Сорочан Сергей Борисович

Всемирная история. Византийская империя

Сергей Сорочан

Всемирная история. Византийская империя

© Сорочан С. Б., 2022

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2022

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2022

* * *

Предисловие

Византийской цивилизации принадлежит особое и, несомненно, выдающееся место во всемирной истории. Ее мощное политическое, историко-культурное влияние протянулось от Ближнего Востока до Западной Европы. Прямая продолжательница Римской империи, Византия, впитав в себя греко-эллинистические и римские традиции, а также лучшие достижения ближневосточных народов, создала утонченную, яркую, оригинальную материальную и духовную культуру. Сами византийцы именовали свою империю Ромейским царством. Изучением наследия этой жемчужины Средневековья занимается византинистика, или византиноведение, – историческая дисциплина, которая по праву считается «орхидеей наук».

Эта книга не содержит детального системно-хронологического описания политической, социально-экономической, культурной истории Византийской империи. Главная ее цель в ином – помочь восстановить цепь времен, понять наиболее важные особенности, специфику эволюции этой средневековой авторитарной и вместе с тем демократичной сверхдержавы, раскрыть ее сильные и слабые стороны, причины блестящих успехов и роковых неудач, в итоге приведших Империю к трагической гибели, последствия которой продолжают отзываться в столетиях.

Во все времена и в любой стране люди трудились и отдыхали, страдали и радовались, любили и ненавидели, растили детей, постигали науку житейской мудрости, учились, верили в лучшее, мечтали хотя бы о кратковременном счастье, радости для себя и своих потомков. В этой книге мы попытаемся проникнуть в мир повседневного бытия, сознания и мышления византийцев, взглянуть на Ромейское царство их глазами, уловить «шорох времени» – голоса, атмосферу эпохи с ее живыми мелочами, внятными деталями, настроениями и мнениями, печалями и радостями, понять, насколько возможно, основные проблемы, идеи, взгляды, представления, господствовавшие в обществе столь оригинальной цивилизации, создавшей новую христианскую культуру, новую ментальность и новый образ жизни.

Глава 1. Великое наследие супердержавы Средневековья

Римская государственность, греческая культура и христианская вера суть главные источники византийского развития. Без любого из этих трех элементов сущность Византии немыслима.

Георгий Острогорский

Блеск и величие, золото и благочестие… Продолжательница великой Римской империи, она стала первым правовым христианским государством на земле, сплотив в единой вере самые разные народы, назвавшие себя ромеями. Эта мощная страна в ее новом христианском облике просуществовала, вызывая зависть и восхищение, куда дольше любой другой империи, какую знала средневековая история и Запада, и Востока. Ее можно не понимать, даже ненавидеть, но нельзя не почитать. Исчезнув, она продолжала и продолжает покорять своим глубоким духовным миром. На века огненными буквами запечатлено в памяти человечества ее гордое название – Ромейское царство, Романия, Византия, Второй Рим.

Супердержава Средневековья

В 476 г. на Западе пала древняя Римская империя, продержавшаяся около 500 лет. Знаки римского достоинства западного императора, подростка Ромула, были отосланы из италийского Рима германским вождем-захватчиком Одоакром восточному римскому императору Зинону, которому он в итоге подчинился, получив престижный сан патрикия.

Ромулу было назначено содержание и позволено удалиться на виллу, на юг Италии. Собственно, у него не было прав на императорский престол западной части Римской империи: в результате очередного дворцового переворота его выдвинул амбициозный отец-италиец Орест, который прежде был секретарем-писцом у худшего из варваров, грозного вождя гуннов Аттилы, а затем как регент попытался править от имени возведенного на трон сына. Теперь Орест был казнен захватившим власть Одоакром, а что случилось дальше с малолетним экс-императором, неизвестно. Но маловерятно, чтобы он дожил до зрелых лет. Скорее всего, его тоже убили. В любом случае на современников это роковое событие не произвело глубокого впечатления, они даже не осознали его как падение. Для них власть лишь перешла в руки единственного славного императора Зинона. Идея Империи не умирала на Западе, продолжая жить на греко-римском Востоке.

Именно эта восточная часть некогда единого великого Римского государства, будущая Византия, не только уцелела под натиском нашествий иноземцев и сохранилась как единое целое с центром в Константинополе, основанном и отстроенном в 324–330 гг., но и жила еще почти тысячу лет, продемонстрировав уникальную жизнеспособность, устойчивость, прочность основ, подобную которой трудно отыскать. Даже держава, покорившая ее в XV в., – империя турок-османов – просуществовала вдвое меньше, а Российская и Австро-Венгерская империи – соответственно 250 и 100 лет.

На протяжении всей двенадцативековой причудливой исторической жизни Ромейское царство знало периоды взлета и падения, расцвета и упадка, радость неслыханных побед и горечь страшных, роковых поражений. Величественно и грозно плыл сквозь столетия корабль этой супердержавы, направляемый опытными кормчими – правителями, поражающий воображение современников экзотикой форм и ослепительным блеском сказочного богатства. Именно это богатство свидетельствует о процветании, которое долгое время просто не могло не быть всеобщим.

Себя византийцы именовали по-латыни «романи», по-гречески «ромаиос», то есть ромеями, в переводе с греческого – «римлянами», и чувствовали себя оскорбленными, когда их называли греками. Начало своей политической истории они, как и древние римляне, относили к легендарному троянцу Энею – герою знаменитой эпической поэмы римлянина Вергилия. Свою державу ромеи без малейших сомнений продолжали считать все той же Ромейской (Римской) империей. На греческом языке, на котором говорило большинство населения Византии, это звучало по-разному: «полития тон Ромаион», «то кратос Ромаион», «Ромаион игемониас», «Ромаион архи», то есть «Ромейская власть», или чаще – «василея тон Ромаион», «Ромаион василея» – «Ромейское царство». Западные соседи называли эту страну Романия, а восточные – Рум. Сами ромеи редко пользовались словом «Виза`нтия» или «Виза`нтий», по древнему названию своей столицы. Этот термин оставался для них архаичным древнегреческим термином, понятным лишь избранным интеллектуалам, книжникам, философам, богословам. Поэтому латинский термин Byzantium (Византия) в значении «Византийская империя» является в значительной степени искусственным. Его впервые ввел в науку немецкий гуманист и ученый Иероним Вольф (1516–1580 гг.) из города Аугсбурга, который в 1577 г. издал небольшое собрание сочинений ромеев, переведя его на латынь и назвав «Корпус византийской истории». Название прижилось среди историков, стало повторяться в изданиях других Корпусов византийских источников, особенно с XVIII в., а затем привилось и в обиходе.

Будучи продолжателем древней Римской империи, Ромейское царство стало первым из великих государств, официально принявших христианство в качестве государственной религии. Оно же было первым, кто начал жить и управлять в соответствии с христианским учением, распространяя его по всему миру, особенно среди славян. Его принципиальной задачей была защита ортодоксальной христианской идеологии, которая признавалась единственно правильной – православной верой, православием. Поэтому отдельные правители Ромейского царства оценивались не по их политическому влиянию или военным успехам, а по критериям ортодоксии: одни императоры были плохи, потому что впадали в ересь, то есть выбирали «утраченное христианство» – отход от соборных канонов, постановлений, норм, правил, догматов Церкви; другие, даже не очень талантливые, хороши только потому, что отстаивали чистоту ортодоксальной веры.

В Византии христианство влияло на повседневную жизнь, пожалуй, больше, чем в какой-либо другой христианской стране. Единство ее удивительной общности обеспечивалось прежде всего «церковным общением», и церковное отлучение от него считалось одной из самых тяжких кар. Поэтому для того, чтобы быть римлянами (ромеями), надо было жить на римской (пусть даже бывшей) территории и, самое главное, невзирая на этническое происхождение, быть не просто подданными римского (ромейского) императора, но обязательно свободными христианами, свято чтущими Божии заповеди и мощь своего единого централизованного государства. Заметим: рабы и исповедующие иудаизм к ромеям не относились.

Этническая консолидация населения Ромейского царства, то есть формирование национальной общности, известной как «византийские греки», развернулась не скоро, так что термин «ромеи» долгое время не имел определенного этнического содержания. Византийское общество было очень иерархизировано, но даже его правящий класс состоял как из выходцев, имевших греческое происхождение, так и из представителей других этносов. Греческий язык действительно был доминирующим, но для многих, особенно в сельской местности, он не являлся основным, а кое-кто его вообще не знал. Таким образом, важно сразу понять, что ромеи понимались в политико-конфессиональном смысле, а не этническом. Культурная идентичность, осознание своего превосходства и исключительности играли важнейшую роль в жизни страны и лежали в основе успешной борьбы Византии за существование в течение очень длительного времени. Лишь с XI в. византийцев все чаще стали связывать с понятием «средневековые греки», которое постепенно вытеснило прежнее, «наднациональное», что стало предвестием конца этого государства, народ которого цепко держался за веру в Бога, царя и собственные традиции. С этим же временем совпадает появление у него непримиримых соперников не только на Востоке, как прежде, но и на христианском или, как тогда чаще говорили, латинском Западе.

Раскинувшись на двух огромных континентах, в Европе и в Азии, а поначалу простирая власть и на Северную Африку, Ромейская держава играла ведущую роль в средневековом мире и оказывала колоссальное влияние на ход международных событий. Ни одно другое государство Европы и Ближнего Востока не имело такого количества непосредственных контактов, мирных или же враждебных, с таким множеством стран и народов, как Ромейское царство, неизменно вызывая у них смешанные чувства восхищения, вожделения и зависти. Врагов и союзников оно повергало в трепет золотом и благочестием веры, железной поступью своих намного более организованных армий, двигавшихся слаженно и бездушно, как механизмы; секретным страшным оружием в виде метаемого издалека, облепляющего и испепеляющего «жидкого огня»; несокрушимыми каменными твердынями крепостей, построенных с учетом всех достижений фортификации; звериной настойчивостью опытных полководцев, для которых в искусстве войны, казалось, не осталось никаких тайн.

Романия всегда оставалась воюющей империей. Так она жила из года в год, из столетия в столетие. Впрочем, в отличие от римлян-милитаристов, ромеи, будучи обществом, готовым к войне, в редких случаях нападали первыми: они были не столь воинственны и предпочитали разрабатывать разные стратегические и дипломатические способы защиты вместо агрессивных действий. Нелепыми представляются обвинения западноевропейцами Византии в неких поползновениях в сторону соседей. Насколько известно из истории, византийская армия не жгла и не грабила Париж или Лондон. А вот обратный факт имел место по отношению к Константинополю. Сами же византийцы воспринимали войну как неизбежное зло и при малейшей возможности стремились решать спорные вопросы посредством тонкой дипломатической игры. Даже в тех случаях, когда византийцы предпринимали явно завоевательные походы, они ни разу за всю свою тысячелетнюю историю не вышли за пределы прежней Римской империи. Так что, с точки зрения ромеев, они всегда вели справедливые, освободительные войны. Им было что защищать, и они знали, за что воюют. Для них была важна не столько военная победа силой оружия, сколько победа духовная, победа благочестия.

Ромейскому царству, как и Древней Руси, выпало на долю вести очень важную для судеб Европы борьбу с опасными врагами из Азии. Ему довелось сдержать готов, разгромить персов, остановить экспансию стремительно объединившихся арабов на самом пике ее развития, стереть в прах целые армии завоевателей, принять на себя главный удар бесчисленных кочевых народов – гуннов, аваров, тюрков, протобулгар, печенегов, половцев-куманов, сельджуков, турок-османов – и тем самым обеспечить существование многих европейских государств, дать им развиться, стать на ноги. Именно поэтому его собственная история оказалась впечатляющей последовательностью политических и военных потрясений. Романия платила за все по полному счету, платила за себя и за других, давая им возможность выжить, развиться, прикрывая собой неблагодарный Запад от грозных взоров Востока. Не будь этого бастиона христианства, этой великой плотины, что ждало бы Европу, на каком языке говорили бы мы сегодня и какому богу поклонялись бы?

Как верно заметил византинист Дэвид Тальбот Райс, «нет на свете страны, история которой являла бы нам столь же поразительное смешение доблести и предательства, таланта и бездарности, умения и беспомощности, набожности и соглашательства. …Нет в мире другого государства, чья история являла бы собой такое единство противоположностей, нет другой культуры, которая представляла бы собой такой сплав материального и духовного». Эта была неповторимая древняя христианская Империя – и этим все сказано. Она удивительным образом отразила преемственность и изменчивость в своем развитии, то, что историки называют мудреными словами «континуитет» и «дисконтинуитет». Первое проявлялось в верности традициям, сохранении централизованной бюрократии, управленческого аппарата, упорядоченной налоговой системы, кодифицированных норм римского права, функций города, внешних черт быта, второе – в переменах типов собственности, социальной структуры, системы ценностей мировоззрения, то есть в глубинных, медленно складывавшихся преобразованиях.

Прямая наследница греко-римского мира и эллинистического Востока, Византийская империя стала центром блестящей и весьма своеобразной культуры. Впитав в себя культурные традиции Запада и Востока, ромеи создали яркую и оригинальную цивилизацию с мощным и продуктивным зарядом, которую можно по-разному оценивать, но которой нельзя не восхищаться. Этот заряд позволил стране просуществовать как глобальному политическому фактору более тысячи лет.

Длительное время Ромейское царство оставалось недосягаемым образцом для подражания для стран и народов Европы, предметом восхищения всех ее владык, королей, герцогов и графов, какого бы уровня власти они ни достигали. Полная внутреннего благородства, благочестия, изящества и пышности, торжественности и глубины, напряженности мысли, византийская цивилизация притягивала многих своей мудростью. Она всегда была неисчерпаемым кладезем полезных знаний и богатого опыта. Ее культурное влияние распространялось на различные племена и народы и проявлялось в самых разнообразных сферах: религии и философии, праве и дипломатии, письменности и образовании; проникало в литературу, зодчество, живопись, музыку. Даже непримиримые враги – арабы и турки – усвоили это наследие. Особенно сильно ромейская цивилизация воздействовала на институты и культуру стран, в которых исповедание христианства утвердилось по православному, то есть византийскому, образцу: Грузию, Армению, Болгарию, Сербию, Русь, другие славянские страны. Вместе они образовывали сообщество, объединенное по принципу идеологической, а не политической группировки. Столица Ромейского царства – бронзово-голубой Константинополь – была их духовным центром. Через Византию они дышали воздухом мировой культуры. В отличие от Римской Церкви, которая признавала только три святых языка – еврейский, греческий и латынь, а на практике – только латынь, Византийская Церковь позволяла каждому принявшему христианство народу вершить церковную службу и обряды на их родном языке, а для славян даже помогла создать свою письменность. Если бы не было ромеев и их государства, наша жизнь развивалась бы иным путем.

Глава 2. Василевс, держава, православие

Византийскую империю, охватывавшую в разные времена пространства Малой Азии, Крыма, Восточного Причерноморья, Месопотамии (междуречья рек Тигра и Евфрата), Сирии, Палестины, Северной Африки, Италии, Сицилии, Балканского полуострова, населяли многие народности и племена. Деятельные и беспокойные александрийцы, насмешливые и острые на язык, жадные до развлечений антиохийцы, предприимчивые, энергичные армяне, пользовавшиеся относительной религиозной свободой евреи – отличные коммерсанты и ремесленники, горластые и спесивые горцы-исавры, грубые, ограниченные и вместе с тем набожные каппадокийцы, хвастуны пафлагонцы, принявшие христианство, но оставшиеся грабителями мардаиты из Малой Азии, балканские пастухи-разбойники влахи, или валахи, обитавшие в Пелопоннесе лаконы, смуглые, разбитные цыгане, родившиеся от смешанных браков с италийцами гасмулы – все они по-разному отдавались жизни и неодинаково ее воспринимали, иногда имели только им присущие языки, обычаи, нравы, верования.

Ромейская держава то расширялась необыкновенно, до полутора миллионов квадратных километров, занимая полмира, то сжималась вплоть до пределов Нового Рима – Константинополя, столицы Империи, но всегда отличалась пристрастием к порядку, праву, наличием особых идеологических принципов и модели духовно-политической организации этого людского муравейника.

В Европе эпохи Средних веков Византия была самой неограниченной самодержавной монархией и в тоже время самой высокодисциплинированной, демократической. Важно, что долгое время она считалась выборной, а не наследственной, то есть являла собой своеобразный вариант республики. От римской государственности была унаследована концепция государства и общества, где каждый – в соответствии со своим положением – имеет права и обязанности. Разноплеменное и многоликое население долгое время объединяли выполнение предписаний власти, единый правитель – византийский император, царь, и особенно единая вера – христианская. И Церковь, и государство возводили свое начало к верховной власти Единого Бога. Вся политика Византии, более того, нравственный строй, жизненная концепция ромеев как религиозно-культурной идентичности долгое время зиждились на трех китах: установленном Богом порядке (евтаксии), концепции благого единогласия властей (симфонии) и традициях. Верность находившимся в единении монарху-василевсу, закону, державе и православию – вот что в идеале выделяло подданного ромейского императора, определяло его этос – образ мыслей, благонадежность, сплачивало в целом народ страны и долго служило залогом успеха. Потеряв в борьбе с турками-османами монархию и ее столицу, взятую 29 мая 1453 г., ромеи потеряли и Византию.

Люди Романии, или Как стать ромеем

Народы, населяющие Экумену («обитаемый мир»), византийцы разделяли на собственно ромеев – римлян, как они себя именовали, и эфников – инородцев, иноземцев, варваров, «внешних», то есть всех остальных. Тем не менее еще раз подчеркнем: само Ромейское царство на протяжении своей более чем тысячелетней истории так или иначе оставалось не национальным, а многоэтничным и многоязычным государством, не знало национального вопроса, и поэтому понятие «чужестранец» в нем было довольно относительным. Ромеи и не пытались строить национальное государство. Сила их державы крылась в обратном – в толерантном отношении к разным народам единой страны.

В эпоху поздней античности латынь и греческий язык являлись ведущими культурными языками Римского государства, причем носители латыни доминировали на Западе, а греческого – на Востоке. Это были два «мировых языка». К концу VI в. греко-латинское двуязычие стало более редким на Востоке, чем прежде. Неа Роми – Новый Рим – Константинополь превратился в космополитичный город с многими общинами, говорившими на разных языках. Впрочем, латынь еще продолжали использовать в командном языке армии и при дворе как официальный язык. Но характерно, что если родным языком византийских императоров Анастасия Дикора (491–518 гг.) и Юстиниана Великого (527–565 гг.) была латынь, то уже через полсотни лет, к концу VI в., император ромеев Маврикий (582–602 гг.) вообще не знал этого языка.

В некоторых окраинных пределах Ромейского царства сложились свои литературные языки. Так, с V в. такой язык был в принявшей христианство Армении, на него переводили многие христианские тексты, написанные на греческом и древнесирийском. Сирийский и армянский диалекты доминировали в Западной Месопотамии, Сирии и Палестине, причем в Сирии уже в течение IV в. тоже сложился литературный язык. Но в городах явно преобладал греческий, если не считать все египетские центры, где доминировал язык коптов (от арабского «кипт» или «купт» – египтянин), то есть поздняя форма египетского языка. Он утвердился здесь вместе с рождением в Египте мощной Церкви монофиситов, противостоявшей грекоговорящей ортодоксальной Церкви. Свой язык оставался и в рано принявшей христианство Грузии.

Такая языковая пестрота, вероятно, задержалась бы надолго, если бы не волна арабских завоеваний, обрушившихся на Византию с 40-х годов VII в. и на протяжении жизни одного поколения отторгнувших у нее бо`льшую часть восточных провинций (эпархий), преимущественно с районами сирийского и коптского языка. Именно это обстоятельство способствовало превращению византийского государства в более универсальную монархию, где греческий язык с правления василевса Ираклия (610–641 гг.), к слову, выходца из африканского грекоговорящего Карфагена, окончательно приобрел статус государственного языка, на него было переведено делопроизводство, хотя это не означало, что из обихода исчезли другие языки. Вряд ли Ромейскому царству удавалось бы столь быстро и успешно восстанавливать экономику, наращивать военный потенциал, противостоять могущественным врагам, если бы не проводимая мудрая политика открытых дверей, социальная, правовая, языковая и в определенной степени даже религиозная терпимость по отношению к каждой общине, что удивительно сочеталось с державной спесью, присущей всем ромеям.

Просторы этой христианской Империи действительно населяли люди не только разного языка, но и разной веры. Так, здесь проживали евреи, которые не считали Иисуса Христа Богом и праздновали день субботний, а не воскресный; арабы, которые молились Аллаху, обращаясь лицом к Мекке; армяне, среди которых было немало монофиситов; палестинские самаритяне, изначально враждебные христианам, впрочем, как и иудеям; сирийцы – сиры, исповедовавшие несторианство, или латины (католики), утверждавшие, что Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына. Ортодоксальные ромеи опровергали богословские заблуждения этих людей и считали, что все франки – грубы, неразумны, надменны и жадны, все армяне – хитры и коварны, арабы, сарацины – злы и жестоки, печенеги (пачинакиты) злобны, грязны и вшивы и т. п. Тем не менее они давали армянам важные должности и саны, вплоть до царских, брали в свои войска ивиров-грузин, пачинакитов или тех же латинов – англосаксов (инглинов), данов, немцев (немитцев, германов, алеманнов), успешно торговали с венецианскими купцами и печенегами, лечились у еврейских врачей и покупали хлеб у арабских булочников.

* * *

Поначалу права ромейского гражданства жаловались индивидуально. Но со второй трети VI в. законодательством византийского императора Юстиниана I было введено коллективное гражданство целых народностей. Та или иная этническая группа, получавшая римское гражданство, включалась в административную структуру Империи, а ее вождю жаловались какой-либо имперский титул (сан) или должность (консула, патрикия и т. п.). Для того чтобы стать полноправным членом ромейского порядка – таксиса, надо было исповедовать православие, то есть веру, принятую официально признанной Церковью, покорно нести налоговое бремя, уметь разговаривать, общаться на греческом языке, соблюдать культурные и правовые основы таксиса, его традиции и общепринятые нормы. Таким образом, понятие «ромейский народ» полностью потеряло свою этническую специфику, став конфессионально-политическим понятием, впрочем, как и «эллинский народ». Примечательно, что термином «эллин», ставшим синонимом понятия «язычник», мог быть теперь назван и средневековый китаец, и араб-мусульманин, и не прошедший христианскую инициацию – Святое Таинство Крещения – викинг-варанг.

Всякий подданный византийского императора, если он был рожден свободным христианином, не был иудеем или отступником от веры – еретиком, имел право приобрести имение, владеть рабами, служить и дослужиться до любых высших санов и чинов, как светских, так и духовных. В этом отношении Империя ромеев являлась демократическим, открытым государством, всегда готовым принять и расселить на своей территории крещеных иноплеменников или даже представителей других религиозных верований. Смешанное происхождение считалось не недостатком, а, наоборот, достоинством. Даже в царском окружении встречались инородцы, люди разного цвета кожи, не говоря уже о самом разном социальном происхождении.

При всем том византийцам была чужда этническая или расовая антипатия: свое несомненное превосходство над «варварами», эфниками-инородцами они усматривали только в приобщенности к своим великим державе и культуре. Их государственный идеал заключался в уважении земного порядка, зафиксированного Богом в Его Книге – Библии. Как Богом избранный народ, византийцы проявляли большое уважение к закону, и всякое его нарушение понималось ими как аномалия. Именно равновесное соблюдение «законов божественных» – библейских, евангельских установок и светских правовых норм обеспечивало номофесию, то есть нормальное функционирование всей судебной системы Империи. Причем старые законы всегда рассматривались как более предпочтительные, чем новые, их очень редко отменяли, обязательно оговаривая вынужденность изменений под влиянием жизненных условий.

Но одного законопослушания было мало. Только принятие христианства и знание греческого, «эллинского языка» – «глоссан Еллина» и «эллинских обычаев» – «Еллинас естолисфаи» открывали поистине широкие возможности для любых поселенцев, а именно: позволяли получить должность и титул или же сделать военную или церковную карьеру, иногда самую головокружительную. Поэтому многие иноземцы охотно индивидуально, семьями, а иногда целыми группами и племенами крестились, как это предусматривал и требовал закон. Таким образом, они, живя среди ромеев, постепенно воспринимали более высокую византийскую культуру, растворялись в ней, становились ее неотъемлемой частицей.

* * *

Римская идеология провозглашала право Великого Рима властвовать над другими народами. Традиции этого римского «империализма» не были забыты. Василевсы поселяли пришлые народы, в зависимости от необходимости, в тех районах страны, которые остро нуждались в людях. Таким образом, подобные переселенческие волны решали конкретную задачу: укрепить границы Империи, ослабить варваров, пополнить армию. Константинопольское правительство могло руководствоваться и иными соображениями, например ликвидировать очаг напряженности или же заселить опустошенные районы страны, уничтожить рассадники ереси – учения, противоречащего признанным в Православной Церкви догматам веры, возродить хлебопашество в регионе, пришедшем в запустение из-за частых набегов врага или пострадавшем от смертоносной эпидемии. Ведь в те времена обычным явлением были грабительские походы, мягко говоря, недружелюбных соседей ромеев, масштабные экологические беды и периодически повторяющиеся пандемии одной из самых опасных болезней – карантинной инфекции чумы, особенно сильно опустошавшей целые области Ромейского царства с 540-х годов в течение двухсот лет и в середине XIV века.

К примеру, коренных жителей ранневизантийского Кипра направляли в район Пропонтиды – Мраморного моря, где была острая нужда в людях, опытных в морском деле и способных нести службу на флоте. Зато в конце VI в. армянские воины и их семьи оказались на том же Кипре, а через столетие, в правление деспотичного василевса Юстиниана II, их поселяли во Фракию и Македонию на Балканах для укрепления византийской границы от наседавших болгар. Дабы избавиться от постоянной напряженности на восточных рубежах Византии, воинственных мардаитов, часто провоцировавших арабо-ромейские столкновения, с Тавра (что на юге Малой Азии) отселяли в средиземноморские и эгейские морские военно-административные имперские области – фемы Кивириотов, Кефалинию, в греческий Эпир и во Фракию. В свою очередь славян тысячами переправляли с Балканского полуострова в северомалоазийскую Вифинию, причем оставляли во главе их архонта из «единоплемеников», имевшего особую имперскую печать – моливдул. Для пресечения распространения ереси монофиситов приверженцев «этого пагубного заблуждения» при Константине V Исавре (741–775 гг.) отселяли из Северной Сирии во Фракию, в район западночерноморской крепости Месемврии. Туда же отправляли армян из восточномалоазийских Мелитины, Феодосиополя и т. д. Грецию, дабы умалить в ней мощное влияние славянских переселенцев, наполняли переселенцами-греками, что особенно масштабно проделали в 805 г., причем с греками сюда явилась христианская религия, до этого славяне Пелопоннеса еще не были обращены в христианство.

Переселение, как правило, давало резкий демографический всплеск, который приводил к радикальному изменению социальной ситуации: вместо крупных землевладельцев наиболее влиятельным с VII–VIII вв. становился новый класс свободных крестьян. Улучшение жизненных условий приводило к повышению рождаемости и неуклонному увеличению площади возделываемых земель. Растущее и богатеющее население училось себя защищать, организовывая исключительно мощные провинциальные военные отряды, в значительной степени находившиеся на самообеспечении.

Однако данная политика давала побочные непредвиденные плоды. К примеру, перемещение разгромленных к концу IX в. еретиков-павликиан из Малой Азии на Балканы привело через несколько десятков лет к возникновению и распространению в этом регионе новой, но не менее зловредной ереси богомилов, последователи которой открыто хулили богатых и знатных, учили людей не повиноваться властям, отвергали любые религиозные обряды и церковную иерархию.

Кроме того, некоторые народы (армяне, евреи, цыгане), несмотря ни на что, не растворялись полностью в этом гигантском этническом «котле». И все же основным средством укрепления внутреннего единства Ромейского царства являлась политика унификации, активно проводимая константинопольской администрацией. «Как можно меньше различий» – таким был ее главный принцип. Недаром с VI–VII вв. василевсы всеми силами стремились насадить единый, «официальный», державный греческий язык, ослабить любые группы населения, основанные на территориальных, племенных или религиозных связях. Взамен этих связей, как уже указывалось выше, им предлагалась возможность занять достойное место в официальном византийском обществе путем полноценного участия в государственной и общественной жизни страны.

Вспышки враждебности по отношению к инородцам, конечно, имели место, однако правительство не проводило этнических чисток и в редких случаях прибегало к принудительной христианизации. Христианская Православная Церковь никогда не поощряла насильственного обращения иноверцев и не поддерживала их массового крещения. Да и ненависть к отступникам от веры и еретикам была куда выше, нежели неприязнь к человеку, исповедующему другую религию.

Терпимое отношение к разноплеменному, разноязыкому населению страны, гибкая, сбалансированная и ненавязчивая политика административной унификации и «ромеизации», отсутствие национального вопроса, по крайней мере, до поздневизантийского периода позволяли сохранять единство ромейского этоса и целостность этой супердержавы средневекового мира на протяжении многих веков.

Первый после Бога

Порядок, установленный Богом на земле, – евтаксия, полагали ромеи, является отражением божественного небесного порядка, и за него отвечают власти. Каждый должен иметь в нем свое место, причем император ромеев – первое.

Если Бог – Пантократор (в переводе с греческого – «вседержитель»), глава всего существующего мира небесного и земного, то василевс – космократор, глава идеального земного порядка – таксиса, управитель и издатель законов, которые никто не в силах отменить. Это была полубожественная, но не божественная высота. Император ромеев не уподоблялся Богу, но обладал синергией – способностью воспринимать Божественную энергию (действие), Божественную благодать, и поэтому управлял священной и богохранимой Империей подобно Отцу Небесному. Отсюда следовало, что делами Церкви тоже должна была руководить высшая государственная власть. Именно от нее, а не от Патриарха зависело назначение митрополитов – епископов митрополий, то есть главных городов областей – эпархий или провинций (диоцезов), архиепископий, вызов их на патриарший суд, переподчинение монастырей. Поскольку Церковь – богочеловеческая, а не государственная организация – не имела собственного карательного аппарата, император должен был защищать любые интересы Церкви методами принуждения.

Церковный историк Захария Ритор, живший в середине VI в., подчеркивал, что «христолюбивому царю надлежит не только покорять врагов и подчинять своей власти варварские народы, но также обезвреживать ловушки врагов духовных и направлять свет истинной веры на православный народ». В этом заключалась идея, условно называемая цезарепапизмом, – идея теократической монархии, в которой государство господствует над Церковью, хотя эта идея и не была целиком воплощена на практике в Ромейском царстве.

Подобные устремления имели объяснение в давних традициях. Не следует забывать, что христианские цари в Византии были преемниками языческих римских императоров с их абсолютной властью и не могли допустить чрезмерного усиления духовной власти как своей альтернативы. Константин Великий и его преемники вплоть до Феодосия I в конце IV в. сохраняли титул Великого Понтифика (Pontifik Мaximus), то есть регулировщика государственной религии, и одновременно титул «епископа внешних». Уже Константин Великий высокопарно заявлял: «…Нашим предназначением является исправление чужих грехов», и этому завету следовали все последующие императоры ромеев. Наконец, само христианство строками Священного Писания говорило о божественном происхождении государственной власти: «Нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13:1,2).

Исходя из вышесказанного становится понятно, почему после Первого Никейского Вселенского собора 325 г. император Константин I, оставаясь некрещеным, называл себя епископом и принимал участие во внутрицерковных делах. С провозглашением христианства государственной религией в 380 г. роль императора как покровителя Церкви усилилась. Христиане признали поклоны перед государем как покровителем христианства от имени Христа. Обращение к императору «кириос» – господь, которое было принято для Христа, стало нормой среди христиан, а со временем было перенесено и на державных служащих, к каковым принадлежали и византийские епископы. Императоры, как и Патриархи, должны были почитаться учителями в силу сообщаемого им помазания святым миром. Они имели право поучать народ и, подобно архиереям, кадить в церкви. Поскольку император входил в церковь вместе с архиепископом, сама процессия со свечой и кадилом перешла из императорского церемониала в Божественную литургию, главнейшее христианское богослужение. Более того, во время Литургии царь мог выполнять функции иподиакона или диакона. Свечи и кадила вносили перед оглашением императорских проповедей, как и перед Евангелием. На Константинопольском Соборе 448 г. впервые было канонически признано, что императорской власти присущ архиерейский характер, а его участники громогласно дружно возглашали: «Многая лета царю нашему архиерею!». Все это помогало византийским государям удерживать в своих руках те функции, которые принадлежали представителям Церкви. Правда, законодательство Юстиниана I (527–565 гг.) четко различает эти функции, но отдельные императоры действительно начинали вмешиваться в дела Церкви, ее управление и, несмотря на запреты со стороны церковного права, даже выступать как толкователи богословских догм. Для «равного апостолу» – исапостолу, как именовал себя с VI в. любой ромейский государь, это было в порядке вещей. Тот же Юстиниан Великий, весьма склонный к богословию, объявлял в одной из своих новелл, что все законы Бог подчинил императору, а значит, и вопросы, связанные с догматикой и судопроизводством Церкви. Церковный Собор 536 г. признал, что «…против воли и приказа императора в Церкви вообще ничего не может происходить». Именно поэтому василевс Ираклий в VII в. разрабатывал догматы Церкви вместе с Константинопольским патриархом и подписывал богословские по сути эдикты о вероопределении и новеллы по церковным вопросам. Даже в тех случаях, когда они уклонялись от ортодоксального христианства, императоры ромеев, в отличие от Патриархов и Пап, не подвергались осуждению и анафеме Вселенских соборов, поскольку по господствовавшей идее императоры всегда должны были оставаться православными, хотя бы символически. Церковь не имела законного права возражать императору, ибо это означало возражать самому Христу, его воле. По этой же причине император и члены его семьи не подлежали церковной юрисдикции. Единственный известный случай произошел в 906 г., когда Патриарх наложил епитимию в виде запрещения на принятие Святого Причастия на василевса Льва VI за его неканонический четвертый брак. Более того, даже если василевс разделял ересь, она волей-неволей должна была стать законом для Церкви, и неподчинение каралось государством со всей строгостью. Нет нужды говорить о том, что византийские государи в таких случаях были свято убеждены в своей правоте и действовали из самых лучших побуждений, на деле ослабляя Церковь.

Это особенно отчетливо проявилось в период правления Исаврийской династии (717–802 гг.), когда принцип цезарепапизма получил дальнейшее развитие. В новом сборнике – Эклоге законов, составленном василевсом Львом Исавром и его сыном-соправителем Константином в 741 г., прямо говорилось об императоре: «я – царь и священник», «царь есть и епископ Церкви, его воля – закон для Церкви». Едва ли это можно рассматривать как курьез. В VIII в. василевсы-иконоборцы, по сути дела, окончательно присвоили функции клира. Кульминацией стало знаменательное рукоположение – хиротония, то есть поставление василевсом Константином V Патриарха Константинополя в 754 году.

Вследствие такого особого положения василевс не мог не оставаться регулятором и охранителем Церкви, а в XII в. даже стал носить соответствующий этому титул «епистимонарх». Авторитетнейший законник этого времени Феодор Вальсамон пытался доказывать, что царю принадлежит власть над Церковью и, более того, именно ему, а не Собору надо судить Патриарха. Император ромеев сохранял церковный статус и в поздневизантийскую эпоху: был дефенсором – «защитником» и депотатом – «представителем» Церкви. В собственноручно написанном Символе Веры, который василевс вручал Патриарху перед коронацией, он клялся, что будет слугой и защитником Святой Церкви, то есть ее покровителем. Квинтэссенцией этих взглядов выглядят слова болгарского православного архиепископа Димитрия Хоматиана начала XIII в. о наказаниях, которые имел право налагать царь. «Царство, – писал он, – установлено Богом для общего блага народа. Раз кого карает царь, он карает для общей пользы, и если убивает, убивает для общей пользы, чтобы пресечь зло. Царь равноценен с Богом. За исключением священнодействий, император совмещает все преимущества епископа».

И все же надо признать, что такое событие, как рукоположение иерея светским лицом, пусть и царем, осталось исключением, не вошедшим в постоянную практику, а теократия не приобрела в Ромейском царстве законченный вид. В каноническом церковном праве высшим юридическим авторитетом обладал все же не император, а Вселенский собор, а в перерывах между Соборами – Патриарх и Патриарший малый собор – Священный синод. Византийский император не имел права издавать, отменять или толковать церковные постановления – каноны, не мог без санкции митрополита выступать в роли судьи по церковным вопросам, принимать от клириков, церковнослужителей прошения. Наконец, сами церковные каноны имели больше силы, чем законы государственные, хотя для большей авторитетности их подписывал и государь.

Поэтому, несмотря на многочисленные оговорки в пользу императора ромеев, власть которого признавалась канонистами простирающейся и на тело, и на душу подданных, все же соблюдалось относительное равенство царства и Константинопольского патриархата, то есть византийская монархия имела сакральный характер. Но не более того. Борьбы Пап и императоров или королей за господство здесь не наблюдалось. Впрочем, на практике эта система давала сбой, стоило оказаться на троне государю с неправославными взглядами, отклоняющимися от традиционной ортодоксии Церкви, нарушающему каноны. Самое главное, надо четко уяснить, что Византийская Церковь могла существовать без императорской власти, а вот царская власть без нее – никогда.

* * *

При неограниченной, казалось бы, власти монарха в Ромейском царстве существовала очень изощренная и продуманная система сдержек и противовесов, не позволявшая Империи превратиться в безоговорочно авторитарное и тем более тоталитарное государство. Власть императора имела двойственную природу. Как уже указано, с одной стороны, он представлялся исапостолом – равным Апостолам, более того – помазанником Божиим, даже Ангелом Господним, власть которого освящалась самим Христом, но с другой – он являлся верховным ключевым чиновником, власть которого, пусть достаточно формально, но делегировалась тремя вполне земными составляющими: народом, сенатом (по-гречески синклитом) и армией. Как представитель Божественной власти, император был «неписаным законом» и даже выше закона, но как человек он должен был добровольно подчинять свою волю воле закона и отказываться от своей неподвластности ему. Уже императорский эдикт 429 г. гласил: «…Выше империя (высшей власти) является подчинение императора законам». Ему вторил фундаментальный законодательный сборник конца IX в. «Василики»: «…По отношению к василевсу пусть сохраняют свою силу общие законы», «всякий идущий вразрез с законами рескрипт (царя) должен быть отклонен». Недаром богобоязненный автократор Тиверий Константин (580–582 гг.) заявил подбивавшему на нарушения Константинопольскому патриарху Евтихию: «Я скорее откажусь от власти, чем стану попирать ногами закон». «Если василевс – враг закона, – поучал в начале Х в. строгий, непреклонный Патриарх Николай Мистик, – то кто же будет бояться закона? Если первым его нарушает правитель, то ничто не помешает тому, чтобы его затем стали нарушать подданные». Именно такое христианское смирение, особенно ценимое ромеями, и делало конкретного человека, вне зависимости от его социального происхождения, достойным обожествляемого царского трона. Несмотря на пышность и роскошь, которой окружали личность автократора-самодержца, он мыслился как живое воплощение смирения, способное на сознательное самоограничение своей царской власти.

Даже благочестие царя понималось не только как верность «божественным законам», предписаниям христианского вероучения, православной веры, но и как разумность его власти, способность требовать от подданных только того, что было для них физически и морально возможным исполнить. По этому поводу все тот же Патриарх Николай Мистик утверждал: «Если василевс, по внушению диавола, издает приказ, противоречащий божественному закону, ему не следует подчиняться; надо считать, что безбожный приказ, исходящий от безбожного человека, не имеет никакой силы». В таком же ключе знатный византийский военачальник, магистр Катакалон Кекавмен философствовал в своих «Советах и рассказах», составленных для племянника около 1075–1076 гг.: пока василевс в своих действиях и законах поступает хорошо, ему повинуются, но если он, в нарушение благочестия, станет требовать пить яд или пересекать вплавь море, это будет невыполнимо, а значит, его можно обвинить в тирании и вполне законно свергнуть.

Но что бы ни было главным в императоре ромеев – благочестие, просвещенность или аристократизм, он считался смертным человеком, неутомимым тружеником, которому следовало сознавать свои греховность, ничтожество и ответственность перед Богом и простыми людьми, доверившимися его защите. В начале VII в. историк Феофилакт Симокатта наставительно писал: «Мрачен цвет пурпура, и государь должен быть сдержанным в благополучии, не терять разума в счастье, не предаваться гордости из-за злосчастного царского одеяния, помня как мудрец, что царская порфира – это всего лишь дешевая тряпка, а драгоценные камни венца ничем не лучше камешков на берегу моря». Даже некоторые инсигнии царской власти поддерживали эту идею ничтожности конкретного носителя этой власти. Об этом же новоиспеченному царю, только что венчанному на царство в столичном храме св. Софии, напоминали сразу же: ему подносили горшок с костями и подводили мастера с образцами мрамора, предлагая совершить ритуал выбора материала для своего будущего саркофага. Земной бог, император должен был помнить, что он прах и должен обратиться в прах после смерти, а значит, постоянно смирять свою гордыню. По этой же причине перед ним не должно было падать ниц по воскресеньям, ибо этот день – бывший языческий День Солнца, согласно закону от 7 марта 321 г., предназначался теперь исключительно Царю Небесному.

Как символ бренности земной жизни долгое время принадлежностью византийского императорского наряда служила важнейшая симея-инсигния – акакия, узкий цилиндрический мешочек, а с VIII в. – золотой ларец с землей, прахом. В отличие от другого символа власти – державы, которую василевсу полагалось держать в правой руке, акакию он держал в левой и совершал церемониальные дворцовые обряды, проскинисисы перед Господом, простирался на полу, каялся и даже плакал над ней в Айя-Софии в начале Агиа Тессаракости, Святой Четыредесятницы – Великого поста. При этом, если верить арабским авторам, придворные согласно церемониалу несколько раз мерно восклицали вслед за особым чиновником: «Помни о смерти!»

В случае стихийных бедствий, постигавших Империю ромеев, благочестивый император, переодевшись в траурные одежды, тоже не стеснялся прилюдных слез. Он мог упасть к ногам священников, прося их помолиться о даровании ему наследника, как это было с василевсом Мануилом Комнином (1143–1180 гг.). Во время триумфального шествия император у столичных Золотых ворот из скромности иногда спешивался с серебряной колесницы, на которую помещали икону – образ Богородицы, и далее следовал по широкой главной улице – Меси – вслед за образом в храм св. Софии, наглядно демонстрируя, кто был истинным предводителем его победы. Даже на портретах василевсов изображали реалистично-условно, подчеркивая прежде всего идею императорской власти, а сам государь говорил о себе отстраненно от этой власти – «василея мои» – «моя Царственность» или даже «василея имон» – «наша Царственность».

Вместе с тем эти обстоятельства не мешали величать императора ромеев «благочестивым, победителем, трофееносным, величайшим, вечным августом». «Гелиос-Солнце» стало постоянным эпитетом императора, чье человеколюбие и щедрость уподоблялись солнечным лучам, живительному теплу, которое изливается на всех подданных без исключения. Недаром как символ этого в присутствии царя на любой церемонии полагалось держать большую горящую свечу – лампас.

Уподобление живого образа всемогущего императора ромеев Иисусу Христу отчетливее всего проявляется в дворцовой церемонии омовения ног, проводившейся в Страстной Четверг, перед Святой Пасхой Господней. Предварительно отбирались двенадцать константинопольских нищих, которых, отмыв, облачали в чистую нижнюю рубашку и короткие штаны. Каждому из них, подражая Христу, который, согласно Евангелию, омывал ноги своим ученикам, василевс мыл правую ногу, вытирал ее, а затем целовал. Но, в отличие от Апостолов, все специально отобранные участники этого действа получали по три золотые монеты. Так в подражание Сыну Бога наглядно, театрализованно воплощалось смирение, самоуничижение государя и демонстративное попечение его по отношению к подданным.

Таким образом, возвеличивание императоров, указание на божественную природу их власти и, как следствие, мнение о необходимости безусловного подчинения их воле были одним из коренных элементов официальной доктрины царской власти в Византии.

Василевс являлся воплощением величия и могущества, символом святости, богатства и мощности Ромейского государства. Даже гербом царства служила монограмма из четырех букв В («василевс») в виде квадрата, где две буквы смотрели налево, а две направо, что расшифровывается как «Царь царей, царствующий над царями». Исключительные символические права такого царя властвовать над Экуменой, по крайней мере, христианской, для ромеев не подлежали сомнению даже тогда, когда от его владений к концу XIV в. остались рожки да ножки, а сам он стал вассалом турецкого султана. Такая официальная политическая идеология и теория универсальной власти Ромейского царства сформировались в основном из имперских элементов эллинистического и римского наследия и были прочно санкционированы христианской религией, которая видела во власти монарха исполнение высшей воли – воли самого Бога.

* * *

Но, кроме неограниченных прав и занятия «созерцательным обдумыванием», у византийских богоданных венценосцев были и важные обязанности. Главными среди них являлись издание законов и строгое соблюдение законности. Особой заботой императора ромеев становилась забота о евфинии – благосостоянии общества. И в теории, и на практике он должен был поддерживать в обществе то, что ромеи называли омонойей – согласием, единомыслием в государстве для всех его членов в соответствии с положением, которое каждый из них занимал. Если василевс не пекся об «общем благе», как сказал византийский историк XI в. Михаил Атталиат, то есть предавал интересы ромеев, его могли и должны были признать неугодным Богу, а значит, поднять мятеж против него, лишить власти.

