

[3] – В поисках Вечного града. М.: Путь, 2002. 124 с.

[4] – Путь, что ведет нас к Богу. М.: Рудомино, 2010. 336 с.

[5] – Путевой блокнот. М.: Рудомино, 2013. 256 с.

[6] – Над строками Нового Завета. М.; СПб.: ЦГИ, 2015. 400 с.

[7] – Свет во тьме светит. М.; СПб.: ЦГИ, 2015. 320 с.

[8] – Труды по античной истории. М.: ЦГИ, 2016. 320 с.

[9] – Библейские чтения: Апостол. М.; СПб.: ЦГИ, 2017. 388 с.

[10] – Беседы о литературе: Запад. М.; СПб.: ЦГИ, 2017. 400 с.

Примечания

1

Здесь и далее по всему первому разделу ссылки на источники даются в сокращенном виде прямо в тексте, в круглых скобках. – В обоих разделах книги примечания и комментарии составлены А.Калмыковой, кроме специально оговоренных случаев.

2

Храм Воскресения Христова (он же – храм Гроба Господня) в Иерусалиме был возведен на предполагаемом месте Распятия, Погребения и Воскресения Иисуса Христа и освящен в 335 г. Поскольку этот храм невоспроизводим в своей подлинности, все церкви на Руси в честь него именовались «словущими» (т. е. «так называемыми», «слывущими», известными как церкви в память иерусалимского храма Воскресения). Следует подчеркнуть: они посвящались не самому событию Воскресения Христова (Пасхе), а именно освящению храма на месте этого события. Воскресение словущее празднуется 26 сентября по новому стилю.

3

Свободный и сокращенный пересказ содержания 103-го псалма.

4

Точная цитата: «Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его». Из работы К.Маркса «Тезисы о Фейербахе» (1845).

5

Здесь и далее в беседах отец Георгий сочетает цитирование церковнославянских текстов с их свободным пересказом, чтобы сделать их более понятными для слушателей.

6

Последнее предложение можно перевести так: «День же завтрашний дарует целым и невредимым встретить славословием Имени Его Святого».

7

Здесь и далее, когда отец Георгий, как это принято в церковном разговорном обиходе, говорит «одиннадцать Евангелий», «восьмое Евангелие» и т. д., имеются в виду одиннадцать сменяющих друг друга отрывков, или чтений, из Четвероевангелия.

8

В тексте Божественной литургии святого отца нашего Василия Великого вместо «общение» стоит слово «причастие». Отец Георгий выбирает современный аналог слова «причастие» для более полного раскрытия его духовного смысла.

9

Впервые Г.П.Чистяков посетил Париж в 1988 году.

10

В Синодальном переводе, который цитирует отец Георгий, вместо «славно прославился» читаем: «высоко превознесся».

11

В Синодальном переводе Книги пророка Даниила указано, что стихи 3: 24–90 переведены с греческого, т. к. они отсутствуют в еврейском тексте. В основу 7-й песни канона легла Молитва Азарии (ст. 26–45), в основу 8-й – Песнь трех отроков (ст. 52–90).

12

В Синодальном переводе – Гимн Марии (1: 46–55).

13

Обрыв записи.

14

В Синодальном переводе: «Пойте Господу песнь новую; хвала Ему в собрании святых» (Пс 149: 1); «Всё дышащее да хвалит Господа!» (Пс 150: 6).

15

В богослужебных книгах и молитвословах этот акафист называется акафистом Пресвятой Богородице.

16

Начало записи утрачено.

17

Обрыв записи.

18

В Синодальном переводе: «…один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили».

19

В Синодальном переводе: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет».

20

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, сотворивший плод виноградной лозы». Еврейская мессианская пасхальная агада.

21

В Синодальном переводе, который здесь дословно цитирует отец Георгий, вместо «помышлением» стоит «разумением», у епископа Кассиана (Безобразова) – «разумом».

22

Отрывок из евхаристической молитвы, в которой много церковнославянизмов, трудных для восприятия на слух, отец Георгий дает в максимально близком к тексту пересказе.