Парадоксально при этом еще и то, что такая «республиканская» византийская монархия строила свою экономику… на социалистических основаниях. Правительство во все вмешивалось, все контролировало, все регламентировало. Все – частное предпринимательство, производство, труд, потребление, весы, количество и качество товара, внешняя торговля, узаконенный размер барышей, общественное благосостояние, даже перемещение населения – в той или иной степени находилось под бдительным надзором государства, регулировалось им и императором, следствием чего было наличие сонма чиновников, действовавших от имени царя и в свою очередь контролировавшихся им. Как это оценить?

Нам, воспитанным на ценностях современной демократии, надо обязательно учитывать, что самодержавие – это независимость от других государей, а не произвол, вседозволенность, уверенность в собственной непогрешимости. Кто такой самодержец? Это суверен, не платящий никому дани и самостоятельно принимающий решения. Но это не означает, что он все делает сам, как хочет. Действительно, все полномочия высшей власти у него нераздельны, ему не ставит границ другая земная власть, он не может быть поставлен перед земным судом, но над ним – ответственность перед народом, суд собственной совести и еще более важный Божий суд. И он должен считать священными границы своей власти, причем считать куда жестче, чем если бы они были ограничены только некими предписаниями. Тяга к соблюдению традиций, осторожность к новому, консервативные чувства не означают мракобесия и застоя. Как правило, любой монарх, и византийский не исключение, проводил преобразования, реформы, но не опрометчиво, чтобы не потерять власть, а только те, что действительно настоятельно назрели. При этом лихорадочная реформаторская деятельность не приветствовалась, ибо справедливо считалась опасной.

Несомненно, монархия избавляла страну от регулярной тряски показных, якобы «демократических» выборов – процедуры заведомо постановочной, замешанной на выборных технологиях, договоренностях деловых групп, нечестности, фальсификации результатов. Тем самым она ослабляла политические раздоры, которые в противном случае, как при республике, поедали бы значительную часть духовных сил народа, его внимания и времени. Прекрасно понимая, что голосовать не за кого, народ в таких случаях все равно упорно, исступленно обсуждает, кому отдать голоса, зачастую ничего не получая взамен. Он если и является участником таких «псевдодемократических» политических процессов, то посредственным.

Автократор же ничего не обещал ради избрания, ибо не люди его избрали. На него указывала не людская воля, а, как говорили ромеи, Перст Божий. При монархии власть оставалась богоданной. Уже поэтому монарх имел возможность беспристрастно уравновешивать и создавать дух народного единения, любой ценой сохранять народное единство государства. Его личное благо и сила обычно совпадали с благом и силой всей страны. Он был вынужден выступать защитником всенародных интересов, уже хотя бы для того, чтобы уцелеть. Для этнически пестрых стран, таких как Византия, царь оказывался единственной скрепой и олицетворением единства.

Теоретически византийский император мыслился как земной отец-покровитель, возле которого каждый гражданин занимает место в соответствии со своим положением и заслугами. Раз все христиане, значит, все равны по рождению, и с этой точки зрения монарх только первый среди равных в этой своеобразной «византийской республике». Он должен заботиться о евфинии, а значит, о каждом своем верном подданном, защищать его от правителей. Большинство указов византийских государей именно об этом. Диакон Агапит в написанном около 536 г. сборнике наставлений Юстиниану I подчеркивал, что царь поставлен Богом над миром ради содействия в полезном, и рекомендовал ему «с разумным советом и с усердной молитвой тщательно изыскивать полезное для всего мира». Поэтому ромеи требовали от своего государя как соблюдения законов, так и еще более набожности, а главное, подражания Богу в милосердии, человеколюбии и добрых делах, дабы он мог царствовать, как подчеркивал Агапит, «над добровольно повинующимися людьми». По этой же причине они видели в царе человека прежде всего «созерцательного», «обдумывающего» (феоритикос), в то время как занимающий следующую ступень кесарь, как правило, соправитель, наследник царя, считался уже человеком дела (практикос).

Да, монарх и только монарх мог перешагнуть любой писаный закон Ромейского царства, но только тогда, когда чувствовал сердцем, что закон не безгрешен и в опасную минуту или во имя милосердия его можно и нужно переступить. И тогда это было христианнее закона. Когда подавляющее большинство подданных добровольно признавало его действия справедливыми, когда он оправдывал их ожидания, царь действительно мог творить все, не опасаясь немногочисленных несогласных. Василевс волею Бога, даже средний человек, но лишенный соблазнов богатства, еще большей власти, титулов, не нуждался делать гнусности для своего возвышения и, что очень важно, имел полную свободу суждения.

Историки, социологи, политологи давно заметили, что в сравнении с республикой («общим делом») это большой плюс, ибо при республике честолюбие куда сильней, все построено на стремлении добиться популярности, лживо наобещать избирателям все что угодно. В предвыборной кампании будущий глава республики – искатель, угодник, демагог поневоле, а едва избран – уже опутан недоверием, зависим от высших чиновников бюрократического аппарата и олигархов. Всякая республика строится на недоверии к главе правительства, отсюда метания, перескоки, рушащиеся и вновь возникающие коалиции разных политических сил, многократно «перелицованных» партий, проектов, клубов, даже криминальных кланов. Теоретически парламентаризм – это «воля народа», но в действительности выборы не выражают волю избирателей, министры оказываются самовластны и не боятся никакого порицания, если располагают большинством в парламенте, а большинство это поддерживают раздачей всяческих привилегий за счет того, что отдано им государством в распоряжение. Вместо развития и воплощения идеи народного единства парламентские вожди зачастую провоцируют столкновения и народную разобщенность. Слепые политические страсти настолько злоупотребляют парламентской системой, что она то и дело становится препятствием всякой полезной национальной деятельности. В итоге согласие и даже обычные отношения между партиями и отдельными людьми делаются совершенно невозможными. Это далеко не идеальная система, извращающая собственные благие принципы. Политики всегда будут управлять людьми и притворяться, что выполняют их волю. Им выгодно, чтобы люди ощущали себя носителями власти, но это абсолютный идеал, к которому бесполезно даже стремиться.

Исходя из сказанного, распространенное утверждение, что самодержавие – враг прогресса, не более чем ходульный штамп, тем более неприменимый к Византии, доказавшей обратное столетиями своего существования в самых сложных условиях. Показательно, что при всех трудностях ромеям легче было представить свою страну без народа, чем без василевса. И народ этот всегда требовал государя, в панике от мысли, что может остаться без него – заступника перед Богом. Остаться совсем без монарха было невообразимо страшно. Современная концепция демократии привела бы византийцев в ужас, ибо, подразумевая всеобщее равенство, она пошатнула бы фундамент их иерархического, упорядоченного мира, ввергнув его в кошмар внутренних разборок и гражданских войн, избегать которых являлось святым долгом василевсов.

Ромеи были свято уверены, что народ вообще не умеет правильно выбирать, и поэтому выбор в судьбоносных вопросах неминуемо сопряжен с грехом и прельщением: «Поставляли царей сами, без Меня, ставили князей, но без Моего ведома; оттуда – гибель. Так как сеяли ветер, то и пожнут бурю…» (Осия: 8: 4,7;10,12). В этой связи следует учесть, что психология жителей самодержавного Ромейского царства была устроена специфическим образом: народ считал себя не участником, а как бы свидетелем взаимоотношений Бога небесного с первым после Бога на земле. В зависимости от того, как складывались эти отношения, народ становился или благополучателем Божиих милостей, или «терпилой» за Божии кары грешного царя.

Наконец, щедрость тоже являлась непременным качеством и едва ли не главной добродетелью образцового богоданного василевса. Порой она доходила до чудовищных растрат, как это видно на примере Юстиниана I (527–565 гг.), не жалевшего колоссальных сумм из своего и государственного казначейства на общественные, царские постройки и на содержание двора. У Михаила III (842–867 гг.) была мания крестить чужих детей, особенно детей своих собутыльников, даря им по 30, а то и 40–50 литр золота (2160–3600 солидов), а за особенно понравившуюся ему грубую шутку он мог отвалить шутнику из своей разгульной компании-фатрии 7200 золотых, так что в итоге к моменту своей гибели почти опустошил казначейство. Любвеобильный, беспечный, легкомысленный Константин Мономах (1042–1055 гг.) не жалел денег на любовниц-фавориток, великолепно содержал их, строил им дворцы, отправлял золото, редкостные драгоценности из государственной казны. Конечно, такие крайности осуждались современниками, полагавшими, что истинный василевс должен контролировать собственные страсти и желания, не расточать государственные доходы на свои прихоти, не обращаться с людьми свободными как с рабами, то есть пытать их или убивать, быть умеренным, мудрым, храбрым и, что предельно важно, справедливым. Византийские писатели особо подчеркивали наличие «страха Божия» как главнейшей положительной черты василевса, потому что верховные правители Романии в качестве главных ограничителей всевластия знали прежде всего моральные, христианские. И многие василевсы пытались следовать этому не только в теории, но и на практике.

Вот наиболее яркие примеры, взятые из истории только первой половины IX в. Лев V Армянин сурово наказал эпарха столицы, который отказался судить случай прелюбодеяния – нарушения важнейшей христианской заповеди. Михаил II Травл приказал искалечить турмарха – отрезать ему нос за то, что тот похитил монахиню и насильно заставил ее вступить с ним в брак.

Василевс Феофил, сын Михаила Травла, приказал сжечь препосита священной опочивальни Никифора за коррупцию: этот придворный, как и прочие чиновники, не должен был иметь иных доходов, кроме полученных от царя, но покусился на корабль некой бедной вдовы и отнял его у нее. Скверная история стала известна мимам, которые по этому случаю в присутствии василевса разыграли комедийную сценку во время представления на столичном Ипподроме: один мим изобразил попытку проглотить притащенный на арену игрушечный корабль и, разумеется, не смог этого сделать, на что другой мим, потешаясь над неудачником, привел в пример препосита, сумевшего благополучно «съесть» настоящий корабль вдовы. Этого оказалось достаточно для начала судебного расследования и показательной казни – сожжения зарвавшегося чиновника.

В другой раз, когда Феофил узнал, что огромный парусный корабль, проплывший перед ним рядом с Большим дворцом, принадлежит его супруге Феодоре, он приказал сжечь корабль вместе с грузом, заявив, что он дает августе и своим людям все необходимое, чтобы они не нуждались ни в чем и не искали неположенных им источников дохода. Мягкость наказания в этом случае объяснима, вероятно, лишь тем, что супруга императора сумела выгородить замешанных в дело чиновников. Иначе им бы не поздоровилось не меньше, чем хапуге-препоситу.

В определенные, установленные им дни этот василевс лично разбирал в саду Крытого Ипподрома наиболее важные судебные дела, а каждую пятницу его можно было видеть верхом на коне, отправлявшимся в сопровождении свиты через весь Константинополь по Средней улице – Меси – во Влахернский храм Богоматери, причем ехал он очень медленно, чтобы каждый мог обратиться к нему со своей скорбью. Для людей, потерпевших какие-либо обиды и неприятности и не сумевших добиться правосудия, это часто была единственная надежда на справедливое решение их дел. Кроме того, василевс, выезжая в город, имел обыкновение раздавать милостыню бедным и нищим, ходить по рынкам, осматривать товары и интересоваться их ценами, а также тем, не обвешивает и не обсчитывает ли кто из продавцов своих покупателей – обиженные могли свободно пожаловаться царю: хотя его сопровождала свита из придворных и охрана, он не запрещал нуждающимся обращаться к нему.

Разгадка такого поведения заключалась в том, что отступление от евтаксии и принципов нравственности, по мысли ромеев, неизбежно вело к крушению, к неминуемому наказанию, которое посылало само Небо, перед которым был ответствен монарх. Этим они объясняли абсолютно все беды, случавшиеся с государством и его императором, пошедшим против воли Провидения, а значит, восставшим против Бога. Хорошо известное нам греческое слово «кризис» в переводе означает «суд», и для любого ромея-христианина оно понималось не иначе как неумолимый и страшный Суд Божий. Победа соперника, претендента на трон сама по себе служила подтверждением нечестия, злодеяний предшественника или его чиновников, их расточительности или, напротив, скупости, притворства, глупости, ибо успех в таком деле мог быть дарован только Богом. Если Господь избирал дурного правителя, это расценивалось как данный Богом знак – свидетельство Его гнева, как и любое несчастье, стихийное бедствие, эпидемия, смута или военное поражение. Другими словами, преступление перед Небом неизбежно влекло наказание с Неба. Пенять же на несовершенные систему и социально-экономический строй страны не пришло бы в голову ни одному ромею, впрочем, как и многим нашим современникам, обвиняющим во всех проблемах конкретных глав государств, властную элиту, правительственных чиновников и профессиональных политиков.

В повествовании VII в. рассказывается, как настоятель пригородного константинопольского монастыря получил во сне возможность спросить Бога о том, все ли правители назначаются по Божиему усмотрению. И получил утвердительный ответ. «Тогда почему же, о Господи, – спросил игумен, – ты послал злого тирана Фоку править ромеями?». «Потому что не смог отыскать худшего», – прозвучал ответ.

Такого рода несчастья расценивались как указание Бога о необходимости вернуться на правильный путь, от которого уклонились государь и его верноподданные, – «кого Я люблю, тех обличаю и наказываю». Так в семье строгий отец наказывал нерадивого ребенка для его исправления к лучшему. Обижаться на Небеса в таких случаях было бессмысленно – причины бед грешные ромеи должны были искать в себе или находить иных «козлов отпущения».

* * *

Развитие образа идеального правителя прошло в Византии определенную эволюцию. Ее основные вехи четко выделены известным московским византинистом Игорем Сергеевичем Чичуровым. По его исторической реконструкции, в период «темных веков» происходило утверждение идеи божественного происхождения власти византийских императоров. При этом среди их добродетелей на первое место выдвигалось благочестие. Недаром упомянутый священнослужитель VI в. Агапит еще мог советовать в своих «Наставительных главах»: «Никто да не кичится знатностью рода, ибо родоначальник у всех один – прах», «Итак, да не кичимся происхождением из праха, а будем уважаемы за порядочность нравов». Затем, с середины IX до середины X в., появляется тема знатности, а в образе усиливаются идеи образованности государя, его обязанностей как законодателя. И наконец, в XI – начале XII в., по мере аристократизации, феодализации византийского общества, ведущими становятся благородное происхождение и военная доблесть василевса, то есть образ государя становится более аристократическим. Примечательно, что именно с ним Ромейское царство и придет к гибели.

Отчасти эта эволюция образа владыки ромеев была связана с изменением порядка в наследовании царского трона. Дело в том, что одной из существенных особенностей Византии являлось отсутствие в ней закона, регулирующего смену правителей на троне. Правда, императоры, начиная с Константина Великого, стремились передать власть своим детям, то есть через институт брака пытались сделать свою семью стабилизатором власти, чтобы избежать смут, распрей и сопряженных с ними разорений. Принцип монархического престолонаследия, закрепляющий право наследия трона за старшим сыном правителя, даже сделал решительный шаг вперед со второй половины VII в. – с правления наследников василевса Ираклия, его внука и правнука. Василевс Лев IV Хазар укрепил принцип единовластия с правом на царский престол только для старшего сына волеизъявлением своих подданных – письменной клятвой, которую он в 766 г. взял не только с синклитиков, народа и фемного войска, но даже с торговцев и ремесленников – эргастериаков столицы.

Но окончательный выбор, по убеждению ромеев, и тут все равно мистически падал на Бога, ограничить которого было невозможно. Это активизировало борьбу за трон, тем более что в распоряжении подданных василевса было их право на сопротивление вплоть до убийства властителя, не оправдавшего доверия и приобретшего в общественном мнении репутацию негодяя, плохого государя. Только семь из 109 императоров из трех десятков семейств, оказывавшихся за 1122 года существования Византии у руля государства, смогли основать свои династии, причем лишь тридцати семи из них судилось умереть своей смертью. Подсчитано, что только за период с 865 по 1185 г., то есть за 320 лет, в Ромейском царстве произошло около 140 выступлений против царской власти – всевозможных заговоров, дворцовых переворотов, мятежей, покушений, измен, попыток захватить власть, – в среднем раз в полтора года. Следует учесть, что разветвленный бюрократический аппарат Империи сам по себе располагал к интригам. Ромеи интриговали друг против друга, против чужеземцев, против своих и иноземных правителей. Эта отрава высокомерия, предубеждения, лицемерия и беспринципности разъедала всех сановников без исключения. Удержаться, выжить в обстановке интриг, в этой безжалостной придворной борьбе было нелегко, особенно самому государю, который при самодержавной системе правления оказывался вознесенным на такую высоту, что, кроме как на Бога, надеяться ему было не на кого. На плечи монарха давила вся тяжесть ответственности за державу. Собственного разума хватало не всегда, советники же могли быть сколь угодно умны, но это были обычные, не избранные Господом люди, к тому же зачастую следовавшие своим корыстным интересам. Автократору, в сущности, человеку очень одинокому, оставалось полагаться лишь на литургическую или личную молитву и наитие свыше. Именно поэтому он очень сильно ощущал мистическую зависимость от Божиего Промысла, который мог послать и милость, и кару за грехи. Властелин жизни и смерти своих подданных, василевс сам постоянно пребывал в страхе за собственную жизнь. Призраки принудительного отречения, пострига в монахи, ослепления, калечения путем урезания носа и языка, насильственной смерти все время витали над окруженными ореолом недоступности и неуязвимости головами «богоизбранных» самодержцев. Недаром ромеи говорили, что пустынные покои Священного царского дворца опаснее пустынь Аравии с их беспощадными разбойниками-кочевниками.

* * *

В принципе, для византийцев было не столь важно, каким путем их монарх достиг трона – законно ли, путем наследования, подкупом или даже убийством и интригами. Считалось, что Господь указал ему путь, возвел на царский трон, дал власть и Сам будет решать со всей строгостью, плох или хорош император ромеев. Но в возведении императора на трон присутствовали и вполне земные составляющие, о которых уже упоминалось выше.

Поначалу официально государя избирал синклит, который в IV–V вв. насчитывал около двух тысяч членов, а решающее слово оставалось за армией. Такое военное провозглашение императора сохраняло свое значение до конца VI в. Сама церемония венчания на царство проводилась на столичном Ипподроме или на Евдоме – военном поле под городом в присутствии отборных частей войска. По старой римской традиции претендента ставили на щит и поднимали несколько солдат. При этом кампидуктор ланциариев (сотник копьеносцев) возлагал на голову провозглашаемого свою золотую шейную цепь (лат. torquis), а другую давали ему в руки. Армия громогласно приветствовала нового императора латинским кличем «tu vincas!» – «ты побеждаешь!».

Позднее в этот сценарий добавилась процедура императорского коронования – степсис. Впервые она была совершена в 457 г., когда, помимо описанного выше, Константинопольский патриарх возложил на голову императора Льва I, бывшего мясника, золотой венец – стефану. С того времени всегда после поднятия на щите – а эту процедуру можно было лицезреть даже в поздневизантийскую эпоху – совершалась церковная коронация. На специальный стол в центре храма клали царский венец и окрашенную в пурпур, украшенную золотыми бляшками, полосками, листочками, драгоценными камнями, жемчугом хламиду с высшим отличительным знаком, своеобразным талисманом – золотистым ромбом, тавлионом (табличкой), а затем все это надевали на императора, завершая степсис.

Со второй половины V в. светский ритуал провозглашения стал отходить на второй план. Основным стало именно сакральное, церковное венчание на царство, по-гречески стефанома, которое очищало монарха от всех ранее содеянных грехов. По иронии судьбы первым в 602 г. в церкви и только по церковному ритуалу стефаномы был коронован военный сотник Фока, силой захвативший трон и, как уже упоминалось, ставший одним из самых жестоких и свирепых тиранов. Константинопольский храм св. Софии – главный храм Империи, носивший название «Великая церковь», а точнее, его амвон – мраморное возвышение с парапетом в центре храма, начал использоваться для этой цели с 641 г. – с коронации на трон Константа II. При этом на голову нового императора Патриарх возлагал корону в виде венца – стеммы, стефаны, которую государь показно слагал с себя на церковный алтарь.

С Х в. эта церемония стефаномы окончательно приобрела характер «Таинства Таинств» – Божественной литургии, дословно с греч. «народного дела» или, точнее, «общего служения» (от лаос – «народ» и эргон – «работа, дело»), а Патриарх стал получать от избранника список Символа Веры – гарантию правоверности и произносил особую ритуальную молитву не только над царским порфирным одеянием, но и над порфирной обувью – знаками императорского сана. Теперь василевса поднимали на щите уже не воины, а высшие сановники, и при этом в народ, громадной толпой собравшийся перед Айя-Софией на площади Августион, бросали царские подарки – эпикомпии, кошельки с тремя золотыми, серебряными и медными монетами в каждом. Тогда же, а точнее, со времени быстро промелькнувшего правления распутного василевса Александра (912–913 гг.), младшего брата Льва VI Мудрого, на номисмах стало появляться изображение стефаномы, которую совершают Иоанн Креститель, Христос или Дева Мария, что свидетельствовало о стремлении подчеркнуть законность царской власти как данной Богом, причем к этому идеологическому приему охотно прибегали и наследственные цари X–XI вв., и отъявленные узурпаторы.

В последующем к указанному добавился обряд Помазания – хрисис, который заключался в помазании Патриархом Божественным миром – дорогим святым елеем сложного состава. Им выводился знак креста на голове василевса. В Византии этот обряд миропомазания на царство не относился к разряду Святых Таинств, то есть таких действий, чинопоследований, за которыми стоят реальности невидимого мира, а конкретнее, действия Христа в Церкви. Он отличался также и от миропомазания, которое следовало за очень важным Таинством Святого Крещения и означало, что прошедший его наполняется Святым Духом и может быть спасен. Практика помазания святым елеем стала складываться на Западе у германцев с VI–VII вв., но в Ромейском царстве была впервые применена к благочестивому узурпатору Василию I Македонянину (867–886 гг.), хотя считается, что регулярно этот обряд стали осуществлять лишь с начала XIII в. Никейские императоры и василевсы из последней царской династии Палеологов. Так или иначе, он стал апогеем церемонии коронования и символизировал проистечение Божественной благодати на императора, снимал с него все прежние грехи и превращал из простого мирянина, дословно лаика, участника церковной жизни, в главу всех христиан. Пройдя именно через этот акт, василевс становился подражанием Богу, ибо сам Христос является Помазанником Бога, о чем говорит и Его имя.

Одетый в расшитые золотом и жемчугом тяжелые парадные багряные одежды, с царской стеммой или стефаной на голове, под пение собравшимися знаменитого христианского гимна Трисагион (Трисвятое, или Ангельской песни Пресвятой Троицы), василевс во время продолжающейся Божественной литургии поднимался на высокий амвон вместе с Патриархом, который читал специальные молитвы на Помазание, после чего находившиеся в храме трижды громко повторяли за Патриархом слово «Агиос!» – «Свят!». Таким образом, хрисис – Помазание в ходе стефаномы придавало василевсу ореол святости. Кстати, в этом можно найти объяснение, почему как Помазанник Божий и как имеющий власть над Церковью он получал право, подобно священнослужителю, то есть лицу духовному, входить в святой алтарь с дарами Творцу и делать в нем знамение креста с трикирием – подсвечником с тремя скрещенными свечами (в отличие от епископов, которые благословляли, держа два подсвечника).

Чин коронования завершался выносом царского венца из алтаря на амвон, после чего Патриарх возлагал стемму-стефану на голову коронуемого, возглашая при этом: «Аксиос!» – «Достоин!», присутствующие в храме трижды повторяли это возглашение, а хор пел: «Многие тебе лета, (имя), василевс ромеев!». В завершение императора приглашали в церковный алтарь, где он собственноручно кадил крестообразно алтарный престол, по-гречески «Агиа трапеза» – Святой стол, и принимал у Патриарха причащение Святыми Дарами, причем не из рук и даже не из ложечки-лжицы, как миряне, а из чаши, которую держал Патриарх, то есть опять-таки делал это как священнослужитель. Такое ритуальное поведение василевса в церкви должно было утвердить присутствующих в и без того ясной мысли о священстве коронованного правителя и его власти.

Венчание на царство – стефанома – наделяло императора неким потрясающим, особым духовным качеством. Можно было осуждать жадность, скупость, лицемерие, притворство того или иного царя, но власть его всегда мыслилась византийцами как священное абсолютное благо, или евергесия. Поэтому любых императоров – узурпаторов, свергавших своих предшественников, или вполне законно, наследственно занимавших трон, – народ и знать всегда приветствовали торжественно, со всеми положенными овациями, здравицами, ритуальными славословиями – аккламациями, евфимиями, выходя на улицы столицы. Разгульные празднества и дворцовые пиршества по случаю завершения коронации продолжались иногда в течение десяти или более дней.

Коронация соправителя, которого еще при жизни выбирал себе император (это мог быть его родственник или фаворит), отличалась от венчания на царство только тем, что происходила путем религиозной церемонии не в парадной св. Софии, а в одной из дворцовых церквей, и венец, освященный Патриархом, возлагал на его голову не Патриарх, а сам василевс. После этого соправитель получал заветный титул кесаря. Таких соправителей могло быть несколько, скажем, все сыновья правившего василевса, причем последний сам определял, кому из них занять трон после его смерти. Такого главного преемника иногда даже называли симвасилевсом, то есть младшим, или меньшим, василевсом, и он принимал некоторое участие в реальном управлении государством. Поэтому довольно часто в Ромейском царстве формально могли одновременно быть законными императорами два, три, а то и пять василевсов, как это, к примеру, было с 924 по 931 гг. в правление самодержца Романа I Лакапина, трех его сыновей – Христофора, Стефана, Константина – и Константина Багрянородного (Порфирогенита), сына Льва VI Мудрого, зятя Романа I. Они все ставили свои подписи под государственными документами и одновременно с автократором изображались на монетах – наиболее массовом средстве пропаганды своего времени, что узаконивало их будущий приход к власти, укрепляло шансы на получение трона и подчеркивало стабильность самой государственной власти. Если все происходило как задумано, очередной, уже знакомый народу преемник перемещался на новых выпусках монет с их краев в центр. К слову, любое, пусть максимально символическое, лишенное личных черт, сходства с оригиналом, изображение императора носило ритуальный характер, его принимали с царскими почестями, овациями, как самого правителя. Оно понималось и называлось «священный лик», «божественный лик», «священный портрет», и поэтому попрание ногами даже монеты с таким изображением считалось не просто преступлением против государственной власти, но и кощунством. Ведь символически на этой монете изображался не конкретный человек, а Богоизбранное государство ромеев. Мы недалеко ушли от них, поскольку тоже вешаем портреты глав своих государств в присутственных, чиновных местах и несем их на транспарантах во время праздничных шествий.

* * *

Великолепные парадные царские одеяния из шелка – метаксы, сирики или олосирики – выпускались в придворных эргастериях. Их украшали растительным орнаментом из цветочных композиций и изображениями царских животных и птиц.

Следует учесть, что ромеи относились к драгоценным вещам гораздо серьезнее, чем мы, поскольку для них они не только обладали ценностью сами по себе, но имели еще и куда более важное, скрытое символическое значение. Уже сама символика цвета являла собой симею – знак власти. Византийскому императору строго предписывалось в парадных случаях носить особые одежды порфирного, пурпурного, то есть чисто багряного, либо шафранового – желто-лимонного, золотистого цвета. Их изготовляли в дворцовых эргастериях и не продавали, в отличие от цветных тканей. Ценный пурпур добывали те, кого называли мурилегулы или конхилиолегулы – ловцы багрянок, пурпуроносных морских улиток Murex brandaris. Из их раковин – конх – извлекали дурно пахнувших моллюсков-иглянок, из желез которых выдавливали бесцветную жидкость, на воздухе превращавшуюся в ценный природный красновато-фиолетовый краситель.

Другим «предметом первой необходимости» в парадных одеждах василевсов было золото. Золотому цвету придавали главенствующее значение: блеск золота ассоциировался со светом и вечностью, с Божественным сиянием, символом чистоты, самого Святого Духа. К слову, именно поэтому его использовали для изображения Божественного света на таких святынях, предметах религиозного почитания, как иконы, образы святых и мучеников. Одно было неотделимо от другого. Божественную природу власти символически подчеркивали и пришитые к подолу царской одежды подвески в виде золотых колокольчиков – тинтинабул. Символическое значение таких украшений, вероятно, было связано с библейскими сюжетами: колокольчики и плоды граната (яблока), сплетенные из нитей, украшали подол верхней ризы – одеяния священника, «…чтобы слышен был звук, когда он будет входить в святилище перед лицом Господним» (Исход, 28). Примечательно, что некоторые царские шелковые одежды даже снабжались греческими надписями с именами «христолюбивых императоров», которым они принадлежали.

Только на василевсе, да и то лишь на важнейшие праздники – Святую Пасху Господню и Пятидесятницу (Троицу), можно было увидеть тяжеленный лор – перевязь, обильно украшенную золотом, драгоценностями, жемчугом. Со временем она стала столь тяжелой, что ее пришлось разделить на оплечье – маниакий и нижнюю, отдельно пристегивавшуюся часть.

Только император ромеев носил ставший с Х в. особенно популярным среди придворных распашной кафтан-скарамангий, который отличался белоснежным цветом и пурпурной широкой каймой на подоле – клавой. Иногда поверх него красовался богато украшенный жемчугом, изумрудами, гиацинтами плащ (сагий) с золотой клавой или еще более длинный плащ-хламида пурпурного цвета не только с золотой каймой, но и с особым талисманом – тавлионом. Просторная накидка императора – мандий – тоже делалась из самых дорогих тканей и, будто потоками воды, «реками», по-гречески потамами, украшалась разноцветными полосами, от которых трудно было отвести взгляд.

Только на ногах императора могли появиться пурпурные кампагии – сапожки или пурпурные сандалии – иподимата. Более того, само надевание их служило актом провозглашения и соответствовало церемонии коронации. За самовольное ношение такой обуви любого другого ждала бы смертная казнь. Даже наследник василевса, если верить арабскому писателю IX в. Ибн Хордадбеху, мог носить только один пурпурный туфель – вторая нога должна была быть обутой в черное.

Только в руках царя можно было увидеть во время торжеств, церемоний особый императорский жезл – диканикий, иногда с навершием в виде креста, хотя другие церемониальные орнаментированные диканикии разных цветов с резными узорами – компами были и у некоторых чиновников и сановников, причем не только высших.

К прочим атрибутам императорской власти относились императорское знамя, царский меч – спафа, символ защитника и победителя, императорский щит, императорские значки – фламулы, царский трон и даже императорская пиршественная скатерть – дивеллион, снятие которой со стола было знаком, что василевс считает праздничную трапезу завершенной. Эти инсигнии варьировались в ритуалах в зависимости от значимости события, дня недели, наличия праздника или траура во дворце.

Во время военного похода император имел соответствующее дорогое парадное военное облачение, жил в самом великолепном шатре, который выделялся своими громадными размерами и был наполнен множеством драгоценных вещей, дорогими гобеленами, коврами и сосудами.

* * *

Материальные атрибуты высшей власти тесно переплетались с ментальными. Так, присутствие государя строжайше требовало соблюдения тишины, как в храме. Сановники буквально подносили принятого автократором посетителя с того места, где он стоял, к ступеням царского трона. Получавшему что-либо из рук императора, как во время церковного Святого Причастия, покрывали руки полой царской мантии. Перед василевсом во время приемов и торжественных выходов падали на колени или даже ниц, до земли, прикасаясь к ней лбом, то есть совершали таким образом богослужебный ритуал проскинисиса, как перед святым, возжигали фимиам.

В пик эпохи Комнинов, с середины XII в., появилась еще одна специальная церемония прославления василевса, которая опять-таки должна была отражать сходство императорской власти с всемогуществом Бога. Она называлась прокипсис и проводилась перед знаменитым столичным храмом Богородицы во Влахернах, в канун Рождества Христова, на Богоявление (Епифанию), когда с вечера призывали Святого Духа на воды, то есть освящали их, и в дни торжественного выхода царя после Вечерни. При этом на мгновение поднимался занавес над помостом, собственно прокипсисом, и взглядам собравшихся, будто живая икона, представала императорская семья.

Другая церемония – аспасм, то есть целование, – предполагала для допущенных к царскому приему сановников лобызать правую ступню, правую руку и правую щеку василевса. Наравне с проскинисом это расценивалось как великая честь. Вслед за проскинисом в сценарии приема обязательно следовал полихроний – пожелание многолетия, аспасм и славословие – евфимия.

Приблизительно в это же время, в XI–XII вв., в титулатуре приближенных царя появляются выносившиеся на официальные печати такие обращения, как «антропос ту василеос» – «человек василевса», «человек могучего и святого нашего василевса», или «дулос ту василеос» – «раб василевса», «благородный раб царствующего деспота», дословно господина, которые ничуть не унижали их носителей, а, наоборот, подчеркивали близость к царствующей особе, ее особое доверие к ним.

Автократор или даже его наследник-соправитель – кесарь, появляясь перед присутствующими в торжественных случаях, никогда не стоял на полу, но всегда на особых возвышениях. В частности, целям пропаганды императорской идеи служили подставки – роты. Подобные роты, порфирные круглые плиты – омфалии, имелись во всех помещениях императорского дворца, где ступала нога самодержца. Никто из подданных не имел права становиться на эти возвышения, только в исключительных случаях – когда он действовал по поручению государя, произносил аккламации. То же относится к анавафре – ступенчатому деревянному помосту, обитому алым шелком, на котором стояли троны для василевса и членов его семьи. В поздневизантийскую эпоху такой помост устанавливали в императорском тронном зале. «Возвышение» и «явление» на анавафре представляло собой красочное действо, которое сопровождалось звучанием песенных гимнов, чтением Евангелия и провозглашением здравиц – евфимий в честь царя и царской семьи. Мы уже упоминали, что для массового представления императора и его окружения во дворе дворца или храма возводили прокипсис – помост-сцену на деревянных столбах. Его декорировали тканями и закрывали занавесями. Перед прокипсисом стояли закованные в железо варанги с секирами (пеликами) и архонты в красочных костюмах со стягами (фламулами) разной формы и дивеллием – личным знаком василевса. Начало церемонии восхождения отмечалось взмахом флажка-пилатикия, который держал распорядитель-вестиарий, и вносом лампадарием (руководителем левого церковного хора) золотого дивампула – канделябра с двумя ответвлениями и большой свечой, украшенной золочеными листьями и красными крестами в кругах. Затем, по очередному взмаху пилатикия, занавеси медленно раскрывались, и василевс представал, будто святая икона, в своем торжественном одеянии и с инсигниями, символизировавшими его православную веру и смирение.

Залы, помещения, галереи, портики Большого императорского дворца были буквально переполнены всевозможными завесами – по-гречески вилами, вилафиронами или диафрагмами. В зависимости от места за той или иной вилой придворные чины делились на семь разрядов, которые тоже именовались вилами. Эти завесы отделяли василевса от остальных смертных, даже вельмож и придворных, подчеркивая его недосягаемость, наполняя все ощущением таинственности, мистическим чувством присутствия здесь Бога. Даже Дворец назывался Священным и сам по себе играл роль основного храма имперской религии.

Впервые концепция священства и царства была сформулирована во второй четверти VI в. Юстинианом I. Недаром с этого времени императорский трон стали делать двухместным: византийцы уверяли, что в праздничные и воскресные дни на нем восседает сам Христос, пришествие которого символизировали положенные на правое сиденье Евангелие и крест, что величалось как итомасия. В будни же, во время официальных мероприятий, аудиенций, государь ромеев выступал в качестве посланника Бога на земле и садился именно на правую сторону трона. Кроме золотого трона власти, служившего для коронации, различались еще два варианта царского трона: трон прославления – для явления василевса собравшимся, и трон репрезентации, использовавшийся во время дворцовых приемов. Именно они подлежали обожествлению и им поклонялись как олицетворению царской власти и богоизбранной христианской Империи ромеев.

Каждый выход монарха из царских палат разыгрывался перед вельможами и народом как некое сакральное и одновременно театральное действо. В этом «театре власти» все было отрепетировано и отшлифовано на протяжении веков до мельчайших подробностей, которые сами по себе подчеркивали его святость, незыблемость. Все могло рушиться в государстве, но только не царский церемониал. Известный сочинитель религиозных гимнов, мистик рубежа X–XI вв. Симеон Новый Богослов был уверен, что василевс безвозвратно потеряет уважение подданных, если нарушит церемонии или хотя бы предстанет перед придворными с испачканным лицом. И в этой уверенности он, конечно, был не одинок. Преклонение перед церемониалом продолжало сохраняться до последних дней существования византийской монархии.

Каждодневная жизнь государя подчинялась жесткому этикету. Ритуал облачений, выходов, приемов послов, других официальных мероприятий, вплоть до выдачи жалованья чиновникам и возведения их в соответствующий сан или должность, погружали его в рутину заранее обусловленных, весьма утомительных обычаев и правил, правил для всего – для облачений, для омовений, для приветствий, для разговоров, для церковных служб, для богослужебных и личных молитв, для еды, для прогулок, для выходов к народу, для праздников. Изменить их было невозможно, более того, опасно. Не зря в народе бытовала такая примета: если василевс наденет в будний день не положенное по церемониалу праздничное платье, то его непременно ждет тяжелая болезнь и мучительная смерть.

Тяжеленные праздничные одеяния, украшения и символы царской власти в прямом смысле слова были нелегким бременем для василевсов. Если верить византийским хронистам, в 1041 г. во время затянувшейся коронации Михаил V Калафат от духоты и под тяжестью облачений и драгоценностей даже упал в обморок, и его пришлось приводить в чувство, что было расценено как дурной знак. В 1183 г. немолодой Андроник I Комнин едва дождался конца продолжительной стефаномы и стремительно скрылся: злые языки утверждали, что его желудок не выдержал веса пышных церемониальных одежд.

* * *

Как и в любой авторитарной державе, в Ромейском царстве не было большего преступления, чем кафосиос («оскорбление величества») или тираннис (попытки ниспровержения законной власти василевса), поскольку это рассматривалось как покушение на Богом созданный строй и авторитет Помазанника Божиего.

В таких случаях (конечно, если переворот не удался) виновных ожидали самые страшные наказания. Их отрубленные головы, насаженные на копья и выставленные на высоком месте на всеобщее обозрение, по словам историка начала VII в. Евагрия Схоластика, становились «приятным зрелищем для ромеев». Впрочем, на практике смертную казнь чаще заменяли выжиганием глаз, членовредительством, телесными наказаниями. Дело в том, что, ущербный физически, такой человек уже не имел права претендовать на трон. Это можно было подкрепить еще и «политической смертью» – постригом в монахи или ссылкой.

* * *

Вместе с тем император как конкретный человек никогда не обожествлялся. Это противоречило бы самим основам христианского вероучения, признававшего только одного Бога. Недаром в отличие от европейских королей византийские цари, при всем их величии, никогда не выступали в роли чудотворцев, к примеру, излечивавших детей прикосновением руки от золотухи, одной из форм проявления туберкулеза. Василевсами становились вполне земные люди, иногда простого, даже низкого происхождения. Вплоть до XI в. бывший крестьянин, возившийся в грязи, пахавший землю или пасший овец, скотовод, конюх, полуграмотный солдат-наемник, лавочник или меняла, любой правоверный выходец из торгово-ремесленных кругов при благоприятном стечении обстоятельств, удаче и наличии природных талантов вполне мог достигнуть высот власти и даже взойти на священный императорский трон. Специалисты называют это вертикальной мобильностью, понимая под ней существование в Ромейском царстве своеобразного «социального лифта», который создавал возможность перемещения из страты в страту, с самого низа до верхов. Как иронично заметил по этому поводу протоиерей Александр Яровой, «возможно, с Византии, где даже армяне и хазары становились императорами, Голливуд скопировал на свой лад идею “страны равных возможностей”».

Некоторые современные историки видят в подобной практике тяжкий правовой порок, «дурной обычай», или, как впечатляюще выразился известный французский византинист Шарль Диль, – «страшную болезнь пурпура». Еще до него русский византинист Павел Безобразов назвал ее «порфироманией». Однако стоит заметить, что такая власть держалась силой добровольного общественного мнения – и исчезала, как только общественное мнение переставало ее поддерживать. Поэтому отсутствие закона о кровном, так сказать, «биологическом» наследовании царского престола вынуждало василевсов заботиться об этом самом общественном мнении. Кроме того, выборность императоров ромеев вместе со случайностью их рождения, при всех издержках и человеческих трагедиях, обеспечивала византийским властям приток новых и свежих, энергичных жизненных сил, порой способствовавших укреплению, усилению государства.

Идея императорской фамилии, «порфирородности», династической преемственности появилась только со второй четверти VIII в. Лев III Исавр первым пришел к мысли присвоить своему сыну Константину, родившемуся в июле 718 г. уже после воцарения отца, узаконивающий императорское наследство титул «порфирогенит», то есть «рожденный в порфире». Эта концепция наследственной царской власти стала окончательно утверждаться с конца IX – начала Х в., при василевсах Македонской династии. Но даже тогда в Византии не существовало никакого писаного закона, который определял бы линию наследования трона, и багрянородные царские отпрыски порой надолго отстранялись от реальной власти их более энергичными соправителями.

Следует помнить, что знатью, нобилитетом в Ромейском царстве называлась знать сановная, выслужившаяся, имевшая доступ во дворец. Все высшие официалы именовались синклитиками либо «начальствующими» – архонтами. На верхних уровнях дворцового общества стояли военные официалы (стратиги, доместики, друнгарии и др.). Высшие гражданские чины (кесарь, магистр, анфипат и пр.) составляли тесное окружение, служившее императору ромеев. Вместе со средними и низшими чинами – военными, гражданскими, церковными – они раз в году получали от царя содержание, или рогу. Из них формировалась императорская свита. Тем более как царские служащие рассматривались дворцовые низы – диатарии, остиарии – привратники или, точнее, придверники, «мыльники», зажигатели ламп и прочие. Со временем к ним добавились забывшие свои демократические традиции представители димов, народных партий – факций Ипподрома. Очень важно учесть, что родовой знати, то есть сословной аристократии с пожизненными или наследственными привилегиями, долгое время в Византии не существовало. Всякий свободный ромей, подданный императора, имел право приобрести имение, владеть рабами, служить и дослужиться до высших чинов, сделаться архиереем. Опять-таки только с X в. начинают формироваться аристократические семьи, аристократические фамилии, которые удерживали в своих руках в течение нескольких поколений и богатство, и высшие государственные должности. Именно на эту элиту, укрепленную тесными перекрестными браками, носящую настоящие родовые имена, а не прозвища, клички, как прежде, стал опираться выдающийся царственный клан Комнинов, их фамильная система нобилитета, оформившаяся в конце XI – начале XII в. Впрочем, чувство значимости древнего, аристократического происхождения всегда было в Византийской империи. Оно лишь усилилось в эпоху Комнинов, и это не случайно совпало с аристократизацией образа самого византийского государя и окончательным закреплением царского престола за четырьмя легитимными династиями, последовательно сменявшими друг друга (Комнины – 1081–1185 гг., Ангелы – 1185–1204 гг., Ласкарисы – 1204–1261 гг. и Палеологи – 1259–1453 гг.). С того же времени средняя продолжительность одного правления увеличилась до семнадцати лет. В представлении ромеев наконец закрепилось мнение о том, что раз василевс избран на трон Богом, значит, Божественная благодать лежит и на его порфирородном сыне, тем более если он официально был приобщен к этой благодати через коронацию в соправители еще при жизни царственного отца.

Таким образом, невозможно не заметить целый ряд особенностей весьма своеобразного положения византийского государя, его «ограниченного всевластия», и оно плохо вяжется с представлением о Византии как о классическом тоталитарном государстве, каким ее иногда пытаются представить историки и политологи. Скорее, в этом государстве можно разглядеть черты этакой «византийской республики», как эпатажно и провокационно стали говорить некоторые византинисты в последнее время. Политическое руководство Ромейского царства не опиралось на целую армию администраторов, многочисленные внутренние войска и не держало в руках порабощенное население, которое добровольно, более того, с радостью принимало свое «рабство». Не было массовых репрессий и казней, специально организованного голода, повальных, продолжавшихся из десятилетия в десятилетие арестов и ссылок. В этой связи еще раз следует настоятельно напомнить, что византийцы обожествляли не василевса как человека, но сам принцип императорской власти, императорский трон. Священным для них всегда представлялся образ власти – образ государя, сан и символ василевса, а не он сам как личность. Императоры приходят и уходят, вечна лишь богоизбранная христианская Империя!

Дворец и образы власти

Василевс должен был находиться в столице, в царственном городе и ни в коем случае не оставлять его на произвол судьбы. Он был ограничен в передвижении, по сути, заперт в церемонном мире прекрасного Дворца, символизируя тем самым непоколебимость власти. Длительные отлучки императора не по военному поводу, не для участия в походе с целью обезопасить и укрепить Империю не встречали понимания у его подданных. Именно так были восприняты в XIV–XV вв. продолжительные поездки последних византийских царей на Запад, несмотря на то, что они ехали туда в отчаянных поисках любой помощи и денег для отражения неумолимо надвигавшихся турок-османов.

Соблюдая эту извечную нерушимую традицию, государь со всем своим семейством почти постоянно жил в немыслимой роскоши и, что важно подчеркнуть, замкнутости, обособленности в так называемом Большом императорском дворце, или Священном палатии, который на самом деле был комплексом дворцов, павильонов и прочих зданий площадью, по разным оценкам, от ста до четырехсот тысяч квадратных метров. Он располагался недалеко от Мраморного моря, в юго-восточной части Нового Рима – Константинополя. Заложенное Константином Великим, это грандиозное архитектурное сооружение достраивалось, перестраивалось вплоть до Х в. и стало, по выражению видного византиниста Дэвида Тальбота Райса, «истинной ступицей колеса цивилизованного мира».

Священный палатий с его дворцами, парками и садами был недоступен простым людям Византии. С этой точки зрения он походил на легендарный «Запретный Город» в Пекине – колоссальный дворец с красными стенами и золотой крышей, где китайские императоры жили, будучи объектом поклонения, окруженные несметными сокровищами. Константинополец тоже мог всю жизнь прожить рядом с Дворцом и никогда не иметь случая попасть внутрь, если не считать северной части этого монументального архитектурного комплекса, недалеко от Ипподрома и Августиона, где были Идик царской казны и асикритии – офисы чиновников, куда пускали посетителей. В остальной, большей части Дворца императорская семья вела закрытую жизнь, собираясь без посторонних, чтобы поесть или развлечься. Одновременно это был центр правительства и центр для проведения церемоний, гражданских и религиозных ритуалов, подчиненных жесткому этикету. У каждого чиновника было свое место при дворе, в соответствии с его саном и положением при правительстве. Тут же находились государственные сокровища и некоторые из самых чтимых церковных реликвий (святые мощи и предметы, принадлежавшие некогда Иисусу Христу, Деве Марии, Апостолам и мученикам). Причем заметим, что сакральная роль неслыханно сложного и намеренно запутанного дворцового церемониала, Дворца как храма все более нарастала от столетия к столетию, усиливая роль Константинополя как христианского города – Небесного Иерусалима и крупнейшего центра притяжения благочестивых проскинитов – паломников, поклоняющихся христианским святыням.

Византийская царская резиденция строилась на восточный манер в форме обнесенных общей стеной дворцов, в итоге к Х в. достигших числа семи, большого числа отдельных строений, разбросанных в парках и аккуратно разбитых садах. Здесь было на что поглядеть, было чем восхититься. Золоченые бронзовые крыши дворцов и храмов, изящные колоннады галерей и переходов, просторные спортивные арены, широкие, спускавшиеся к искусственным водоемам – цистернам – лестницы, мостики и замысловатые фиалы, фонтаны, лабиринты лужаек изумительных цветов, к которым сходились посыпанные разноцветным песком аллеи, протяженные, гулкие коридоры, легкие портики, скульптурные группы в античном духе, мозаики и фрески с изображением жанровых сцен, святых – все из редких пород разноцветного мрамора, отполированного как стекло, или богато позолоченные, украшенные серебром, слоновой костью, тапами, дапами – коврами, гобеленами, шелками, от которых рябило в глазах. А еще роскошные кипарисы, оливы, инжирные и гранатовые деревья, выращенные умелыми садоводами-кипурами и несшие на своих высоких стволах кровлю из вечнозеленой глянцевой листвы. С высоты многочисленных разноуровневых террас с мощными подпорными стенками, с балконов и больших дворцовых окон они казались очаровательным лугом, который ковром простирался между зданий до самой стены Палатия, за которой на юге и востоке синело море.

Попасть в эту великую красоту, роскошь и великолепие, недоступные всеобщему лицезрению, можно было через два надежно охраняемых парадных вестибюля. Один из них назывался Халки – «Медный», или «Медная стража», и выходил к «храму храмов» – Айя-Софии, а другой – Скила, в виде павильона, через невероятно прочные бронзовые ворота которого, отделанные пластинами из слоновой кости, можно было попасть как на главный Ипподром, так и к парадным залам нижней, южной части Дворца. У этих всегда запертых на мощные бронзовые запоры дверей стояла стража и постоянно толпились слуги чиновников или послов в ожидании своих господ, попавших на прием в Палатий.

Самые роскошные дворцы с этажами высотой 5–6 м вздымались на три десятка метров над уровнем моря. Их двери открывались на рассвете и закрывались в три часа дня. После этого наступало время частной жизни императорского семейства. Ключами от всех этих многочисленных дверей ведал папий, старший привратник, обычно эктом – евнух, который был к тому же священником. Он держал ключи в специальном служебном помещении – диетарикии. В царских покоях – Китоне – по недельным сменам служили подчиненные папию евдомарии (от греч. евдомас – «седмица», «неделя») во главе с примикирием (от лат. primicerius – «тот, чье имя записано первым»), а общее количество прислуги составляло около двадцати тысяч человек.

Впрочем, главным было не число дворцовых слуг и вооруженной охраны. Здесь присутствовало нечто большее. Императорский Дворец, частью которого являлся огромный главный цирк – Ипподром с примыкавшим к нему садом – Крытым Ипподромом, представлял собой не просто грандиозный дом, но «сцену», на которой рождались образы власти, вовсе не бессмысленные, как могло бы показаться непосвященному. Церемонии, которые в нем происходили, внешне очень напоминали богослужения во имя некой «монархической религии».

Это был величественный и загадочный мир, в котором самодержец старательно играл роль Бога Отца и одновременно Спасителя. Он был в центре пышно обставленных, по сути, сакрализированных организаций дворцовых церемоний – катастасиев или парастасиев, торжественных царских приемов, «спектаклей» прославления василевса, сопровождавшихся пожеланием многолетия, провозглашением евфимий – восторженных похвал, энкомиев царю. Этому же служили прочие дворцовые приемы. Как правило, все это совершалось в глубоко «священной» тишине, что создавало особую атмосферу феофании – боготворения.

Обычно первого числа каждого месяца происходило освящение – агиасм Дворца. Эта церемония предусматривала службу благословения в присутствии в зале приемов василевса, после чего старший священник Дворца – протопапа или тот, кто вел службу, начинал шествие по залу в сопровождении протодиакона, несущего Крест, протопсалта – «первого псаломщика», руководителя правой, основной части придворного церковного хора певчих, шедшего с чашей, наполненной святой водой, и самого императора, который шествовал в двух шагах перед чашей. Далее протопапа, взяв Крест из рук протодиакона, прикладывал его ко лбу императора, который целовал Крест. Вернув Крест, протопапа брал чашу со святой водой из рук протопсалта и, омочив пальцы, касался ими лба и глаз василевса, который делал глоток из чаши. В этот кульминационный момент агиасма все присутствующие в зале желали императору полихрония – долгой жизни, и он подписывал полагающуюся в связи с церемонией дарственную грамоту – простагму, что знаменовало финал праздничного приема в очередной раз освященном таким образом Дворце. И так из месяца в месяц, из года в год, из столетия в столетие…

* * *

Разумеется, такая сцена требовала соответствующих декораций. Официальная резиденция императора ромеев называлась Октагон («Восьмиугольник») – по форме здания, где располагался один из самых роскошных тронных залов. Такая же пышная резиденция императрицы, только круглая, в виде купольной ротонды, называлась Пантеон и примыкала к церкви св. Стефана и той северной, возвышенной части Дворца, которую называли Дафни и использовали для самых серьезных и торжественных мероприятий. Даже Оноподион – вестибюль Дафни – служил для определенного вида церемоний.

Одним из самых важных был Зал экскувиторов, то есть дворцовой стражи, которая входила в число отборной императорской охраны, а не менее важные Лихны представляли собой круглое сооружение с куполом рядом с Трибуналом (судом), где принимали императора во время его визита в Трибунал. Собственно Зал суда находился около главных дворцовых ворот Халки, ведших в комплекс Палатия, и здесь же были установлены статуи императоров и героев Империи. За века произведений искусства скопилось множество, так что дворцовый комплекс превратился в настоящий музей.

В Жемчужном дворце, мраморные полы которого, по словам современника, напоминали поле, покрытое цветами, царская семья жила только с весны до зимы. Из его окон открывались превосходные виды на сады, Босфор и Пропонтиду. В другом императорском дворце у вод Мраморного моря была опочивальня для новобрачных, в которой императрица появлялась на три дня после своей свадьбы с тремя придворными дамами, каждая из которых несла по алому гранату, усыпанному драгоценностями. К концу третьего дня она по винтовой лестнице – кохлии св. Христины – спускалась из брачного чертога в баню, чтобы принять ритуальную ванну, следуя строго установленному церемониалу, во время которого под надзором консула и в присутствии некоторых константинопольцев, представителей мер прасинов и венетов, участников торжественной церемонии, вносили тазы, кувшины, чистое белье, благовония, шкатулку с отборными драгоценностями, а само омовение происходило под аккомпанемент трех оргáнов.

Различные части Большого императорского дворца были соединены длинными коридорами, переходами, в том числе тайными, перипатами – мраморными галереями с колоннами, а перед входом в некоторые залы находились тропики – портики в виде арки на двух колоннах. Одна из таких роскошных арок украшала подход к Большому триклину Магнавры, или Манавре, самой большой тронной и приемной палате Дворца, где когда-то поначалу размещался синклит. Она имела вид трехнефной колонной базилики со сводчатым полуцилиндрическим потолком под крышей из позолоченной бронзы. Ее использовали для официальных и посольских приемов в Большом дворце.

В центральной полукруглой большой нише – апсиде Магнавры в 30-е гг. IX в. при василевсе Феофиле, имевшем особую любовь и вкус к роскоши, появился ансамбль, производивший наибольшее впечатление. Здесь под руководством весьма склонного к мирским, «эллинским» знаниям, высокоученого Льва Математика, известного также как Лев Философ или Лев Эллин, был сооружен самый великолепный парадный трон из когда либо созданных. Названный Соломоновым по имени трона прославленного библейского царя, он опирался на шесть золотых львов, имел хитроумные пневматические устройства, позволявшие ему, как подъемнику, в нужный момент царского приема возноситься высоко вверх. Рядом с ним находились изготовленные самыми искусными придворными ювелирами-хрисохоями механические золотые львы, раскрывавшие пасти, бившие хвостами, встававшие на своих постаментах золотые фигурки иных зверей и такие же механические, украшенные драгоценными камнями золотые птички, сидевшие на золотом платане. И это великолепие, немыслимое в Средневековье, с помощью механических приспособлений по сигналу издавало звуки – рычало и щебетало! Все, наслышанные о прославленном символе высшей власти ромеев, ждали встречи с ним. Об этом великолепии слагали легенды. Уникальное сооружение пострадало во время захвата Константинополя крестоносцами в 1204 г., но тем не менее дожило до окончательной гибели Византии. В конце XV в. золотые птицы Магнавры с давно вышедшими из строя механизмами составили часть приданого византийской принцессы Софии Палеолог, супруги великого князя Московского Ивана III (1462–1505 гг.). После поражения от шведов под Нарвой в 1700 г. русский царь Петр Алексеевич вынужден был переплавить их на деньги. Так окончательно погибло чудесное, бесценное творение византийских ювелиров и механиков.

Уже при Константине Великом был построен Триклин 19 акувитов, то есть 19 лож, который использовали для торжественных приемов и обедов. Он располагался между Ипподромом и Священным Дворцом и получил свое название от находившихся в нем девятнадцати столов с ложами, по-латыни – аккубитус. Они предназначались исключительно для угощения особых гостей, приглашенных лично царем на ежегодный великий церковный праздник – Рождество Христово 25 декабря. Они обедали не сидя, как в обычные дни, а возлежа на ложах. Император главенствовал среди двенадцати гостей в апсиде зала, а сам зал по периметру окаймляли девять пар расположенных друг против друга С-образных мраморных столов с ложами, – каждая из пар для двенадцати гостей, что в общем давало возможность разместить в огромном зале 229 присутствующих. Еду им подавали только на золотой посуде, а после обеда на покрытых пурпуром повозках привозили фрукты в трех тяжелых золотых вазах. Громадное золотое блюдо, используемое в этом Триклине, хранилось в помещении под особым названием Кастресиакон, в который вели двери из слоновой кости. Рядом с этим пышно убранным, красивым залом располагался Трибуналий (не путать с упомянутым выше Трибуналом, Залом суда) – обширная трибуна с лестницами, на которой выстраивались во время шествий и церемониальных посвящений высшие чины Империи в окружении блестящей дворцовой стражи – вооруженных палицами манглавитов или равдухов, этерии со знаменами и хоругвями, воинов тагм, парадно одетых димотов и прочего званого люда.

В южной, приморской части Дворца располагалось самое сокровенное – Китон, уютные жилые и спальные покои царской семьи. Здесь же для надежности, чтобы быть всегда под рукой, под бдительным оком понедельно сменявшихся евдомариев находилась персональная сокровищница императора. Стены царских комнат были облицованы багряными порфировыми плитами, зеленым и белым мрамором, мозаиками, изображающими столь любимые охотничьи сценки. Василевса ежедневно будили в Китоне в шесть утра тремя ударами в дверь, и он, самостоятельно, без каких-либо церемоний одевшись, шел оттуда в Хрисотриклин – дословно «Золотой зал», чтобы начать день с молитвы перед иконой Спасителя, находившейся там в нише.

Как и Китон, Хрисотриклин тоже находился в южной части дворца, недалеко от моря. До Х в. он играл роль главной священной дворцовой тронной залы и представлял собой огромное восьмиугольное помещение с таким же количеством боковых сводчатых помещений – камар. Уже в VII в. этот парадный зал был увенчан куполом с шестнадцатью окнами по периметру. Здесь хранились императорские регалии и стояли два больших сверкающих органа, целиком покрытые золотом и драгоценными камнями. Во время приемов император располагался в глубине зала, в восточной сводчатой нише – конхе (от греч. «раковина»), на возвышении, в окружении трех рядов стоявших полукругом стражников. Свод ниши был украшен мозаикой с изображением Христа и надписью «Царь царей», что символизировало главное содержание раковины – драгоценную жемчужину – Христа и Причастие – Путь и Врата в Царство Небесное. Отдельным полукругом у этого сакрального места стояли приближенные императрицы. При этом все должны были держать очи долу в знак глубокого смирения и уважения.

Находившийся здесь священный трон с двойным сиденьем и подставкой для ног, чем-то похожий на алтарь, со ступеньками из багряного порфира можно было видеть, когда остиарии – царские привратники из числа евнухов служб двора – открывали закрытые завесами серебряные входные двери, ведшие через западную камару Хрисотриклина, так называемый Орологий, где стояли часы, об устройстве которых историки спорят до сих пор. Сидя на этом троне, император завтракал, а потом принимал приходивших к нему с делами высоких чиновников и сановных вельмож.

Внутреннее пространство Золотого зала и его западный портик – Трипетон были разделены раздвижными или подъемными занавесами – вилами, за которыми дожидались назначенные к царскому приему чиновники или послы. Судя по изображениям на византийских мозаиках, такие завесы любили собирать посередине в красивый декоративный узел с ложной петлей, который легко развязывался, стоило потянуть завесу за нижний конец. В Хрисотриклине проходили все важнейшие церемонии и официальные встречи, устраивали пиры, званые обеды – клитории, для чего служил громадный золотой стол на тридцать персон для главных чиновников двора, к которому в случае необходимости можно было добавить еще четыре стола, на восемнадцать персон каждый. Здесь же, подобно Иисусу Христу на Тайной Вечере, в ходе особой церемонии император принимал двенадцать сотрапезников.

Рядом с этим великолепным залом стараниями Василия I Македонянина (867–886 гг.) было воздвигнуто одно из самых красивых помещений Дворца – Кенургий, что означало «Новое здание», роскошно украшенное шестнадцатью мраморными колоннами с искусной резьбой и мозаикой, прославлявшей деяния царя.

Сооруженный этим же василевсом не менее роскошный, величественный храм Неа экклесиа («Новая церковь») находился недалеко от моря и попасть к нему можно было по лестнице, спускавшейся с верхних террас. Несмотря на столь непритязательное название, это было главное архитектурное сооружение Василия, хранившее бесценные святые реликвии, связанные с героями и событиями Ветхого Завета. Ради скорейшего завершения его строительства василевс даже отказался снять боевые корабли с перевозки мрамора для церкви на оказание помощи осажденным мусульманами Сиракузам, в результате чего прекрасная церковь была успешно достроена, но последний значительный оплот Ромейского царства в Сицилии не устоял. Неа экклесиа была украшена огромным количеством мозаик, мраморных плит и колонн, среди которых затесалась даже бронзовая скульптура языческого бога врачевания – Асклепия: византийцы принимали ее за изображение некоего епископа с жезлом, обвитым змеей.

Пентапиргий («Пятибашенный») был особым залом, где выставлялись сокровища и, в частности, стоял золотой стол, который иногда брали отсюда для сервировки парадных приемов, завтраков, устраиваемых в специально предназначенном для этого зале – Ариститирии. Вокруг этого гигантского стола вставало тридцать шесть лож, каждое длиной около двух метров! Посла Североиталийского королевства, диакона Лиутпранда (Лиудпранда), в первый раз побывавшего при византийском дворе в середине Х в., потрясло, что все гости ели из золотых тарелок, а фрукты лежали в огромных, тяжелых золотых чашах, которые с помощью механического устройства спускали с потолка на веревках, убранных в позолоченные кожаные чехлы, и так передвигали по столу. Внутренний двор с дворцовой оранжереей – Анадендрадий тоже был настолько роскошным, что входил в маршрут, по которому на прием к василевсу, дабы удивить и поразить, приводили иноземных правителей, послов.

Своим особым устройством выделялся Триконх – построенный василевсом Феофилом (829–842 гг.) тронный зал с золоченой крышей и тремя высокими, большими сводчатыми нишами – конхами, подпираемыми изящными колоннами. В здание вело три двери: боковые – из полированной бронзы, центральная – из чистого серебра.

Этот дворцовый зал соединялся с Сигмой – огромной колонной галереей полукруглой формы, выложенной разноцветным мрамором, и с фонтаном-фиалом. Фонтан в виде огромной медной чаши, окованной серебром, был устроен в открытом дворе так называемого Фиала прасинов, где император принимал представителей «частей» – мер, или партий-факций Ипподрома. Из золотой шишки этого фонтана во время приемов текло смешанное с медом вино, закусить которое можно было фисташками, миндалем и орехами, насыпанными в чашу. Отведать это мог каждый желающий, включая музыкантов и тех, кто пел под музыку.

Конструкция зала Мистирий, то есть «Таинственного зала», тоже устроенного при Феофиле, поражала эффектом своей чудесной акустики – тихо сказанное слово у стены одной из его конх улавливал приложивший ухо к противоположной стене.

Лавсиак являлся еще одним огромным залом-триклином поблизости от царского трона. Он отличался особым множеством дверей, ведущих в различные смежные помещения Дворца. Придворные собирались здесь либо для того, чтобы быть принятыми императором, либо в ожидании начала какой-либо церемонии с участием царя. На длинных скамьях были особо выделены места для каждой вилы чиновников, жен титулованных особ, среди которых главную роль играли так называемые зосты («опоясанные патрикии») и патрикиссы-оффикиалы. Важных протоспафариев Лавсиака обычно задействовали для подготовки царских пиров.

К западу от Лавсиака располагался еще один из самых просторных дворцовых залов – Юстинианов триклин. Он назывался так потому, что был построен в конце VII в. императором Юстинианом II, тезкой великого Юстиниана. На его выложенном разноцветным мрамором и золоченой мозаикой полу стояли младшие служители Палатия, приветствуя проходивших через зал придворных чинов. Здесь же находилось несколько порфировых плит-рот, с которых в особых случаях полагалось произносить аккламации. В огромном Триклине Юстиниана по воскресеньям обязательно проходили царские трапезы, которые василевс иногда делил с начальниками-архонтами.

Череда великолепных залов поражала обилием высившихся колонн, чудесными полами из приконнисского, белого с голубыми прожилками, или карийского темно-красного мрамора, который разливался бесподобной рекой, как это было, например, в зале Кариан, где хранили парадные шелковые одежды. Винтовые лестницы – кохлии – сменялись широкими парадными ступенями, а строгие лики святых на стенах словно следили за каждым шагом, взирая с бесконечных фресок и мозаичных панно.

В глубинном центре дворцового комплекса, около Хрисотриклина и царских покоев Китона, был расположен небольшой, но роскошный храм Пресвятой Богоматери Фара. Эта церковь была построена в конце VII в. или около середины VIII в. и безжалостно разрушена крестоносцами в печально памятном 1204 г., когда Константинополь пал в первый раз. Она принадлежала лично императору, была местом его богослужений и выделялась на фоне всех прочих храмов тем, что сосредотачивала самые прославленные реликвии Страстей Господних, включая большие части Истинного Святого Креста, на котором был распят Спаситель рода человеческого, Терновый венец, Копье Судьбы (Копье Лонгина), Трость, Гвозди, Багряницу – одежду Иисуса, Погребальные пелены, в которые Он был завернут, а также самые первые христианские иконы – «нерукотворные» (греч. архиропиита), запечатленные чудесным образом изображения лика и шеи Христа на полотняном плате-полотенце – Мандилион, дословно «малая плащаница», обретенная в Месопотамии, в Эдессе, и Керамион, отпечаток лика Иисуса на керамиде – черепице. Таким образом, здесь с невероятной полнотой были представлены все возможные материальные свидетельства Нового Завета об Искупительной Жертве, что ставило придворную церковь в один ряд с прославленным храмом Гроба Господня в Иерусалиме, более того, делало ее эпицентром чудотворной энергии, которая, согласно представлениям ромеев, распространялась отсюда по всему христианскому миру, обеспечивала чудотворную защиту Империи и служила знаком высшей власти. Даже в те годы, когда Страстная Пятница совпадала с праздником Благовещения и из церкви Богородицы Фара Святое Копье переносили на алтарь церкви св. Ирины, стоявшей в одной ограде со св. Софией, после патриаршей Литургии над этой бесценной реликвией она обязательно возвращалась во Дворец.

С севера от Хрисотриклина находилась еще одна дворцовая церковь – св. Димитрия, где на Лазареву субботу в шестую неделю Великого поста, предшествующего Пасхе, василевс лично раздавал синклитикам фиалки, маргаритки и, как сказано, «прочие благоуханные цветы в соответствии с сезоном». К югу от Золотого зала император Василий I выстроил храм Апостола и евангелиста Иоанна Богослова, где каждое Вербное Воскресенье ритуально, показно встречался с представителями ипподромной меры прасинов, а в зимнее время, когда стояли холода, порой весьма сильные, в ожидании выхода василевса собирались продрогшие придворные.

В состав комплекса Палатия также входил сооруженный в IX в. знаменитый маяк Фарос, или просто Фара, башней высившийся на обрывистом восточном мысу. Судя по проскинитарию – путевому дневнику русского паломника XIV в., на его вершине стояли четыре каменные башенки, украшенные резными грифонами, орлами и баранами. Круглосуточно горевший на верхней площадке маяка яркий огонь не только указывал кораблям путь в гавань, но был связан с эстафетной системой оптических сигналов, поступавших с восточных окраин Ромейского царства. Синхронизированные часы, установленные во Дворце и в крепости Лулон близ Тарса, на юго-восточной окраине Малой Азии, сообщали под каждым часом о каком-либо конкретном событии – набеге врагов, сражении, пожаре, землетрясении и т. д. Получив через промежуточные станции на холмах и горах стремительно пересекший всю Малую Азию оптический сигнал, можно было быть уверенным, что, скажем, случился набег сарацин, если сигнал отправили в первом часу.

Были в Большом дворце и императорские эргастерии по производству предметов роскоши для двора, свои шелкопрядильни, монетный двор, военный арсенал, кладовые, несчетные здания для прислуги. Прямо на беговую дорожку открывались личные конюшни императора, где над каждым стойлом, содержавшемся в безукоризненной чистоте, висела золотая сбруя. Рядом помещались птичник, псарни и даже личный царский зверинец.

* * *

К концу Х в. василевсам стало не по средствам поддерживать в парадном состоянии весь гигантский архитектурный комплекс. Уже Никифор II Фока (963–969 гг.) обнес высокой, крепкой стеной часть Палатия, которая тянулась от кафисмы – царской ложи Ипподрома на юг, до нижней, приморской, продолжавшей реально функционировать части Дворца, где у моря, на входе в небольшую царскую гавань находился знаменитый Вуколеон – дворец «Быкольва», названный так по скульптурной группе, изображавшей льва, когтящего быка.

Еще через столетие, к концу XI в., давно не ремонтировавшееся, запущенное главное жилище ромейских венценосцев основательно обветшало, местами вообще разрушилось, анфилады коридоров и переходов превратились в мрачный, темный, затянутый паутиной лабиринт. Из года в год пользоваться этим кровом становилось все более опасно для жизни. Так, оставшиеся здесь ночевать 17 февраля 1201 г. василевс Алексей III Ангел и его свита испытали сопряженный с этим риск в полной мере. По словам современника, важного придворного чиновника и историка Никиты Хониата, «…перед тем самым местом, где стояло царское ложе, вдруг открылась бездна, в которую упал и провалился пол комнаты», а вместе с ним – зять царя Алексей Палеолог и еще несколько человек, один из которых, евнух, «убился насмерть».

Уже за столетие до этого царское «святое семейство» время от времени стало жить во Влахернском дворце, который после большого пожара был отстроен в северо-западной, окраинной части ромейской столицы, около главных городских стен Феодосия, и постепенно стал заменителем прежнего грандиозного комплекса в восточной части Константинополя. Образно говоря, слишком долго жившая Империя ромеев пережила свой изначальный Священный Дворец. В середине XII в., в эпоху расцвета Комнинов, здесь, во Влахернах, были возведены особенно роскошные палатии с обилием драгоценностей, золота и камня различных оттенков. Согласно путевым описаниям современника, Вениамина из Туделы в конце 1171 г. здешняя царская резиденция впечатляла стенами и колоннами, покрытыми золотом и серебром, мозаиками с изображениями сцен античных и современных войн. Даже улица перед этим дворцом выглядела будто великолепный ковер из различных пород мрамора. Ныне его остатки разбросаны на огромной территории. Судя по сохранившимся кускам стен, Влахернский дворец представлял собой комплекс многоэтажных палатиев и хозяйственных сооружений со сводчатыми помещениями, лестницами и коридорами. Отсюда открывался великолепный вид на город, зелень окрестных полей и садов, блестящее зеркало вод Золотого Рога, усеянное иглами мачт кораблей. Зал приемов был украшен фресками с излюбленными сюжетами военных подвигов василевсов. В главном зале, аналоге бывшего Хрисотриклина, стоял золотой трон, украшенный драгоценными камнями. Как записал современник, франкский хронист Одон Дейльский, «по красоте, богатству и строению этот дворец превосходит все дворцы земли»: даже ночью в нем было светло как днем от сияния драгоценных камней. Крестоносцы, ворвавшиеся в Константинополь в 1204 г., были изумлены его роскошью и побыстрее поселили во Влахернах рыцарей, чтобы стеречь обнаруженные там сокровища, но очень быстро изгадили, закоптили помещения.

Почти все реликвии Страстей Христовых по мере упадка Большого императорского дворца переместили с территории старого Священного Палатия, и не во Влахерны, а в сокровищницу одного из самых богатых монастырей столицы – Иоанна Предтечи в Петре, где они хранились под замком, ключ от которого был только у василевса. Лишь на время царской охоты он мог доверить его царице. Реликвии оставались здесь вплоть до разгрома Константинополя крестоносцами. Но это не значит, что их оказалась лишена новая царская резиденция. Как и положено, она тоже обладала прославленной древней святыней – храмом Пресвятой Влахернской Богоматери, в котором хранили такие важнейшие «защитные» святые реликвии Ромейского царства, как Риза и Мафорий (Покрывало) Девы Марии. При прославленном древнем храме находились церковь Святого Гроба и церковь Святой Купели. Последняя имела особое значение. В ее целебном теплом источнике – агиасме, изливавшемся из рук Богородицы на мраморной иконе, плескались многочисленные проскиниты-паломники, а по пятницам совершался ритуал омовения василевса, который перед входом в купель облачался в золоченные покрывала, мазал себя крестообразно священным миром и мылся. Обслуживали его царские препоситы и влахернские банщики. Источник с температурой воды 39 °C бьет здесь и доныне, а случайные раскопки открыли залу с апсидой и нагревательные камеры от бань IX–XII веков.

В 80-х годах XII в. василевс Исаак II Ангел, памятуя о плачевной судьбе свергнутого в результате мятежа Андроника Комнина, построил рядом с Влахернским дворцом высокую башню для его охраны. Вблизи нее возвышался воздвигнутый еще ранее мрачный, зловещий бастион Анема, в нижних этажах которого находилась глубокая подземная тюрьма с зловонными камерами-карцерами, где в кромешной тьме страдали многие именитые узники, а случалось, и лица царских кровей. Эта темница, по словам просидевшего в ней три года молодого Мануила II Палеолога, была «больше похожа на могилу», «сама по себе как смерть».

Под стать Влахернам были тридцать шесть других дворцов, построенных императорами или их семьями в Константинополе и на азиатском берегу. Чудовищный разгром 1204 г. подкосил это великолепие. Столичный историк XIV в. Никифор Григора с горечью констатировал, что «царские здания почти все обвалились и превратились в отхожее место и выгребную яму для всякого, кому случалось проходить мимо». К концу этого столетия все окончательно поблекло, развалилось, поросло сорняком настолько, что невозможно было понять, какие сооружения здесь прежде находились.

Наиболее впечатляющей постройкой на самой юго-западной окраине Влахерн, у конца Феодосиевых стен остался возведенный в Палеологовское время так называемый Дом Багрянородного, памятный проживанием в нем на положении пленника сына василевса Михаила VIII, принца Константина Багрянородного, куда его в 1291 г. определил старший брат, Андроник, чтобы он не зарился на трон. Палатий имел форму прямоугольного высокого здания в три этажа с навесным балконом и большими арочными окнами, что делало комнаты очень светлыми, уютными. Два верхних этажа были жилыми, а нижний – хозяйственным. Нарядный фасад, выходивший во внутренний двор, был украшен масками орлов, львов, баранов и орнаментом из белого и красного камня. Турки назвали здание Текфур сарай – «Царский дворец», и действительно, после упадка Влахернского дворца оно могло стать последней резиденцией последних василевсов. К этому времени они стали жить в сравнительной нищете, когда даже на государственных приемах им приходилось есть из глиняной и оловянной посуды.

Символично, что великолепная Влахернская церковь Богородицы, небесной заступницы Города, соперничавшая славой с храмом Айя-Софии, сгорела дотла в 1434 г., то есть, по сути дела, исчезла вместе с остатками Ромейского царства: ее ненароком сожгли сорванцы-мальчишки, охотившиеся на голубей. К середине XV в. сцена власти, пространство придворной жизни окончательно опустели, так что османам достались только крохи прежней роскоши великих императоров ромеев. Руины дворцового комплекса Влахерн были засыпаны и на них возникли турецкие жилища, сады, мечети. Лишь позднее здесь чудесным образом была обретена замурованная в нише мечети одна из главных святынь Влахерн – икона Божией Матери, которая с 1653 г. нашла приют в царской России, Московии.

Страж духовный

Церковь являлась одной из самых крупных государственных служб и наиболее стройным элементом Византийской империи со своим монархическим правительством. Но, в отличие от Западной Церкви, оказавшейся в положении единственной верховной независимой организации на погрузившейся в раздробленность территории бывшей Римской империи, Константинопольская Церковь изначально стояла рядом с императорской властью, и ее глава никогда не превосходил императора, как Папа Римский – церковный иерарх и одновременно светский государь, по своему хотению желавший или не желавший водружать короны на головы западных властителей. Более того, в Ромейском царстве церковная власть всячески зависела от государственной власти, хотя ее авторитет был даже выше, чем авторитет византийского государства. Восточная Церковь ощущала себя священной, что не мешало ромеям цепко держаться за идею одного вселенского императора, которым мог быть только василевс.

Византийцы сравнивали Империю с человеческим телом, а Кафолическую (Вселенскую) Церковь – с душой в этом теле. Светское отделялось от сакрального: обязанности человека как подданного одно, а как христианина – другое. Церковь обладала спасительной силой, следила за соблюдением нравственных норм и твердостью веры душ ромеев-христиан, к кому бы они ни относились – к клиру, монашеству или лаикам, то есть «народу», мирянам.

С этой точки зрения становится понятным, почему византийская Церковь была подчинена государственному законодательству, а значит – императору ромеев как источнику всякой законности. Церковь не могла вмешиваться в дела государственного управления, тогда как император не только мог, но и обязан был контролировать Церковь в административном отношении. Он же утверждал в должности высших иерархов Церкви. Но только церковный глава – Патриарх – мог толковать поучения Учителей, Отцов Церкви, судить об истинности положений христианства и решений церковных Соборов, быть высшей судебной инстанцией в духовных делах. Ему, как обладающему юридическим правом «свободной речи», полагалось без страха и сомнения отстаивать догматы веры, церковные предписания перед кем бы то ни было, невзирая на лица, не бояться откровенно критиковать по церковным вопросам действия даже самого императора, сопротивляться его неправедным решениям, ходатайствовать о помиловании для попавших под царский гнев. Поэтому будет неправильным утверждать, что высшие церковные иерархи Византийской империи «…не решались возвысить своего голоса и покорно творили волю светской власти, безусловно ей подчиняясь».

Так, непреклонный Патриарх Николай Мистик, выступивший в начале X в. против признания четвертого, неканонического брака василевса Льва VI Мудрого со знатной красавицей Зоей Карванопсиной («Углеокой») и родившегося от этого брака Константина Багрянородного, не пускал василевса в святые алтарные врата Великой церкви на богослужение, несмотря на то, что тот плакал, валялся в ногах, умолял его, даже колотил в гневе. В конечном счете упрямец лишился из-за этого сопротивления патриаршего трона: Лев изгнал его и заменил другим, более покладистым и менее принципиальным Патриархом Евфимием. Другой, не менее непреклонный по натуре, чем Мистик, Патриарх Полиевкт осмелился преградить вход в алтарь василевсу Никифору Фоке (963–969 гг.) из-за годовой епитимии, наложенной на него по поводу второго брака, а позже отказался короновать василевса Иоанна I Цимисхия (969–976 гг.) до тех пор, пока тот не откажется от женитьбы на вдове убитого им Никифора Фоки, непомерно тщеславной августе Феофано, принесет публичное покаяние и осудит всех участников убийства василевса. Оказавшийся после переворота на троне в 1081 г. молодой Алексей I Комнин, основатель новой царствующей династии, по требованию Патриарха Космы в течение сорока дней и ночей в качестве покаянного наказания за свершенное безропотно носил под царскими одеяниями грубую власяницу и спал на земле, положив под голову камень, а другие члены его семьи и все, кто принимал участие в перевороте, были присуждены Церковью к длительному посту и другим покаянным епитимиям. Смело выступал против некоторых антицерковных действий Алексея I и епископ Лев Халкидонский: когда василевс решил для пополнения казны снять серебряные украшения с дверей знаменитой столичной церкви Богородицы Халкопратийской, он, как вспоминает в своих мемуарах принцесса Анна Комнина, «выступил вперед и разразился дерзкой речью». За это и за другие обличения царь в конце концов упек его в ссылку, но не смог заставить обличителя смириться. Суровый Патриарх Арсений Авториан не побоялся отлучить от Церкви «восстановителя Византии», василевса Михаила VIII (1259–1282 гг.) за то, что тот, нарушив клятву верности, ослепил последнего представителя никейской династии Ласкрисов, 11-летнего Иоанна IV и положил начало новой династии Палеологов. Этот поступок стоил Патриарху трона и ссылки, но не сломил Арсения Авториана, породив в обществе конфликт, закончившийся уже после смерти его главных участников. Патриарх Иоанн XI Векк (1275–1282 гг.) настойчиво ходатайствовал перед тем же царем за обиженных, несправедливо обвиненных и, доходя порой до жесточайших споров, бросал патриарший жезл под ноги разгневанного Михаила или в конце богослужения демонстративно отказывал ему в принятии антидора – священного хлеба и в благословении. Патриарх Иоанн XII Косма (1294–1303 гг.) не побоялся вызвать на церковный суд наследника Михаила Палеолога, василевса Андроника II (1282–1328 гг.), поскольку осудил заключение брака шестилетней дочери этого царя с королем Сербии, который был старше своей невесты на 34 года.

Число таких примеров легко умножить. В Ромейском царстве всегда находились стойкие высшие иерархи Церкви, которые готовы были отстаивать чистоту веры и справедливость вплоть до отречения от патриаршества и ссылки. В то же время примечательно, что ни один из них не поплатился жизнью, видимо, из-за осознания тяжкой греховности такого кровавого шага в отношении высшего иерарха Церкви и из-за особой близости, которая, несмотря ни на что, всегда оставалась между избранниками на царский и церковный троны. Византийский абсолютизм не был столь абсолютен, всевластен и деспотичен, как на Руси, где царь Иван Грозный не останавливался перед убийствами неугодных ему митрополитов, владык, таких как Герман, которому опричники отрубили голову двумя ударами сабли или топора (это показала эксгумация останков), или непримиримый Филипп Колычев, которого, по преданию, собственными руками задушил в монастырской келье Малюта Скуратов, царский любимец и главный опричный душегуб. Для византийской Церкви и государства было характерно иное.

* * *

Константинополь с самого начала приобретал христианский облик, так что уже в конце IV в. встречается упоминание о нем, как о «Христианополе». Он окончательно получил статус главной кафедры Восточной Церкви с 360 г. Показательно, что Григорий Назианзин, самый цитируемый, авторитетнейший богослов и архиепископ Константинополя, уже не проводил четких различий между Константинополем – Городом и Константинополем – Церковью. Для него они стали фактически тождественными понятиями. Третье правило Константинопольского Вселенского собора 381 г. провозгласило Константинополь Неа Роми – «Новым Римом», тем самым было обосновано его второе место в иерархии Церквей: первое оставалось за папским Римом.

Возвышение Восточной Церкви продолжалось. Уже в VI в. Юстиниан I впервые в юридической практике поставил ее, а значит, и духовную власть на уровень царственности. Ромейские новеллы, законы теоретически говорили о равноправии светской и духовной власти, об их симфонии – дословно «благой гармонии» властей. Мысль о согласованной сплоченности последних стала краеугольным камнем теории универсализма. Однако на деле Церковь в Ромейском царстве находилась в зависимости от государства, от правящего императора, и поэтому их союз нельзя считать равноправным. В рамках концепции «благой симфонии властей» проглядывали принципы цезарепапизма, сформулированные уже Юстинианом в преамбуле к VI новелле 535 г. и особенно отчетливые в эпоху Исаврийской династии (717–802 гг.). Причем идея соподчинения целей государства и целей Церкви выступала с предоставлением первенства государственным целям. Даже церковные канонисты-законники всячески доказывали, что царская власть выше епископской, и отдавали предпочтение царским повелениям перед соборными постановлениями. Именно поэтому ромейские церкви и монастыри не превратились в самостоятельные феодальные княжества, подобные церковным поместьям и аббатствам средневекового Запада. Византийская Церковь, в отличие от Западной, католической, не имела вассалов, с помощью которых она могла бы не только защищаться, но и нападать вооруженной рукой. Для Западной Церкви вполне обычной была картина облаченного в боевую броню аббата или епископа, ведущего своих буйных рыцарей в бой. Византийские же источники Х – XIII вв., напротив, полны жалоб провинциального духовенства на светских магнатов и на самоуправство местных вельмож, «властителей» – динатов, отнимавших у епископов земельные владения и даже церковную утварь.

Центральной светской высшей власти в подобных случаях приходилось частенько оказывать помощь Церкви, и только на такую помощь она и могла рассчитывать. Византийская Церковь и экономически, и политически зависела от государства, более того, добровольно шла на такую зависимость, признавая приоритет государственной власти, установленный Богом. Даже сферы деятельности Церкви и государства ромеев в значительной степени пересекались. Имперские кодексы – новые, неизвестные прежде в римском законодательстве формы юридических актов, – содержали положения, касавшиеся религии. Гражданский Кодекс Юстиниана, например, включал правила поведения в монашеских общинах и даже пытался определить цели монашеской жизни. Выбор Патриарха – главы Православной Церкви, второго человека в Империи, фактически тоже определялся императором, то есть был политическим. Именно император возводил на патриарший престол новоизбранного, сам вручал ему мантию и пастырский посох предшественника, поскольку хранил их у себя как защитник Церкви. Он объявлял его Патриархом Константинополя, после чего, согласно церемонии, новоизбранный верхом пересекал город от дворца Влахерн до Айя-Софии, где его по давней церковной традиции рукополагал в сан архиепископ (митрополит) Ираклии Фракийской, занимавший третье место в церковной иерархии Византии. Правда, первенствующие епископы – митрополиты – имели право предложить василевсу трех претендентов на патриарший престол, но решающее слово оставалось за царем, который выбирал из предложенных одного, а мог и не согласиться с избирательным Собором, даже навязать своего ставленника, только бы кандидат был священником или монахом. Кстати, этим важным, непременным условием объясняется, почему почти две трети Патриархов, возведенных на Константинопольский патриарший престол св. Андрея до 1204 г. (года разгрома столицы крестоносцами), были монахами. Шаткостью положения Патриархов объясняется и тот факт, что из сорока двух Патриархов, занимавших Константинопольский престол с конца IX до начала XIII в., почти половина, а именно девятнадцать из них, были низведены с патриаршего престола по распоряжению высшей государственной власти.

Бывали и прямые попытки захвата патриаршего сана представителями правящей династии, хотя такое случалось достаточно редко.

В любом случае Патриарх, севший на трон после низложения предшественника-соперника, стремился стереть в памяти прихожан даже самое имя низложенного.

Константинопольский патриарх занимался многохлопотными делами Церкви вместе с подручным собранием священников, известным как Патриарший синод, или Святейший синод, по-гречески Эндимуса синодос. В качестве главного помощника, исполнителя важных поручений при нем был синкелл, дословно «сожитель». Поначалу он действительно являлся чем-то вроде келейника Патриарха, наблюдал за порядком его домашней жизни, но со временем стал заместителем Патриарха в делах церковного управления. Правда, позже эта должность стала титулом, а количество синкеллов увеличилось. Это почетное звание стремились получить и епископы.

Добавим, что управлять церковными доходами Патриарху помогали крупные официалы Великой церкви, хотя по рангу часто лишь диаконы, которые составляли довольно сложный, широкий чиновный аппарат, явно воспринятый от государства. В их числе был великий эконом, назначавшийся до второй половины XI в. императором. Хранителем патриаршей казны, церковной утвари и одеяний являлся великий скевофилакс. Великий хартофилакс был главным секретарем, архивариусом и библиотекарем патриархата, по точнейшему определению василевса Алексея Комнина (1081–1118 гг.) – «устами и рукой Патриарха». Вместе со своими канцеляриями он управлял всеми церковными чиновниками и даже вершил суд по духовным делам. Протоэкдик возглавлял патриарший церковный трибунал – экдикион, то есть коллегию экдиков – церковных юристов, секретарей, адвокатов, стойко, напористо отстаивавших интересы Церкви в гражданских судах. Логофет был счетоводом и помощником протоэкдика и хартофилакса. Сакелий опекал приходские церкви параикий (приходов) и приходское духовенство. Протопресвитер следил за богослужебными делами и испытывал тех, кого ставили в пресвитеры и диаконы. Референдарий представлял Константинопольского патриарха при царском дворе, то есть был посредником между патриаршей и государственной властью. Наконец, великий сакелларий отвечал за финансы, а с XI в. стал осуществлять контроль за монастырями, прежде всего за их имуществом. К слову, за Патриархом была закреплена часть храмов и монастырей, с которых он получал доходы на основании важной привилегии, называвшейся ставропигия: посылая свой патриарший крест – ставрос при основании храма или монастыря, он имел право изъять этот храм или монастырь со всем его хозяйством из юрисдикции местного епископа. Все высшие церковные должности и чины, поделенные на девять рангов, или пятериц, как и гражданские начальники, именовались архонтами, но составляли особое сословие, подобное сословию римских кардиналов. Аналогичные должности существовали и в других Патриархатах Востока – Антиохийском, Иерусалимском, Александрийском, а также при кафедрах митрополитов и епископов, причем и здесь они со временем тоже стали превращаться в титулы. Это была общая тенденция, присущая истории Церкви.

Патриарший дворец располагался в Константинополе недалеко от Великой церкви – св. Софии и, как и палаты василевса, представлял собой комплекс зданий, включавший как резиденцию Патриарха, так и его канцелярию. Отсюда шли все нити управления Поместными Церквами, разбросанными по территории то разраставшейся, то сжимавшейся Империи ромеев.

Так, сократившаяся под ударами арабов почти наполовину Византия к концу VII в. имела 33 митрополии, 356 епископств и 34 автокефальных (дословно с греч. «самоглавных»), то есть независимых в управлении, не подчиненных другим местным митрополитам или Патриархам архиепископства. В X–XII вв. в ее состав входило два восточных патриаршества из четырех – Константинопольское и Антиохийское. Иерусалимское было захвачено арабами в 638 г., а в Александрийском они окончательно установили свое господство в 646 г. Антиохийское же патриаршество, возвращенное в Х в. после трех с половиной веков упорной борьбы с арабами, оставалось в руках василевсов только около столетия, до второй половины XI в. В XII в. суверенитет Империи в Антиохии устанавливался лишь эпизодически. Таким образом, фактически церковная власть в Ромейском царстве стала принадлежать с этого времени единственному Константинопольскому вселенскому патриарху, как государственная уже с V в. находилась в руках единственного автократора, августа. Формальное равенство четырех восточных Патриархов теряло практическое значение: голоса трех владык, находившихся во власти иноверцев, звучали на Босфоре все глуше и глуше. Папский Рим, формально пятая патриархия, постепенно все больше и больше уходил в раскол, который стал особенно углубляться с VIII в. Прежняя система пяти патриархий – пентархия исчезла, и гегемоном окончательно стал Константинопольский вселенский патриарх. В первой четверти XI в., в эпоху наибольшего могущества Византии, экономического и культурного освоения новых территорий на Западе и на Востоке, число епископских кафедр этого патриархата перевалило за тысячу. В начале XV в., на излете Империи, насчитывалось 66 митрополий, в два раза больше, чем было в самые тяжелые годы арабского нашествия, но бо`льшая часть кафедр находилась уже вне византийских границ, в других странах или под турецким владычеством. Впрочем, даже тогда епископства продолжали действовать на захваченных врагами землях или в диаспоре христиан, укрепляя душу православного народа.