23

Беседа состоялась 9 января 1996 года.

24

Видимо, имеется в виду, что литургия есть «общее дело», богослужение всей Церкви, когда верующие воздают Богу хвалу, поклонение и благодарение, назидаются Словом Божьим и только после этого приступают к таинству Причастия. Отец Георгий всегда предостерегал от потребительского отношения к Церкви и ее таинствам.

25

Фрагмент стихотворения «Эклога V летняя» (1981).

26

И.А.Бродский умер 28 января 1996 года.

27

Окончание записи утрачено.

28

Начало записи утрачено.

29

См.: Русская мысль. 1996. № 4115 (29 февраля – 6 марта). С. 16, а также: Размышления с Евангелием в руках. М.: Путь, 1996.

30

Российская детская клиническая больница, где отец Георгий был настоятелем храма Покрова Пресвятой Богородицы.

31

Книги священника Георгия Чистякова: «Над строками Нового Завета», «Свет во тьме светит», «С Евангелием в руках», «Труды по античной истории». Все четыре вышли в издательстве «Центр гуманитарных инициатив» осенью 2015 года.

32

Книги священника Георгия Чистякова «Библейские чтения: Пятикнижие» и «Библейские чтения: Апостол», вышедшие в издательстве «Центр гуманитарных инициатив» осенью 2016 и весной 2017 года соответственно.

33

Мф 8: 20.

34

Мф 28: 20.

35

Ис 53: 4.

36

1 Кор 4: 15–16.

37

Еф 5: 14.

38

См. Лк 24: 13–35.

39

См. Гал 3: 24.

40

«Обрежь» та-та-та, «Обрежь»! Грязный гой! (франц.).

41

Чистяков Г. Над строками Нового Завета. М.; СПб., 2015.

42

Дикие сердцем (англ.).

43

2 Тим 4: 7.

44

Русский дворянин (франц.).

45

См. 2 Тим 4: 2 («Проповедуй слово, настой во время и не во время…»).

46

Текст опубликован в газете «La Croix» 31 июля 2007 г.

47

Лк 6: 45.

48

При перестройке Второго храма при Ироде I снаружи был сооружен двор для язычников, который отделялся от двора израильтян полутораметровой каменной стеной; во внутренний двор язычникам запрещалось входить под страхом смерти.

49

Евр 13: 7.

50

Первый среди равных (лат.).

51

Поэт Алла Шарапова заметила, что я повторила ахматовскую строку – невольно, конечно. Мое стихотворение написано в 2000 году, в разгар войны в Чечне; у Ахматовой тишина стоит «над разбитым Парижем» – Вторая мировая. Такие подсознательные совпадения случаются и лишний раз свидетельствуют о связи событий и людей в Боге, о том, что… смерти нет.

52

Текст до звездочек был опубликован в журнале «Истина и Жизнь», 2007, № 3. В него внесены незначительные изменения.

53

Слова отца Георгия записаны 10 марта 2011 г.

54

На Раушской набережной находится Общедоступный православный университет, основанный Александром Менем.

55

См. 1 Кор 1: 23.

56

См. Мф 5: 13.

57

Фрагмент интервью для портала credo.ru; беседовал В.Н.Ойвин.

58

Мф 18: 18.

59

См. Мф 7: 16.

60

1 Кор 15: 55.

61

В вышних (лат.).

62

Свет вечный (лат.).

63

Вечный покой даруй им, Господи (лат.).

64

Фрагмент интервью для портала credo.ru; беседовал Алексей Феоктистов.

65

Исх 3: 5.

66

См. Пс 41: 2.

67

Ср. Ин 1: 47.

68

Ин 16: 24.

69

Ср. Мф 9: 13.