* * *

Избрание любого кандидата на пост епископа следовало после его выдвижения духовенством соответствующего церковно-административного округа, происходило в присутствии и при участии некоторой части лаиков, лучших граждан. Причем кандидатов должно было быть не менее трех из числа добропорядочных, уважаемых клириков или мирян (но не монахов), не моложе 35 лет, не состоящих в браке и на государственной службе, не имеющих физических недостатков. Выбор из них одного делался Собором округа (провинции), после созыва его митрополитом – епископом главного города – митрополии, столичного «города-матери» провинции, или архиепископом, большинством голосов. Этому решению должны были подчиниться все рядовые епископы церковно-административного митрополичьего округа, церковной провинции. Такие провинциальные Соборы для совещаний и принятия совместных решений вообще регулярно собирались не менее одного-двух раз в год, обычно в начале лета, на Пятидесятницу (Троицу), и осенью. Если избранным оказывался лаик, он должен был пройти все степени священства, то есть стать диаконом и пресвитером в течение не менее трех месяцев. Лишь после этого следовала собственно процедура хиротонии, коллективно совершаемого рукоположения не менее чем тремя епископами с последующим посвящение в сан. Причем в отношении епископий «иноплеменников» в Азии, Понте и Фракии рукоположение, поставление кандидата, то есть установление его связи с Апостолами, и возведение на вакантную должность совершалось самим Константинопольским патриархом. Если епископ избирался в новосозданную епархию, его кандидатура предварительно рассматривалась на Соборе Константинопольской Церкви.

Избрание архиепископов и митрополитов (если это были не автокефальные иерархи) совершалось по инициативе Патриарха епископами соседних митрополий или митрополитами ближайших областей. Собор избирал трех претендентов, из которых одного утверждал Патриарх. Назначение на должность епископов, архиепископов и митрополитов для невизантийских епархий тоже совершалось Собором – Синодом при Константинопольском патриархе и утверждалось Патриархом. При этом, в отличие от избрания Патриарха, церковные правила запрещали светской власти, даже в лице монарха, принимать участие в таких выборах, но утверждение избранного Патриарха, митрополита и архиепископа могло произойти только с санкции императора ромеев.

Характерная черта византийской епископии – территориальной ячейки церковного провинциального округа – ее малые размеры. Зачастую это был небольшой город (но обязательно хотя бы городок, а не деревня) с ближайшей округой. Каждая епископия имела (как правило, в центральном городе епископии) резиденцию для проживания епископа и кафедральный храм – кириакон, в котором должен был служить епископ, или епархиот, как его называли ромеи. Причем менять кафедральный храм на какой-либо другой в епископии было запрещено. Это надо отметить особо, поскольку византинисты, начинающие в своих исторических реконструкциях произвольно переносить такой храм на разные церкви епископального центра, допускают ошибку. Помогать в управлении епархией епархиоту помогали оффициалы, как правило, из числа клириков: эконом, отвечавший за хозяйство, скевофилакс («сосудохранитель»), заведовавший церковной утварью, сакелларий, распоряжавшийся сакеллием, церковной казной, хартофилакс – хранитель архива, экдик (адвокат) – церковный юрист-секретарь, который занимался защитой интересов епархии в гражданском суде. В свою очередь епископия делилась на еще более мелкие церковные приходы – по-гречески параикии, или паройкии (в поздневизантийский период – энории), имевшие во главе таких коллективов верующих священников, рукополагавшихся епископом-епархиотом. Впрочем, система парафий – приходов в Ромейском царстве была неразвита: в отличие от латинского Запада, византийские священники были обычно привязаны к епископству, а не к определенной церкви или месту.

С городскими епископами были связаны и сельские, деревенские епископы – хорепископы. Они рассматривались как относительно самостоятельные епископы, хотя не имели права поставлять диаконов и пресвитеров без разрешения городского епископа. К IX в. их институт окончательно исчез в Византии, ненадолго задержавшись на латинском Западе.

Число самих епископов колебалось в Империи в разные периоды. Так, на одном из самых представительных, Четвертом Вселенском соборе в Халкидоне в 451 г. присутствовало, судя по подписям, полтысячи епископов, на Трулльском соборе 692 г. – 165, на иконоборческом Соборе в Иерии в 754 г. – 318, на Соборе в Никее, восстановившем икнопочитание в 787 г., их было около 365, на столичном Соборе 869–870 гг. – около 100, но на Соборе 879–880 гг. уже 383. Иными словами, количество активных епсикопов-епархиотов в VIII–IX вв. колебалось в пределах трехсот-четырехсот.

За архиепископами и епископами следовали пресвитеры и протопресвитеры-священники, за ними служители – диаконы, которые прислуживали епископу во время Божественной литургии, Святого Крещения и других Таинств, чинопоследований и обрядов. Архидиаконы, они же протодиаконы, то есть старшие диаконы, выбирались из наиболее авторитетных помощников епископа и в IV–V вв. даже могли отправлять суд от его имени. Пресвитер и диакон избирались всей церковной общиной, рукополагались епископом после Литургии, причем претендентам должно было быть соответственно не меньше 30 и 25 лет. Безбрачия от них, в отличие от епископов, не требовалось: это правило соблюдалось лишь на Западе, в Римской Церкви.

Низшие, вспомогательные разряды церковных служащих составляли незамужние диакониссы, до VII в. являвшиеся посредниками между епископом и женщинами, помогавшие при Святом Крещении женщин (затем их институт был упразднен); иподиаконы – поддиаконы, сходные по своим функциям с диаконами, которым они ассистировали. Сюда же, к низшему рангу клириков, относились очень важные для проведения литургического богослужения анагносты – подчиненные диаконам чтецы, члены низшего клира, читавшие с амвона Псалтирь, Библию во время Божественной литургии. Вступление в этот разряд церковнослужителей сопровождалось хирофесией (хиротесией) – руковозложением епископа, читавшего при этом особые молитвы, причем не в алтаре, а в храме. Другими не менее ответственными малыми служилыми церковными чинами являлись псалты – псаломщики, канторы – певчие, лидеры и эксперты в литургическом пении, которые, как и анагносты, в ранней Византии располагались тоже на амвоне.

Все эти должности требовали опыта, приобретаемого обучением и практикой: достаточной грамотности, развитых вокальных навыков, чувства литургии, настолько сильного, чтобы можно было знать, что обязательно, а что можно предоставить свободному выбору, как приспособить обряд к непредвиденным обстоятельствам. От их носителей требовались также представительная внешность и эффектные манеры, благодаря которым возможно было бы словом и жестом привлекать и удерживать внимание паствы, особенно в большие праздники, когда, по выражению, Иоанна Хрисостома, «целый город» заполнял церковь. Как и предстоятели, они должны были быть способны сносно импровизировать во время богослужения, возглашая молитвы, или, по меньшей мере, произносить заранее заученные молитвы четко и вразумительно.

Замыкали низший ряд клириков аколуфы (дословно «спутники») – помощники священников, которые доставляли церковные письма, распределяли милостыню, придверники-остиарии, исповедники, экзорцисты – особо харизматичные заклинатели злых духов в церквах и домах, ухаживавшие за больными церковные вдовицы (до конца VII в.), алтарники, возможно, свеченосцы, сопроводители погребального ложа во время похорон.

Для того чтобы быть причисленными к низшим церковнослужителям, видимо, достаточно было благословения епископа, суду которого они подлежали. К примеру, в VII в. при василевсе Ираклии в константинопольской св. Софии – Великой церкви, кроме 80 пресвитеров и 150 диаконов, было 40 диаконисс, 70 иподиаконов, 160 анагностов, 25 канторов и 100 придверников. Вертикаль церковной иерархии четко пронзала любой храм, все православное общество, где бы ни жили христиане, усиливая эффект христианского сообщества народов.

* * *

Все интеллектуальные споры византийцев были прежде всего спорами о том, как спастись от вечной гибели, уготованной тем, кто не с Христом, и что нужно делать, о чем думать, чтобы таким предателем не оказаться. Все догматические построения, весь культурный багаж образованного ромея были нацелены на то, чтобы оказаться вместе с Иисусом Христом, не отпасть от Него, а значит, не ошибиться в истинном, правильном пути к Нему.

Духовенство вело непримиримую идейную войну с еретиками. Кроме того, власти жестоко преследовали тайных и явных сторонников языческих культов и обычаев, которые встречались во многих областях страны вплоть до XIII в. Таких «идолопоклонников» крестили, тогда как тех, кто извращал догматы Церкви, впадал в аиресис – ересь, пытался выделиться из состава церковной общины, кроме предания церковному проклятию, государство с подачи Церкви наказывало массовыми изгнаниями, ссылками, а случалось, пытками и казнями. Доставалось даже тем, кто имел отношения с еретиками, служил у них, получал их благословение, приглашал в гости, сохранял просто дружеские отношения. Император Юстиниан Великий объяснял: «справедливо лишать земных благ тех, кто не поклоняется истинному Богу». Поэтому его законы отстраняли еретиков от всех общественных должностей – гражданских, военных, даже муниципальных. Никто не мог быть принят на государственную службу, если его православие не удостоверялось тремя свидетелями под присягой на Евангелиях. Закон отстранял еретиков от всяких свободных профессий, возбранял им заниматься адвокатурой, быть профессорами «из опасения, чтобы они своим преподаванием не вовлекли простые души в свои заблуждения». Закон не допускал никаких внешних выражений еретического культа и запрещал еретикам собираться вместе, иметь свою иерархию, совершать Святое Крещение, хиротонию – рукоположение во священство и даже руковозложение – хирофесию, предписывал закрывать еретические храмы, требовал их разрушения или преобразования в православные церкви. Даже обращение в православие не открывало бывшим еретикам доступа в магистратуры, «потому что, – подчеркивал Юстиниан, – для них довольно и того, что они живы».

Ни ошибки богословов, ни доктрины сект, ни уклонения в ересь некоторых византийских императоров ни разу не поколебали ортодоксию Церкви. Она рассматривала инакомыслие как признак безумия, вызванного происками демонов, выступала против него вдумчивыми решениями Вселенских соборов, подчас длившимися многие месяцы, письменно запрещала сектантские догмы и, привлекая светские власти как орудие расправы, сжигала еретические произведения, а иногда и их главных адептов.

Впрочем, византийская Церковь могла быть терпимой, а византийское духовенство могло вести себя сдержанно, когда этого требовала государственная польза. Даже еретику или преступнику старались по возможности сохранить жизнь. Иоанн Хрисостом грозил христианам Божиим гневом и истреблением – «непримиримой войной во вселенной», если они вздумают желать зла еретикам и тем более убивать их. Только Бог мог определять, когда и как «все неисцелимо зараженные сами по себе подвергнутся наказанию». Таким образом, жестокость, необходимая для единства государства, не исключала компромиссов, когда такие компромиссы были на пользу тому же единству. К примеру, распространение расходившихся с ортодоксальным православием монофиситства и монофелитства на Востоке в VI–VII вв. объяснимо как раз стремлением удержать население склонных к ним восточных провинций под властью ромейского императора.

В этой борьбе Церковь и государство постоянно прибегали к помощи рядовых православных ромеев – халкидонитов, или синодитов, как их иногда называли, призывая народ во что бы то ни стало отстаивать ортодоксальные религиозные традиции, а значит, официальную государственную идеологию, и сопротивляться апосхисам – «отщепенцам». Стоит только вспомнить, какой резонанс в византийском обществе имели близкие к официальной Церкви «мудрствующие», «благородные ереси» – арианство, несторианство, монофиситство и монофелитство, а затем иконоборство, осужденные Вселенскими соборами, война с движением павликиан – наследников манихеев и предшественников богомилов, долгая борьба с самими богомилами, разделение Церквей после 1054 г., неоднократные трагические попытки заключения унии с Римским церковным престолом в XIII–XV веке.

Как ни странно, влияние не очень энергичного на первый взгляд византийского миссионерства было бо`льшим, нежели западного, католического, уже хотя бы потому, что византийские миссионеры вводили богослужение на любых местных языках, даже варварских, как это было, например, с Крещением в середине XI в. проповедником монахом Епифанием печенежской орды хана Кегена, которого император пожаловал высоким саном патрикия. Ромеи переводили на эти языки проповеди, церковную литературу, в то время как католический Рим выступал против переводов Литургии и вел ее только на латыни. Такая гибкая политика не могла не способствовать углублению византийского политического и идейного влияния среди варваров, и особенно в христианских странах.

* * *

Функции Церкви рассматривались в Ромейском царстве как общественная благотворительность. Поэтому епископы на церковные средства благоустраивали города, строили некоторые общественные сооружения, бани и пр. Богоугодные заведения и монастыри тоже были собственниками части зданий в городе, порой весьма значительной. Эти здания и учреждения нередко и существовали от доходов с земель и прочего имущества, находившегося под церковным контролем. Все, кто возделывал церковные земли, должны были платить за это частично деньгами, а частично натурой.

Кроме того, с XI в. был определен каноникон – пошлина, которую епископ-епархиот имел право собирать во время посвященя в сан. Со священника полагалось брать четыре номисмы, с диакона – три, с анагноста (чтеца) – одну. Каноникон собирали и с групп семей. К примеру, в 1059 г. с каждых тридцати семей полагалось взыскать одну номисму, две серебряные монеты и натуральную повинность в виде шести модиев пшеницы (около 50 кг), шести мер вина (около 78 л), козла и тридцати домашних птиц. Неудивительно, что епископии были подчас очень богаты, сундуки их казначеев полны, хотя сами епископы-епархиоты могли жить и не в роскоши. Были среди них и такие, кто питался только сухарями и водой, что не мешало их епископиям каждый год вносить значительные суммы с доходов в димосион – государственную казну.

Эти средства позволяли Церкви видеть своей прямой обязанностью помощь слабым и страждущим, вдовам и сиротам, нищим и калекам, поминать умерших, нести мир и покой. Таким образом, ее социальная роль была очень значительной. Во время голода она организовывала раздачи продуктов питания для бедных, больных и сирот, как в столице, так и в провинции учреждала диаконии со складами зерна и банями, приюты, гостиницы для занедуживших путешественников, «нищеприимные дома» – птохионы, птохотрофии, лазареты, больницы – носокомионы или ксеноны, орфанотрофионы – дословно «сиротопиталища», для бездомных устраивала ночлежки; создавала богадельни, дома призрения для престарелых (гиронтокомионы), для вдов (херотрофионы), тифлокомии – приюты для слепых и даже лохокомии – родильные дома, врефотрофии – ясли, лобокомии или лоботрофии – лепрозории для больных лепрой, проказой – неизлечимой «святой болезнью», как часто называли ее христианские авторы.

Кроме того, обители, особенно основанные частными лицами, обычно проводили спасительные для душ поминальные службы по умершим, причем расходы на это (трапезы, свечи, ладан, масло, раздачи милостыни) колебались приблизительно от 12 до 52 % от общего объема расходов того или иного монастыря и покрывались за счет денежных рент, предоставляемых с этой целью в распоряжение монастырей.

В Византии было много чиновников, ведавших делами благотворительности и призрения бедных. В XI–XII вв. ромейскими богоугодными заведениями распоряжался так называемый секрет монастырской экономии.

Все это можно объяснить тем, что благотворительность почиталась в Ромейском царстве одной из основных добродетелей. Поэтому нередко подобным харитарным, то есть благотворительным светским, церковным, монастырским учреждениям жертвовали деньги, имущества состоятельные ромеи, которые перенесли тяжелую болезнь или утрату близкого человека, а то и просто из чувства милосердия. Такие дары старались делать и крестьяне, и ремесленники, и чиновники, и василевсы, замаливая свои и чужие грехи. В их душе Церковь все время пыталась насадить мысль о том, что благочестие выше благосостояния.

* * *

Особую спасительную силу ромеи видели в звании ктитора – дословно «основателя» монастыря. Наследник ктитора – покровитель, попечитель-эпитроп тоже должен был тратить на это свои средства и соблюдать волю умершего ктитора, оставаясь попечителем созданного и обеспеченного имуществом церковного учреждения. Поэтому монастыри строили все: цари, Патриархи, придворные, чиновники, духовенство, солдаты и крестьяне, мужчины и женщины, богатые и бедняки. В них вступали мужчины и женщины, люди всякого звания и возраста, даже дети.

Большинство обителей являлись киновиями – общежитиями, то есть монастырями, где иноки жили, молились, трудились, ели, спали сообща, в одних помещениях. Обычно это был комплекс построек, окруженный стеной, с церковью, трапезной, кухней, мастерской, зданием для проживания, больницей – ксеноном, носокомионом и другими необходимыми сооружениями. Все это занимало площадь от нескольких сот до нескольких тысяч квадратных метров.

Другие представляли собой лавры – обители, где сочеталось одиночное житье с киновитским. Такие обители имели некоторое число центральных зданий – церковь, пекарню, трапезную, склады, киновию для проживания молодых монахов, но большинство келий, калив было разбросано на площади от полутора до нескольких десятков гектаров. В них монахи жили в одиночку или по двое в течение недели, собираясь вместе только в субботу вечером и в воскресенье для участия в совместной церковной службе и трапезе. Само греческое слово «лавра» означало «путь, аллея, тропа», поскольку кельи, как правило, отстоявшие друг от друга на несколько десятков, а то и сотен метров, были связаны с центром монастыря протоптанными тропами. Обычно во главе монашеской общины стоял харизматичный духовный лидер, кто-либо из старцев (гиронтов), почитаемых отцов.

Некоторые иноки жили в отдалении – в скитах или вели хозяйство в метохах – «подворьях», своеобразных монастырских фермах. Но все они зависели от своих непосредственных руководителей, своеобразного соборного триумвирата, в который входил настоятель – игумен и два его основных помощника – эконом, управлявший монастырским хозяйством, и экклесиарх – ризничий, в ведении которого было все необходимое для церковной службы. Добавим, что все они исповедовались у монастырского духовника – пневматика. Мерилом этой монастырской жизни был Типикон – устав, обычно составлявшийся ктитором по образцу устава, предложенного в IV в. св. Василием Великим. Прототипом для более поздних уставов стали Типиконы знаменитой палестинской Лавры св. Саввы и прославленного константинопольского монастыря Студия.

Если не считать тревожной, смутной эпохи иконоборства, пришедшейся на две трети VIII в. и первые четыре десятилетия IX в., в остальное время без конца росли вклады на монастыри, увеличивались их земельные владения, постройки, стада. Множество людей уходило под покровительство обителей от повинностей, так как монастыри иногда пользовались льготами в отношении податей, а главное, их имущество считалось Господним и поэтому неотчуждаемым, не передаваемым в светские руки ни при каких обстоятельствах.

Трудились монахи с верой и обязательно с молитвой, надеясь, что помощь Бога обеспечит благосостояние обители, а значит, умножит ряды монахов и позволит творить больше спасительной во всех отношениях милостыни. В обителях, живших по уставу акимитов – «неусыпающих», такую молитву творили вообще непрерывно, полухориями иноков в три смены по восемь часов каждая. С таким молитвенным настроем монастырское хозяйство крепло, стремясь как можно более эффективно использовать свои хозяйственные ресурсы, хотя его владельцы твердили, что им «мирские стяжания» не надобны. Некоторые монастыри показывали примеры особенно умелого хозяйствования. Обители, особенно с XI в., становились религиозной и хозяйственной опорой крестьян, селившихся вокруг них. Традиция основания монастырей с одиночным житьем в глуши, горах и чаще безлюдной к тому времени давно ушла в прошлое.

Византийский монастырь не шел впереди мира – ромейское монашество внедрялось в более или менее освоенные земли. Но его усиление временами начинало грозить если не существованию, то благосостоянию государства. Понятно, что постоянно воюющая Империя нуждалась в солдатах и денежных средствах, а монастыри отвлекали большую часть населения от службы и работы. Делая вклады в обители, богатые люди скрывали от казны, от обложения свои доходы, капиталы, уводя их в эти своеобразные закрытые от мира «офшоры». Монашество, наконец, сокращало количество семей и вело к уменьшению населения, и без того подорванного повальными эпидемиями. Оно разрывало родственные связи, рушило семьи. Как подвиг благочестия воспринимался отказ иноков и инокинь от родителей, сестер, братьев, жен, мужей, собственных детей. Поэтому василевсы то и дело вступали в борьбу с монастырями, но в целом ход такой затяжной борьбы складывался не в их пользу, что тоже стало в будущем одной из многочисленных причин гибели Византии. В XIII в. множество монастырей было уничтожено, но даже накануне рокового, трагического 1453 г. лишь в одном основательно обезлюдевшем Константинополе функционировало не менее восемнадцати обителей. И это при оставшемся, сильно сократившемся населении города числом менее пятидесяти тысяч человек, включая иноземцев.

Таким образом, характерной особенностью ромейской цивилизации был ее сакральный характер. Кроме названного, это проявлялось, в частности, и в осуществлении принципа перенесения сакрального пространства, когда в разных центрах появлялись подражавшие друг другу святыни, храмы, мартирии, крипты. Эти своеобразные «ретрансляторы святости» входили в литургическое пространство византийских городов и поселений, монастырей, создавая одно огромное поле небесных сил, в представлении ромеев, долженствующее защитить их богоспасаемую Империю, укрепить престиж царской власти, социальный мир, засвидетельствовать преданность православию. С такими же прагматическими целями строили крепости или чинили оборонительные стены, но построенное во славу Бога не имело рыночной стоимости в современном смысле слова. Осознание защищенности небесными силами было культурным кодом, столь необходимым византийскому обществу, проникнутому сакрализацией. Важно понять, что если на средневековом Западе суетный земной мир противопоставлялся миру божественному, то в Византии он объединялся с ним, рождая очень важную византийскую идею всеединства.

Не зря до конца существования Империи ромеев, павшей под ударами турок-османов, Константинопольский патриархат оставался центром всего православного мира, а Церковь – самым стойким его элементом, сакральным стражем душ ромеев, мерилом нравственности, оплотом государства, даже больше, чем государство, контролировавшем их мораль и повседневное, бытовое поведение. Впрочем, не зря и то, что после исчезновения императорской власти в Византии Константинопольская Церковь и ее Патриарх, продолжавший громко именоваться Вселенским, оказались в крайне трудном положении, из которого не вышли до сих пор.

Глава 3. Свет жизни. Храмы, Таинства, обряды

Жизнь видимая далеко не всегда является подлинной жизнью человека. Иногда она лишь какая-то ее часть, причем нередко наименее значительная. Именно так обстояло с ромеями, для которых гармония с окружающей средой проистекала от общей веры – веры в неземные ценности, в таинственную, самую прекрасную сторону жизни. Это вполне объяснимо, ибо концепция божественного у них всегда включала в себя столь чтимые идеи порядка, иерархии и традиции. Физический мир и все явления в нем, как это принято в Средневековье, рассматривались не сами по себе, но в соотнесенности с Богом, как проявление Его творческой энергии, как результат иерофании, или Божественного Откровения, и как указание замысла творения. Другими словами, видимое являлось символическим образом невидимого, земное, посюстороннее – зеркальным отражением небесного, потустороннего.

Устойчивой особенностью восточного христианства, и ромейского народного религиозного мировоззрения в частности, следует считать также значительную роль литургики и одновременно суеверий, магии, мистический подход к решению богословских проблем и сакрализацию, то есть освящение всех сторон жизни. Недаром на первое место среди нравственных норм ставилась любовь к Богу, искренняя агапин – «любовь к ближнему» и хорошее церковное служение. Уважение, с которым византийцы относились к заповедям христианства, к Хлебу Божиему, святому хлебу жизни, «хлебу, сошедшему с небес», то есть истинному «хлебу насущному», Агиос Артосу – хлебу Святого Причастия, передавалось от поколения к поколению. Они твердо верили душой, что их Империя находится под особым попечением Господним. Это доказывалось тем, что все многочисленные враги, терзавшие ее, не достигали своего, а, напротив, сами приходили к гибели. Религия скрепляла государство наравне с имперским сознанием и культурным наследием, делала кровь ромеев единой. Именно этот дух византийцев с их вечным чаянием чуда творил историю. Когда же извратилось даже народное христианство, когда вера покинула сердца, когда в них поселились духовный разброд и шатания, Ромейское царство оказалось окончательно обречено.

«Дом Бога» и его строители

Самые ранние дома – церкви (domus ecclesiae) существовали в Римской империи по меньшей мере с III в. (с этого времени они выявляются археологически) и включали помещение для собраний общины верующих и иногда крещальню. Таким образом, частные церкви влились поначалу в домашние комплексы. В дальнейшем они выходят за их пределы и становятся гораздо более посещаемыми и публичными.

Возлагая все надежды на Господа, ромеи уже не мыслили свою жизнь без общественных храмов и иных культовых построек, которые они, по словам фессалоникского клирика Иоанна Каминиата, понимали как «всенародные искупительные дары Всевышнему». Они приходили к ним как в Дом Бога, дом Церкви и дом молитвы. Каждый храм был иконой мистического Тела Христова, местом Богоявления в мир. Здесь верующие ждали чудес – исцеления от болезней, избавления от бед, забвения досад, прощения за содеянное зло, утешения в совершенных ошибках. Таких мест было множество: только в самом Константинополе, «полумиллионнике» в период расцвета, насчитывалось около четырехсот церквей и монастырей, а в таком среднем ромейском городе, как таврический Херсон их было не менее четырех десятков. Напомним, они возникали преимущественно на средства заказчиков, жертвователей – отдельных частных лиц, семей, чиновников, иногда с помощью отчислений из императорской казны или казны епархии. Таким же образом возводили и обустраивали монастыри. Подарки деньгами и имуществом были обычным способом послужить Богу и замолить грехи, тем более в Византии, в отличие от средневекового Запада, дарители имущества Богу, как правило, не теряли возможность распоряжаться им.

* * *

Византийцы создали на редкость совершенный, устойчивый и узнаваемый образ христианского храма. Основным и наиболее ранним типом церковного здания, появившимся с момента превращения христианства в «разрешенную религию», то есть после наступления Мира Церкви, стала просторная, вместительная базилика, как тип многофункционального гражданского публичного здания позаимствованная у римлян. Она служила им и для мест собраний, и для торговли, и для культовых целей. Это было простое по конструкции, прямоугольное в плане строение, внутри делившееся рядами колонн на нефы – «корабли», обычно нечетным числом три, реже – пять-семь, иногда – до девяти (как это было в византийской Северной Африке). Над центральным нефом, который к VI в. стал шире остальных, возводили двускатную черепичную крышу на деревянных стропилах. Поскольку главный неф был выше боковых, он образовывал вверху так называемый клеристорий, в котором устраивали ряды окон для лучшего освещения. Такие храмы, носящие условное название базилик «эллинистического типа», существовали до второй половины VI в. Позже их сменили базилики, в которых нефы вместо колонн разделялись рядами массивных столбов-тумб, поддерживающих не стропила, а каменные полуциркульные своды. Кроме того, уже с конца V в. стали строить купольные базилики, где над центральным нефом, по его центру или в восточной части, помещали купол, для чего поддерживающие его колонны тоже заменили столпами. Типичный пример такого храма – построенная Юстинианом I знаменитая Айя-София, она же Великая церковь в Константинополе. Эти сооружения были способны вместить массовые собрания сотен и сотен верующих и были посвящены Апостолам, святым, мученикам, выдающимся событиям евангельской истории или важнейшим понятиям и символам христиан.

Положение базилик в городской застройке – в центре города, вдоль главной улицы, на окраине, на кладбище и в других местах – могло быть различным. Они часто составляли часть епископских или монастырских комплексов и были окружены различными сооружениями – крещальней-баптистерием, молельнями-евктириями, баней, сакриситиями – служебными, жилыми и хозяйственными постройками, помещениями для проскинитов-паломников, иногда соседствовали с резиденцией епископа-епархиота или сакральными постройками определенной геометрической формы: мемориальной круглой ротондой (символом совершенства), октогоном – правильным восьмиугольником (символом восьмого дня), крестовидной постройкой. Причем уже само положение базилики внутри городских стен или за их пределами нередко определяло ее функции.

Так, городские базилики, как правило, служили кириаконами – церквами епископскими или приходскими. Монастырские комплексы часто включали главный базиликальный храм-кафоликон. В кладбищенских базиликах верующие собирались, чтобы почтить останки мучеников и святых. Иногда они имели широкую полукруглую апсиду-экседру, которая сразу переходила в продольные стены, чтобы обеспечить удобный обход вокруг почитаемых мощей, помещавшихся в апсиде. Такие крупные базилики, по определению знатока византийской сакральной архитектуры Рихарда Краутхаймера, служили «крытыми кладбищами». Проводилась ли в них также и Божественная литургия с Евхаристией для окрестных жителей, – дискуссионный вопрос. Очевидно, что их первое и главное назначение было все же именно мемориальным. Но уже со второй половины V в. базилики совмещали функции церкви евхаристического культа с поминальными. При этом литургия Причастия, как мы узнаем ниже, все более развивалась и усложнялась, тогда как мемориальная роль церковного здания, напротив, стала носить подчиненный характер.

Где бы ни находилась базилика, в любом случае как христианский храм она делилась на наос (место для общения мирян) и алтарь – иератион или фисиастирион (место для священников и прислужников). Последний находился в восточной оконечности храма, откуда, согласно Священному Писанию, явится Христос при Своем Втором Пришествии. Именно здесь «корабли» завершались открытыми во внутренность базилики апсидами святилища, центральная из которых являлась наибольшей, главной. Прежде у римлян она служила для трона, кресла «юдекса», судьи, магистрата, иногда здесь стояла статуя императора или божества.

Форма алтарной части христианского храма с тремя выступающими апсидами сложилась постепенно: самый ранний датированный пример такого рода – церковь Симеона Столпника, знаменитая Калат-Семан в Сирии, построенная в 70—90-х годах V в. Апсиды чаще всего имели полуциркульную, то есть полукруглую, форму, идущую из античности. В Константинополе и областях, зависевших от него, они иногда были трехгранными, а в Малой Азии – пятигранными. В Каппадокии, на восточной окраине Малой Азии, их вообще строили полигональными, подковообразными изнутри, как и в Грузии и Армении, то есть на периферии «византийского сообщества».

Ромеи назвали эту апсидальную подковообразную часть храма вимой (бемой) и устроили там приподнятое над остальным пространством алтарное возвышение, как правило, под очень важным литургическим устройством – киворием, или купольным, шатровым навесом над самым святым местом храма – престолом, в свою очередь завешенным вышитой тканной катапетасмой или тетравилоном – «четверозавесью», которую раздвигали и поднимали во время службы в алтаре. Кроме того, внешнюю сторону алтарного престола закрывала предалтарная икона – антепендиум (дословно с лат. «впереди висящий»). Ее делали из резного дерева, камня, золота или серебра, богато украшали чеканкой.

Толкование этой части алтаря было для посвященных предельно простым, ясным и наделялось определенным топографическим символизмом. Так, полукруглая апсида со сводчатой конхой воспринималась как Вифлеемская пещера Рождества Христова, киворий, будто зонтик на нескольких опорах возвышавшийся над алтарем, – символом неба и сакрального пространства под ним, скалой Голгофой, где был распят Христос, местом попрания смерти и выхода из нее в жизнь вечную. Другими словами, это была символическая дверь, соединяющая два мира, где человек максимально приближался к Богу, ступал как бы на порог «Божиего мира». Поэтому киворий связывался с образом проходной комнаты. Не зря его завесы иногда назывались «амфисира», то есть «двери проходной комнаты». Даже четыре колонны, поддерживавшие священный навес над алтарным престолом, обозначали четыре стороны, с которых верующие собирались в храм для Святого Причастия. Сам центр алтаря – собственно престол – истолковывался как образ Гроба Господня и одновременно как уготованный Христу трон, то есть трон Бога. Его богато украшали и клали сверху тканные покровы, соответствовавшие одеждам, какие носили в эпоху Христа, – катасарка (от греч. «нательник») и индитион (от греч. индио – «одевать») с вышитыми золотными, серебряными, разноцветными шелковыми нитями, жемчугом орнаментом, крестами, образами небесных сил, Христа. К слову, возможно, существовали и особые иконы-пелена, находившиеся на престоле во время пасхальных богослужений и украшавшиеся изображениями «Сошествия в ад» или Святого Христова Воскресения.

В алтарном возвышении на алтарном престоле стояла дароносица с предварительно освященными Святыми Дарами, символизирующими опять-таки Христа во гробе, подсвечник со свечами, а также запрестольный крест с Распятием, который назывался воздвизальным и в центр которого стремились поместить частичку святых мощей или иную значимую святую реликвию. Такой крест не только напоминал о Древе Распятия и Искупительной Жертве на Голгофе, но и подчеркивал смысл престола как реликвария. Он играл очень важную роль в литургии. Его несли во главе процессии, устанавливали за престолом или рядом с ним, иногда крест подвешивали под киворием или помещали на его фронтоне. На изготовление таких крестов не жалели золота или позолоченного серебра, их украшали жемчугом, драгоценными камнями и даже древними античными камеями.

Отношение к алтарному престолу как к сакральной реликвии проявлялось и в том, что, согласно давнему церковному правилу, окончательно утвержденному на Седьмом Вселенском соборе в 787 г., в основании престола любого храма или в лежащем на нем самом верхнем покрывале – антиминсе, дословно с греч. «вместо престола», то есть на своеобразном переносном матерчатом алтаре, должны были находиться святые мощи или хотя бы их частицы. Снимая с престола антиминс с вшитыми в него мощами, его заворачивали в платок – илитон (от греч. иллисо – «завивать») и так переносили до места совершения Литургии в тех случаях, когда ее приходилось устраивать вне освященного храма. Тщательно хранимые, оберегаемые реликварии с мощами помещали в «запечатанные места» – крестовидные или прямоугольные выемки в полу алтарной части храма, куда устанавливали раки или кувуклины – закрытые ларцы из мрамора, камня, кости, серебра, саркофагообразные ковчежцы, иногда с выдвижными крышками. Ими таким образом освящали церкви. Подобные реликварии церковные авторы сравнивали с созданным Пророком Моисеем библейским Ковчегом Завета – прообразом Церкви и всех христианских реликвариев. Реликвии, вложенные в стены, в углубления в форме креста, или закладные камни с изображением креста воспринимались как истинные укрепления христианских храмов и молелен, невидимая, но действенная защита, к тому же устанавливающая мистическую связь всех храмов. Реальная материя буквально наполнялась святостью.

Здесь же, в алтарной апсиде базилики, иногда в стенных нишах стояли церковные сосуды, литургическая утварь, а вдоль дуги апсиды устраивали синтрон – поначалу многоступенчатое каменное седалище для сослужащих священников, по центру которого иногда находилось приподнятое седалище, епископское кресло – Горнее место. Оно возникло потому, что архиерей должен был быть виден во время чтения проповеди с престола. Трон епископа стоял таким образом, чтобы через стол-престол с крестом – Голгофу – он мог смотреть в небо. Впрочем, с конца IX в. высокий синтрон стали заменять одной скамьей либо вообще отказываться от него, поскольку количество духовенства в алтаре, принимавшего участие в Божественной литургии, уменьшилось по сравнению с ранневизантийским временем.

Кроме того, перед апсидой мог располагаться трансепт – поперечный неф, в таком случае образуя крестовидный план восточной части базилики. С помощью трансепта было легче подойти к алтарю, особенно если под ним находилась какая-либо святыня, реликвия для массового поклонения верующих, а в боковых окончаниях можно было разместить дополнительные служебные помещения, ризницу, кладовую. Правда, следует отметить, что трансепт был характерен для западной и центральной части Средиземноморья (Греция, Рим), а на Востоке, в том числе в Константинополе, встречался крайне редко.

В качестве осветительных приборов использовали свечи и лампосы-лампады, часто подвесные или вставлявшиеся в бронзовые или стеклянные люстры-держатели (лампадофоры, поликандилы, кандилапты). Без них Литургия Церкви, то есть богослужебные чинопоследования, поминальные службы были совершенно немыслимы. Зажженные свечи символизировали звезды под куполом – небом, да и вообще тема света изначально была ведущей в христианстве. Поэтому денег на освещение храмов клир и прихожане не жалели, иногда завещая на это немалые, причем ежегодные суммы на помин души, в больших количествах закупая оливковое светильное масло и восковые свечи, простые и изукрашенные, в лавках свечников-кирулариев, создавая впрок их запасы в так называемых аскитирионах епископальных церквей.

От трансепта и от главного зала – центрального нефа (наоса), где проходила основная часть Божественной литургии, виму отгораживала поначалу невысокая, до метра, П-образная алтарная преграда из резных плит с крестами и столбиков-колонок, которая называлась канкеллой и имела центральный и два боковых прохода в алтарь. Алтарная преграда воспринималась как граница библейской Святая Святых, видимого и невидимого, окно, открывающее доступ к тайнам алтаря и небесным видениям. Она, как и киворий, подчеркивала самое священное место храма. На эту невысокую преграду, не скрывавшую алтарного пространства, стали ставить еще колонки с архитравом – космитом наверху, на котором со временем, к XI в. стали крепить тканные завесы. Иногда алтарное помещение отделяли от остального храма только текстильной завесой – парапетасмой.

Центральный проход в канкелле – алтарные врата, которые византийцы называли святыми, а ныне зовут царскими, открывали при принятии Причастия Святыми Дарами и тоже завешивали амфитероном, занавесью, обычно шелковой, украшенной вышивкой из золотной нити, или раздвижной портьерой – вилофироном. В некоторые моменты церковной службы, особенно в монастырях, после перенесения Святых Даров на алтарь алтарные врата – центральные и боковые – надо было закрывать, а завесы распускать, задергивать, опускать, чтобы внутренность алтарного пространства, где происходило Таинство Литургии с Евхаристией, какое-то время не была видна прихожанам и оставалась доступна для лицезрения только священнослужителям. Именно завешивание преграды создавало возможность для размещения икон между колонками алтарной преграды. Приблизительно с последней трети IX в. эта алтарная преграда стала увеличиваться в высоту и получила название темплон. Ее горизонтальная балка, эпистилий, и межколонное пространство оказались заняты изображениями двенадцати главных Господних православных праздников (Додекаортон), так называемыми деспотиками, или Великим деисусом (Христос, Пресвятая Богородица и св. Иоанн Креститель с двенадцатью Апостолами). Таким образом, стала развиваться иконографическая программа эпистилиев – иконостенных табел, расположенных над архитравом алтаря. C XI по XIII в. деревянная алтарная перегородка продолжала постепенно развиваться, увеличиваться в высоту, закрываться завесами и с ростом количества украшавших ее икон, среди которых могли быть и шитые золотом иконы – пелена, в конце концов стала так называемым иконостасом. Переход темплона (открытой преграды) в собственно иконостас (сплошную иконную стену) резко усилился в конце XIV в., видимо, под воздействием исихасма, гораздо более личного религиозного восприятия Бога, что усилило необходимость в созерцании икон, близости к ним. Кроме того, процесс постепенного полного закрытия алтарного пространства от верующих совпал с одновременным усилением частного богослужения, выразившегося в умножении небольших приделов и молелен в храмах, а также числа вотивных – принесенных в дар и поклонных икон.

От вимы, несколько выступавшей в главный наос, четко по оси от апсиды до входа в храм следовало пространство, тоже, как правило, возвышенное, со ступенью перед «царскими вратами», в виде огороженного прохода с низким парапетом, которое называлось солея. С VII–VIII вв. этим термином стали обозначать проход перед алтарной преградой в центральном нефе, где располагались клир и знать с их окружением. В любом случае солея обозначала конечную линию оси церковных процессий при входе в алтарное пространство и со временем именно на ней разместили иконостас.

От алтаря и солеи можно было попасть к амвону – мраморному ступенчатому возвышению в центре храма, напротив солеи и алтарной преграды. Его северная сторона обычно служила для чтения Евангелия во время богослужения, а южная – для проповедей. Оно являлось символом камня у входа в гробницу погребения Иисуса, с которого Ангел возвестил о Воскресении Христа. В VI в. такие возвышения имели лестницы с двух сторон, по которым священнику, диакону, чтецу-анагносту или певчему-псалту можно было подняться на небольшой балкон, огороженный низким бортиком-парапетом из мраморных плит и колонок. Павел Силенциарий, придворный поэт VI в., оставивший описание Великой церкви – ошеломляюще прекрасной, грандиозной Айя-Софии, восторженно вспоминал: «…Когда священник идет с амвона, держа золотое Евангелие, толпа рвется вперед, желая потрогать священную книгу губами и руками, и вокруг бушуют волны людского моря». Таким образом, это было еще одно особое место для пребывания клира вместе с молящимися, верными. Впрочем, в сирийских приходских христианских храмах, особых во всем, роль амвона по центру играла сирийская возвышенная вима в виде подковообразной скамьи для епископа и духовенства, обращенной закругленной частью к западу, а лицом к алтарю. Амвоны устраивали, как правило, в ранневизантийских храмах: к IX в. их почти перестали возводить, а там, где они были, упразднили, разобрали.

В главном нефе – наосе храма, слева от алтаря, находился проскинитарион – аналой, или тетрапод, четырехугольный столик с наклонной поверхностью, покрытый балдахином. Здесь размещались крест и икона-календарь с изображениями почитаемых святых или праздников на каждый день календарного года, и здесь же священник поклонялся, выполняя во время богослужения так называемые проскинисис и аспасмос, то есть низко кланялся и целовал икону. Со временем перед аналоем стали совершать браковенчания, большинство церковных освящений и благословений, как это происходит и в современных храмах византийской традиции.

В боковых нефах стояли прихожане, причем мужчины и женщины раздельно: мужчины – в правом, женщины – в левом нефе или вообще в пронаосе – западном притворе, поскольку в Византии они слушали Божественную литургию и принимали Святое Причастие обязательно отдельно от мужчин и строго после них. Для увеличения вместительности в крупных базиликах со двора вели лестницы на верхние галереи над боковыми нефами – так называемые хоры или гинекитис, гинекеи (последним термином ромеи обозначали и женскую половину жилого дома). Во время церковной службы здесь размещались преимущественно катехумены – оглашенные, еще не принявшие Святого Крещения, и, вероятно, женщины и дети, хотя им отсюда и трудно было попадать на нижний этаж храма для принятия Причастия. Обычно такие галереи (гинекитис) имели ранневизантийские храмы больших общин, пользующиеся особым вниманием паломников-проскинитов, шедших поклониться реликвиям. Как уже сказано, местами для женщин (гинеконитами) служили и притворы храмов. Впрочем, к VII в. галереи стали использовать и для других целей, к примеру, для устройства молелен – евктириев, а к Х в. – и приемных комнат. В большинстве церквей было предусмотрено некоторое количество скамей, мест для сидения, однако если ими и пользовались, то лишь совсем немощные, пожилые, больные люди, поскольку ромеи считали, что отстоять продолжительную службу – большая добродетель.

Вход в базилику, как и в любую другую церковь, иногда вел через узкую, низкую, вытянутую вдоль торца церкви, закрытую прихожую, получившую из-за своей формы название нардек – дословно «тростник». В тех случаях, когда он был, здесь размещали женщин для молитвы, кающихся, проводили такие особые службы, как Святое Крещение, погребение и поминание по усопшим. Причем в VI в. появилась традиция пристраивать перед этой прихожей еще один вестибюль в виде поперечной комнаты, крытого портика или открытой галереи, который называли экзонартекс – «внешний нартекс».

Кроме того, перед храмом в ранней Византии иногда устраивали огороженный со всех сторон внешний церковный двор – аулу, или атриум, своеобразный открытый сверху вестибюль, в центре которого находился фиал – бассейн для омовений, обычно под навесом, или фреар – колодец, иная емкость для воды. Здесь входящие могли умыться, и здесь же находилось место для нищих и увечных, с тем чтобы посетители храма, подавая милостыню, как выразился красноречивый Иоанн Хрисостом, могли омыть и «руки своих душ». Здесь собирались прихожане в ожидании начала процессий, церковной службы или похорон; сюда выходили из храма те, кому после первой части Божественной литургии в силу их некрещенности или особой греховности запрещалось присутствовать при Святом Причастии; здесь вели разговоры о делах житейских, консультировались у приходивших сюда адвокатов, лекарей, иногда даже торговали по мелочам. Впрочем, на Востоке такие многолюдные внешние дворы-накопители, места сбора прихожан были редки, после IX в. они исчезли, уступив место прихожим-нартексам, а в еще более малолюдных храмах XIII в. их окончательно сменила ступенчатая паперть перед входными дверьми.

Итак, базилики исправно служили культовыми зданиями в течение всего раннего Средневековья и продолжали строиться в провинции даже в XI в., хотя размер их стал меньше ранневизантийских сооружений. Некоторые базилики изначально были связаны с загородными кладбищами и гробницами мучеников, мавзолеями, с местами, где устраивались поминальные трапезы.

Снаружи большинство таких сооружений облицовывали смешанной кладкой из камня и плоского кирпича-плинфы, укладываемого на растворе в унаследованной от римлян технике opus mixtum. Кладку штукатурили и иногда расписывали красно-коричневой краской, имитирующей ряды камней. Но внешне облик сакрального здания отличался строгими формами и оставался сухим, простым. Только с XIII в. в оформлении фасадов византийских церквей стали использовать скульптуры, но и тогда делали их сравнительно редко. Объяснение этому надо искать не в неумелости, а в нежелании. Дело в том, что античные греко-римские храмы были жилищем статуи Бога, иногда казнохранилищем города, и доступ внутрь святилища был открыт лишь жрецам. Зритель воспринимал такой храм прежде всего снаружи, и поэтому основная художественная нагрузка падала на внешний вид сооружения. Христианство же, распахнув двери храма, сделало верующих соучастниками богослужения. Такому «интраиератическому» храму не нужны были бросающиеся в глаза наружные украшения. Зато внутри в полной мере проявлялась любовь ромеев к изысканному украшению интерьера «Дома Бога». Даже в самых бедных церковных приходах христианских общин пытались, как только могли, украсить церкви от пола до потолка.

Если позволяли средства, заказывали нарядный мраморный амвон, алтарные преграды, плиты балюстрад между нефами, стволы мраморных колонн, их базы с капителями, украшенными ажурной резьбой, головами баранов, орлов, или часто делали трапециевидные подушки-плиты над капителями, так называемые пульваны, в виде усеченной пирамиды с крестами на гранях. Поначалу главным центром поставок мраморных архитектурных деталей в Византии являлись каменоломни и мастерские на острове Проконисс, ныне Мармара в Мраморном море, где теперь находится турецкий город Сарайляр. Именно оттуда доставляли заказчику полуфабрикаты из проконисского белого мрамора с характерными голубовато-серыми и черными прожилками. Высококлассные каменотесы прибывали вместе с транспортом заготовок архитектурных деталей и элементов к месту назначения. Они не только завершали изготовление наиболее сложных деталей, например коринфских или феодосианских капителей с массой резных листиков и завитушек, но и руководили группой местных ремесленников, выполнявших завершающую обработку менее сложных элементов интерьера. Правда, позже, с VIII–IX вв., стали сплошь и рядом использовать архитектурный мрамор, оставшийся от античности: он шел в переработку, органично или довольно неуклюже включаясь в «тело» нового или обновленного сакрального памятника.

Внутреннее пространство храма разделялось занавесами, алтарными завесами, символизировавшими плоть Христа, портьерами с видами самых важных для души христианина изображений, а также ограждениями, возвышениями. Они облегчали управление массой молящихся и создавали физическое разграничение там, где присутствовало иерархическое разделение между клиром различных степеней священства и лаиками, мирянами – мужчинами и женщинами. Внутренние стены старались покрыть мраморной облицовкой, разрисовать орнаментальными или жанровыми фресками на темы Священного Писания, главных церковных праздников, как минимум, украсить иконами – изображениями главных евангельских персонажей, образов святых, мучеников, выполненных красками на дереве, оттиснутых на металле, вырезанных на кости или стеатите – «амиантос лифосе», дословно «незапятнанном камне», «камне без пятен», как ромеи называли этот мягкий камень бледно-зеленого цвета, легко поддающийся обработке. Такие стеатитовые иконы, изящно выполненные и, как правило, небольших, даже миниатюрных размеров, были необыкновенно популярны в Х – XII веках.

Настенные росписи – фрески – наносили по частям на влажную, еще сырую штукатурку по заранее начертанным на ней эскизам-прорисовкам, известным как синопа и выполнявшимся одноименным красным земляным пигментом. В настенной живописи ромейские художники – зографы использовали шесть цветов: голубой, желтый, красный, зеленый, фиолетовый и коричневый. Для их получения служили природные красители, обычно минерального происхождения: голубоватая ляпис-лазурь, красная охра, зеленый малахит, синяя умбра, рыже-коричневая окись железа, белая известь, черный древесный уголь, которые смешивали с вяжущими составами.

Особенно популярными были изображения Богоматери с Младенцем Иисусом в апсиде и Христа, которые понимались как символ неба, Рая. Создатели большинства декораций – по крайней мере, ранних – не стремились иерархически разделить изображаемых святых. Местоположение фигур поначалу тоже не имело устойчивого правила, но затем стало все более ограниченным церковными канонами, изложенными в руководствах по иконографии. Иногда с образами святых соседствовали портреты заказчиков и современников росписи. Их головы выделяли квадратными нимбами. При этом реальное и символическое не разграничивались, чем изображаемому придавался вневременной сакральный характер. По этой же причине в церковной живописи был популярен ассист – линии, нанесенные золотом, которые символизировали Божественный Свет. Стены храмов, дворцов, особенно в поздневизантийский период, напоминали по разнообразию изображений настоящую энциклопедию церковной истории и Житий святых. Искусство играло также и воспитательную роль, помогало людям понять и усвоить основные положения христианского вероучения, утвердить свою связь с духовным миром.

Иконы как вид станковой живописи, вероятнее всего, заимствованной с погребальных портретов античного Египта, делали на деревянной основе, самые старые иконы – без грунтовки, а с VI–VII вв. все чаще используя левкас из смеси растертого мела, воды и рыбьего клея. Он являлся грунтом, наносившимся на доску будущей иконы. Левкас полировали до гладкости, а затем наносили изображение: сначала рисунок, а потом – живописный слой. Наряду с этим, до VIII в. сохранялась давняя практика рисования энкаустикой – восковыми красками, точнее, разогретыми густыми красками на основе воска. Но чаще в ходу была темпера. В этом случае в краску добавляли связующую субстанцию из камеди – смолы деревьев или яичного белка.

Гораздо труднее было украсить стены храма еще более дорогими, чем фрески, настенными мозаиками. Некоторые из них, особенно изображавшие императоров и их жен, делались под императорским патронажем, а средства на них давали местные богачи, такие как Юлий Аргентарий – Юлий Серебрянник в Равенне, с чьей помощью в середине VI в. были выполнены знаменитые огромные мозаичные панно в известной ныне на весь мир церкви Святого Виталия – Сан Витали.

Мозаичисты, как и иконописцы, не следовали натуре, они редуцировали, то есть низводили, упрощали фигуры святых почти до символов, акцентируя лишь наиболее значимые детали – жесты персонажей и их огромные, одинаково застывшие глаза. Последние крупные мозаики были выполнены в Константинополе в начале XIV в. в небольшой церкви Спасителя знаменитого монастыря в Хоре, именуемого турками Кахрие Джами. По причине близости к Влахернскому дворцу здесь часто подолгу ждали царского приема светские и духовные сановники. Поэтому восстановительные работы были произведены на средства великого логофета и месазона-советника царя Андроника II, Феодора Метохита, большого ценителя учености, которого называли «живой библиотекой». При нем был реставрирован купол главного здания – кафоликона, а также возведены нартекс, экзонаратекс и парекклесий – церковный придел, пристроенный к храму. Портрет самого мецената с моделью постройки в руках можно видеть перед входом в церковь, изображенным коленопреклоненным, в просторных, пышных восточных одеждах по моде того времени. Заказчик предстает перед образом Христа, которого сопровождает эпитет «Хора тон зонтон» – «Земля живых». Парекклесий был украшен фресками со знаменитым образом Сошествия Христа в ад, поскольку главной темой росписи были образы Воскресения и Страшного Суда: здесь должны были стоять саркофаги и устроены могилы в нишах и под полом. Мозаики и фрески Хоры являются блестящим образцом искусства так называемого Палеологовского Ренессанса, культурного подъема середины XIII – середины XV века.

Мозаики выкладывали из кусочков камня, мрамора, керамики и цветной смальты – сплава стекла с красками или тончайшими листиками золота и серебра. При этом кубики нужного размера и оттенка – тессеры – укрепляли в слоях извести, создавая подчас изысканные и тонкие произведения, будто мазки кисти, переливавшиеся всеми цветами. При движении зрителя они искрились, мерцали золотом, пурпуром, синевой, отражая падающий свет.

Церковь содействовала развитию мозаичного искусства. Полы храмов, крещален и мартириев были покрыты как мраморными плитами, так и геометрическими мозаиками, включая opus tesselatum – искусную, трудную для исполнения выкладку пола из тщательно подобранных больших кусков, плит камня и мрамора. Со времен Василия I Македонянина (867–886 гг.) в практику вошла еще более сложная техника opus sectile, в которой выполняли полы с характерными секциями каменной и мраморной мозаики.

Обычная мозаика составлялась из комбинации главным образом четырех цветов, которые носили символику христианства: белый – символ Бога Отца и святых девственниц, черный – сокровенные тайны Божии, красный – Божественный Огонь, кровь Христа и мучеников, желтый – Божественный Свет, слава, плодородие, доброта. Из попрания ногами исключался зеленый цвет – цвет Святого Духа и Пресвятой Троицы, синий – цвет истины, неба и чистоты, фиолетовый – цвет покаяния, глубокой привязанности и печали, а также серый цвет – символ телесной смерти и духовного бессмертия. Зато они сполна присутствовали в настенном и купольном декоре из смальты.

Мозаики пестрым ковром покрывали почти весь храм, его стены и пол, хотя центральный неф старались выложить более прочными и в то же время более дорогими мраморными плитами, иногда используя для этого богатое наследие античности, к примеру, плиты от языческих мраморных саркофагов, перевернутые «нечестивыми» рельефами вниз. Лишь со временем, с XIII–XIV вв., по мере обнищания византийского мира мозаичный декор постепенно стал вытесняться настенными росписями, фресками.

Как уже не раз отмечалось, скульптуры в ромейских церквах было гораздо меньше. После VII в. она появлялась очень редко, главным образом в виде голубя – символа Святого Духа, наиболее востребованного. Это не означает, что ромеи не владели мастерством скульпторов, лепщиков. До конца VIII в. они сооружали скульптуры василевсов из мрамора или бронзы, а хорошо осведомленный придворный XI в. Михаил Пселл сообщал, что Роман III (1028–1034 гг.) делал соответствующие заказы из камня, часть которого была расщеплена, другая отполирована, третья заготовлена для скульптур, причем «рабочие по сему камню подобны были Фидию, Полигноту и Зевксиду», то есть были высококлассными мастерами, не уступавшими античным скульпторам. Видимо, нелюбовь ромеев к скульптуре объяснима тем, что скульптура пришла из античности и воспринималась как отголосок язычества, идолопоклонства. Ваяние находилось в византийском мире в весьма трудных условиях. Оно было замкнуто в рамках орнаментации, то есть оставалось достоянием архитектуры, ибо Восточная Церковь всегда неблагосклонно смотрела на статуи, фигурные барельефы. Эпоха иконоборства тем более не приветствовала этот вид деятельности, а Собор 842 г., восстановивший иконопочитание, своим решением окончательно изгнал скульптуру из церквей, разрешив лишь гладкие фрески и иконы.

В небольшие окна базилики, находившиеся под крышей главного нефа храма, вставляли круглые стекла, обычно диаметром около 16–19 см, в деревянной или свинцовой оправе, причем витражи из цветного, раскрашенного стекла, столь характерные для католических храмов, стали известны в Ромейском царстве к XI в., то есть раньше, чем в Западной Европе, но распространения они не получили, как, впрочем, и изделия из цветного стекла.

Синтез архитектуры, живописи и иного декора создавал идеальную иконографическую схему храма. Как уже было сказано, интерьеру каждой византийской церкви стремились придать как можно большее великолепие. Это и понятно: великолепной Империи нужна была великолепная Церковь, наглядно провозглашающая силу и мощь страны. Средств не жалели. Выдающийся пример такого рода являет Юстиниан I, который дал в дар прославленному константинопольскому храму св. Софии 40 000 фунтов (около 13 тонн) серебра, что было восторженно описано Павлом Силенциарием в 563 г. В 622 г. персы вынесли 112 000 фунтов (около 36 тонн) серебра из другой св. Софии – в месопотамской Эдессе. Трудно вообразить массу серебра в византийских церквах, если на алтарь крупного храма обычно шло 200 фунтов (около 64 кг) серебра, на киворий – 2000 фунтов (около 640 кг), а на алтарную преграду – 6000 фунтов (около двух тонн). В VI–VII вв. серебряные литургические сосуды были даже в деревенских церквах. По своему богатству Империя ромеев била все рекорды того мира.

Ошеломляюще прекрасный, потрясающий эффект внутреннего убранства достигался за счет украшения алтаря, сверкавшего священными потирами – «чашами благословения», плоскими блюдами-дискосами, накрытыми звездицами из перекрещивающихся дуг, крестами-ставросами искусной работы, великолепными алтарными покрывалами, окладами больших и малых икон и Евангелий, подчеркивающих таинственность и великолепие сияния трепещущего пламени множества восковых свечей в золотых, серебряных, бронзовых подсвечниках, горящих стеклянных лампад, установленных в подвесных кольцевых люстрах-лампадофорах или кандилаптах, кадил – фимиатонов в виде металлических сосудов на цепочках или в виде так называемых каций – ложковидных приспособлений, ароматизаторов ладаном, металлических опахал – рипидионов, которые использовали, чтобы сгонять мух с реликвий и развевать фимиам. Особую роль играли также особые церковные облачения духовенства, появившиеся в IV в. и ставшие особенно роскошными к Х в. Иногда их украшали каймой из драгоценных камней, перегородчатой эмалью, спиралями филиграни и вышивкой из золотных нитей, что вместе с переливающимся мерцанием шелков создавало мощный эффект. И паства, и клир были одновременно и аудиторией, и актерами этого своеобразного перформанса. В результате храмы стали зрелищными интерьерами для духовных спектаклей и могли конкурировать с дворцами и цирками, а аллегорические интерпретации Святых Таинств, о которых мы расскажем ниже, наделяли их великолепие сакральным характером и значением. При этом виртуозная проповедь и культ мучеников превращались в «альтернативные» зрелища, а само богослужение являло великолепие окружающего пространства и декора, культивируемую ауру таинственности и благоговения, разнообразие медийных средств – пения, чтения, проповеди, молитвы и тишины, хореографически отточенные движения и жесты, разнообразие способов участия – от благоговейного молчания до словесного участия и реального причастия. Даже ответы и восклицания паствы можно в этом случае рассматривать как аналог действий толпы на зрелищах, устраивавшихся по светским поводам.

* * *

Если базилики ставили целью вместить как можно больше прихожан, то крестовидные храмы обслуживали более ограниченное количество людей. Такие здания возводились с V в. преимущественно до первой половины VII в. Некоторые из них становились мартириями. Они имели в плане форму свободного креста, ветви (рукава) которого были перекрыты сводами, а центр был, как правило, с конической стропильной крышей, иногда на цилиндрическом объеме – барабане. Лишь изредка «перекладины» и центр увенчивали куполами, как это было в константинопольском крестовидном храме Святых Апостолов – Апостолионе, потрясавшем своей красотой и величием. Эта знаменитая церковь была воздвигнута в самой высокой части Константинополя, на Четвертом холме, у Адрианопольских ворот (где сейчас стоит стамбульская мечеть Фатиха). Посвященная 12 Апостолам, она стала местом хранения их мощей и кенотафов (пустых гробниц), а также мощей императора – строителя храма, самого Константина I (306–337 гг.), чей саркофаг поначалу был водружен в центре интерьера, между гробницами 12 апостолов, символизируя идею равноапостольности великого императора. Два века спустя, при не менее великом Юстиниане I, церковь перестроили в третий раз. Она стала грандиозным крестовидным храмом с пятью куполами и почти такой же эмблематичной, как прославленная Айя-София – Великая церковь. Ее архитектурная идея вдохновляла византийских строителей, и не только их, ярким примером чему служит построенный в IX в. собор св. Марка, который точно воспроизводит план Апостолиона и до сих пор красуется на главной площади – Площади Дожей в Венеции. Прославленная константинопольская церковь одновременно служила и императорской усыпальницей – царским кимитирием до XI в., но, к сожалению, погибла: ее снесли в 1453 г. по приказу завоевателя, турецкого султана Мехмета II Фатиха, построившего здесь мечеть. Теперь Апостолион известен лишь по множеству описаний, оставленных Прокопием Кесарийским в VI в., Константином Багрянородным, Константином Родосским в середине X в. и Николаем Месаритом около 1200 года.

Восточная лопасть подобных храмов была снабжена апсидой с алтарем, по сторонам которой, как и в базиликах, иногда возводили небольшие дополнительные богослужебные помещения с апсидами или без них, неопределенного назначения, так называемые пастофории. Они могли служить для устройства мавзолея при храме, хранения мощей, для крещальни, скевофилакия (сосудохранилища) или диаконника – ризницы для церковных облачений, книг и прочего, или професисом, проскомидийником (в русской терминологии – жертвенником), где хранили сосуды для Евхаристии, где стоял стол для положения евхаристического хлеба и вина, где принимали приношения, а главное, совершали проскомидию, то есть подготовляли Честные Дары для Святого Причастия, и откуда уже в ранней Византии отходила литургическая процессия так называемого Первого, или Малого Входа, означавшая Первое Пришествие Христа. Впрочем, есть мнение, что существование проскомидии не наблюдалось даже еще в VIII в. Как бы то ни было, обычно ризницу (диаконник) размещали с правой (южной) стороны храма, тогда как професис (проскомидийник) – с левой (северной) стороны, как и скевофилакий. Надо также учесть, что после победы иконопочитания в 843 г. идея отделения специального богослужебного пространства для професиса не прижилась в восточно-христианской традиции и проскомидию совершали в самом алтаре.

* * *

Именно ромеи ввели церковное здание с круглым куполом. Для них он лучше прочего символизировал не только единство Бога, но само небо – обитель немногих избранных, дно небесное. Именно такую форму можно было преобразовывать бесконечно, продлевая одну или несколько сторон и получая здания на квадратном, прямоугольном, а то и крестовидном основании. Три купола являлись символом Пресвятой Троицы, пять куполов – Христа и четырех евангелистов, семь куполов – семи Святых Таинств и т. д. Поэтому будет неверным сказать, что византийская храмовая архитектура приняла окончательные формы и больше не развивалась с VI века.

Немного позже крестовидных, уже с VII–VIII вв. стали сооружать крестово-купольные храмы. Этот тип церквей окончательно утвердился в послеиконоборческий период. Они отличались от крестовидных храмов наличием купола над средокрестьем, оказывавшемся внутри компактного массива здания в виде вписанного креста. Этого удавалось добиться наклонными вставками каменной кладки по углам квадратного здания. Такие вставки называют парусами и, похоже, изобрели их в Сирии. Того же самого можно было добиться с помощью навесных, так называемых подпружных арок-перекрытий по углам здания. Подобный прием византийцы тоже заимствовали из восточной, точнее, персидской архитектуры. Эти арки или паруса, тромпы, несущие на себе тяжесть купола, разгружали с помощью колонн или пилястров из камня или кирпича, хорошо известного уже римлянам. Оба метода применялись одинаково широко.

Еще один тип храмов составляли так называемые «двойные» церкви, состоящие из двух частей – симметричных или нет; они могли быть купольными или базиликальными. Причем нередко две части такой церкви различались по функциям.

Малые размеры и цельное пространство интерьера таких церковных зданий хорошо подходили для небольших общин, а ранг их заказчиков варьировался от василевса до простого монаха. Отныне ктиторы начинают предпочитать небольшие культовые памятники, но тщательно и изысканно украшенные. Трехчастный алтарь теперь скрывался за темплоном, сформировавшимся к концу IX–X вв., а затем и за еще более высоким сплошным иконостасом. С обеих сторон алтарной апсиды в крестово-купольных храмах тоже размещались диаконник и професис – жертвенник, с западной стороны – нартекс и нередко притворы с трех сторон, исключая восточную. Впрочем, позже диаконник вошел в состав алтаря (обычно в его южной части).

Особо следует отметить, что эта сугубо византийская, крестово-купольная основа храма нашла отражение по всему Ромейскому царству и за его пределами, вокруг Византии, в рамках стран «византийского сообщества» – на Балканах, Руси в виде дворцовых, монастырских, домашних или гробничных церквей, но не существовала в Западной Европе, потому что там были иные парадигмы сознания.

Внешние изменения шли вслед за переменами в богослужении – подвижная служба, Божественная литургия в виде пышных процессий, «выходов», рассчитанных на большие базилики с дворами – «накопителями», уступила место церемонии, сосредоточенной в одном здании. Еще более камерными, рассчитанными на молитву перед иконами, храмы стали в последние, «осенние» века существования угасавшей Империи.

Случалось, внутреннее пространство церкви членилось не стенами, а четырьмя или шестью массивными столпами-устоями, которые поддерживали верх. Такие храмы специалисты обычно именуют четырехстолпными или шестистолпными. К слову, ромеи осмысляли колонны-столпы отнюдь не как опоры, поддерживающие купол – «небо», но как спускающиеся с небесной выси «корни». В XI–XII вв. подобные церкви могли быть двухэтажными: верхняя их часть использовалась для богослужений, тогда как нижняя являлась криптой (усыпальницей) и служила местом для захоронений.

Перекрытия храмов были по большей части сводчатыми, из камня, иногда сочетавшиеся с деревянными и цемянковыми конструкциями. Наряду с куполами и цилиндрическими сводами были широко распространены крестовые своды, будто ребра зонтика, делившие сводчатый потолок на четыре секции. Быстросхватывающийся цемяночный раствор на основе извести, песка и мелкотолченой керамики позволял возводить все это по древневосточному обычаю – без применения дорогостоящих строительных лесов. Это значит, что при возведении куполов кладка велась на известковом растворе отдельными кольцами с наклонными рядами кирпича-плинфы или камня, после чего купола перекрывались керамидами (черепицей) или свинцовыми листами. Вместе с тем такие сооружения требовали гораздо большей опытности и мастерства строителей. То, что сейчас кажется элементарным, было в свое время революцией в архитектуре.

Случалось, к храму пристраивали придел – парекклесий, который давал дополнительное место для Божественной литургии, поминовения или погребальной службы. Называть такой придел «часовней», как иногда случается даже в среде специалистов, не совсем корректно, поскольку он имел самостоятельный алтарь и освящался во имя иного святого, то есть являлся отдельной церковью. Такой же обособленный характер имели и молельни (евктирии, оратории) – собственно часовни, которые, в отличие от церквей, не имели престола.

* * *

В любом, даже не очень большом византийском городе могло быть не менее двух-трех церквей с баптистерием. Последний тоже становится распространенным сакральным зданием по всей Империи, особенно в связи с распространением практики Святого Крещения детей и упрощения церемонии этой важнейшей христианской инициации в VI в. Но в Ромейском царстве баптистерии редко строили обособленно. Это был западный или сирийский обычай. Большинство же византийских крещален входило в комплексы крупнейших, наиболее значительных храмов города или его ближайшей округи, особенно загородного кладбища. Поскольку рождение и смерть считались нечистыми, связанные с ними службы, такие как Святое Крещение, отпевание, поминание, стремились изолировать, выделить в отдельные помещения или, по крайней мере, отнести подальше от алтаря, в западную часть бокового нефа или даже в прихожую-нартекс храма. Принято полагать, что баптистерии как отдельные строения, особенно важные для Крещения взрослых, прекратили строить с VI в. Однако материалы византийского Херсона в Таврике позволяют усомниться в таком утверждении.

* * *

Развитие культа мучеников в ранней Церкви привело к появлению и распространению мемориальных структур, обычно называемых мартириями, но также обозначаемых в письменных источниках как тропы и героа. Если храм оказывался связан с гробницей святого мученика, с его мощами или иными святыми реликвиями, с местом, на котором проявилось могущество Бога, Его чудо, явление, он, по традиции римских погребальных зданий – меморий, носил характер крипты или мартирия. Таковые не имели однообразной формы и везде включали в свою структуру какие-то местные особенности. Но чаще всего такие постройки имели форму центрического здания в виде креста – квадратного, с равными сторонами (греческого), тетраконхиального, то есть с четырьмя крестовидно расположенными сводчатыми конхами или апсидами, круглого, то есть в виде ротонды, или восьмиугольного (октогонального) и иногда примыкали к церкви – кириакону, кафоликону. В них проводили специальную службу, моления в день соответствующего святого или мученика. Нередко такого рода культовые памятники отмечали тем, что делали апсиду в виде трилистника – триконха, где в конхах могли размещать два хора – правый и левый, тогда как под полом мартирия устраивали подземный тайник, собственно крипту.

Могилы мучеников вообще почитались особо. Верующие стремились выделить подобное захоронение строительством небольшого мартирия или молельни-евктирии. Затем на этом же месте строилась церковь больших размеров, часто богато украшенная мозаиками, фресками, мрамором. Сохраняя свои мартириально-мемориальные функции, она служила уже для отправления Божественной литургии. Так происходил процесс, который специалисты именуют монументализацией мест культа мучеников. Случалось, в таких храмах, рядом с церквами или прямо в них, под полом, в своеобразных «крытых кладбищах» хоронили привилегированных умерших из числа клира храма или его ктиторов, эпитропов – попечителей. «Дом Бога» принимал всех – и живых, и мертвых, ибо для Бога все были живы.

* * *

Монашество тоже играло свою роль в церковной архитектуре Византии, хотя главным для обители была замкнутая форма с единственными воротами и набор определенных помещений, зданий, который долгое время не имел систематического плана и зависел от местных условий. Система киновий – монастырей-общежитий монахов – уничтожила поселки из келий, калив, ввела общую трапезную и обязательную монастырскую церковь-кафоликон или молельню как центральный элемент. Со временем даже трапезная была включена в план монастырского церковного здания. Иногда укрепления монастырей с башнями и прочными воротами напоминали городские. Не зря некоторые монастыри развивались в поселения.

* * *

Итак, форма церковных зданий становилась в Ромейском царстве от эпохи к эпохе все более упрощенной, но внешний вид, напротив, более пышным, иногда даже с декором, принесенным с мусульманского Востока в виде причудливых псевдо-куфических арабских надписей, выложенных из темно-красной плинфы. Архитектура переживала расцвет в центральной Малой Азии вплоть до сокрушительных завоеваний сельджуками, с 1070-х годов захлестнувших эти ядровые земли державы ромеев. При этом архитектура Сербии и Болгарии тогда имела тесные связи с Грецией и Константинополем. Влияние Ромейского царства затронуло и окончательно крещенную после 988 г. Древнюю Русь. Храм св. Софии, возведенный в Киеве, согласно летописям, в 1017 или 1037 г., если не раньше, – яркий пример такого архитектурного заимствования.

С распадом византийского государства после роковых событий 1204 г. произошел и распад архитектуры, в которой стали доминировать региональные черты развития. Теперь инициатором создания центров архитектуры являлась местная власть. Кроме того, в поздней Византии, в Палеологовский период в строительстве стала прослеживаться еще более яркая тенденция к уменьшению архитектурных пропорций, к аристократической замкнутости, к камерности, к созданию внутри здания комплекса малых молелен и поминален. Церкви становились все меньше и меньше по масштабам, а в них самих Литургия становилась все более частной, ритуальное действо все более обращалось к замкнутому алтарю. Это было направлено на сближение человека с Богом, приближало его к иконам, фрескам на религиозные темы, которые начинают покрывать всю плоскость стен. Сами фрески утрачивали монументальность и статичность изображений, и только в последние десятилетия существования обломков Империи в них вновь взяла верх сухость и графичность линий, лишенных динамичности. Показательно, что реализм искусства Возрождения, укрепившись на латинском Западе с XIV–XV вв., в Ромейском царстве так и не восторжествовал.

* * *

Возведение любого «Дома Бога», храма, сакрального сооружения начиналось с его заложения, что обязательно происходило в свободное от дел воскресенье – день Господень. Это было общим правилом, в образ пасхального Таинства Основания Церкви Христовой. Причем само освящение храма представляло собой многократный обряд, начинаемый чином на его основание – освящение фундаментов под пение псалома «Бог посреди него, он не поколеблется», а завершаемый освящением церковного престола и совершением на нем первой Божественной литургии. На месте будущего алтаря при освящении водружали крест, а после завершения возведения стен их освящали снаружи и внутри храма святым миром. Такая освященная церковь, молитвенный дом, часовня, мартирий навсегда становились святыми и даже в случае слома, кардинальной перестройки материалы, из которых они были сделаны, дозволялось пускать только на новые сакральные церковные постройки, а не на светские здания.

Рядовой ромейский обученный строитель-икодом, сооружавший все это, был прежде всего ремесленником, а не архитектором-механиком или хотя бы архитектоном. Он практически не пользовался архитектурным рабочим чертежом или рисунком, как это еще делали до VII в. включительно некоторые его высокообразованные предшественники. Он разбивал план на месте, прямо на земле, с помощью шнура и вбитых колышков, то есть владел геометрическими навыками, но при этом имел поверхностные знания в области теоретической математики. Архитектурные знания, опыт передавались от мастера к ученику, из поколения в поколение. Особо следует отметить, что при минимальном уровне планирования проект задуманного осуществлялся вместе со строительством и завершал сделанное, а не начинался с него.

Эргастерии, в данном случае группы, временные артели таких безвестных икодомов, зачастую перехожих, странствующих, призванных издалека, брали на себя непосредственно либо через посредников-эрголабов самые разные задания, подряды от заказчиков, ктиторов, их наследников – эпитропов, изыскивавших средства. Число их в артели могло колебаться от нескольких десятков старших мастеров-строителей, технитов и эргатов, до трех-четырех работников, при этом кто-то из главных мастеров мог быть и архитектором, и художником одновременно. Они отвечали за все и воздвигали разные сооружения, пользуясь простыми инструментами и нехитрыми приспособлениями – железными зубилами, молотками, зубатками для обработки камня, очень похожими на наши мастерками-мистриями, пулевидными отвесами, циркулями, линейками, мерными рейками или шнурами, веревками с узлами и металлическими кольцами для натяжки, приставными лестницами и деревянными строительными лесами с подмостками из досок или плетеных прутьев, покрытых осокой. Верхом достижений при этом выглядели лебедки, блоки и канаты, с помощью которых поднимали и устанавливали мраморные колонны, особо тяжелые каменные или мраморные плиты, архитектурные детали.

Как и многие другие используемые строительные материалы старых зданий (камень, включая мрамор, обожженный кирпич-плинфа, архитектурные детали с рельефами, резьбой), такие колонны, капители и карнизы нередко являлись вторичными – сполиями, выломанными из старых построек. С этой точки зрения ромейские строители, как и их западноевропейские средневековые коллеги, считали, что наполовину разобранное здание – уже наполовину построенное. Подсчитано, что с середины VI в. до середины XV в. в Константинополе было изготовлено 60 мраморных капителей, а вторично использовано – 1150, то есть в двадцать раз больше. Даже доставшиеся в наследство от прежних времен языческие храмы обычно не разрушали, а использовали как светские помещения или превращали в церкви, особенно если они имели форму базилик, и христианам надо было перестроить в них лишь апсиду.

В качестве наиболее ярких примеров переделок можно вспомнить замену церковью гигантского храма Ваала в сирийском Баальбеке при Феодосии I (379–395 гг.). Трехнефная христианская базилика заняла здесь центральную часть огромного языческого храма на циклопическом фундаменте. В палестинской Газе главным языческим святилищем города был Марнейон. Его камнями вымостили построенную церковь. В Египте, в Мединетт Хабу коптская базилика была устроена во втором дворе большого храма фараона Рамзеса III. В Фивах церковь заняла место во дворе храма Изиды. Аналогичный случай известен в Типасе, на территории современного Туниса. В христианские храмы были также перестроены некоторые синагоги, для чего порой было достаточно лишь изменить их ориентацию, пристроив апсиду к восточному входу бывшей иудейской молельни.

Из утилитарных соображений превращали в церкви и импозантные гражданские здания.

Такая практика только ширилась со временем, когда в переделку шли уже не языческие, а христианские постройки.

При строительстве нельзя было обойтись без древесины, из которой делали двери, каркасы сводов, стропила крыши. Иногда для крепления, соединения крупных камней использовали вставки из свинца, бронзы, реже железа, поскольку его быстро разрушала коррозия. Но еще более необходим был скрепляющий камни и плинфу известковый раствор разного качества, унаследованный от римских строителей. С добавкой песка и толченой керамики (от 10 до 40 % состава), он обладал большой стойкостью и имел превосходные гидрофобные свойства. Такую цемянку с успехом использовали не только в смешанных кладках из слоев камня и плинфы, как, например, в упомянутой выше opus mixtum, в которой возводили даже крепостные стены, но и для сооружения сводов, полусводов, куполов, столь необходимых в церковном строительстве. Сырцовый кирпич тоже был в ходу, но в культовых постройках его использовали крайне редко, разве что в раннехристианских сооружениях окраинных провинциальных городов.

В целом архитектура Византии отличалась замечательным однообразием, которое в значительной степени объяснимо традиционностью в деятельности мастерских в определенных районах, регионах, анклавах Ромейского царства. Можно удивляться, что даже в маломасштабной, консервативной обстановке византийским мастерам все же удавалось получить разнообразие сооружений, в процессе создания которых порой поощрялось творчество, вариации и достигалось высокое совершенство.

Служба Богу

Ромейское духовенство долгое время соблюдало шесть главных Священных Таинств – по-гречески мистерий, священнодействий, обрядов, предписанных Богом как средства сообщения людям Божественной благодати. Это – собрание или общение верующих (по-гречески синаксис), то есть собственно Божественная литургия с Евхаристией (Благодарением причастников), или Вечерей Господней – кириакон дипнон как средоточие христианского богослужения; Святое Крещение («просвещение» или «божественное возрождение»); совершенство Миропомазания освященным елеем особого состава; совершенство Священства (хиротония – рукоположение, то есть поставление в епископы, священники и диаконы); монашеское совершенство (монашеский постриг) и, наконец, служение ради усопших в святости, то есть погребальная служба.

Семеричное число Таинств, богоучрежденных священных действий или чинов, принятое ныне, устанавливается в Византии, по-видимому, не ранее XIII в. Чтобы лучше понять разницу, заметим для сравнения, что Католическая и Православная Церкви соблюдают следующие семь главных Таинств: Причастие, Крещение, Миропомазание (Конфирмация), Священство (духовный сан), Брак, Покаяние (исповедь), Елеосвящение (Соборование). Несовпадение прослеживается в трех последних Таинствах, добавленных позже, и в исключении монашеского совершенства и погребального служения из их числа.

* * *

Напомним, что согласно церковной иерархии духовенство делилось на тех, кто через Таинство Священства стал архиереем – епископом, иереем-священником (пресвитером) или диаконом, а также на церковнослужителей, собственно клириков, которые стали таковыми через церковный обряд хирофесии – благословления, даваемого архиереем. В разное время состав церковнослужителей в Ромейском царстве был разный, но обычно в него обязательно входили парамонарии или просмонарии – настоятели церквей (хранители храмов), иподиаконы (поддиаконы), диакониссы, анагносты (чтецы), певчие-канторы, они же – псалты (певчие псалмов), остиарии (придверники) и некоторые другие ипиреты – «служки». При этом соотношение священнослужителей и церковнослужителей (причетников, членов причта) одного церковного прихода – параикии – обычно было 1:2.

Заметим, что это был прежде всего мужской мир. Женщины литургически подчинялись мужчинам. Ни одна из них не имела права служить Божественную литургию. Такие скандальные случаи можно было встретить только у еретиков. Женщинам были запрещены и другие формы священнослужения, так что они не могли ни читать (как анагносты), ни руководить церковным пением, ни причащать. Лишь диакониссам, за исключением временно пребывающих в нечистоте, было позволено раздавать Причастие другим женщинам и малолетним детям, в том числе мужского пола, причем после VII в. этот институт диаконисс был упразднен. Даже само Причастие мужчины – сначала священнослужители, потом церковнослужители, затем прочие миряне – получали в очередь раньше женщин-прихожанок. Таким образом, женщины были физически отделены в Церкви – как от клира, так и от мирян-мужчин.

* * *

Первоначально в Древней Церкви богослужение не имело определенной установленной формы и структуры. Оно состояло из чтения Священного Писания, как Ветхого, так и Нового Завета, поучения и живой проповеди. Даже главный обряд «Таинства Таинств» церковного богослужения – Божественной литургии с Евхаристией – Причастием долгое время не был единым в Византии и еще в IV в. начинался без песнопений, со входа в храм прямо с улицы и народа, и клира, которые все стояли в храме лицом к алтарю.

Структурные элементы Литургии из века в век развивались, дополнялись или, напротив, взаимоисключали друг друга, постепенно эволюционируя. Образно и вместе с тем очень точно выдающийся современный литургист Роберт Тафт отметил: «Литургии не развиваются равномерно, подобно здоровому живому организму. Скорее, их отдельные элементы обладают собственной жизнью. Более похожие на рак, чем на здоровые клетки, они могут действовать подобно агрессорам, проявляя бурный рост в то время, когда остальные клетки находятся в состоянии покоя». В итоге византийская Литургия оказалась унифицирована только к концу VII в. Но и тогда она выступала в основном в трех традициях, или анафорах – дословно «приношениях», оформившихся уже к концу IV в. и известных среди двух десятков прочих анафор: 1) Литургия святителя Василия Кесарийского (Великого), которая исполнялась десять раз в год; 2) Литургия Преждеосвященных Даров во время Великого Поста, за исключением субботы, воскресенья и 25 марта (Благовещения); 3) Литургия святителя Иоанна Хрисостома (Златоуста), исполняемая в другие дни. Кроме собственно Византийской (Константинопольской) литургии, до VIII в., а в некоторых случаях и позже отправлялись Иерусалимская, Александрийская, Анатолийская, Антиохийская, Месопотамская, Римская и Галло-Испанская, или Миланская. Наконец, литургические системы могли быть приходскими или монашескими.

Таким образом, византийское богослужение долгое время носило локальный характер, делилось на своеобразные «семьи», как правило, соответствующие определенным церковным округам – митрополиям, богословским школам, а формы Литургии, ее уставные системы проходили определенные этапы становления, эволюционировали, пока не становились традиционными. Даже присутствие места погребения мученика, конкретных святынь или места деятельности определенного святого существенно влияли и на соответствующие литургические тексты, и на литургическую структуру определенной Поместной Церкви. Число отдельных анафор в Поместных Церквах Византийской империи со временем так разрослось, что потребовались усилия Церкви для упорядочивания этой важной области религиозной жизни.

Переломным моментом в византийской литургической истории стало иконоборство. После победы иконопочитания в 843 г. началась византийская литургическая реформа, которая состояла в том, что новая редакция Литургии Иоанна Хрисостома в конце концов вытеснила Литургию святителя Василия Великого в качестве главного евхаристического последования.

Следующим наиболее значимым событием в церковной литургической жизни Византии стал переход всей Ромейской империи после ее восстановления в 1261 г. на Иерусалимский устав богослужения, который в Малой Азии господствовал уже в первой половине XIII в. Переход на этот новый богослужебный Типикон не сопровождался переменой комплекса богослужебных текстов и изменением жанровой системы. В различных редакциях он и ныне принят в Православной Церкви практически повсеместно. При этом обязательно следует учитывать, что разногласия в литургической жизни византийской Церкви так и остались непреодоленными.

Но в какой бы редакции ни происходила Божественная литургия, она имела некоторые избранные, классические черты и сакрально означала исполнение священнического служения Иисуса Христа, которое посредством церковных обрядов завершалось освящением верующих с прилюдным богопоклонением. При этом каждая часть Литургии оказывалась для ромеев новым воспроизведением евангельских событий, своеобразной мистической иллюстрацией Евангелия, чтение которого осуществлялось в стенах обязательно освященного храма-кириакона, церкви. Происходившему стремились придать все больше символизма. Это было именно мистическое чудо, когда реальные предметы, жесты, свет, звуки обнаруживали сверхъестественный смысл. Оно требовало объяснения таинственного значения богослужебных действий и символов, то есть объяснения Литургии Церкви с ее видимыми и невидимыми элементами – того, что ромеи называли мистогогией.

* * *

Сохранившиеся восточные анафоры обыкновенно имеют следующие более или менее обязательные элементы:

• вводный диалог священнослужителя с народом; молитва славословия и благодарения, переходящая во всенародное «Свят, свят, свят!»;

• тайноустановительный рассказ, заканчивающийся наказом «помнить»;

• анамнис, то есть воспоминание, в котором вспоминаются искупительные действия Христа;

• эпиклисис – призывание Святого Духа на Святые Дары Причастия;

• интерцессия – ходатайственные молитвы за живых, а в некоторых случаях и за усопших.

При этом большинство анафор перемежаются репликами, требующими ответов и одобрительных возгласов присутствующих при этом верующих, а кульминационным моментом является финальное высказывание иерея с заключающим его всенародным «Аминь».

Первая часть классической Божественной литургии открывалась церемонией торжественного Входа в храм клира и народа. Шествие с улицы обычно останавливалось в церковном дворе – ауле, или атриуме, в ожидании завершения предписанных церемоний входа церковных иерархов и гражданских сановников в прихожую храма – нартекс и чтения Входной молитвы перед главными вратами (дверями) храма, ведущими в центральный неф. Даже в VI–VII вв. духовенство и народ, как прежде, еще входили в церковь вместе. Поэтому возникла необходимость в легком и быстром доступе снаружи к нефу и к гинекитис – галереям храма. Поэтому же дверные проемы стали устраивать, как правило, со всех четырех сторон церкви. Когда начинали звучать песнопения, архиерей или пресвитер, священник становился перед главными, западными царскими дверями, чтобы произнести краткую Входную молитву Божественной литургии. В константинопольском варианте она звучала либо по чину святителя Василия Великого, либо по чину святителя Иоанна Хрисостома. Само дальнейшее вступление иерея в церковь для отправления службы символизировало первый приход Христа в мир. Приближаясь к ступеням алтарного престола, священник символизировал собой Спасителя, поднимающегося на небо, чтобы занять там свое место.

Поначалу в ранней византийской Церкви следовала Литургия оглашенных, по-гречески катехуменов – «спрашивающих-отвечающих», то есть та часть богослужения, в которой, наряду с уже крещеными, «верными», могли принимать участие и те, кто еще собирался принять Святое Крещение, то есть не завершил полностью христианскую инициацию. Существование такого института оглашенных можно проследить до конца VII века.

Некрещеные допускались в различные части храма согласно уровню своих знаний о вере. Более того, на Четвертом Карфагенском Поместном соборе 401 г. было решено разрешить вход в церковь во время Литургии оглашенных даже язычнику, еретику или иудею. Но все они должны были находиться в прихожей-нартексе, где собирались оглашенные и кающиеся, другие лица, даже крещеные, которые по разным причинам благочестивого свойства не допускались к Причастию Святыми Дарами – Евхаристии. К таковым относились отнюдь не только особо злостные, закоренелые еретики, но и носители некоторых специфических, скандальных профессий, например ипподромные возницы колесниц – гениохи, актеры или замеченные в разных проявлениях скандального образа жизни. Для них обращение, исповедь и обязательное публичное покаяние должны были предшествовать допуску к Святому Причастию. Впрочем, даже у христиан, отличавшихся благонадежностью, возникали временные сложности в принятии Евхаристии, если они нарушали подготовительный пост или день Причастия совпадал с менструальным периодом (у женщин), или имело место ночное семяизвержение (у мужчин), или же, будучи в браке, супруги не соблюдали положенного перед причащением сексуального воздержания.

Начальные обряды Литургии оглашенных – Энарксис – ассоциировались византийскими литургистами с предсказаниями Пророков о Боговоплощении. Ее начальная часть – энарксиси, начиная с VIII в., включала вступительные славословия и три диаконские молитвы прошения (мирную ектению – иреника или мегалэ синаптэ), а также две малые ектении (микра синаптэ), каждую из которых сопровождала тихая молитва пресвитера, после чего шло провозглашение концевого славословия и пение псалмов.

Видимо, достаточно рано во время Литургии Слова стала следовать процессия так называемого Первого, или Малого Входа, означавшая Первое Пришествие Христа. Она, как сказано выше, сопровождалась молитвой Входа и восхождением священника на Горнее место, в алтарь, что рассматривалось как Вознесение Христа. При этом диаконы вносили Святое Евангелие – символ Христа и Слова Божиего в храм, а иподиакон нес крест, двигаясь от главных дверей храма, через центральный неф и амвон на солею, а потом через Царские (Святые) врата в алтарном ограждении – к алтарному престолу.

Если службу вел архиерей, тогда он садился на свое сиденье, трон в алтаре. На Малый Вход все служители выходили к нему и торжественно провожали его к престолу, а он брал кадильницу и совершал каждение престола, темплона-иконостаса, служителей в святилище – виме и верных в храме. Потом, повернувшись к престолу, он воспевал пришедший с покаянных процессий V в. христианский гимн Трисагиос – провозглашал Молитву Трисвятого («Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас»). К середине VI в. утвердилась практика произнесения молитв sotto voce (вполголоса) или про себя, при которой только реплики, требовавшие ответа в полную силу голоса, пропевались вслух.

Затем диакон выносил из алтаря крест и Евангелие, проносил через центр храма и под пение псалмов и молитвословий Великой ектении – Великого прошения (мегалэ синаптэ) уносил обратно в алтарь, что означало явление Христа в образе Слова. Священник, став посередине перед престолом, поднимал священную книгу вверх и показывал, знаменуя этим явление Господа, ибо Евангелие означало и означает Христа.

Итак, в последовавшей после входа в храм священнослужителей и народа литургической Трисвятой песне – Трисагионе восхвалялся сам Бог в Троице, звучали другие прославленные песнопения, гимны. Среди них – наиболее известные тропари, такие как «Единородный Сыне» (Моногенис Уиос), приписываемый страстно увлекавшемуся богословием Юстиниану I, и знаменитая Иже Херувимы – «Херувимская песнь» – Херувикон, который, как считают, появился в 570-е гг. Первый гимн является кратким изложением Никео-Константинопольского Символа Веры в свете монофиситского кризиса, создавшего многочисленные проблемы в VI в. Он отражает бо`льшую часть богословия св. Кирилла Александрийского и настаивает на тождественности («самоодинаковости») Небесного Бога и пострадавшего на земле Христа. Этот гимн и ныне исполняют в качестве второго певческого диалога – антифона – в начале Литургии св. Иоанна Златоуста в православных церквах. Кроме того, Херувикон пели перед торжественным входом в храм св. Софии с приготовленными Святыми Дарами, что стали называть, в отличие от Малого, Великий Вход, или Вход Таинств. В лучшие времена Ромейского царства его исполнял хор царских евнухов, кастратов, делая композицию, по некоторым сообщениям, сверхъестественно впечатляющей. Несколько строк, основанных на библейской книге Исхода (6:1), когда Пророк видел Ангелов, поющих «Трисвятое», по сей день исполняются в наивысший момент литургического действа в восточном богослужении – в то время, когда Святые Дары переносятся на престол для освящения.