70

Вот что он пишет в книге «Свет во тьме светит»: «Страшно, когда кому-то отказывают в причащении Святых Тайн на основании того, что он недостаточно готов. Не говорят же человеку: сначала вылечись, тогда и получишь лекарство; ты должен выздороветь, окрепнуть, тогда и будешь достоин этого лекарства. Положение, когда одни допускаются до той или иной мистерии, а другие – нет, характерно для многих религий: участие в мистериях всегда требует предварительного очищения, каких-то подготовительных процедур и т. д. В христианстве же всё обстоит иначе. Отец Александр Шмеман говорил, что христианство – это не религия, а антирелигия, потому что здесь Бог в лице Иисуса приходит в мир, чтобы послужить человеку. Не Божество заставляет людей служить Себе, как было у римлян, египтян, греков и т. д., но Бог приходит послужить людям». (Гл. 17.) – М.Филипенко.

71

Ср. Ин 8: 7.

72

«Свет во тьме светит». Гл. 9. – М.Филипенко.

73

Гал 3: 28.

74

Католики именно так просят и получают благословение – на коленях. – М.Филипенко.

75

Строки из стихотворения О.Мандельштама «Я скажу это начерно, шепотом…» (1937).

76

Цит. по: За науку. 2014. № 1 (1929). – А.Чёрный.

77

О характерных чертах студентов физтеха см. в статье Г.П.Чистякова «Глубина глубинки», размещенной здесь: http://www.rodon.org/chgp/gg.htm

78

Из книги П.А.Верблюденко «Пять кирпичей в фундамент физтеха». – А.Чёрный.

79

Опущена большая цитата из воспоминаний П.Гаврилюка, помещенных в настоящем разделе.

80

Чистяков Г., свящ. Души их во благих водворятся // Русская мысль. 1997. № 4167. 27 марта – 2 апреля. С. 16. Прим. к этому тексту составлены Е.Чигарёвой.

81

Там же.

82

Чистяков Г., свящ. В городе солнечных старушек // Общая газета. 1997. № 16 (195). 24–30 апреля. С. 15.

83

Чистяков Г. Римские заметки. М., 2003. С. 54.

84

Чистяков Г., свящ. Самосжигающая пламенность // Русская мысль. 1999. № 4290. 28 октября – 3 ноября. С. 19.

85

Звонкое одиночество (исп.) – название сборника стихотворений испанского поэта Р.Хименеса.

86

Младенец родился нам (лат.) – начальные слова католического рождественского гимна.

87

Чистяков Г. Римские заметки. М., 2003. С. 55–56.

88

Строка из стихотворения О.Мандельштама «Silentium» (1910).

89

Чистяков Г., свящ. Литургический текст в римско-католической традиции как основа для музыкального воплощения // Точки-Puncta. 2010. № 3–4 (9). С. 249.

90

Там же. С. 248–249.

91

Чистяков Г., свящ. Ея же ничтоже в мире нужнейше // Русская мысль. 1997. 17–23 апреля. № 4170. С. 15.

92

Институт научной информации по общественным наукам РАН.

93

Интервью опубликовано на портале «Православие и мир»; беседу вела Валерия Михайлова.

94

Тексты 2007 и 2009 годов – записи в «Живом журнале».

95

Опущен текст 2007 года, помещенный в начале подборки.

96

Строка из стихотворения В.Маяковского «Юбилейное» (1924).

97

Сборник «Размышления с Евангелием в руках».

98

Действие романа Грэма Грина «Сила и слава» происходит в 1920-х – начале 1930-х годов в Мексике, во время гражданской войны, сопровождавшейся гонениями на религию. В конце романа главного героя, священника, убивают. В 2012 году роман вышел в издательстве ВГБИЛ им. М.И.Рудомино в переводе отца Александра Меня.

99

Беседа прозвучала 28 июня 2007 г. в прямом эфире Радио Свобода, в программе Якова Кротова «Между верой и неверием». Приводится в сокращении, с редакторской правкой устной речи. Электронный ресурс: https://www.svoboda.org/a/400343.html (дата обращения 20.11.2019). Радио Свобода © 2007 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.

100

Из эссе «Песнь арфиста», вошедшего в книгу «В поисках Вечного Града».

101

Из статьи «Война глазами христианина», вошедшей в книгу «Размышления с Евангелием в руках».

102

Число в квадратных скобках в конце записи указывает на номер издания, содержащего вторую публикацию данной статьи (в конце раздела представлен список из десяти изданий).

103

Цикл лекций по Новому Завету, прочитанный отцом Георгием Чистяковым в московском храме святых Космы и Дамиана в Шубине, в рамках Общедоступного православного университета, основанного отцом Александром Менем. Впоследствии цикл, посвященный синоптическим Евангелиям (опубликован в номерах журнале «Истина и Жизнь» за 1996 и 1997 г.), составил книгу «Над строками Нового Завета», а цикл, посвященный Евангелию от Иоанна (опубликован в номерах за 1998 и 1999 г.), – книгу «Свет во тьме светит».

104

В конце 1990-х годов на радио «София» (Христианский церковно-общественный канал) прозвучал цикл бесед отца Георгия Чистякова, посвященных книгам «Бытие», «Исход», «Левит», «Числа» и «Второзаконие». Тексты бесед, впервые опубликованные в журнале «Истина и Жизнь», впоследствии вышли отдельной книгой; см.: Пятикнижие: Дорога к свободе. М.: Центр книги Рудомино, 2011. 416 с.

Content

Георгий Чистяков
Размышления о богослужении

От составителей

Предисловие

Размышления о богослужении

Суточный круг богослужения

Вечерня

Вечернее правило

Утреня. Шестопсалмие

Утреня. Полиелей

Утреня. Канон

Утреня. Хвалитны

О покаянии

Литургия. Проскомидия

Литургия. Евхаристия

Литургия. Антифоны

Литургия. Чтение Писания

Литургия. Проповедь. Сугубая ектения

Литургия оглашенных

Литургия верных

Литургия. Херувимская

Литургия. Великий вход

Литургия. Просительная ектения

Литургия. Анафора

Литургия. Окончание евхаристического канона

In memoriam: Воспоминания о Г.П.Чистякове

Виктор Аромштам

Протоиерей Олег Батов

Наталия Большакова

Протоиерей Александр Борисов

Анна Брандукова

Ольга Вайсбейн

Павел Гаврилюк Златоуст нашего времени

Марина Гистер

Любовь Грацианская

Антонина Грек

Иеромонах Димитрий (Першин)

Петр Дмитриевский

Протоиерей Владимир Зелинский

Иеромонах Иоанн (Гуайта)

Алла Калмыкова Отец Георгий Чистяков: «Остаться и разделить»

Священник Яков Кротов

Светлана Лукьянова

Анна Марголис

Андрей Налётов

Максим Никифоров

Джованна Парравичини

Григорий Померанц

Ирина Ручица «Блаженны не видевшие»

Константин Семёнов Неутешное горе… или светлая радость?

Татьяна Семчишина Он любил каждого как единственного

Ксения Сергазина Смерть по четвергам

Ольга Смолицкая

Наталия Трауберг

Лаура Фёдорова

Добрый батюшка

Святая земля

Неограниченные ограниченные возможности

Евхаристическое общение

Молитва

«…Как птица собирает птенцов своих под крылья» (Мф 23: 37)

Чувство юмора

Территория любви

Марина Филипенко Путеводная звезда

Александр Чёрный Гуманитарий на физтехе

Евгения Чигарёва «И, слово, в музыку вернись!..»

Петр Чистяков

Варвара Чистякова

Самое раннее

Кружок в Доме ученых

Квартира и дача

Жизнь на даче

Первый класс

Первый конфликт

Болезнь

Домашнее чтение

Встреча на прогулке

Поездка на теплоходе

Игра

Кратовская школа

Чашниково

Велосипеды

Первая поездка на море

Вторая поездка на море

Пионерия

Кружок в музее

Уроки музыки

Ремонт

Кутов и кошки

Путешествия

Каникулы

Выбор специальности

Поступление в университет

Николай Шабуров

Ирина Языкова

Священник Яков Кротов, Владимир Файнберг, Алла Калмыкова Памяти отца Георгия Чистякова

Библиография работ Г.П.Чистякова

Примечания