Клир занимал место в апсиде и на Горнем месте, чтобы слушать чтение Священного Писания – из Ветхого Завета, из Апостолов, из Евангелия для наставления в христианской жизни. В частности, задействовали такие богослужебные книги, как Прокимен и Аллилуарий, по которым читали и пели библейские тексты и псалмы, предшествующие чтению Евангелия, что литургисты расценивали как пророчества о Пришествии Христа. Но главным на этом этапе Литургии Слова становилось, конечно, чтение собственно Евангелия, перемежаемое пением псалмов. В византийской церкви это иногда происходило на амвоне, с его южной стороны, куда поднимались чтецы-анагносты. По прочтении Евангелия его опять заносили в алтарь и возлагали на престол. Затем священнослужитель мог читать, а мог и не читать проповедь – гомилию, роль которой, к слову, стала падать к VII в., но обязательно совершал благословение, что понималось как Второе Пришествие Христа на землю после Страшного Суда. Первая часть Божественной литургии, называемая Литургией Слова, на этом заканчивалась, после чего Святые врата алтарной части и входные двери храма символически закрывались и непосредственно перед началом второй части Божественной литургии – Литургии Верных – следовали молитва об оглашенных и так называемый Отпуск оглашенных: все три разряда некрещеных и кающиеся – в общем, все те, кто был недостоин участвовать в последующих божественных Таинствах, – после возглашения диакона должны были покидать главный наос в сопровождении прислужников, будто неких Ангелов Божиих, и оставаться в нартексе, за дверями храма, который закрывали придверники-остиарии. Оставшиеся в наосе, согласно трактовке знаменитого богослова VII в. Максима Исповедника, символизировали вход достойных в брачный чертог Небесного Жениха – Иисуса Христа.

* * *

Литургия Верных, она же Литургия Жертвы, или Литургия Таинства, начиналась с так называемого последования Великого Входа, который означал путь Христа на казнь, на мистическую жертву и откровение Тайны Спасения. Еще перед отпуском оглашенных диаконы начинали готовиться к этой основной, самой священной части Божественной литургии. Они направлялись к жертвеннику или в диаконник, который в ранней Византии обычно находился в отдельном помещении при церкви, и, взяв покрытые платками дискосы, блюда-пателлы и потиры-чаши, со свечами, кадилами и опахалами-рипидионами возвращались в храм через боковые двери и далее шествовали через наос, мимо амвона, по солее к престолу в алтаре, где ожидал архиерей. Несомые с жертвенника приготовленные Святые Дары накрывали известными уже с V в. звездицами в виде двух перекрещивающихся дуг, которые в свою очередь накрывались покровом – воздухом, по-гречески носившим название эпитафиос. Он символизировал ночь, в которую ученик предал своего Учителя. Когда эпитафиос снимали, завеса открывала врата алтаря, и это символизировало рассвет, когда иудеи повели Христа на суд. Собственно этот момент вместе с «изнесением», внесением, перенесением в алтарь, на престол Честных Даров и стал называться Великий Вход – Вход Таинств.

Пока диаконы торжественно доставляли жертвенные Дары – пресуществляемые вино и хлеб, Тело и Кровь Христовы, архиерей готовился в алтаре их принять. Вместе с пресвитерами он омывал руки в знак символического освящения и тихо молился, приготовляясь к основной, кульминационной части Литургии Верных, Литургии Жертвы – к Евхаристии, или собственно Приношению – Анафоре. Перед ней верующие приветствовали друг друга целованием, а затем пели вместе Никео-Константинопольский Символ Веры. Впрочем, когда эта молитва проникла в евхаристическое богослужение, неизвестно. Во всяком случае в ранний период, до последней трети V в., никаких формулировок вероучения точно не произносили.

После Символа Веры следовало закрытие и открытие завесы алтаря и начиналась вводная часть анафоры – самой евхаристической молитвы. Эта кульминационная молитва, включая призвание на Дары Святого Духа, совершалась священником с особым благоговением и минимальным внешним действием. Свершив молитвенное славословие Богу, священнослужитель, благоговейно подняв Святые Дары на голову, торжественно полагал их на престол в алтаре. Эта часть последования Литургии Таинства называлась Возложением Святых Даров и, среди прочих значений, символизировала погребение Христа, положение Его во гроб.

Таким образом, произносимый Символ Веры, восхваляемый служителем и собравшимися часто в виде благодарственно-просительной молитвы о Воскресении Христа, становился главной прелюдией к самому важному элементу Литургии Верных – собственно Анафоре, Возношению Святых Даров («Твоя от Твоих…»), означавшему соединение верных с Богом в жизни будущего века через Таинство Святого Причастия, «Благодарения» – по-гречески Евхаристии причастников. Это действо сопровождалось хоровым пением акафистов, дословно с греческого «несидельных», поскольку их исполняли только стоя или во время процессионного движения.

С началом Литургии Верных – Литургии Таинств, то есть после закрытия дверей храма, уход с синаксиса – евхаристического собрания был немыслим, потому что, по древней традиции, для всех оставшихся следовала кинония – «общение» в молитве и причащение Святой Евхаристией. При этом важнейшее место на этом этапе Божественной литургии занимало описанное выше приношение Честных Даров на стол-жертвенник, он же проскомидийник или професис. Роль этих мистических даров как начатков человеческой жизни играли освященный заквашенный хлеб (Тело Господне), положенный на священное блюдо-дискос или пателлу, и красное вино (Кровь Господня), разбавленное водой и влитое в чашу-потир. Эта начальная часть Литургии Верных называлась проскомидия, по-гречески – професис, и длилась недолго. Говоря об устройстве византийского храма, нам уже приходилось отмечать мнение, что, совершаемая на столе-жертвеннике, проскомидия в Ромейском царстве не наблюдалась даже в VIII в. Похоже, она действительно получила свою первую кодификацию лишь в IX в., а завершилась кодификация проскомидии еще позже – в XIV–XVII вв. При этом следует учесть еще и то, что вычленение особого богослужебного пространства для професиса-жертвенника не прижилось в византийской Церкви, так что после победы иконопочитания проскомидия совершалась, как правило, в самом алтаре, а не в отдельном помещении – пастофории или в диаконнике.

Во время проскомидии пресвитер, священник, омыв руки, «преломлял хлеб», а именно особым копьевидным ножом – Копием вырезал из Тела Господня – из просфоры, изготовленной из двух соединенных кусочков теста, Священный хлеб – Агиос артос, или Святого Агнца, особую часть, изображая страдания Христа и воспоминания о смерти Господа. Положив освященные частицы-мериды Тела Христова – кусочки хлеба на дискос, он делал и говорил то, чем изображается само жертвоприношение – смерть Господа.

Жертвенное приношение – гостия – рассматривалось Ромейской Церковью и как просительное, и как благодарственное. Иерей покрывал Дары, то есть евхаристический хлеб и чашу с вином, покровами и кадил, совершая славословия, призывая прихожан молиться о милости и предать себя Богу.

Пока диакон помогал совершать прошение, продолжали звучать церковные песнопения на слова псалмов, начальные и концевые диалоги – антифоны к ним, в основу которых положен принцип запева и припева: хор или певец запевал стихи из псалма, а народ молился и отвечал ему пением тропаря (тропариона) (от греч. тропос – «повторяемый») – основного, центрального песнопения кондака, исполняемого на литургическом богослужении после завершения чтения Священного Писания. В это время священник молился про себя, перейдя в алтарь. Дело в том, что бо`льшую часть самой Анафоры молились беззвучно. Как отмечает знаток «Таинства Таинств» Хью Уайбру, начиная с последних десятилетий VI в. главнейшую молитву Божественной литургии уже больше не слышали и, следовательно, не знали подавляющее большинство ромеев-христиан, у которых не было служебников, где они могли хотя бы прочесть то, чего не могли услышать. Основной, центральной молитвой Литургии стала молитва духовенства. В храме воцарялось молчание, священник не возглашал голос на вступлении, и в тишине вступал в общение с Богом. Лишь в заключительной части молитвы он снова возвышал голос и переходил к ходатайственной молитве.

Приношение – Анафора – завершалось общей Молитвой Господней «Отче наш» и приглашением к собственно причащению со знаменитым ключевым возгласом иерея «Святая Святым». Через совершительную молитву над стоявшими на престоле, покрытыми пеленой потиром и дискосом священнослужитель освящал именем Бога Отца приготовленные Святые Дары и совершал чин Соединения Святых Даров – смешение хлеба с вином в потире, произнося слова благословения. И в этот момент происходило самое главное – пресуществление, превращение евхаристических хлеба и вина в истинную Плоть и Кровь Христа. Они становились Жертвою, после чего следовало благодарение Богу. Затем священник причащался сам и причащал прихожан, подходивших к нему со сложенными крестом на груди руками, частицей просфоры, вложенной в потир (священную чашу или кружку) с вином – Святой Кровью. К середине VII в. в византийской Церкви к этому добавился новый обычай совершать чин «Теплоты», по-гречески зеон: в потир с освященным вином доливали немного теплой воды для обозначения Воскресения Христа и сошествия Святого Духа на Церковь. Если холодная вода, добавленная перед освящением Даров, символизировала смерть, то горячую можно было признать символом воскрешения жизни. Другими словами, зеон свидетельствовал, что Господне Тело хотя и умерло после отделения от Души, осталось все же животворящим и не отделено ни от Бога, ни от Святого Духа. Поглощение причастником Тела Христова делало его одного тела и одной крови с Христом. Именно это было средство и залог вечного бессмертия. Грань между землей и небом оказывалась преодоленной, и каждый, кто был крещен и, следовательно, являлся членом Тела Христова, причащаясь Плотью и Кровью Богочеловека, как бы становился соучастником этого чудесного перехода от материального и грешного мира Земли к божественным Небесам, к прощению грехов и вечной жизни.

После причащения мирян, которое, согласно церковным канонам, никогда, ни в коем случае не разрешалось принимать более раза в день, следовало благодарение за Святое Причастие. На этом священник оканчивал Литургию Верных, совершал благодарственную молитву, испрашивал у Бога спасения и благословения («Спаси, Боже, люди твоя…») и, желая народу мира, совершал так называемый отпуст. Теперь в конце Литургии Евхаристии остатки приношения – просфоры, предназначенные для общины верующих, помещают в сосуд-дарохранительницу, и эти оставшиеся кусочки, так называемый благословенный хлеб – антидор, раздают прихожанам: каждый получает кусочек в ладонь. Но ромейская Литургия не знала практики раздачи благословенного хлеба. В Византии служба заканчивалась отпустом и молившиеся покидали храм, расходясь «каждый в свой дом». Архиерей и клир тоже уходили, вероятно, по солее, через центральный неф, тем же путем, каким были внесены Святые Дары. Диаконы относили в скевофилакий священные сосуды, а священнослужители снимали в диаконнике, ризнице церковные одежды, облачения.

Впрочем, уже к концу VII в., если не раньше, архиерей на выходе из храма стал останавливаться за амвоном или на нем самом, чтобы посреди готовых разойтись прихожан прочесть так называемую «заамвонную», заключительную молитву, по-гречески – «евхи описфамвонос». Еще одна заключительная молитва произносилась в скевофилакии при потреблении оставшихся Святых Даров, так что, как отметил Роберт Тафт, «…завершение Литургии было подобно ее началу – в обоих случаях читались молитвы над Дарами в одном и том же помещении».

Что требовалось от мирян, пришедших на Божественную литургию? Судя по сохранившимся свидетельствам, их участие было достаточно активным. Они не только должны были быть обучены катехизису, но и мастерски, с энтузиазмом принимали участие в подхватном пении псалмов в ходе Евхаристии. Они либо знали позы и жесты, соответствующие различным этапам Литургии, либо имитировали движения священнослужителя, либо же слушались указаний диакона: быть внимательным, стоять, усилить внимание, смотреть на восток, поклониться, сотворить земной поклон, встать и стоять прямо и, наконец, расходиться. Они должны были находиться в церкви со скрещенными на груди руками и «приступать» к Причастию, как указывают созданные уже в III в. Правила Святых Апостолов, «в должном порядке, со страхом Божиим и верою», а также участвовать в псалмопении во время Причастия. Все правоверные ромеи знали общепринятый способ принятия Причастия из чаши в руку (или из лжицы) и организованно отвечали «Аминь» на такие возгласы предстоятеля, как, к примеру, «Тело Христово», «Кровь Христова». К слову, малолетние дети, вероятно, тоже присутствовали на Евхаристии со своими матерями или кормилицами, но остается неизвестным точно, в каком возрасте мальчики присоединялись в церкви к своим отцам или воспитателям.

Следует учитывать, что отношение к Причастию менялось со временем. Поначалу Церковь знала только практику регулярного причащения всех участников всякого евхаристического собрания. При этом Евхаристия служилась по воскресеньям, в дни мучеников и по церковным праздникам. Не причащаться означало быть отлученным, то есть отвергнутым, находиться вне Церкви. Но постепенно участие в Евхаристии становилось все более редким. На это обстоятельство жаловался уже Иоанн Хрисостом в конце IV в. Если же исходить из указаний Трулльского Вселенского собора 691/692 гг., к этому времени регулярное принятие Причастия стало скорее исключением, чем правилом. Как ужасная, мистическая Тайна Тайн, оно становилось чрезвычайным событием в жизни верующего, причащаемого. С началом иконоборческой эпохи Святое Причастие стало особенно редким, особенно торжественным, принималось три-четыре раза в год, преимущественно на Рождество Христово, Пасху, Пятидесятницу (Троицу) и воспринималось уже чисто субъективно индивидуально. Оно стало требовать особой, тщательной предварительной подготовки, в которую довольно скоро включились элементы духовного руководства монашеского происхождения. Так продолжалось и в последующие века, а в Православной Церкви – и в наши дни, хотя требование участвовать в Божественной литургии не реже одного раза в две-три недели остается настоятельно рекомендуемым для верующих до сих пор. Дело в том, что жить без регулярного принятия Евхаристии, по собственному выбору или в наказание, означало быть лишенным «причастия», то есть причастности к Церкви, и для церковной общины Таинство Евхаристии всегда было и будет одновременно проявлением, манифестацией, фактом и самим делом единения – того, что ромеи называли синаксис.

Вместе с тем священнослужители могли доставлять Причастие и отсутствовавшим на Литургии, прежде всего немощным и больным. Особую необходимость в Евхаристии, как считалось, испытывали умирающие, для которых в ней заключался последний шанс получить прощение от Господа. Уже правило Первого Никейского Вселенского собора 325 г. гарантировало ее умирающим, даже отъявленным грешникам, еще не примирившимся с Церковью. Однако практика положения Евхаристии в рот трупа в случае, если смерть наступила без причащения, была запрещена рядом соборных постановлений. Такое предсмертное (in extremis) Причастие обозначалось термином, который в общепринятом смысле означал деньги и провизию для путешествия – эфодион, или по-латыни viatucum. Нужда умирающих в эфодионе обусловила необходимость хранить Причастие про запас – вначале в соответствующем контейнере, ларце, коробочке в ризнице, а позднее – на алтаре храма. Отсюда понятно, как хранение Евхаристии, будь то на дому для домашнего причащения или же в храме для причащения умирающих, могло создать условия для использования некоторыми верующими евхаристических частиц в медицинских целях как некоего чудодейственного лекарства, средства сохранения жизни или в качестве талисмана.

* * *

До сих пор мы вели речь о богослужении в освященном храме. Но оно могло проводиться и вне его стен. В этом случае Литургию устраивали на покрывале, плате – антиминсе с вшитыми в него мощами, который играл роль переносного алтаря. Кроме того, вне храма проходили процессии-последования со свечами (аколуфии), богомольные выходы, ставродиавасии – крестные ходы, шествия по святым местам, во время которых часто звучали литании – торжественные молитвословия. Обычно к ним прибегали во время праздников, связанных с поминовением святых и великомучеников. Иногда их сопровождали агапы – вечера любви в храмах, а именно коллективные трапезы с возлияниями (рудимент языческих культовых трапез), во время которых совершали обряд Причастия хлебом и вином, пели молитвы и читали Священное Писание, иногда практиковали Святое Крещение и помазание благовонным елеем. Агапы отмечали по раннехристианской культовой традиции в субботу, а позже – в воскресенье, с того времени, когда император Константин Великий в 321 г. узаконил этот праздник и назвал его Днем Господа. Примечательно, что в счете дней теперь он, а не суббота, шел первым, открывая неделю. Уже во второй половине III в. агапы были отделены от Причастия – Евхаристии, а в 364 г. постановлением Лаодикийского Поместного собора их попытались вообще официально отменить, но едва ли это удалось, поскольку запрет пришлось еще более авторитетно повторять на общеимперском уровне в 691/692 г., о чем явно свидетельствует правило Пято-Шестого Трулльского Вселенского собора. Лишь после этого они сошли на нет.

* * *

Стать членом Христовой Церкви, то есть попасть в желанные ряды «верных», спасенных, можно было только пройдя в крещальне при храме или в специальном обособленном баптистерии христианскую инициацию – главнейшее Таинство Святого Крещения. Византийцы называли его также фотисмос – «просвещение» или «печать», по-гречески сфрагис, и лишь в крайних случаях проводили его вне храма или баптистерия. Такая инициация означала воссоединение со Христом и Церковью посредством ритуальной процедуры, включавшей определенную форму «крещения» водой, процедуру, которая основывалась на заповеди воскресшего Христа: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Матф. 28:19). Только принявший Крещение вкупе с послекрещальными обрядами и первым Причастием мог, получив дар Духа Святого, противостоять злу, творить добро, начать истинно духовную жизнь, смыть с себя все грехи, о которых он знал и не знал, помнил и не помнил, поскольку его грехи открывал сам Бог. Для некрещеного же оказывались закрыты врата Рая, да и здесь, на земле он как бы не существовал. С точки зрения Церкви, у некрещеного человека не было даже имени, потому что и само имя давалось при Святом Крещении. В отличие от Причастия с его возможностью повторения для прошедшего христианскую инициацию чуть ли не ежедневно, Крещение можно было совершать только раз в жизни, поскольку оно рассматривалось как духовное рождение, а человек, как известно, родится однажды. Его нельзя было повторить, ибо, по убедительной интерпретации Отцов Церкви, это означало бы повторно распять Христа. Не образно, не символически, а по существу Святое Крещение определялось и определяется христианами как смерть и воскресение. Поэтому случаи перекрещивания, встречавшиеся, к примеру, в некоторых еретических сектах, ортодоксальные ромеи критиковали.

В ранневизантийское время Крещение совершали преимущественно над взрослыми людьми, не детьми, иногда даже перед самой смертью.

Но к VI–VII вв. это определяющее Таинство все чаще стали осуществлять над малыми детьми, причем старались сделать это как можно ближе к их рождению, в младенчестве. Дело еще заключалось и в том, что епископ, священник и родители, из-за нерадения которых ребенок умирал некрещеным, то есть вне Церкви, подлежали церковному наказанию. Поэтому все стали стараться совершать столь важное Таинство, не откладывая его. Теперь за дальнейшую судьбу новорожденных и малолеток как христиан отвечали взрослые крестные родители – анадохи, которые должны были позаботиться об их дальнейшем обучении основам веры и церковной обрядности.

Разумеется, Святое Крещение продолжали совершать и над взрослыми, причем у ромеев это важнейшее, решающее Таинство, надо особо отметить, происходило не одномоментно, а обязательно включало несколько этапов.

Сначала происходило первое оглашение, которое могло длиться от нескольких до, как правило, сорока дней, а иногда даже до нескольких месяцев или лет. Все это время следовало докрещальное ежедневное катехизическое изучение готовящимися к «просвещению» – фотисоменами Священного Писания, христианской жизни и особенно Никео-Константинопольского Символа Веры. Поскольку начало оглашения уже обеспечивало статус христианина, отсрочка Крещения стала всеобщей практикой, особенно в ранней Византии, и это объясняет, почему некоторые оставались оглашенными всю жизнь. Упомянутый выше пример равноапостольного Константина I, завершившего христианскую инициацию лишь на смертном одре, имел массу подражателей.

Перед собственно Святым Крещением, обычно за десять дней, объявляли второе оглашение. Следовало так называемое воцерковление, сопровождаемое постом, покаянием и обрядом «отречения от сатаны (апотаксис) и сочетания ко Христу (синтаксис)». Эта часть обряда Крещения проходила не в самой крещальне, а в катехумении – помещении для некрещеных при баптистерии. Прошедший обряд изгнания сатаны становился «некрещеным христианином». И наконец, на следующий день после истечения срока второго оглашения, наступала кульминация обряда: крещаемый в сопровождении своего «усыновителя в Святом Крещении» – анадоха, то есть крестного отца или матери (в зависимости от пола крещаемого), должен был уже в баптистерии снять с себя обувь и одежду и, обратясь к западу, протянуть руку и дунуть в знак ненависти, отвращения к злому духу, после чего епископ или пресвитер возлагал на его голову свои руки и читал молитву с призывом на крещаемого Бога Отца, Сына и Святого Духа. Во время этой молитвы фотисомена – «просвещенного» трижды погружали в купель со святой водой или, если купель была неглубока, а воды в ней мало, трижды поливали ею, окропляли, магически освобождая от жизни плотской, греховной и возрождая от Духа Святого в жизнь обновленную, духовную, святую, по сути, вечную. При этом крещальное погружение в воду интерпретировалось как вхождение во гроб со Христом и даже больше – как смерть со Христом, а значит, и Воскресение вместе с Ним – соединение с «источником Жизни» (Откр. 21:6). По этой же причине над крестильной купелью иногда устанавливали киворий как мощное, глубоко продуманное напоминание о раскрывающемся перед человеком небе и других значениях Крещения – гроб, смерть и Воскресение, соединение с Источником вечной жизни. Вступая под его навес, крещаемый вступал в гроб, опускался под воду купели, умирал с Христом, а выныривая, воскресал с Ним в жизнь новую, соединялся с Источником бессмертия (сочетался Христу), и перед ним открывались Небеса обетованные.

Если крещаемый был слишком мал или болен, лишен дара речи, восприемники-крестные как поручители и покровители давали за него крещальные обеты и произносили крещальный Символ Веры. К слову, его наиболее ранней формой была простейшая формула «вопрос-ответ»: «Веруешь ли?», на что соискателю было достаточно ответить: «Верую». Но вот почему именно слово «символ» – символон, означавшее знак, признак, примету, было принято для обозначения вопроса, задаваемого при Святом Крещении, а позднее – для провозглашаемого вероисповедания, исследователям христианства так и не удалось выяснить.

Ясно другое: со временем восприемники в Церкви, по аналогии с рождением человека, стали выступать одновременно как крестные отец и мать, но произошло это не ранее IX–X вв. Оказывается, такая практика долго встречала осуждение. Следует также учесть, что от восприемничества как духовного родства стали устранять родителей крещаемого, хотя это было принято в Древней Церкви, а также монахов, несовершеннолетних, моложе 14 лет, и, конечно, недееспособных лиц или лиц с, мягко говоря, сомнительной нравственностью.

В ранней Церкви, по крайней мере, до V в., существовало докрещальное помазание всего тела фотисомена маслом в знак изгнания бесов. Но позже осталось лишь помазание после выхода из крещальной купели. В Восточной Церкви оно стало особым Таинством хрисмариона – миропомазания, помазания святым елеем, точнее, освященным дорогим благовонным маслом сложного состава. Такое Святое миро освящалось Патриархом или митрополитом по особому чину один раз в несколько лет и затем рассылалось по церковным приходам – параикиям для совершения Таинства Миропомазания. Согласно церковным наставлениям, именно через Святое миро подавался важнейший заключительный дар – дар и печать (сфрагис) Святого Духа, которые укрепляли человека в духовной жизни и обещали его спасение. Епископ или священник помазывал крестообразно лоб, уши, ноздри, грудь обнаженного новокрещеного, возглашая каждый раз: «Печать дара Духа Святого». Таким образом, через помазание, буквально «опечатывание» телесных членов, которыми управляет душа, освящался весь человек, который теперь становился на путь веры. Кроме того, во время обряда над каждым крещаемым прочитывалась молитва на наречение крестильного имени, которое могло быть отличным от данного при рождении, но начиналось на ту же букву.

Из соображений стыдливости Крещение совершалось поочередно над группой мужчин или женщин, не смешивая их, для одних днем-вечером, для других – ночью, но Таинство при этом совершал все равно священник – мужчина. В завершение новокрещеных облачали в крещальную белую одежду, которую Отцы Церкви именовали «одеждой нетления», и допускали в храме к их первой волнующей Литургии Верных и, самое главное, вкушению Святого Причастия. К слову, в таких случаях оно подавалось с медом и молоком как символом вхождения в Землю Обетованную, для вкушения чего иногда служили специальные «подарочные» белоглиняные чаши и кружки, расписанные кругами и крестами. Возвращаясь домой, родители, восприемник крещеного, анадох – крестный и их друзья шли с зажженными свечами и распевали церковные гимны.

Подходящим временем для завершения Таинства Святого Крещения в византийской Церкви считалось Богоявление, по-гречески Епифания, зимой, в начале января, что совпадало с днем Крещения Иисуса Христа, но куда чаще его осуществляли в вечер или в ночь Великой Субботы на Пасху, как середину между погребением и воскресением Господа, либо в течение пятидесяти пасхальных дней, «…ибо тогда свершились страдания Господа, в которые мы крещаемся». Таким образом, это мог быть день и перед Пасхой, и первой недели после Пасхи, и Вечерня после Пятидесятницы (Пресвятой Троицы), но случалось и на праздники отдельных местных мучеников и тем более на Рождество Христово.

* * *

Церковная служба Богу знала ежедневное молитвенное проведение перед рассветом Утрени (орфос), первого, третьего, шестого, девятого часа литургического дня (в зависимости от времени года соответственно около 6, 9, 12, 15 часов), Вечерни с Литургией Преждеосвященных Даров (около 18 часов), повечерия, полунощницы (заутрени), а также всенощной, или Всенощных бдений, устраиваемых за полночь и продолжающихся до утра. Последние именовались агрипни или паннихис. Причем церковные сутки начинались не с Утрени, как можно было ожидать, а с Вечерни, то есть с предыдущего дня.

Религиозные службы сопровождались проповедями-беседами, которые, если верить Иоанну Златоусту, нравились ромеям больше, чем сама Божественная литургия. Раньше проповедь звучала до службы, но затем ее перенесли в конец, чтобы верующие в ожидании ее оставались в церкви. Кроме того, на службе орфос, наряду с торжественным пением полиелия, что означало «многая милость», практиковалось чтение вслух Житий святых, поэм и даже личных писем, но, похоже, это мало привлекало немногочисленных слушателей, по крайней мере, в ранней Византии. Так или иначе, литургический год с его календарем праздников, постов и памятий святых требовал от прихожан постоянного общения с храмом и клиром из священников и церковнослужителей.

* * *

Значительное место в жизни ромеев занимал культ святых мощей – почитание останков тел святых, мучеников и прочих праведников, угодников Божиих, к которым относились как к обладающим спасительной силой, Божественной благодатью. Питер Браун в своей фундаментальной книге «Культ святых» метко назвал их «очень специально мертвыми»: «Они умирали очень специальным образом, лежали в гробу очень специальным образом», и судьба их останков сильно отличалась от судьбы останков – мощей простых смертных. Именно могила такого «очень специально мертвого» с его останками являлась тем местом, где «земля и небо встречаются в личности умершего».

Практика поклонения значимым останкам такого рода сложилась уже у ранних христиан. Письменные источники засвидетельствовали случаи почитания останков избранных первомучеников во II–III вв. С начала IV в. практика достигла расцвета и к VI в. уже воспринималась как нечто, не требующее богословских доказательств.

Ромеи называли почитаемые останки чаще всего греческим словом липсана – «кости» или сома – «тело». Иногда для обозначения мертвого тела святого использовали греческий термин «скинон», который был производным от глагола «обитаю, вмещаюсь», то есть означал тело как убежище души. На латинском Западе сходным термином служило хорошо знакомое нам слово реликвии – «останки», так называли как собственно реликты, останки святых, так и «вторичные» реликвии, называемые еще «контактными». Последние были связаны, прежде всего, с почитанием Христа и Богоматери и заключались в частицах Истинного Честного Креста, на котором был распят Иисус, в покрывале, поясе Девы Марии и в прочих сакральных вещах. Славянский термин «мощи» происходит от слова «мощь», что уже само по себе подчеркивало дарованную Богом силу святого, которому принадлежали телесные останки, собственно мощи.

Сверхъестественная мощь, которую приписывали личности будущего святого, начинала проявляться в момент его смерти, в момент перехода от земной жизни к вечной. Как правило, именно в этот момент обнаруживались доказательства святости умершего или, точнее, знаки, явления со знаковой сущностью, которые интерпретировали как проявления божественной воли, открывающей святость умершего людям. В таких случаях мощи становились центрами энергетической активности, непрерывно совершали чудеса, источали миро, благовоние, исцеляли.

Как отдельный праздник отмечали обретение (обнаружение, открытие; лат. elevatio), положение (лат. depositio), перенесение (лат. translatio) и возвращение мощей, что являлось важными моментами в развитии и распространении культа святых. Непосредственно прикоснуться к таким останкам – реликвиям, мощам любого святого или святой было для христианина высшим благом. На это были непрерывно направлены стремления верующих ромеев – через ксенитии, паломничество к мощам, перенесение их в близлежащий город, монастырь. Уже в IV в. прославленный богослов Григорий Нисский, один из трех знаменитых Каппадокийских Отцов, объясняя суть почитания реликвий христианских мучеников, сообщал: «Я сам имею часть этого святого дара и отнес тела моих родителей к реликвиям этих Христовых воинов, чтобы они могли в час Воскресения быть пробужденными вместе с этими избранными соседями».

Теми же представлениями можно объяснить распространение особых нагрудных портативных реликвариев – крестов-энколпионов или энколпиев – мощевиков. Зачастую это были наиболее распространенные двусторонние двустворчатые литые кресты из бронзы или медных сплавов, между створками которых помещались различные реликвии, включая частицы мощей святых или Евхаристийных Даров. На лицевой стороне таких христианских амулетов, выполнявших и роль иконы, обычно изображалось Распятие, на оборотной – Богородица с Младенцем, на концах ветвей – символы евангелистов или другие священные образы. Иногда энколпии имели вид уплощенной коробочки – квадратной, прямоугольной или с арочным верхом, иногда – круглого медальона или квадрифолия – четырехлистника. Многие из них изготовлялись преимущественно в Палестине и Сирии, реже – в Малой Азии, и оттуда расходились по всему христианскому миру благодаря паломникам, как мирянам, так и духовенству, и потом копировались на местах по палестинским или малоазийским моделям. До нас дошло большое число византийских бронзовых энколпиев, примерно до семисот предметов, которые датируются временем от VI–VII до X–XI вв. Но особенно широко производство таких бронзовых реликвариев-мощевиков, равно как и их ношение, распространилось в византийском мире с IX по XII–XIII вв. Их называли также панагией («наисвятейшей») или эпитрапезой и могли использовать как способ доставки Святых Даров к больным. Как вещь сакрально ценную – место непосредственного контакта со святыми реликвиями, спасительными святынями, и в то же время личную или храмовую собственность – их старались уберегать от опасностей, обычно передавали по наследству, завещали и, чтобы не разлучаться, нередко клали в погребения.

Стремление обеспечить покровительство святых в самый страшный и ответственный для христианина момент – момент Пришествия Христа и Его Суда объясняет указанную Георгием Нисским и распространенную с поздней античности практику захоронения ad sanctos, то есть по соседству с могилами святых, мучеников, а также практику так называемых «привилегированных» захоронений в храмах и молельнях, то есть в сакральном пространстве. Особо почитаемые погребения архитектурно выделялись в структуре церкви, например в виде дополнительного помещения в ее восточной части, размерами гробницы, саркофага или с помощью декора, устройства аркосолий – сводчатых ниш в стенах, обычно у пола, которые предусматривали уже при строительстве здания и служили для помещения в них тел умерших. Такие погребения обычно предназначались основателям церквей, монахам или видным членам местной христианской общины. Известны даже случаи злоупотребления со стороны влиятельных, состоятельных ромеев, которые буквально «приватизировали» мощи какого-нибудь святого, унося их в свои семейные усыпальницы.

Стремление добиться защиты святого через присутствие его мощей приводило к организации краж мощей, что не воспринималось как преступление, а, напротив, считалось богоугодным делом, достойным даже священника или монаха.

С верой в чудодейственную силу мощей связано и непрерывное перемещение их с места на место, практически бесконечное деление и расчленение, распространение на огромной территории. Разделение мощей даже предписывалось канонически: Седьмое правило Второго Никейского Вселенского собора (787 г.) повелевало, чтобы в каждой церкви имелись святые мощи, а позже стало принятым зашивать частицы мощей в антиминсы – покрывала, покрывавшие престолы или заменяющие их. Разумеется, храмов было больше, чем святых, поэтому разрознение мощей воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

При этом размеры обретенной реликвии не имели значения: каждая ее частица обеспечивала неизменное присутствие святого, поскольку его останки рассматривались как вместилище сверхъестественной энергии. Раз «Тело Христово» в виде просфоры регулярно подвергалось разделению и раздаче в чинопоследовании Святого Причастия, то тело праведника тоже оказывалось достойно такого же обращения. Именно этим можно объяснить шокирующие случаи стремления благоговейной толпы разорвать, буквально растерзать на реликвии труп только что умершего угодника Божиего.

Случайное обретение, то есть обнаружение давно утерянных мощей, тоже рассматривалось как одно из самых драматических и эффектных исторических событий. Как и их перенос, оно обязательно сопровождалось знамениями, волнующими странными историями, чудесами. Обретению мощей обычно предшествовало видение, открывающееся какому-нибудь особенно праведному человеку. Благовония – еще один из существенных признаков святости умершего и распространенное указание в христианской литературе. Почитание начиналось обычно после какого-нибудь мистического видения на гробе святого, после явленных чудес исцеления или других, вызывающих массовое собрание верующих. Все граждане города – знатные и простолюдины, мужчины, женщины, молодые и старые, дети, действуя по единому определенному традиционному сценарию, разработанному церковными и светскими властями для такого случая, торжественно встречали процессию приветственными возгласами и церковными песнопениями, обязательно неся в руках зажженные свечи, лампады, светильники или факелы.

Оформление культа святого продолжалось составлением соотвествующих Житий, календарных церковных служб и сопровождалось «портретированием» – созданием зрительного образа святого. К примеру, в Константинополе мощи преподобного Даниила Столпника (ум. 493 г.), закрепленные на вертикально стоящей большой доске, столетиями почитались как икона. Отсюда проистекал обычай писать икону святого на гробе или ставить ее над ним.

Еще раз следует подчеркнуть, что само присутствие мощей и их местоположение оказывало влияние на структуру и декорацию церковного интерьера, так же как и на программу росписей конкретной церкви. Тем более с положением мощей, местами захоронения останков особопочитаемых святых было связано строительство специально возводимых для этого храмов, сакральных и одновременно памятных зданий, так называемых мартириев или мемориев, которые можно рассматривать как огромные архитектурные реликварии. Мощи при этом могли быть помещены, главным образом, в трех вариантах мест:

• в «запечатанном» месте, когда ковчег с мощами закапывали под полом храма, обычно под престолом или перед ним, так что он оставался недоступным для поклоняющихся;

• в полускрытом специальном помещении, пещере или крипте, склепе (как в церкви на Гробе Господнем в Иерусалиме);

• в видимом и доступном культовом месте, находившемся над землей, на уровне пола сакрального сооружения, обычно в небольших закрытых саркофагах, иногда в свинцовых гробах-реликвариях.

Кроме того, в некоторых храмах реликвии вкладывали в небольшие углубления в форме креста в кладке стен, в их облицовке, в колоннах, полагали в прямоугольные или крестовидные углубления под престолом.

Вокруг могил святых мучеников, обычно вне улиц и портиков позднеантичных городов порой возникали внушительные, монументальные архитектурные комплексы, образующие своего рода второй город или города вне прежнего, классического города. Таким образом, они становились важным фактором структурирования сакральной топографии христианских городов. На то же было направлено появление колоний отшельников или общежительных монастырей в пустынных местностях, за пределами городов, часто около могил, мощей прославленных анахоретов и прочих угодников Божиих.

Прибытие реликвий и их участие в целом ряде литургических, праздничных и политических ритуалов оказывало постоянное влияние на структуру сакральных пространств как византийской столицы, так и любого провинциального византийского города. Культ мощей и реликвий утверждал в сознании ромеев особое значение, ценность этих городов как «средоточий святости», укреплял веру в непобедимость и силу государства, имеющего таких могущественных небесных покровителей.

Хотя по окончании периода иконоборства, после 843 г., почитание святых мощей значительно уменьшилось, культ их оставался в Ромейском царстве востребованным до конца его существования. Не менее почитались и те места, где, по преданию, так или иначе проявилось величие, могущество Бога – по-гречески Теофания. На таких местах, связанных с чудесами, священными реликвиями, возводили особые мемориальные церкви, теофанические мартирии, и приходили к ним поклониться за много миль, порой из других земель.

* * *

Ромеи освящали новые храмы, молельни, часовни. Именно с этим чинопоследованием был связан обычай помещать реликвии в основании церковного здания. Напомним, что уже Правила Святых Апостолов, датируемые III в., содержали требование полагать частицы мощей в основания и под престолы церквей. Большая часть сведений о реликвиях в стенах и колоннах связана с храмами – объектами благочестивого путешествия, паломничества – ксенитии. Вероятно, эта традиция была особенно распространена в крупных паломнических центрах. Иногда празднества освящения сопрягались с Божественной литургией под открытым небом, с загородными и городскими процессиями.

Кроме того, литургическая жизнь Ромейского царства была немыслима без периодически совершаемого освящения вод, плодов, елея. Особенно грандиозные, Большие водосвятия с церковными шествиями совершали зимой, в январе, в день праздника Крещения Господня – Епифанию, когда толпы верующих отправлялись к водоемам, рекам, источникам, колодцам, моля Господа послать благополучие и здоровье. Освящение воды являлось важнейшей частью чинопоследования Крещения. По окончании всех положенных по такому случаю молитв священник, погружая пальцы в воду, трижды наносил на нее крестное знамение и совершал крестообразное дуновение. Чистая колодезная или источниковая вода в купель, будь она стационарной или портативной, переносной, должна была набираться только вручную и по совершении Святого Таинства выливалась в чистое место – под храм, в специальное углубление, в реку или море. Хранить воду в купели по несколько дней было совершенно недопустимо с канонической точки зрения.

Гораздо чаще в обычные дни на молебнах в церквах или даже на дому производили более короткие по времени Малые водосвятия. Для этого использовали сосуды с водой, которая после обряда, как и крещенская, становилась святой, а значит, целебной. Иногда в освящаемую воду иерей троекратно погружал не только крест-ставрос, но и частицы святых мощей. Кроме того, освященная вода помазывалась елеем, над которым производили последование изгнания диавольских сил, дунув в сосуд с елеем и троекратно осенив его крестным знамением. Такая вода занимала большое место в обиходе. Ее обычно принимали по утрам после прочтения утренних молитв, вместе с кусочком просфоры, чтобы затем, благословясь этим Святым Даром, начать грядущий день. Святой водой ромеи, как и нынешние христиане, кропили, а значит, освящали себя и свое жилище, стремясь избавиться от любых напастей.

* * *

Желавшие отринуть мир, уйти в монастырь, пройдя испытательный срок, совершали монашеский постриг. В этом случае срезанные священником крестом волосы с головы означали для подвергшегося этому Таинству отказ от семьи, близких, а до конца IX в. – отказ и от имущества. Лишь новелла Льва VI Мудрого разрешила инокам не рвать полностью со своей собственностью. Ставший монахом даже избирал другое имя, чаще всего начинавшееся на ту же букву, что и данное при Святом Крещении. Впрочем, из греческих Евхологиев известны рясофоры, монахи-послушники, которых облачали в монашескую одежду, рясу и без пострижения. Но уже не позже XII в. в Ромейском царстве пострижение в новоначальных иноков стало обязательным. Тем более это касалось принявших схиму совершенных, заслуженных монахов. Следует также учесть, что Таинство монашеского пострига могло совершаться и над мирянами накануне смерти, и желающих пойти на это хватало с избытком.

* * *

Последнее Святое Таинство совершалось уже после смерти и являлось чином погребальной службы, долженствующей помочь праведному ромею обрести жизнь вечную. Его уход из земной жизни воспринимался как уход к Господу и поэтому становился делом не только семьи, но и Церкви. Каждая суббота считалась днем поминания усопших, особенно вторая, третья и четвертая субботы Великого поста перед Святой Пасхой Господней, но об этом очень важном для ромеев Таинстве и связанных с ним обрядах у нас еще пойдет речь ниже.

* * *

Вместе с утверждением Церкви к концу IV в. формируются христианские псалмодии – молитвословия, чтения, псалмы первоначально в среде монахов-пустынников в Египте и Палестине. В 478 г. св. Савва Освященный (439–532 гг.) основал лавру своего имени в пустыне к юго-востоку от Иерусалима. Ее члены стали одними из первых исполнять в ночь с субботы на воскресенье всенощную псалмодию – агрипни. В византийских церквах псалмы пели с амвона церковнослужители – канторы, в хорах – анагоносты и певцы-псалты. Исполняли их и во время частных молений, для чего использовали только голос, без какого бы то ни было музыкального сопровождения. К примеру, при василевсе Ираклии (619–641 гг.) клир Великой церкви – храма св. Софии – включал 160 чтецов-анагностов, которые также вели хоровое пение, и 25 канторов, псалтов. Такое пение должно было соблюдаться стройно, без «безчинных воплей» и прочего насилования естества к крику, как было назидательно указано в правилах Пято-Шестого Трулльского собора 691/692 гг. Последовательность молитв и пения строго регламентировалась, причем и то, и другое одинаково было делом священным.

Уже к IX в. можно говорить об окончании формирования в Ромейском царстве своеобразного «религиозного театра», который «по кирпичику», по деталям складывался в течение предыдущих трех столетий. Священники заимствовали основные актерские приемы – жесты, мимику, манеру говорить. Сама Божественная литургия была построена на контрастном чередовании молитв, псалмодий, что создавало особенно сильное эмоциональное впечатление. Кроме того, варьировалась и сила голоса священнослужителей как «актеров» этого «театра». В Литургию допускались диалоги на евангельские темы, величаво-спокойные, красиво звучашие песнопения, мотивы и мелодии, речитативы с торжественными интонациями церковной музыки. Еще раз напомним, что в византийском храме безраздельно царствовал голос – либо солирующий вокал, либо соединенный с себе подобными в один или два хора. Хоры участвовали в Литургии то одновременно, то порознь, поочередно – антифонно (от греч. «звучащий в ответ»). В этом случае после каждой фразы псалма присутствующие повторяли припев-рефрен, например, звучащее будто лепет ребенка «Аллилуйя» – от иудейского «Хвала Господу», «Услышь нас, Господи» или «Помилуй меня, Господи». Верили, что такое пение было впервые введено в сирийской Антиохии св. Игнатием Богоносцем, которому было видение Ангелов, певших хвалу Богу именно таким образом. Но, кроме двух хоров певчих (левого и основного, правого), мог быть еще и хор «народа», то есть прихожан. Они не только пели, но и периодически двигались: в установленные моменты богослужения правый и левый хоры могли меняться местами. Песнопения исполнялись как хорами, так и профессиональными, обученными солистами-псалтами, наиболее голосистыми певчими, например регентом левого хора – лампадарием или руководителем правого, основного хора – протопсалтом («первым псаломщиком»).

Самое главное, любой византийский церковный хор всегда пел монофонно, даже если музыкально-певческую линию вели несколько певчих. В отличие от европейской музыки, в консервативной византийской традиции многоголосие почти не прижилось.

Иереи, одетые в церковные одежды, были руководителями этих торжеств, двигались плавно и величаво. Благоговейное, смиренное пение канторов, псалтов, протопсалтов, лампадариев и доместиков хоров, самих прихожан, горящие свечи, церковные наряды, благовония призваны были создать атмосферу театрального действа, святости, увлечь, заставить забыться, устремиться мыслями к Богу в надежде обрести Его благодать. Это чувствовали все присутствующие. Недаром уже постановлением упомянутого выше Карфагенского Поместного собора певчим запрещалось кланяться, подобно актерам, после исполнения песнопений.

* * *

Византийская Церковь запрещала зелья, но предлагала аскетизм и молитву, которые в чрезмерном количестве тоже могли приводить к почти бессознательному состоянию. Вместе с тем она действительно пыталась воспитывать в душах верующих те лучшие качества, к которым заповедал стремиться Христос. Спасение осуществлялось через богослужение, через Литургию, через Святые Таинства, к которым с XIII в. добавилось Таинство Покаяния, и поэтому Церковь как учреждение как бы обладала монополией спасения. Она же наставляла устами проповедников-священников на путь истины, на путь обожения и карала в меру возможности за всевозможные прегрешения.

Церковь не была уполномочена Христом принуждать физически, насилием: на это имело право только государство. Причем в его суды по светским делам могли обращаться и обращались и клирики, и лаики-миряне. Церковь же была негосударственным установлением, двуприродным богочеловеческим организмом. Поэтому главным инструментом воздействия на верующих являлось такое церковное наказание, как отлучение от Церкви – афорисмос, которое лишало грешника церковных благ, включая блага Таинства Святого Крещения, ходатайства святых, молитвы и добрых дел верующих. И без того разобщенный с Богом, такой грешник оказывался совсем отсечен от церковного организма, а значит, и от общества, предоставлен исключительно самому себе. Это стало ведущим из дисциплинарных правил Церкви, связанных с отлучением от Причастия.

Уже с III в. отлучение имело три уровня. Они представляли собой отлучение от Святых Таинств, но без лишения церковных молитв и общения с верными.

Первому уровню отлучения подвергались так называемые плачущие. Им дозволялось входить только во внешний притвор храма – экзонартекс, где они умоляли «верных», особенно служителей церкви, молиться за них.

Здесь же находились другие кающиеся, так называемые слушающие – отлученные второго уровня, положение которых не сильно отличалось от «неверных». Они могли присутствовать на первой части Литургии, слушании Священного Писания и поучений, но затем, по завершении этой части, должны были покидать церковь, не получив Причастия.

Отлучению третьего уровня подвергались так называемые припадающие или коленопреклоненные, которые оставались на Литургии в коленопреклоненной позе, за амвоном, в задней части храма. Разрешение от грехов такие кающиеся получали только в четверг и пятницу Страстной седмицы – предпасхальной недели путем возложения руки епископа и разрешительной молитвы, освобождавшей их.

С IV в. появились группы кающихся четвертого уровня отлучения – совместностоящие («купно стоящие»). Они имели право оставаться до конца Литургии, но без приношений и причащения. Впрочем, источники молчат о том, сохранились ли в это и в последующее время разряды кающихся. Ясно лишь, что воспитательная роль Церкви сохранялась.

Как уже сказано, великое отлучение, то есть полное отлучение или изгнание из общины христиан с лишением всякого, не только духовного, но и внешнего общения, было наиболее страшным. Это самое тяжелое наказание, по сути дела ставившее верующего вне общества и его законов, хуже того – обрекавшее его душу на вечные муки, применялось в исключительных случаях и, как правило, сопровождалось возглашением церковного проклятия от имени Бога – анафемы, которое публично совершали во время Божественной литургии в церквах. Но и тут следует учитывать, что даже предание анафеме являлось скорее врачеванием, чем неотменяемой карой. Церковь в лице ее архиереев, обладавших судебной властью, не должна была отвергать анафемствованного грешника, если он проявил истинное раскаяние – пенфос. Тем более не имело места двойное наказание за один грех. Даже священнослужитель, совершивший преступление, за которое полагалось каноническое наказание, лишался священного сана, что называлось кафиресис, или ему запрещалось священнослужение, но его не подвергали отлучению от церковного общения. Сам тот факт, что примеры исключения из общины записывались и сохранялись, является косвенным указанием на то, что подобные случаи были необычны.

Обычно хватало такого наиболее распространенного инструмента воздействия, как епитимия – малое покаяние. Оно тоже рассматривалось не как наказание за совершенные грехи, а как врачевание, лечение поставленного на покаянии «диагноза», то есть исцеление души Господом через глубокое раскаяние – пенфос, метанойю – «изменение ума», которые достигались с помощью обычных «строительных материалов» христианской жизни – молитв, земных поклонов, поста, раздачи милостыни: «Кто уязвил – Тот и уврачует нас». Само желание прощения уже было небесной наградой. При этом длительность покаяния, его срок не имели решающего значения, ибо, как верно заметил Григорий Нисский, «…какое исцеление может быти от времени».

Чудеса, магия и медицина

Известный американский психиатр, профессор Томас Сас (1920–2012 гг.) мудро заметил: «Прежде, когда религия была сильна, а наука слаба, люди ошибочно принимали магию за медицину; теперь же, когда наука сильна, а религия слаба, люди ошибочно принимают медицину за чудо».

Ромеи жили в эпоху, когда религия была сильна. Они молились несколько раз в день, причем утром и вечером обязательно. Перед сном для избавления от недугов и скорби полагалось по главам, изо дня в день читать и перечитывать Новый Завет. Молебны, крестные знамения, мольбы, обеты перед иконами, святыми реликвиями, суеверия должны были защитить человека от опасности, печали, но прежде всего от болезни. Тому же служил порожденный христианством феномен тауматургии – чудесного исцеления недугов с помощью веры, вследствие набожного образа жизни, сопряженного с лечебным голоданием – постом.

Византийцы отчетливо понимали, что болезнь приносит в мир не Бог, а диавол, грех, и значит, болезни тела являются следствием болезни души, то есть греха. Чтобы получить телесное исцеление, нужна искренняя, глубокая вера в Иисуса Христа. Когда этого нет, «Бог наказывает тело за грехи души», как наставлял один из самых признанных Отцов Церкви Иоанн Хрисостом. «Неужели все болезни от грехов?» – риторически вопрошал святитель и сам же отвечал: «Не все, но бо`льшая часть. Некоторые бывают от беспечности. Чревоугодие, пьянство и бездействие также производят болезни». То же самое еще более категорично, как приговор, утверждал современник Иоанна Хрисостома, выдающийся сирийский гимнограф и богослов преподобный Ефрем Сирин: «Причина болезни – грех, своя собственная воля, а не какая-либо необходимость». Более того, Святые Отцы настаивали, что болезни и скорби полезны для души, для духовного возрастания человека, причем некоторые из них даже молили, чтобы им была послана болезнь как испытание, дающее возможность проверки и укрепления в вере, совершения личного духовного подвига, через который можно было бы приблизиться к Богу. С этой точки зрения болезнь не считалась местью за грехи, а только средством исправления грехов, путем обращения, то есть шла вместо суровой покаянной епитимии, которая у претерпевшего смывала грех, как «мыло у прачек». Это и понятно: с православной, а значит, византийской точки зрения, телесное здоровье является меньшей ценностью, чем здоровье духовное, ибо при нетвердости, слабости христианского мировоззрения телесное здоровье может быть гибельным для души, так как некоторые божеские заповеди легче нарушать будучи здоровым, нежели немощным. Поэтому важно понять, что телесное здоровье, безусловно, сознавалось ромеями как благо и его призывали сохранять, но и болезнь понималась ими как благо, ибо могла послужить спасению человека, совершив в нем крутой нравственный переворот, спасительно обратив его к Богу.

Учитывая такую абсолютную связь болезней с грехом, величайший Отец Церкви Василий Великий следующим образом наставлял больных: «Таковым надобно в безмолвии, оставив врачебное попечение, терпеть ниспосланную на них болезнь, пока не познают своих прегрешений. Им должно показать свое исправление, принеся плоды, достойные покаяния». Понятно, почему с этой точки зрения болезни стремились не столько лечить, сколько, как и одержимость злыми духами, прогонять силою Бога, Богородицы, Ангелов, святых, а также наиболее знаменитых монахов-аскетов, особенно славившихся исцелением больных, экзорцизмом – изгнанием селившихся в самых разных частях тела бесов, демонов и другими чудесами.

Подобным знаменитым аскетом являлся в конце IV в. преподобный Макарий Египетский, среди чудес которого было исцеление непрерывными семидневными молитвами девочки-подростка, у которой гнила и кишела червями задняя часть тела, а в VI в. – подвижник Иоанн Хозевит, питавшийся травами и живший в расселине около монастыря в палестинской пустыне Хозева, к северо-западу от Мертвого моря. В арсенал средств, с помощью которых реализовывалась власть над демонами, бесами, колдунами, помимо использования знамения святого креста и заклинательных молитв, входили молитвенные шествия – литии. Демонов, то есть одержимых им людей, полагалось при этом истязать, со всей мочи толкать в грудь, даже ногой, и поносить самыми бранными, по сути, матерными словами, которые в народном представлении наделялись ритуальной магической силой и в таком случае не считались грехом сквернословия.

В богатом будничными деталями Житии Феодора Сикеота, составленном во второй четверти VII в., описывается как этот святой монах, живший на рубеже VI–VII вв., по просьбе местных крестьян изгонял нечистых духов, проведя зиму в выкопанной в том месте пещере, то есть вторгшись в подземное пространство, населенное бесами, причем выкопанная земля, освященная присутствием Феодора, стала с успехом использоваться для исцеления людей и скота. Из этого же Жития следует, что византийцы очень боялись неких демонов места, жутких «даймонов», под которыми понимали, собственно говоря, языческие божества природы, часто связанные с древними могилами, вообще любыми ямами. Отсюда – бросание в яму, в которой предстояло закопать нечистую силу, предметов одежды, например, сандалии самого святого или одеяния – иматия одержимых людей, как некая жертва бесам, которая должна была в будущем обезопасить людей от возможных вредоносных действий нечистой силы. Святой даже брал с нечистых духов слово, что они не будут вредить, и скреплял это слово рукопожатием, то есть бесы представали максимально материальными, видимыми в том или ином облике, доступными для физического контакта. Это еще раз подчеркивает, что для пространства ромея, наполненного образами и верованиями разного происхождения, было характерно отсутствие границы между «тем» и «этим» мирами: материальное и духовное соседствовали и активно взаимодействовали.

Случалось, экзорцизмом – «излечением» от бесов занимались лично императоры, причем из числа наиболее просвещенных. Тем более такими исцелениями славились некоторые чудотворные иконы. Икона столичной церкви Панагия Горгоэпикос лечила тем, что, как рассказывали, невидимо ударяла больного по голове. Желающих исцелиться порой собиралось здесь до тридцати тысяч человек.

Некоторые погружались в раскаяние – пенфос в чаянии чуда исцеления, но другие – и их было не меньше – прибегали к помощи демонических или магических действий, архаичных простонародных верований, давление которых всегда было весьма велико. Для этого годились как чтение заклинаний, молитвы, особенно призвание Имени Божиего к исцелению, помазание благословенным елеем, наложение креста на больного первым вышедшим после Святого Крещения, так и запись специального текста, заклинаний на каком-нибудь материале, терракоте, медной или свинцовой пластинке, папирусе, пергаменте, ткани и ношение таковых записей в качестве амулета, филактерия. Обычно их помещали в нередко находимые при раскопках крошечные цилиндрические футляры с петельками на концах для подвешивания. Начертанные магические эподы содержали имена, символы, псалмы, призвания небесных патронов, покровителей – Ангелов и самого Христа. Со временем, правда, не ранее Х в., в Византии стал популярен еще и заговор, и это тоже вызвало возрастание интереса к соответствующим текстам.

Любые недуги представлялись ромеям бесами, злыми духами, детьми демонов или деяниями, кознями, укусами этих духов воздуха. То же самое, по их представлениям, могли совершать ведьмы. Сумасшедших, душевнобольных относили к числу бесноватых, и, поскольку лечить их не умели, особо буйных сажали на цепь.

От болезней утробы эффективными считались амулеты, на одной стороне которых были изображены Богородица или Архангел Михаил, а на обороте – жуткая голова языческой Горгоны. Ее убивающий желудочные инфекции взгляд можно было лицезреть в воде одной из самых крупных столичных подземных цистерн – Базилики, выстроенной Юстинианом I (527–565 гг.), где такие огромные головы, выломанные из древнегреческого храма, использовали в качестве подставок для колонн, поддерживавших свод. Перстень с резным изображением солярного египетского бога Хнубиса (Хнумиса или Хнума) в виде змеи с головой льва в нимбе должен был хранить здоровье желудка владельца. Византийцы, большие любители амулетов, носили их не только на пальце, на шее или на больном месте, но и в поясной сумочке или просто подвесив на кожаном шнуре к поясу.

Церковь, разумеется, осуждала доставшуюся от языческой античности практику суеверий, употребление магических амулетов, решительно запрещала их ношение. Тем не менее борьба с болезнями, насылавшим их «дурным глазом», с демонами, бесами, колдунами, злом с помощью оберегов, в том числе украшенных христианской символикой, оставалась обычным делом. Домашняя магия в народе не была абстрактной верой или некой извращенной, тайной религией, причем она в значительной степени базировалась на медицинской практике и могла бы считаться религиозной медициной или, точнее, парамедициной, призванной с помощью колдовских, оккультных средств воздействовать как на физическое тело, так и на психосоматику. Ромеи не считали употребление таких средств чем-то предосудительным, недостойным добропорядочного христианина и не собирались отказываться от них. Особым почетом ввиду горячей веры в их исцеляющую, спасающую силу пользовались останки святых (кости, волосы и т. д.), любые предметы, освященные ими, одежда, елей и даже пыль, собранная с их гробниц и смешанная с маслом и водой.

Иногда реликвии, превращавшиеся в амулеты, могли быть и менее изысканными, но от этого не менее действенными: к примеру, остриженные ногти столпника, как это было в случае с армянином Маро Стилитом, свершавшем свой подвиг столпничества во имя Бога около Амиды в Месопотамии. Случалось, оберегами становились и высушенные фекалии столпника, зашитые в кожаный мешочек. Вообще, все оставшееся от столпников почиталось особенно высоко, потому что труднейший вид подвига во имя Бога – столпничество буквально взорвало ранневизантиийский мир.

В XI–XII вв. в ход вовсю пошли змеевики – по-гречески серпентиры, причем иногда очень дорогие, из золота, для богатых, вельможных заказчиков. Они представляли собой круглые подвески-обереги с изображением головы с отходящими от нее извивающимися змеями-волосами или женщины-чудовища со змеями вместо ног, которые должны были отгонять нечистые силы от человека и иногда обозначали демона, представленного в византийских заклинательных молитвах как «истера», дословно «женская матка». В ходу были и спасительные перстни с надписью «филактерий истеры». Примечательно, что этот «бесовский» образ тоже получил христианское содержание и, отражая религиозный синкретизм, даже стал иконкой, поскольку на обратной стороне медальонов помещали текст заговора от мучительной «истеры», а на лицевой изображали Иисуса, Богоматерь, Архангела Михаила, св. Георгия Победоносца, Ангела. Изредка змееногое чудовище можно было видеть на мозаиках даже в византийских церквах. Точно так же со зримым христианским подтекстом выступали свинцовые обереги с образом Горгоны, увенчанной крестом, и с надписью на обороте «Свят, свят, свят Господь Саваоф» или с изображением Ангела, особенно Архангела Михаила, как истребителя зла и болезней.

Образ Богоматери, сцены Крещения и Распятия Христа, сам крест, святые воины-мученики знаменовали победу над демонами, бесами, напоминали о могуществе защитников и взывали к их помощи. Во всем этом отражалась православная набожность византийцев, а не одно только суеверие, как иногда полагают. Ритуал пожертвования в честь святых-покровителей в период календарных праздников мог сопровождаться очистительными и предохранительными действиями в виде чтения молитв, зажигания свечей, каждения – фимиатириона, что иногда сочеталось с магическим обходом, завершаемым обрядовой трапезой.

Смачивание святой водой или ее питье из святого источника – агиасмы, особенно если последняя находилась при храме, тоже даровало здоровье. Качество воды при этом имело второстепенное значение – все решало ожидание великого чуда, которым проникались многочисленные проскиниты-паломники, участники благочествых паломничеств – ксенитий в таких местах.

Мистические чудеса исцеления, случалось, действительно происходили во время горячей молитвы или во сне, в храме, у гробницы святого, иногда наложением руки святого старца, епископа на больное место, окропление его водой из крещальной купели. Святое Крещение с его «здравоохранительным» обрядом экзорцизма и Причастие – Евхаристия, с ее еще более благоприятным психосоматическим воздействием – исцелением души – тоже считались неотъемлемой прелюдией, а иногда и единственным чудесным средством к исцелению тела. Таким образом, развивался процесс христианизации «защитного арсенала» ромеев, осуществлявшегося как под воздействием Церкви, так и вопреки ее воле. Христианство и языческое суеверие в этом случае сосуществовали достаточно мирно, толерантно, при явном доминировании первого. Ромейская Церковь и тут не выступала диктатором, любыми, даже кровавыми способами насаждавшим церковную дисциплину, как это было на Западе, где свирепость инквизиции вышколила многие поколения христиан.

Исходя из сказанного, можно полагать, что наибольшее число попыток лечения производилось на дому и заключалось в ожидании, что болезнь отступит сама собой. Но занимались также и самолечением простейшими травами, молитвой, заклинаниями, полагались на помощь, уход кого-либо из членов семьи, в особенности женщины, хозяйки дома, матери, жены. Сознание за собой греха заставляло прибегать к священнику и помощи Святых Таинств или же, в исключительных случаях, к святому, святой на его или ее могиле. Впрочем, вера в возможность того, что заболевание было вызвано колдовством, сглазом, порчей, проклятием, могла побудить прибегнуть к ответной магии, заговорам, заклинаниям. К лекарствам, которые мы назвали бы магическими или парамедицинскими, византийцы могли прибегать как к первому и тем более последнему средству.

Скепсис на этот счет особенно отчетливо отразили так называемые «Вопросоответы» – Эратопокрисии, жанр которых расцвел в VII в. Проанализировавший их корифей французского византиноведения Жильбер Дагрон пришел к неожиданному выводу, что для ромеев чудеса не доказывали святости: по их логике, часто Бог использовал недостойных людей, чтобы исполнить Свою волю, и в любом случае трудно было различить, что именно исходит от Него, что от демонов, а что просто от «научного» знания. Так, писавший об этом Анастасий знал одного епископа-еретика в Кизике, который молитвой пересадил оливковое дерево с одного места на другое и заставил говорить мертвого, чтобы узнать, сколько его вдова должна заимодавцу, а после смерти этого еретика на его могиле происходили видения и знамения.

Из «Вопросоответов» следовало и то, что болезни, исцеления и смерть имеют естественные причины и не должны, кроме исключительных случаев, толковаться как знамения или прямые действия Бога. Таким образом, объяснялось то смущающее православных обстоятельство, что увечных, прокаженных, больных водянкой или эпилептиков больше среди христиан, нежели среди неверующих; то, что есть злодеи, которые живут до старости, и праведники, которые умирают преждевременно; то, что святые уходят из жизни долго и мучительно, тогда как грешники умирают безболезненно и спокойно. Некоторые говорят, – указывал Анастасий, – что это происходит из-за любви к нам Бога, который посылает нам эти испытания, но тут же вынужден был отметить, что «не все согласны с этим объяснением». Еще считалось, что все это происходит из-за климата и темперамента, то есть из-за конкретных элементов, составляющих тело.

* * *

Наряду с магией и религиозной медициной, по сути дела, парамедициной, замешанной на колдовстве и оккультных знаниях, ромеи знали и практиковали самую настоящую, светскую, клиническую медицину. У них была эффективная и хорошо организованная система здравоохранения, хотя общее представление о ней и ее уровне применительно ко всей Империи ромеев трудно составить. Для отдельных социальных групп и географических регионов она, видимо, имела свои закономерности, которые еще предстоит постичь. Ясно лишь, что ее основные правила сохранялись со времен древнегреческого врача Гиппократа и греко-римского врача Галена. Их добавляли наблюдениями средневековых целителей, а также личным клиническим опытом, который вполне разумно считали не менее важным. С этой точки зрения основным постулатом медицинского образования и врачебной деятельности в Византии можно считать такие слова выдающегося врача своего времени Александра из Тралл (ок. 525–605 гг.): «Врач обязан открывать для пользы человечества все, что признает верным на основании опыта. Молчание в таком случае есть грех и преступление. Он должен отбросить в сторону всякие личные отношения и руководствоваться только любовью к истине».

Странная, на наш взгляд, смесь веры и суеверий, магии и научных знаний, свойственных парамедицине, не мешала точно диагностировать многие клинические болезни и понимать, что они нарушают норму человеческого существования. Судя по результатам палеоостеологических исследований и данным агиографии, к их числу относились вызываемые бактериями дизентерия и другие желудочно-кишечные заболевания, туберкулез, проказа. Эта редкая в нынешнем европейском мире болезнь поражала кожу, мягкие ткани лица, «съедала» пальцы рук и ног, отчего постепенно терявший силы человек умирал.

Очень часто встречались «горячка» (без уточнения того, что под этим подразумевалось), глазные заболевания, подагра, артрит, водянка, сердечная недостаточность, паралич, эпилепсия. К слову, такими припадками мучились многие ромеи – и знатные, и простолюдины.

Обыкновенную (однодневную) лихорадку ромеи отличали от хорошо известной со времен античности малярии, приступы которой повторяются через день. Ее в Византии лечить не умели, и она относилась к тяжелым заболеваниям, как и вообще все болезни внутренностей, например туберкулез, оспа. Считалось, что людей и животных губил некий «зараженный воздух», хотя свойствен ли он был определенным местностям, то есть относился к эндемическим заболеваниям, сказать невозможно. Следовательно, стихийное понятие вирусов, бацилл, микробов, инфекции было, но это понятие далеко отстояло от современных представлений о санитарии и гигиене. Поэтому если дурно пахнущий воздух или вода вызывали опасения и таких мест стремились избегать, то связь болезней с мытьем рук и лица явно не осознавалась. Хорошо помнились наставительные евангельские слова Иисуса, как и Его Апостолы, не умывавшего рук перед едой, что нечистое входит не извне, а, напротив, выходит из человека (Лука 11:38). Аскеты и некоторые нищие не мылись никогда, а случалось, как очищающее средство предпочитали использовать песок, особенно в тех местностях, где он был более эффективным, чем скудная, да к тому же еще и загрязненная вода.

По этой же причине часто страдали нечищеные зубы. Наиболее распространенными были патологии именно зубочелюстного аппарата, вызываемые, кроме того, недостатком калорийности, однообразием питания, углеводной диеты, то есть пищи с превалированием растительных компонентов, а также эпизодическими стрессами, включая перенесенные инфекционные болезни. Ромеям были хорошо знакомы кариес, отложения зубного камня, эмалевая гипоплазия, воспаление десен – пародонтит, абсцессы на челюстях как запущенная форма инфицирования. Это все было маркером общей иммунной ослабленности. Иногда на зубах оставались зазубрины, щербины, свидетельствующие о том, что некоторые ромеи использовали зубы в качестве инструмента в процессе работы, например держали металлические иглы, необходимые при шитье или плетении сетей.

В своих трудах византийские медики уделяли место столь докучавшим болезням зубов и десен и способам их лечения, которые заключались не только в удалении, но и в опиливании, снятии зубного камня, нанесении целебных мазей и других лекарств.

Среди патологий опорно-двигательного аппарата преобладали изменения, связанные с позвоночником и суставами, причем изменения в позвонках наступали в относительно молодом возрасте, вероятно, как следствие чрезмерных нагрузок, у мужчин чаще, чем у женщин. Специалистам-палеоантропологам достаточно взглянуть на костяки, извлеченные из погребений, чтобы убедиться в этом. Добавив к ним сведения из повествовательных источников, можно привести такие постоянные, распространенные среди народа, иногда наследственные заболевания, как геморрой, ревматизм, артроз, спондилёз, остеохондроз, остеофитоз, энтезопатия пяточных костей, остеомиелит, субхондральный склероз, хрящевые и паховые грыжи, нажитые тяжелым физическим трудом, травматические поражения, переломы, холодовой стресс, гнойники, отит, ангина, плеврит легких, глаукома, брюшной тиф, оспа, анемия, опухоли, особенно рак груди, задержка месячных, «раздражение матки», венерические болезни, передающиеся половым путем, в частности, «слоновья болезнь» (элефантазис), в которой видят предшественника завезенного из Америки сифилиса, а также различные формы душевной болезни и истерии, описанные в молитвах для изгнания злых сил. Они не миновали даже императоров, членов их семей, всесильных фаворитов и царских министров.

* * *

В ранней Византии врачи, лекари пользовались большим уважением. Среди них даже были причисленные к лику святых – Косма и Дамиан, Леонтий Киликийский, Пантелеимон, Сампсон и другие. Наиболее прославленной была четверка известных врачей-ученых: завзятый язычник Оривасий из малоазийского Пергама (326–403 гг.), квестор и друг императора-философа Юлиана Отступника, врачи-христиане эпохи Юстиниана I – Аэций из Амиды, к слову, начальник императорской свиты, Александр и Диоскор из Тралл, братья знаменитого математика и инженера Анфимия, гениального строителя столичного храма св. Софии, а также Павел Эгинский (625–690 гг.), получивший медицинское образование в Александрии Египетской и оставшийся в ней после ее завоевания арабами в середине VII века.

Некоторые из них прославились и как писатели, составители популярных в Ромейском царстве руководств по медицине. Так, учившийся в Александрии Оривасий Пергамский по поручению своего венценосного друга подготовил краткий пересказ сочинений Галена, а также пространную медицинскую энциклопедию под названием «Врачебное собрание» из 70 книг, из которых до нас дошло двадцать семь. Сын Оривасия, Евстафий, тоже занимавшийся медициной, упросил отца сократить этот обширный свод, в результате чего был составлен «Синопсис» из девяти книг, удобное краткое пособие для изучающих медицину. Он же написал трактат под название «Общедоступные лекарства», в котором речь шла о лекарствах, изготовляемых в домашних условиях и используемых в отсутствие врача. Собственно, это было краткое популярное извлечение из упомянутого «Синопсиса», предназначенное для людей без медицинского и фармакологического образования.

Добавим, что Оривасий и Аэций много внимания уделили гинекологии, венерическим заболеваниям женщин, в том числе и тем, которые передавались половым путем. Аэция, учившегося в Александрии, считают придворным врачом Юстиниана I и гинекологом его супруги, августы Феодоры, нажившей проблемы из-за грехов своей бурной молодости. Оставленный им энциклопедический «Тетрабиблон», то есть «Четверокнижие», из 16 книг, сухим, непритязательным языком излагал абсолютно все, что могло быть полезно начинающему врачу: основы фармацевтики, диетологии, общей терапии, гигиены, кровопускания, слабительных средств, симптоматики, общей патологии, показания температуры, анализов мочи, болезни головы, вопросы офтальмологии, токсикологии, гинекологии, акушерства и даже стоматологии и косметологии.

Младшим современником Аэция был уже упомянутый выше знаменитый Александр из Тралл в малоазийской Лидии. Сам из семьи состоятельного врача, он получил первое медицинское образование у своего отца Стефана, после чего, совершенствуя его, много путешествовал по Греции, Египту, Испании, Галлии и Италии, пока в преклонном возрасте не умер в Риме в самом начале VII в. от свирепствовавшей тогда чумы. Он оставил после себя сочинение «Двенадцать книг по медицине», в основном в виде компиляций из античных авторов, а также работы по патологии и терапии внутренних болезней, трактаты о глазных болезнях, лихорадке. Как врач-практик, он, в отличие от Аэция, иногда не соглашался с выводами Галена и даже пытался его критиковать. Примечательно, что главной задачей врачевания он считал профилактику болезней и содействие «целебным силам организма». До сих пор остается актуальным его утверждение: «Лечить всякую болезнь удобнее в самом ее начале и притом легкими средствами».

К первой половине VII в. относится ряд медицинских трактатов по анатомии и физиологии человека, приписываемых некоему Феофилу, носившему разные прозвища, причем не только архиатр, то есть старший врач, но и протоспафарий, монах, философ, что говорит о его разносторонних способностях и сложной карьере. Есть основания полагать, что он жил в царствование василевса Ираклия I (610–641 гг.) и, несомненно, был врачом-христианином. В своих сочинениях, помимо Галена и Гиппократа, он неоднократно упоминал Бога Вседержителя, уповал на помощь Христа, приводил цитаты из Священного Писания. Все это подкреплялось прекрасным знанием анатомии, о чем свидетельствует трактат «Об устройстве человеческого тела», где каждая из пяти книг была посвящена описанию конкретного органа или системе органов человека. Упор на практические свойства лекарств, а не только на теорию, виден и в его трактате «О свойствах лекарств», отразившем уровень тогдашних знаний по фармацевтике, фармакологии, а также терапии и диагностике. Поскольку некоторые работы Феофила Протоспафария были написаны в форме вопросов-ответов, они, скорее всего, предназначались для обучения и сами были плодом такого медицинского учительства.

Остался в захваченной арабами Александрии и уроженец скалистого греческого острова Эгина Павел, знаменитый хирург и акушер, автор одного из лучших византийских руководств о болезнях и их лечении. Хотя его руководство представляло прежде всего свод извлечений из античных работ, оно включало и сведения, полученные им самим в результате практической деятельности, в частности, что важно подчеркнуть, хирургической. Недаром это пособие было переведено на латинский язык.

В «темные века» известностью пользовались Стефан Афинский и его ученик Иоанн Александрийский. Увы, других выдающихся врачей и серьезных медицинских сочинений от этой поры до нас не дошло, хотя сие не означает, что их вовсе не было. Ведь эстафета врачебных знаний передавалась в Ромейском царстве от эпохи к эпохе.

Особо следует учесть, что, будучи в значительной степени самоучками, византийские лекари, особенно IV–VII вв., основывали свои выводы, практические рекомендации не столько на скомпилированных достижениях классической античности, сколько на собственном врачебном опыте, наблюдении и здравом смысле. Их сочинения, прежде всего труды Оривасия и Павла Эгинского, по приказу просвещенного Константина VII Багрянородного в свою очередь скомпилировал в середине Х в. Феофан Нонн, личный врач этого ученого василевса.

* * *

Византийцы не создали прославленных медицинских школ, подобных тем, что существовали на средневековом Западе в италийских Салерно, Падуе, Болонье, французских Монпелье, Париже. Знаменитая сирийская школа медицины известна в ранневизантийское время только в Нисибисе, крупном центре образования на персидской территории, у границы Византии в Месопотамии. Но это не помешало ромеям достичь некоторого прогресса в вопросах санитарии и, главное, впервые в Европе создать систему гражданских больниц и аптек, помощь в которых мог получить любой человек вне зависимости от своего социального положения или этнической принадлежности. Они регламентировали рецептуру и хранение лекарств, преподавали медицину, ежегодно готовили достаточное количество специалистов здравоохранения, чтобы обеспечить комплектацию персонала общественных лечебниц – иатрин, устраиваемых в городах на базе постоялых дворов, общежитий для путешествующих, богаделен, то есть приютов для увечных и неизлечимых, иногда при крупных храмах, а также монастырских больниц – носокомионов или, как их стали чаще называть с VII в., ксенонов. Эти заведения получали иногда помощь от государства, императорской казны или Церкви, епископа-епархиота, конкретного храма, монастыря, но важно подчеркнуть, что обычно заботился о них тот, кто являлся инициатором подобного учреждения. Основатель-меценат, клирик или мирянин, поставлял все необходимое, включая лекарства, кровати и тюфяки со специальными отверстиями посередине для лежачих больных, через которые они могли справлять нужду. В христианстве особое значение придавали уходу за больными, и уже в ранней Церкви существовали специальные диаконские отделы, которые были призваны помогать больным, неимущим, сиротам, ибо каждый нуждающийся, больной «…был не только телесный человек, которого они принимали, но Сам Бог, воплотившийся в этом презренном и несчастном теле». Поэтому ухаживать за больными в Византии не гнушались даже самые знатные дамы.

В каждом ромейском городе, по крайней мере, в ранней Византии, работало столько медиков, практикующих врачей-иатров, сколько считалось необходимым для его населения. Они владели диагностикой, знанием симптомов, назначали лечение согласно диагнозу, занимались терапией и хирургией, были одновременно аптекарями и фармакевсами (фармацевтами), то есть сами назначали и готовили лекарства, а подчас и яды.

Наряду с врачами, существовали помощники врачей – оптионы, медицинские сестры – носокомы, фельдшеры – ипурги, кровопускатели – флевотомы, отворявшие кровь пациентам. Не исключено, что в крупных городах они могли объединяться в особые корпорации – схолы, систимы. С медициной был связан и просуществовавший до VII в. институт диаконисс, где женщины получали элементарное медицинское образование, и одной из их обязанностей становилась забота о больных. При больницах были и больничные служащие. Одновременно они являлись и могильщиками, в обязанности которых входил вынос умерших нищих, бездомных в специальные усыпальницы для странников.

Особое положение в Ромейском царстве занимали представители военной медицины, которые в почти постоянно воюющей стране, конечно, играли большую роль. В общих чертах они следовали той же элементарной организации, что была в римской императорской армии. Судя по военным наставлениям, при императоре Маврикии (582–602 гг.) в коннице были впервые организованы специальные санитарные команды, предназначенные для выноса тяжелораненых с поля боя, оказания им первой медицинской помощи и последующей эвакуации их в полевые лазареты или ближайшие населенные пункты. При этом обычным средством эвакуации служила верховая лошадь под седлом, с левой стороны которой имелось два стремени для облегчения посадки раненого боком. Иногда носилки подвешивали между парой лошадей или, куда лучше, спокойных, покорных, выносливых мулов либо крепили на спине одной лошади. Санитарные команды в составе восьми-десяти невооруженных человек, так называемых деспотатов, придавались отделениям – вандам численностью в 200–400 человек и в бою следовали на расстоянии ста футов (около 30 м) от них. Каждый санитар этой команды имел при себе флягу с водой для «оживления» потерявших сознание. Как можно понять, в санитарные команды выделялись слабосильные солдаты из состава каждого отделения, каждый из них имел при себе две «…седельные лестницы для того, чтобы они и раненые могли сесть на лошадей». Но никаких повозок, телег для транспортировки раненых у санитаров не было.

Все прочие заботы о раненых брали на себя уже военные врачи, обязательно сопровождавшие армию в походе. Они занимались и перевязкой ран, для чего служили чистое полотно, корпия – нащипанные из ткани нитки, игравшие роль ваты, иногда вводили в раны металлические дренажные трубки для отвода сукровицы, гноя, при переломах ловко фиксировали кости шиной. Одновременно они назначали снотворное и общее лечение, в основном фитотерапию, мази и напитки, составленные из целебных трав или корней, растертых и истолченных в вине либо елее.

Ромейские медики унаследовали от античности не только богатый опыт, но и наборы оборудования, инструментов. Последних насчитывалось около двух сотен разновидностей. Они были представлены бронзовыми, мраморными ступами и пестиками для растирания лекарственных ингредиентов, мерными сосудами и склянками для хранения лекарств, небольшими стеклянными подносами, керамическими тарелочками, иногда с соответствующими надписями по краям, ложечками для приема и дозирования, терочниками, мраморными чашами со сливом, дощечками из порфира, разнообразными стальными ножами-скальпелями, пилами с частыми зубьями, клещами разных размеров, зондами, катетерами, прижигателями, смотровыми зеркальцами, пинцетами. В гинекологической терапии главными средствами было применение лекарственного пессария, вставлявшегося во влагалище, а также впрыскиваний, причем занимались этим уже не «посредники» – бабки или подруги, сообщавшие врачу необходимые сведения гинекологического осмотра, а сам врач.

* * *

Но вообще, несмотря на уважительное отношение к книжному знанию и врачебной науке, врачам в Византии во все времена не доверяли, более того – их боялись. В VI в. монах Иоанн Малала, перечисляя Божии кары, насланные на тех крестьян, кто грабил и убивал несчастных антиохийцев, оставшихся в живых после ужасного землетрясения, указал, что одни насильники заживо сгнили, другие ослепли, а третьи были «зарезаны хирургами», очевидно, пытавшимися спасать тяжелораненых, увечных.

Поскольку шарлатанов от медицины в Ромейском царстве всегда хватало, врачи оставались вечной мишенью для насмешек. Недаром любимой сатирической фигурой ромейской литературы предстает невежа-лекарь, вымогатель денег, а иногда и патологический садист. Так, Палладий Александрийский, сочинивший в конце IV – начале V в. ядовитую эпиграмму «На хирурга», писал в ней:

Лучше на суд игемону,

казнящему смертью злодеев,

Отданным быть, чем тебе в руки,

Геннадий, попасть:

Тот, по закону карая, разбойникам

головы рубит,

Ты же, невинных губя,

с них еще плату берешь.

Византийская медицина оставалась смесью классических знаний и мифов, магии, то есть смесью клинической медицины и парамедицины. Даже Аэций из Амиды (502–572 гг.) – первый византийский врач, в «Четверокнижии» которого имеются указания на его принадлежность христианству, рекомендовал, подойдя к пациенту, произнести заклятие. Врачи продолжали верить в существование «четырех основных соков» в организме и торопились отворять пациентам кровь, полагая, что та нуждается в разжижении. Кроме того, они опирались на традиционные травные, растительные, минералогические целебные средства, впрочем, иногда действительно высокодейственные, на здравый смысл и молитву.

Составной частью многих препаратов являлось целебное вино. К примеру, семена укропа, примешанные к нему, придавали настою мочегонные свойства и одновременно были полезны при нарушении пищеварения, вздутии кишечника. Страдающим желудком и болезнью легких помогало вино из роз, аниса, шафрана и меда. Вино, настоянное на дикой петрушке, предлагали в качестве снотворного, а настоянное на руте использовали при отравлении. В то же время даже свинцу приписывали обладание целебными свойствами, его включали в различные лекарственные и косметические снадобья, не подозревая, что в больших количествах его действие оказывалось губительным для здоровья.

Связь астрологии с медициной считалась сама собой разумеющейся, ибо уже Гиппократ авторитетно утверждал, что «…ни один врач не имеет права называть себя врачом, если он не овладел астрологией». Тем более не отказывались от привычных амулетов как важного подсобного средства от болезней. Даже в трудах такого маститого, уважаемого врача-классика VI в., как Александр из Тралл, можно было найти «рецепты» их изготовления. К примеру, от колик в животе и других проблем пищеварительного тракта он рекомендовал носить специальный амулет из «медийского камня» с изображением Геракла, душащего льва, который был вставлен в золотое кольцо. При однодневной лихорадке амулетом, по мнению Александра из Тралл, служили навозный жук, пойманный живьем и повешенный на красном платке вокруг шеи, зеленая ящерка, волосы, снятые с подбородка козла и также повешенные на шею. Он же советовал изготовить железное кольцо с восьмисторонней жуковиной, на которой следовало написать слова: «Беги, беги, о желчь: жаворонок тебя ищет». Александр из Тралл признавался, что он был обязан рекомендовать подобные амулеты тем пациентам, которые по разным причинам не придерживались строго режима или не могли переносить сильные лекарства. Таким образом, это были, скорее, психосоматические средства или средства на манер плацебо, кстати, с успехом используемые современными медиками при паллиативном лечении.

Наиболее часто прибегали к тому, что, как мы уже знаем, считали самым надежным средством оздоровления организма – посту, очистке кишечника и кровопусканию.

Венерических болезней – гонореи, всевозможных язв, герпеса половых органов, даже язв гортани от орального секса, нарывов, выпадения ануса и кондилом-наростов в заднем проходе от чрезмерного анального секса – старались избежать единственным гарантированным способом – благочестивой жизнью в христианском браке, воздержанием, скромным поведением. Уже в ранневизантийское время страх заразиться половым путем был столь велик, что большинство ромеев предпочитало не искушать судьбу и не грешить. Византийцам повезло, что они не успели узнать губительного воздействия повальной эпидемии сифилиса, покрывавшей тело больного коростой и, подобно лепре, разрушавшей хрящи и кости, поражавшей мозг. Возбудитель сифилиса – южноамериканская бледная трепонема прокатилась по всей Европе в конце XV в., когда она была завезена из только что открытого испанцами Нового Света ровно через сорок лет после падения Константинополя.

* * *

В целом обращение к иатру рассматривалось многими ромеями, особенно горожанами, как нечто само собой разумеющееся. Именно так воспринимаются рассказы об этом в житийной литературе. Оплату врачевания нанесенного во время судоплавания увечья предусматривал и Морской закон. Были даже монашеские обители, которые еженедельно посещал врач, причем ему еще и надлежало выявлять симулянтов из числа иноков и инокинь, под предлогом плохого самочувствия отлынивающих от послушания. Разговоры о болезнях были популярной темой в ромейском обществе. В ходу были лечебники и сочинения медицинских светил древности. В письмах-питтакиях, в разговорах обсуждали признаки лихорадки и подагры, проблемы диеты, пульса и лечебных бань. В частности, веками славился своими целительными горячими источниками курорт малоазийского города Прусы (Брусы) у подножья горы Олимп в Вифинии, который любили посещать члены царской семьи и сами державные императоры, причем и тогда, когда не страдали недугами.

Строительные предписания византийцев отразили не только санитарно-гигиенические, но и некоторые благоприятные психологические установки, которые не везде осознают даже в современном мире. К примеру, каждый домовладелец дорожил видом на море или на местный исторический памятник, какую-нибудь статую, обелиск, а если терял такой вид, должен был доказать властям, что он достаточно образован и способен понять прелести, которых его лишили.

Юстинианово законодательство подтвердило право всех желающих обучаться медицине и обязало, очевидно, наиболее опытных, «старших» врачей, тех, кого называли архиатры, делать это, конечно, за соответствующее вознаграждение, так что стремление попасть в ряды медиков и получить доходную специальность ограничивалось лишь платежеспособностью обучающихся. Медицинские знания, старые и новые, передавались из века в век. Во времена Феофила (829–842 гг.) некий врач Лев Патрософист написал сочинение «Общий обзор медицины», суммировавшее предыдущий богатый опыт, а монах Мелетий из Фригии тогда же создал трактат о строении человеческого тела. Хотя он сам был теоретиком-комментатором, его труд указывает на проводившиеся анатомические исследования. Об одном таком уникальном случае повествовал в своей «Хронографии» Феофан Исповедник, рассказавший, как около 764 г. был схвачен предводитель славянского отряда, некий Христиан, «отступник от веры», которого в пристройке к церкви св. Фомы лишили рук и ног, после чего врачи «…разрезали его живым от лобка до груди, чтобы узнать устройство человека». В середине Х в., в правление Константина VII Багрянородного византийские хирурги попытались предпринять сложную даже для современных медиков операцию по разделению сиамских близнецов, и хотя она прошла неудачно – выжившие прожили лишь три дня, – сам факт ее проведения немаловажен с точки зрения истории медицины.

В VIII–IX вв. высококлассными, знающими специалистами, «софистами врачебной профессии», иатрософистами – дословно «врачемудрами», как и прежде, читались лекции по медицине, писались и переписывались компилятивные медицинские трактаты, шесть из которых счел нужным описать в своей «Библиотеке» Патриарх Фотий. Глава ученого кружка, преподаватель константинопольских высших школ, высокоэрудированный Лев Математик, он же Лев Софист, помимо прочего, написал в середине IX в. «Краткое пособие по медицине», всеведущий Михаил Пселл в XI в. – справочник по болезням, а прославившийся в начале XII в. точными предсказаниями астролог и философ Симеон Сиф, о котором ходила молва как о колдуне, – словарь о целебных свойствах элементов, различных лекарств. К слову, он первый упомянул в качестве лекарств богатые витаминами восточные пряности гвоздику и мускатный орех, а также конопляное семя, которое оказывает наркотическое и болеутоляющее воздействие.

Следует подчеркнуть, что византинисты, специально занимавшиеся изучением византийского образования, пришли к заключению, что «в течение VII–XII вв. не произошло никаких кардинальных изменений ни в программе, ни в методах обучения вообще, ни в системе подготовки врачей в частности», то есть, как и в позднюю античность, они оставались на том же достаточно высоком уровне. Больницы, как правило, располагали библиотеками с медицинской литературой. Рукописи с сочинениями эллинских и христианских медиков здесь не только читались, но и постоянно переписывались, превращаясь в процессе многократного копирования в сборники выписок, предназначенных для быстрого ориентирования в практике. В конце концов они приняли форму иатрософов – своего рода справочников, куда, помимо традиционных материалов, включались наблюдения и собственный мудрый опыт врачей-иатров. Они содержали самые необходимые сведения о болезнях, их симптомах и способах лечения, сведения о кровопускании, правила диеты и пользовались большим спросом в больницах. К величайшему сожалению, большинство этих сборников оказалось утрачено.

К сказанному добавим, что писали общие учебники по медицине, книги о диете, режиме питания по временам года, наконец, составляли фармакологические рецепты, по которым врачи могли сами готовить лекарства. Наиболее полный сборник таких рецептов, числом 2656, причем проникнутых магическим духом алхимии и парамедицины, принадлежит умершему в преклонном возрасте Николаю Мирепсу, врачу Никейского императора Иоанна Дуки Ватаца (1222–1254 гг.). Последним выдающимся ромейским врачом стал в XIV в. Иоанн Актуарий (1275–1328 гг.), придворный лекарь василевса Андроника II Палеолога (1282–1328 гг.), поклонник астрологии, оставивший ценные для своего времени трактаты «Методы лечения», «О диагностике», о патологии, терапии и фармакопее, сочинение об урологии – «Уринис», посвященное всестороннему изучению мочи, трактат о легочных и психических, душевных заболеваниях с витиеватым названием «О нормальных и ненормальных деятельностях духа и относящейся сюда диететике души». Он первым смог обнаружить и описать трихину, паразита человеческого кишечника, что нисколько не мешало этому стороннику астрологии и психофизиологии в сочинении «О диагностике» устанавливать критические дни болезни, связывая их с положением Луны, Солнца в зодиаке, с зависимостью органов человека от зодиака.

В заключение следует заметить, что в Ромейском царстве медицинской практикой, как в столице, так и в провинции, занимались весьма толковые еврейские врачи и фармацевты. Правда, одно из постановлений Трулльского Вселенского собора 691/692 гг. запретило и иереям, и лаикам «принимать от них лекарства», но, невзирая на это, желающие лечиться у иудеев не переводились. Впрочем, на поздних этапах истории византийской медицины в ней стало преобладать арабо-персидское влияние, особенно в фармакологии. Ромеи все чаще ездили обучаться медицине и парамедицине на мусульманский Восток. Эта тенденция становилась все более необратимой по мере угасания Ромейского царства, а не потому, что оно оскудело медицинскими талантами. К концу XIV в. многие медики, особенно известные, стали перебираться ко двору султана турок-османов, где ориентировались преимущественно на иранскую (персидскую) и египетскую медицинские школы. При этом главное внимание уделяли копированию и компилированию уже известных текстов, стремясь сохранить прежнее богатое наследие, нужное для знаний о поправке здоровья. Это было энциклопедическое сочетание знаний и практики, традиций и новизны, не позволяющее говорить о стагнации византийской медицины, о том, что она лишь «законсервировала» античные медицинские познания на уровне своего времени.

Таким образом, христианство, исповедуемое широкими массами населения, существовало в неразрывной связи с популярными элементами античного языческого наследия. Эти истоки заставляют думать о реликтовом сохранении и постепенной трансформации образов, заимствованных из архаического языческого мировоззрения. Византийский взгляд на мир, несомненно, включал рудименты такого языческого наследия, магии, суеверий, мантики, но, крайне важно подчеркнуть, это ни в коем случае нельзя толковать как двоеверие. Скорее, это соответствовало тому, что, по словам евангелиста Луки, Иисус Христос говорил о многочисленной категории христиан, «…которые не имеют корня, и временем веруют, а во время искушения отпадают» (Лк. 8:13). В ходе сложнейшего процесса религиозного синкретизма и народного религиозного творчества такие элементы были в значительной степени адаптированы, подчинены и, самое главное, очищены христианством, которое доминировало в сознании даже наиболее близких к миру физиологии классических врачей-практиков, рождая соответствующий причудливый менталитет со сплавом того и другого. Все это как нельзя лучше уживалось с истовым церковным правоверием большинства ромеев, не отказывавшихся от поисков соответствий, понятных и приемлемых для народной картины мира.

Смерть в Византии

Представление о таком фундаментальном для человека явлении, как смерть, разумеется, было разным для разных групп ромейского общества. По-своему воспринимали все, что связывалось с нею, в семье простого крестьянина, горца-пастуха, интеллектуала-ритора, военного аристократа или сельского священника. При этом полюс смещения этих взглядов в сторону христианства, похоже, был наиболее выражен как раз не в мире простецов, близких к первозданной природе.

Трудно воссоздать такие представления для некоего усредненного члена ромейского общества, но мы все же попытаемся это сделать, не забывая, что это будет скорее фантомный, виртуальный образ, отличный от многих конкретно реальных. Отталкиваться здесь придется все-таки от того твердого убеждения, что за столетия существования Ромейское царство превратилось в христианское общество с соответствующим менталитетом, который не мог не нивелировать древние анимистические, языческие, короче, архаические взгляды на смерть.

* * *

Начнем с того, что христианская Церковь не проповедует скорбь об умершем. Стремясь оторвать верующего от суетного земного мира, она напоминает о неизбежности рокового мгновения, которое ромеи называли и смертью, гибелью (фанатос, морос), и «рождением в вечность», полагая, что дух набожного христианина, верующего в Воскресение, поднимается на Небеса, к Создателю, к вечной жизни. Именно поэтому уже Апостол Павел в Послании к филиппийцам (21–24) писал: «…смерть – приобретение», ибо она есть способ разрешиться от плоти и быть со Христом, и разъяснял в Первом Послании к фессалоникийцам (13–14): «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы не скорбели, как прочие не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним». Гений языка Григорий Назианзин, самый читаемый автор после Библии, в поэме «О душе» так обосновывал бессмертие души:

«Все же нетленна она и божественна,

ибо не может Образ Великого Бога

бесследно навек раствориться…»

Раз так, неумеренно печалиться об усопших, стенать, лить потоки слез даже по умершим родным означает не хотеть понимать этого, хуже того – роптать на волю Господа, а это грех, как и уныние, которое грызет душу и тело. Окончание жизненного пути для истинного христианина есть освобождение от забот и тягот, после чего ожидает радость Воскресения, по-гречески Анастасис. Особенно правоверными ромеями осуждалась печаль не об умершем, а самосожаление, ибо многие люди, по словам Иоанна Хрисостома, печалятся не столько о смерти умершего, сколько плачут о себе, о своем одиночестве, о том, что лишились помощника, кормильца: «Когда же, оплакивая (мертвых), произносишь речи (упоминая) и о привычке, и о попечении (своем), то не о том ты плачешь, а (только) притворяешься… Такой плач – …знак малодушия», а значит, греха. Ему поэтически вторил умерший раньше Хрисостома, в 373 г., Ефрем Сирин: «В меру будем плакать и без меры радоваться, потому что взятый у нас перенесен в Эдем».

Но, похоже, в Ромейском царстве постулат о «не печале», несмотря на наставления самых признанных авторитетов Церкви, ни в IV в., ни позже все же не находил полного отклика, по крайней мере, среди лаиков-мирян, как простых, так и знатных. Здесь, как и в языческие времена, сохранялся обычай нанимать плакальщиц или самим, особенно женщинам, выставляться напоказ в плаче и рыданиях, обнажая плечи, терзая волосы, царапая щеки, в знак траура надевать черные одежды (кроме императора, облачавшегося в таких случаях в белое).

Как бы то ни было, весь комплекс христианского чина погребения действительно был направлен на утешение, вдохновение и назидание окружающим. Как верно отмечает немало размышлявший над этим Питер Браун, «длительное оплакивание и медленное погружение в огромную печаль смерти начинают уступать место стремительной вере в жизнь после смерти… Мерцающие белые пелены, фимиам, строго контролируемые проявления скорби являются торжественным напоминанием о Христовом триумфе над смертью».

Сама могила Христа понималась как «место, где засверкала милость Воскресения» – того самого Воскресения, которое ждало умерших в конце времен, в конце мира, к последнему Страшному Суду Господа. Именно этим прежде всего можно объяснить отказ от сожжения тел усопших – кремации, которая, правда, весьма постепенно перестала использоваться христианами в качестве погребального обряда к V в. и лишь с 768 г. была официально запрещена церковными властями, ссылавшимися на то, что созданные Богом из земли должны в ту же землю идти, как повелел Создатель. Невзирая на то, что в Литургии Василия Великого вспоминались все, кто утонул или сгорел, да и вообще признавалась неоспоримая возможность Господа воскресить из любого состояния, основным способом погребения стала все же ингумация, то есть трупоположение в могиле или склепе. Уже римский император Юлиан Отступник (361–363 гг.) сетовал по этому поводу, отмечая, что христиане весь мир заполонили мертвецами – у них, по его словам, болезненное пристрастие к могилам.

Впрочем, надо заметить, что практика сожжения покойников, вероятно, вновь стала укореняться и широко распространяться к концу Ромейского царства. Это было связано с поисками среди умерших так называемых «преисподников» – катахфонов и вурколаков – покойников, которые якобы в виде привидений поднимаются из могил и высасывают кровь людей. Официальная Церковь осуждала такие поверья, восходящие к XI–XII вв., но в народе, все в том же мире простецов, и даже среди приходских священников, близких к народу, они были широко распространены.

* * *

Сама погребальная служба изначально рассматривалась византийцами как одно их шести главных Святых Таинств. Ее не совершали только над людьми иной веры, некрещеными или отрекшимися от Христа, самоубийцами, мертворожденными или умерщвленными во чреве младенцами. Здесь была своя логика, а вовсе не жестокость, как кажется. Церковь не могла насильно привлечь к себе: это противоречило учению Божию. Если умерший не пожелал сам при жизни вступить в живое общение с Господом, то и после его смерти Церковь не должна была делать это насильно. Посмертную участь умершего в таком случае ромеи предоставляли милосердию, милости Божией, Его Святой воле.

Для похорон подходил любой день, кроме дня Святой Пасхи Господней и дня Рождества Христова. Чинопоследование погребения начиналось с подготовки тела к упокоению. Эта подготовка происходила в доме умершего, если он был светским лицом, или в монастырской келье-каливе, если он был монахом. Над тем православным ромеем, душа кого разлучилась с телом, священник читал при свечах молитвы на исход души, особый молебный канон, обязательно с соответствующими псалмами, когда надеждой звучали слова: «Вовек не забуду повелений Твоих, ибо ими оживил Ты меня».

Тело покойного омывалось и умащивалось маслами и благовониями в ознаменование духовной чистоты и непорочности жизни умершего. После этого «обряжали усопшего», видимо, одевали в чистые, новые одежды, сообразно званию или виду служения умершего, но наиболее часто окутывали тело белым льняным покрывалом – саваном, прандием или офони – и иногда обвязывали с головы до ног веревками, как это видно на примере погребений ранневизантийского Египта. Иоанн Хрисостом, объясняя значение таких белых погребальных одежд, называл их одеждами нетления и бессмертия. Если обряжали умершего архиерея или священника, в руки ему вкладывали Евангелие, с которым и хоронили в могиле. Добавим, что под голову иногда клали подушечку с лавровыми листьями, которые тоже имели символическое значение. Все это время над усопшим читали Священное Писание, пели погребальные псалмы и поминали умершего в особых молитвенных обращениях к Богу и с произнесением имени покойного с целью скорейшего спасения его души. Молитва за спасение, кроме того, дополнялась благотворительными действиями. Расходы в процессе поминовения усопшего шли на поминальную трапезу, возжигание свечей, закупку ладана, масла, милостыню, а иногда и на процессию с иконами. При этом милостыня являлась одним из центральных элементов поминовения, должна была способствовать скорейшему отпущению грехов как умершего, так и подающего за него, помогала преодолеть собственные страсти, демонстрировала сострадание к другому человеку.

Когда приготовления заканчивались, тело усопшего на руках несли в храм на отпевание – заупокойное богослужение с чтением особых молитв и Евангелия. Перед выносом тела из дома над ним совершали заупокойную литию, сопровождаемую фимиатирионом – каждением вокруг тела. Это каждение означало, что душа умершего христианина, подобно фимиатириону – кадильному фимиаму, возносящемуся вверх, – восходит на Небеса, к Престолу Всевышнего. Приготовления к погребению происходили всю ночь, пока длилось пение псалмов при горящих вокруг тела усопшего ромея свечах и лампосах-лампадах. Псалмы продолжали исполнять и тогда, когда погребальная процессия, в которой участвовали родственники, друзья, облагодетельствованные покойным, двигалась с телом усопшего к храму. В столице в таких случаях впереди шло не менее восьми женщин, далее следовал аскитр – носильщик свечей, а за ним – группа, состоявшая из канторов и певчих, исполнявших псалмы. Рядом с телом умершего следовали священники со свечами и диакон с кадильницей – фимиатоном или кацией, а за ними шли прочие, окружающие покойника, тоже с зажженными свечами в руках. Они как бы выражали духовную радость о возвращении своего брата или сестры к Вечному Свету – Богу. Недаром на ранневизантийских надгробиях, каменных крестах и на стенах гробниц, кроме имени умершего, обычной надписью в VI–VIII вв. стала сакральная формула «Фос Зои» – «Свет Жизнь». Она же присутствовала на многих металлических нательных, наперсных крестах, а также на перстнях, щитках и язычках пряжек, в том числе обнаруживаемых в гробницах.

Собственно погребение предваряла церемония професиса, во время которой родственники умершего могли в последний раз проститься с ним. Для этого положенное в открытый гроб-ланиос или на погребальные носилки тело обычно выставляли в нартексе, реже – посередине церкви, с лицом открытым, головой к западу, а ногами к востоку. Особо почитаемые члены клира полагались близ жертвенника. Покойный становился центром внимания всего церковного собрания. Тогда как в других церковных последованиях, даже Крещения или брака, действовал один священник с диаконом, совершение погребения предполагало участие многих священнослужителей, случалось, с архиереем во главе. Останки усопшего становились как бы некоторой святыней, и всякое каждение – фимиатирион начиналось и оканчивалось каждением тела мертвого, как если бы дело шло о чествуемой святыне.

Как правило, на третий день по кончине, считая от самого дня кончины, умершего удостаивали собственно церковного чина отпевания. Если не было возможности по разным причинам совершить очное отпевание над телом усопшего, то необходимо было как можно скорее заочно отпеть покойного в церкви. При совершении этой требы родственники и близкие стояли рядом с телом покойного с горящими свечами и усердно молились вместе со священником. Наконец, под пение Трисагиона, а возможно, и под звон бронзовых колокольчиков, подписанных словами этого просительного молитвенного песнопения (известны археологические находки таких колокольчиков), следовал вынос из храма тела умершего, обязательно ногами вперед, то есть лицом к выходу. Примечательно, что при захоронении, как и при подготовке к нему тела покойного, употреблялись все те же ароматы – благовония, миро.

* * *

Предание тела умершего земле долгое время надлежало устраивать на кладбище за пределами городских стен. Хоронить покойников в городской черте ромеи стали не сразу. Впервые это разрешил император Феодосий I (379–395 гг.), но исключительно под землей. Причем честь быть погребенным при храме, а тем более в самом храме предоставлялась только некоторым из христиан – святым, государям, епископам, высшему клиру и самым видным мирянам примерной христианской жизни. Уже в новеллах Юстиниана разрешалось хоронить святых даже над земной поверхностью, то есть в наземных гробницах, которые называли ареа. Сохранились великолепные наземные мраморные рельефные саркофаги IV в., украшенные сценами из Библии, композициями, представлявшими чудеса и страсти Христа, эпизоды из жизни первоверховного Апостола Петра, парящих Ангелов, держащих венок с хрисмой или ставрограммой – монограмматическим крестом в виде комбинации креста с греческой буквой Р (ро), который выражал почитание и креста, орудия казни Христа, и Его имени. В V в. такие саркофаги стали более простыми, скромными, а после VI в. вообще перевелись, превратившись в каменные ящики с конической крышкой, украшенной стилизованными акротериями.

Судя по малоазийским византийским надгробным надписям, могилы называли весьма разнообразно. Чаще всего – соматофики или просто фики, титлон (тифлон), стилин (истилин), мнема, мнимеион (мнимион), сорос, тафос, тумбон, причем последние два термина были в ходу до IX–XIII вв., тогда как остальные присутствуют в основном в ранневизантийское время. Иногда могилу называли просто топос – дословно «место». Гораздо реже встречались такие варианты, как сима, энсорион, мнимосинон.

Главной разновидностью раннехристианских гробничных сооружений были кладбищенские катакомбы, кладбища – кимитирии (дословно с греч. «место сна»), в том числе со склепами-ипогеями (дословно с греч. «под землей»), где, согласно римским законам, хоронили всех – как язычников, так и христиан: никаких особых христианских кладбищ долгое время не существовало. Все имели право на захоронение, в том числе рабы и осужденные.

Как верно заметила видный специалист по исследованию христианства Людмила Хрушкова, «тип христианской могилы никогда не был предметом нормирования, это лежало вне сферы представлений о бессмертии души». Одиночные погребения в могилах-ямах, иногда обложенных камнями, плитами и перекрытых плитами, соседствовали с коллективными погребениями, сначала семейными, в склепах, а затем все чаще в многоярусных общественных кимитириях, случалось, насчитывавших многие сотни хаотично лежавших погребенных. В них многократно проникали, чтобы положить новых покойников, так что захоронения со временем превращались в костницы. Как правило, для этого использовали подземные или полуподземные склепы с одной-двумя или несколькими погребальными камерами либо большие могилы, иногда построенные из тесаных блоков и плинфы на известковом растворе и оштукатуренные. В последнем случае это мог быть и наземный склеп. В гробницах иногда устраивали каменные подушки под головой, вырубали в стенах ложи-локули с нишами для головы или ног, устраивали аркосолии – ниши, перекрытые сводами. В бедных погребениях ограничивались обкладкой из камней вокруг головы.

Итак, погребения могли быть индивидуальными, в одиночных могилах, выкопанных в земле или вырубленных в скале, глинистом известняке – мергеле, и коллективными, в склепах-гробницах с квадратной, прямоугольной или трапециевидной камерой с плоским или сводчатым потолком, вход в которую вел через короткий узкий коридор – дромос и закрывался установленной в боковые пазы массивной закладной плитой. В редких случаях ее заменяла небольшая деревянная дверь, соответствовавшая размерами входному отверстию в склеп. В особых случаях использовали мавзолеи – квадратные, круглые, октогональные или крестовидные в плане. Некоторые из них принадлежали состоятельным гражданам, и их украшали настенной живописью, напольными мозаиками, мраморными саркофагами.

В мертвом беззвучии склепов IV–V вв. стены погребальных камер расцветали рельефами, а еще чаще – живописными фресками на христианские райские сюжеты, символы. Но уже к VI в. подобный декор в гробницах как таковой исчезает и заменяется выбитыми, нарисованными краской или процарапанными на стенах изображениями креста – символа бессмертия, торжественного знака победы над смертью, веры в Воскресение, в Царствие Небесное.

Иногда с крестами соседствовали надписи с именами умерших, цитатами из псалмов, молитвенные воззвания, например, «Господи, помилуй нас и воскреси нас, спящих здесь в правой вере», или эпитафии с просьбой к Иисусу Христу в день Суда не вспомнить грехи и помиловать. Такие изображения устанавливали, с точки зрения ромеев, зону защиты, непреодолимую для демонов, бесов. Впрочем, некоторые надгробные надписи, сообщавшие имена похороненных в таких склепах членов семей, доносили и следы семейных склок, как это особенно ярко следует из текста надгробной плиты V в. с византийского кладбища на южном берегу Мраморного моря. Написанная предельно безграмотно, она гласила: «Здесь постоянное обиталище Максима и для его жены и детей. Мой зять Евсторгий не имеет к этой могиле никакого отношения: тот ребенок, которого он похоронил здесь, это я сделал ему одолжение». Вообще, в формуле надгробных надписей чаще всего следовало указание на памятник, гроб, чей он, кто поставил или построил с уточнением «здесь лежит» или «упокоен» (в разных вариантах). Иногда к этому добавляли восхваление умершего, проклятия для возможного осквернителя могилы, молитву, характеристику умершего, его рода занятий. Но для коллективных кимитириев надгробий с такого рода формулами уже не ставили: имена умерших заносили в поминальные списки, хранившиеся в церквах, где по ним проводили поминальные службы.

Несмотря на еще действовавший законодательный запрет Кодекса Юстиниана хоронить в черте городских стен (intra muros), к концу VI в. гробницы – мнемы, мнимеионы, ареа, тафосы – все чаще стали появляться в городах при храмах или даже в самих храмах, обычно в их притворах, нартексах и боковых нефах. Случалось, погребальные часовни строили внутри церквей, превращавшихся в «крытые кладбища». Разрушенные церкви, в том случае, если их не восстанавливали, тоже быстро осваивали под кладбища.

Таким образом, в Средние века складывалась новая динамика связи между церковью и погребениями. В VIII в. закон и давняя традиция перестали соблюдаться, погребениям оказались открыты не только продолжавшие использоваться пространства загородных кладбищ, но и участки внутри городских стен. Если во время начала пандемии чумы в 542 г., несмотря на чрезвычайную ситуацию, огромное количество умерших – не менее двухсот тысяч человек, почти две трети обитателей Константинополя, – их трупами наполнили все внешние кладбища, перекопали район вокруг города, сваливали трупы в башни оборонительных стен, но не стали хоронить внутри города, то уже во время чудовищной вспышки чумы 747 г. сначала наполнили трупами все места погребения внутри города и в пригородах, потом – пустые цистерны и ямы и, наконец, перекопали виноградники и сады внутри стен столицы. К самому концу IX в. василевс Лев VI официально снял давний, потерявший силу запрет на захоронения в пределах городских стен, как под землей, так и над землей, поскольку император совершенно не понимал его смысла, считая такой закон абсурдным и противоестественным.

* * *

На третий, а особенно девятый, сороковой, иногда тридцатый день после смерти, в годовщину смерти покойного либо в любое желаемое время семья собиралась у могилы, дабы справить службу – панихиду, помянуть усопшего, произнести слова в память о нем, причем записанные речи передавались по кругу, чтобы все могли прочитать их над могилой. У ромеев такие речи зачастую основывались на сюжетах, параллелях из греко-римской мифологии и были наполнены цветистыми метафорами. Поминовение усопших на третий, девятый и сороковой дни объясняли символизмом Святой Троицы, девяти ангельских чинов и Вознесением Христовым, но также и тем, что эти дни каким-то образом связаны с тем, что в них происходит с душой. Согласно этим представлениям, до третьего дня душа умершего еще находилась рядом с местом смерти, на земле, затем до девятого дня она начинала знакомиться с потусторонним миром, посещала небесные обители, а до сорокового дня – ужасные адские бездны, после чего, пройдя страшные воздушные мытарства – бесовские стражи и судилища в грехах, то есть Частный Суд, покончив со всем земным, направлялась к Богу, где ей назначалось место до воскресения мертвых. Отсюда важность поминальных практик, церковно-общественных и частных, домашних молитв во все эти дни, особенно поминовения на Литургии, представлявшейся наиболее спасительной для новопреставленной души благодаря принесению за нее Бескровной Жертвы. Такая регулярная практика была неотъемлемой категорией византийского погребального обряда и, кроме указанных, предусматривала недельные и годичные поминовения, причем заранее заказывали поминания для специальной церковной службы – парастаса, совершаемого вечером, по пятницам. Поминальной службой отмечалась и каждая суббота.

После посещения церкви и кладбища родственники покойного раздавали милостыню нищим, что опять-таки считалось особенно спасительным для души умершего, и устраивали поминальную трапезу с возлияниями, которую христиане продолжали практиковать, как это было принято и у язычников с их обязательным refrigerium. На нее приглашали не только близких умершего, но и, главным образом, нуждающихся, бедных и неимущих. Если поминки приходились на время Великого поста, предшествовавшего Святой Пасхе Господней, то в будни они не совершались, а обычно переносились вперед, на ближайшие субботу или воскресенье. Поминальную еду полагалось подавать в повседневной, не праздничной посуде, причем выделялись рыбные кушанья, что имело определенную связь с христианской символикой, с зашифрованным в греческом слове ихфиос – «рыба» – именем самого Иисуса Христа Бога. Застольная беседа в основном посвящалась поминовению усопшего, добрым воспоминаниям о нем и его делах на земле и была направлена на утешение родных. Заканчивали такую трапезу чтением псалмов и Священного Писания, благодарственной молитвой, пожеланием благополучия и выражением сочувствия родным умершего.

* * *

Христианство призывало к аскетическому отношению к погребению. Вместо дорогих и ненужных расходов на него следовали милостыни, молитвы за умершего, приношения в храм. Тем не менее место погребения ромеями нередко готовилось заранее и иногда даже украшалось. К примеру, в ранневизантийское время погребальная камера состоятельного человека и его семьи могла быть расписана, среди мотивов преобладали образы сада самого Рая: цветы, плоды, деревья.

Разумеется, для таких случаев должен был существовать специальный штат служащих, справлявших «гробничное дело». Дигесты и новелла Юстиниана от 537 г. сообщают о столичных эргастериях, прикрепленных к Великой церкви (св. Софии), на средства которых в городе содержали «носильщиков погребальных лож» и погребальных служащих, могильщиков. Поскольку их насчитывалось не менее 950 человек, выходит, что при населении Константинополя около 300–400 тысяч (до пандемии Юстиниановой чумы 542 г.) один могильщик приходился на 300–400 жителей. В этом случае такой город, как ранневизантийский Херсон в Таврике с его примерно шестью-семью тысячами населения, нуждался в услугах примерно 15–23 погребальных служащих, которые тоже могли содержаться за счет отчислений с нескольких десятков эргастериев, обязанных в пользу епископальной церкви – кириакона св. Апостолов (Уваровской базилики). Подобная практика «приписных» эргастериев к Божией церкви, отчисления с которых шли на оплату погребальных служащих, продолжала сохраняться в Ромейском царстве и в конце IX в. Добавим, что кимитирии обслуживали и монастыри, которые предоставляли средства трудившимся там монахам или монахиням.

Византийские письменные источники VI–XII вв. донесли сведения об определенной иерархии служащих, занятых в погребальной церемонии. К их вершине, похоже, относились носильщики погребальных лож – лектикарии, эккомисты и погребальные служащие – копиаты, энтафиасты. Далее следовали аскитры – носильщики восковых свечей, которые полагалось получать безвозмездно из аскитириона епископальной церкви; каноники, очевидно, канторы, певчие в погребальной процессии и одновременно ее участники; аколуфы – «сопровождающие», окружение и сопроводители погребального ложа, а также деканы – могильщики, которым, впрочем, трудно найти определенное место в этой классификации. Судя по письмам Феодора Студита, такие лица могли объединяться в соответствующую духовную корпорацию (систиму), члены которой выполняли все необходимое для похорон, начиная от обмывания тела усопшего и заканчивая устройством могилы.

Вообще, трудно представить, чтобы строительные потребности кладбищ ромеев, плотно окружавших любой город и размешавшихся в нем самом, были когда-либо оставлены без внимания и навыков профессионалов. Ведь обслуживание погребальных нужд, помимо обеспечения погребальной процессии – эккомиксесфы и собственно ритуала погребения – энфаптесфы, приносило неплохой доход, а «гробокопатели» из числа клириков, согласно Кодексу Феодосия, имели налоговые льготы, что было довольно редким явлением для Ромейского царства. Устройство самой дешевой могилы на ранневизантийском провинциальном кладбище стоило полтора солида – столько же, сколько в начале VIII в. зарабатывал калафат – конопатчик судов за месяц тяжелого, грязного труда. Но были и дороже, до шести-восьми номисм и выше, так что порой гробница и собственно погребение стоили литру золота (72 солида) или даже больше. Разумеется, умерший бедняк обходился без погребальной процессии (эккомиксесфы) и полного ритуала погребения (энфаптесфы), на что с печалью сетовал в одном из своих посланий Феодор Студит. Но состоятельные заказчики даже могилу на кладбище стремились оплатить заранее, приготовив себе мнему загодя.

* * *

В могилу тело покойника опускали, условно ориентируя его по линии запад-восток, очевидно, с той же мыслью, с какой молились на восток, – в ожидании Второго Пришествия Христа и в знак того, что умерший идет от запада жизни к востоку вечности. При этом еще раз совершали литию об усопшем. По окончании ее священник крестовидно бросал поверх умершего щепоть земли, согласно библейскому Божественному определению: «Земля еси – и в землю отыдеши» (Быт. 3:9). Иногда к этому добавляли епифоры – посмертные приношения на могилу в виде монетовидных стеклянных или бронзовых кружков с изображением христианских символов, крестов и греческими надписями «Бог Создатель» и указанием, от кого сделана епифора, например, епископа. К слову, это была продукция церковно-епископальных мастерских.

Погребаемых клали одетыми или в саванах, реже – в деревянные гробы-ланиосы из тиса, дуба, сосны, бука. Их доски сколачивали гвоздями или скрепляли шипами, в ус, а крышки делали двускатными или плоскими. Встречались гробы-колоды, выдолбленные из цельного дерева, но для особо почитаемых покойных иногда изготовляли прямоугольные, коробковидные, довольно простые с виду саркофаги из камня или свинца с плоскими или двускатными крышками и изображениями на стенках крестов, хрисм и ставрограмм, пальмовых ветвей, венков. В подземных склепах покойников клали в ниши-лежанки, локули – дословно «ложи», устроенные в стенах, иногда со сводами-аркосолиями, а после заполнения последних – на пол, не соблюдая определенной ориентировки. Как правило, они лежали головой ко входу, на спине, с руками вытянутыми вдоль туловища или скрещенными на груди, на тазе. Иногда в склепах или могилах, со временем ставших служить уже не для семейных, а для коллективных погребений, их хаотично укладывали один на другой, слоями, так что в погребениях накапливалось порой до нескольких сотен и более костяков.

После V в. вещей, то есть погребального инвентаря, особенно керамической посуды, горшков, блюд со штампованными на них крестами, кубков, кувшинов и кувшинчиков, миниатюрных стеклянных бальзамариев, в гробницах становилось все меньше, но такой инвентарь, как и украшения, бижутерия, не исчез полностью. Обычай класть вещи, посуду, пищу в могилу сохранялся довольно долго, особенно на так называемых варварских территориях, на окраинах Ромейского царства. Веря в бессмертие души и воскресение во плоти, христиане не выражали свое исповедание в погребальном обряде. По этой важнейшей причине раннехристианский человек в могиле, по словам Людмилы Хрушковой, выглядит «менее христианином», и по этой же причине число христианских предметов в некрополе не следует отождествлять с количеством погребенных христиан. Пожалуй, более надежным признаком христианского захоронения служит не наличие или состав погребального инвентаря и даже не остатки пищи, а положение останков на спине, головой на запад.

Быстрее всего христиане отказались от большого количества вооружения в мужских захоронениях и от роскошных золотых украшений – в женских. Но и это было не законом, а скорее тенденцией. Исключения встречаются повсюду. К примеру, более богатыми были могилы девушек-девственниц, так называемых парфен, которых по христианскому обычаю полагалось, кроме льняного савания, облачать в мафорий – покрывало на голову и другую одежду и украшения, ибо в день Воскресения они должны были предстать как невесты Христовы. В одной из женских могил, устроенной в абхазской церкви VII в., оказались даже золотые украшения, хотя гробница была явно христианской.

Но особенно часто во время раскопок в руки археологов попадает простая бижутерия (бронзовые серьги, кольца, перстни), а также пряжки и пуговицы от одежды и обуви, в которой хоронили покойных. Предметов с христианской символикой (светильников, посуды с соответствующими штампами) было немного. Крайне редко встречаются в могилах и нательные, наперсные кресты. Так, исследование многочисленных крымских кладбищ эпохи поздней античности и раннего Средневековья показало, что кресты, привозные или местные, появляются в погребениях византинизированного населения на территории юго-западного Крыма во второй половине VI в., причем только в женских захоронениях. В могильниках, насчитывающих несколько тысяч погребений и действовавших на протяжении четырех столетий, с VI по IX вв., обнаружено всего лишь около восьмидесяти металлических крестов, которые не носили на груди или нашивали на одежду. Зато даже в византийскую эпоху кое-где в Греции и других местах сохранялся языческий обычай класть монету – «обол Харона» в рот усопшему, хотя его уже и не ждала переправа через подземные реки мифического Аида.

Людей, занимавших высокие гражданские и церковные должности, после смерти облекали в одежды, соответствующие их званию, покрывали драгоценными тканями, клали с ними богато оформленные Евангелия. Недаром, невзирая на проклятия со стороны Церкви, имели случаи томборихии – осквернения гробниц с целью грабежа. Григорий Назианзин (Богослов) даже посвятил «подлым гробоворам» отдельную поэтическую эпиграмму, в которой осуждал жадность людей, оскверняющих прах могилы – «последний приют умершего», и считал, что уж лучше святое дело похорон доверить псам. Мародеров не останавливали ни проклятия в их адрес, иногда запечатленные в формулах погребальных надписей, ни страшные народные поверья о появлении демонов из потревоженных могил, ни осознание тяжкой греховности такого святотатственного преступления и полагавшихся за него каторжных работ в каменоломне или отсечения руки, а в особо тяжких, кощунственных случаях – сожжения заживо. Правда, гораздо более «вегетарианская» новелла Льва VI Мудрого угрожала «гробоворам-рецидивистам» лишь наказанием плетьми (типто) и позорным обритием головы, но заметного влияния на суровость византийского законодательства она не оказала. В одном из Житий назидательно повествуется как грабитель откопал гроб и начал снимать с похороненной девушки саваний, потом мафорий и наконец, обнажая мертвую, офони – полотняное покрывало, в которое было окутано тело покойной, но девушка вдруг встала и дала грабителю пощечину, которая навсегда обрекла мерзавца на слепоту. Следовательно, в отдельных могилах было чем поживиться, и кое-кто не гнушался столь позорного промысла.

Но в целом это было гораздо более бедное кладбище, бедное в силу нового мировоззрения, крепнувших ментальных христианских установок, а не худого экономического положения общества. На эту же сторону указывают христианские «молчащие могилы», то есть небольшие простые надгробные каменные памятники с высеченными на них крестами или в виде греческих крестов с расширяющимися концами, далеко не всегда даже с именами умерших. Они ассоциировались с крестом Голгофы – крестом распятого Христа и с V в. сменили прежние античные погребальные стелы с фигурными рельефами, сопровождаемые горестными словами или напутственными пожеланиями родственников. Впрочем, и тут надо учесть, что христиане продолжали некоторое время использовать на своих надгробиях общераспространенную языческую римскую аббревиатуру DMS (Dis manibus sacrae, то есть «посвящается священным духам горнего мира»), особенно если приносили камни из мастерской, в которой эта аббревиатура в верхней части надгробия уже была вырезана предварительно. Христиане, не мудрствуя лукаво, просто реинтепретировали ее как Deo magno sacrum – «посвящается Великому Богу».

Последние многочисленные надгробные надписи с упоминанием профессии умершего и датой его смерти (день, месяц, индикт) встречаются в IV–V вв. в южномалоазийском портовом городе Корике в Киликии и в другом большом восточном порту – Тире. В Константинополе самая поздняя из датируемых эпитафий – надгробных слов для рядовых граждан относится к 610 г. Позже они почти полностью исчезают, и нетрудно понять почему: для коллективных погребений в склепах их использование потеряло смысл. Память обычных людей перестали увековечивать в надписи на камне (кроме отдельных, редких случаев, причем иногда просто в виде нанесения граффити имени умершего). Их зачастую погребали в могилах, если так можно выразиться, без опознавательных знаков. Поминальные списки хранили в церквах. На их стены иногда наносили граффити-некрологи, особенно местных клириков.

Правда, среди византийской знати, гробницы-мнемы которой обычно сооружали в семейных монастырях, с XI в. начала распространяться, а с конца XIII в. стала довольно обычной практика изготовления каменных или мраморных надгробий, иногда с довольно длинными стихотворными эпитафиями-эпиграммами с неизменным настойчивым упоминанием благородных предков покойного и званий, санов, которые он носил, даже геральдических знаков в виде льва, креста, пояса, перевязи и прочего. От всего этого так и веет ветром все более крепнувшего в Ромейском царстве франко-италийского влияния.

* * *

Согласно ромейскому гражданскому праву, под закон о томборихии подпадали не только те, кто грабил, осквернял могилы, но и те, кто переносил останки, кости, мощи «без царского или епископского повеления или без начальственного решения». Иоанн Хрисостом пылко возмущался по этому поводу: «Что может быть нечестивее, чем приказ: вырывайте кости, переносите трупы! Эти чуждые правила вводит демон гробокопательства! Слыханное ли дело – перетаскивать мертвых? Виданное ли – переносить тела?». Гробокопательство с такой целью строго запрещалось, хотя освидетельствование останков мучеников и столь важное перенесение мощей поневоле было сопряжено с выкапыванием их из могил или извлечением из гробниц, саркофагов.

Невзирая на такого рода запреты, у византийских монахов существовал особый обряд погребения, со временем получивший название афонского обряда. Он заключался в том, что через три года после смерти по благословению настоятеля монастыря гробокопатель извлекал кости умершего инока из гробницы. Под пение малой панихиды их омывали освященным церковным вином или родостамой – смесью розовой воды и вина, и монахи по виду и цвету костей разгадывали судьбу почившего. Если тело умершего оказывалось не истлевшим, тогда это считалось признаком греховности, отсутствия святости, и на всю братию налагался особый канон за непрощенные грехи умершего, а духовник или архиерей читал над останками разрешительную молитву. Затем останки опять зарывали в могилу и через несколько дней вновь проверяли его. Если плоть исчезала с костей, их помещали в монастырское костехранилище – липсанотеку.

Вообще, вопрос о сохранности покойника, его трупа был не прост и порождал порой недоумения, двойные истолкования. Если останки были сухими и тем более источали приятный запах или миро, это служило серьезным основанием для признания усопшего святым. Если же, напротив, они были зловонными, почерневшими и вздутыми, это означало крайнюю степень греховности и служило признаком того, что человек был отлучен от Церкви и предан анафеме. Но для светских лиц подобная экспертиза не практиковалась. Афонский обряд даже среди монахов использовался сравнительно редко, да и захоронения мирян на территории любого монастыря совершались только с разрешения епископа и долгое время, почти до середины средневизантийского периода, были скорее исключением, чем правилом. Недаром считается, что одной из причин бурного распространения византийских монастырей в XI–XII вв. стало стремление вступающих в них иноков быть похороненными на монастырском кладбище.

* * *

Средняя продолжительность жизни византийцев составляла для мужчин – 35–44 года, а для женщин – 25–34 года, что вообще было обычно для античного и средневекового обществ. Старость тогда начиналась очень рано, в том возрасте, который мы сегодня называем зрелым. Весьма пожилым считался уже 50—60-летний, а 70-летний – очень старым. Попытки систематизировать сроки продолжительности жизни известных лиц на основании письменных источников дают весьма разнообразные результаты. Похоже, «долгожителями» являлись отдельные монахи, ученые, писатели и василевсы, конечно, если их жизнь не обрывалась насильственно, от мечей заговорщиков, яда или раны в бою.

Подсчитано, что средний возраст представителей Македонской династии достигал 59 лет, Комнинов – 61 год, Палеологов – 57; палеологовских интеллектуалов – 67,3 года, отшельников, аскетов, святых – 80 лет и более. К примеру, известный праведник VIII в., нищелюбивый простец Филарет Милостивый, благодаря неожиданному браку его внучки, красавицы Марии, с василевсом Константином VI ставший родственником царской семьи, как утверждает его внук Никита, «…прожил 90 лет, не потеряв ни зубов, ни зрения, ни слуха, но сохранив приятный цвет лица, подобно яблоку или розе». Вообще, в Византии к старости относились не как к слабости и дряхлости, а как к мудрости и умению понимать.

Но в обычных семьях смерть уносила многих людей в молодом возрасте, в пределах двадцати – сорока лет, в наиболее продуктивный период жизни. Именно этим судья суда константинопольского Ипподрома Евстафий Ромей оправдывал в одном из своих судебных решений ранние браки, указывая, что если бы молодым пришлось ждать достижения полного совершеннолетия (25 лет), они к тому времени осиротели бы. Среди женщин 71 % ромеев умирало, не достигнув возраста 45 лет, а 74 % мужчин не добиралось до 50-летия. Очень немногие переживали 70-летие. Так называемый очаг-коэффициент для этих групп населения установлен в пределах от 3 до 4,5, что, как ни странно, ниже аналогичного показателя – 4–5, использовавшегося при расчетах для феодальной, полунищей Западной Европы, где дожить до 35 лет было счастьем. По этой же объективной причине византийское общество, как и любое средневековое, оставалось достаточно молодым. Средняя продолжительность жизни с нашей точки зрения была мизерной – 22–23 года. Причем если сравнить данные о продолжительности жизни поздневизантийского населения с более ранними, значимых изменений не обнаружить. Сведения периода поздней античности, основанные на исследовании костяков умерших, свидетельствуют, что средний возраст человека в момент смерти составлял 36,5 года – 40–45 лет для мужчин и 30–35 лет для женщин. Более обширный ряд данных, собранных на основе надгробных надписей, свидетельствует, что бóльшая часть смертей населения происходила в возрасте от 25 до 34 лет для женщин и от 35 до 44 лет для мужчин, тогда как оставшиеся умирали в возрасте от 45 до 54 лет (женщины) и от 55 до 64 лет (мужчины). Аналогичные результаты получены при исследованиях более поздних периодов: Афины, Коринф и Беотия (600—1400 гг.) – 35,7 года; Коринф (1050–1300 гг.) – 34,8 года, причем продолжительность жизни мужчин была в среднем на 6,6 года больше; погребения церкви св. Полиевкта в Константинополе ХII в. – 28,9 года; гробницы Календерхан Ками в Константинополе – 37,3 года женщины и 46,2 года мужчины. В греческом Эпире XIII в. почти 30 % вступало в новый брак по причине смерти супруга или супруги, а рождаемость не дотягивала до двух детей (16 детей на 10 семей).

В мире, который не знал антибиотиков, особенно велика была естественная детская смертность. Например, в таврическом Херсоне в XII–XIII вв. доля умерших детей составляла более 56 %. В Коринфе начала XIV в. – более 40 % малышей, то есть почти половина, тоже не достигали совершеннолетия. В одной деревне в Македонии в 1300 г. родилось 32 ребенка, однако восемь из них умерли уже в течение года, еще восемь – в течение последующих пяти лет. Большинство детей уходило из жизни в возрасте до пяти лет, причем значительный процент в этой группе составляли дети до года. Именно поэтому при достаточно высоком уровне рождаемости – примерно 22 новорожденных на 100 рожениц – число детей, достигших взрослого возраста, не превышало двоих на семью. Григорий Назианзин вспоминал, что в его семье до смерти матери, Ноны, дожил лишь один сын. Михаил Пселл рассказывал в своих увлекательных, проникнутых психологизмом мемуарах, что он был третьим ребенком, его старшая сестра умерла молодой, а ее единственная дочь скончалась от оспы в 14 лет.

Умерших детей часто хоронили в неглубоких могилах, а иногда располагали в погребении в разных направлениях между костями взрослых. Случалось, около городских храмов или на загородном кладбище устраивали участки исключительно с детскими погребениями. Такие детские кладбища, видимо, особенно часто росли во время эпидемий, массами косивших детишек. Но иногда внутриутробные плоды или даже умерших во время или вскоре после родов младенцев не хоронили вообще, точнее, закапывали в полу жилых помещений, очевидно, полагая, что, некрещеные, они не имеют ни моральной, ни личной, ни духовной идентичности и нужно еще молить Господа окрестить их в «море Его щедрот» и спасти. Столь частые утраты не могли не привести к огрублению восприятия: даже скорбь может стать привычной, если она приходит слишком часто. Думается, ромеи разделили бы философскую мысль Федора Михайловича Достоевского, написавшего в «Записках из Мертвого дома»: «Человек есть существо, ко всему привыкающее».

* * *

Смерть старались встретить в кругу семьи, родных, перед этим искренне исповедаться в грехах священнику, покаяться, прочитать святой Символ Веры, помолиться Всевышнему и обязательно принять спасительное Святое Причастие. Ему не подлежали только упорствующие грешники, отказывающиеся примириться с Церковью, или те, кто впал в беспамятство. Душа же причастившегося, принявшего Святые Дары новопреставленного умершего, причем даже причастившегося по сокращенному чину, получала шанс преодолеть ожидавшиеся по смерти воздушные мытарства и в сопровождении защищающих ее Ангелов, обычно двух – Ангела-Хранителя и некоего «встречного Ангела» – пройти сквозь Небесные врата внутрь Неба. Видный канонист XII в. Антиохийский патриарх Феодор Вальсамон сообщал, что для этого же по кончине архиерей вкладывал святой хлеб в руку преставившегося, с которым его и погребали.

Одинокий, не на глазах переход в мир иной пугал, казался позорным. Чувствуя приближение конца, некоторые шли на монашеский постриг, брали монашеское имя и просили хоронить себя в одеянии инока или инокини.

Иногда в обитель помещали перед смертью, как это было в Х в. с византийским военачальником Вааном, сыном великой изгнательницы бесов св. Марии Новой, который приехал в Константинополь лечиться от желудочного заболевания, но, видя, что дело плохо, постригся в монахи и вскоре умер.

То же случилось с Константином IX Мономахом, когда его здоровье стало быстро сдавать, или с умиравшим от инфаркта и тромбофлебита Алексеем I Комнином. И тот и другой были доставлены в палаты монастыря Мангана, где за ними мог быть уход. Но не всем удавалось умереть возвышенно и тем более среди красот. Мир мертвых, как и мир живых, не был единым. Преступников, самоубийц, чужестранцев, безвестных странников хоронили отдельно. Даже св. Стефан Новый, бесприютный скиталец, умер в VI в. в захудалом придорожном птохионе и был похоронен в простой общей могиле – коллективном кимитирии.

Случаи суицида в Византии были в целом редки: прежнее римское «прославление самоубийства» теперь останавливало крепнущее христианское сознание большой греховности этого рокового шага перед Богом, который заповедовал терпеть до конца любые, самые страшные ниспосланные невзгоды. Но иногда доведенные до предела нервы не выдерживали. Особенно часто кончали с жизнью в случае поражения в политической борьбе, в ожидании ареста по тяжкому обвинению, неотвратимого сурового наказания по закону или стремления скрыть имена других соучастников преступления. Тогда в ход шел яд, принятый тайком, ночью, смертельный прыжок в море с корабля или из окна, как это случилось в 1031 г. с замешанным в заговоре патрикием Константином Диогеном, когда его привели на допрос во Влахернский дворец. Одинокая безвестная могила или даже свалка за городом становились местом, которое принимало прах такого страдальца.

Впрочем, на закате Ромейского царства знаменитый философ – неоязычник Георгий Гемист Плифон (ок. 1360–1452 гг.) предложил своеобразную идеологию суицида, оправдывая его тем, что «добровольная смерть» может причинить вред лишь физическому телу, но не душе, которая сама приходит к решению, что «жизнь в единстве с телом не может ей больше быть на пользу». В стоявшем на пороге исчезновения ромейском обществе, по крайней мере среди его интеллектуалов, такие мысли и настроения если и не приветствовались, то категорически не отвергались, как это было прежде.

* * *

Зато похороны императора всегда, если только он не был свергнут заговорщиками, отмечались особо и, как правило, превращались в сверхзначительную церемонию. Во время нее тело усопшего выставляли со всеми регалиями царской власти в Зале 19 акувитов Большого дворца. К примеру, тело Константина Великого, умершего на Троицу 22 мая 337 г., три с половиной месяца, пока наследник не занял трон, оставалось выставленным в главном дворцовом зале на высоком помосте в золотом гробу, задрапированном пурпурной тканью, и все это время продолжал проводиться дворцовый церемониал в честь и во имя императора. Духовенство Великой церкви устраивало длительное похоронное бдение при свете свечей, пели поминальные молитвы, псалмы. В целом это производило довольно тягостное впечатление. После троекратного возгласа: «Иди, император, зовет тебя Царь царствующих и Господь господствующих!» императорская охрана переносила тело в дворцовый вестибюль Халки. Оттуда его в сопровождении вооруженных солдат несли к месту последнего покоя, в одну из церквей, как правило, в любимый монастырь или храм почившего царя, нередко основанный им, который становился мавзолеем. Когда погребальная процессия достигала гробницы, распорядитель вновь трижды возглашал: «Входи, император, зовет тебя Царь царствующих и Господь господствующих!». Потом он выкрикивал: «Сними венец с главы твоей!». С этими словами с головы умершего снимали драгоценную стемму и взамен нее возлагали пурпурную повязку. После чего с пением «Святый Боже» саркофаг, гроб закрывали и на этом завершали погребение. Впрочем, иногда, крайне редко, бывали случаи последующей канонизации умерших императоров, то есть приобщения их с помощью Церкви в загробном Божием Царстве к лику святых, как это случилось с великими Константином I, Юстинианом I или с прославившимся делами благочестия Никейским василевсом Иоанном III Дукой Ватацем.

По тому же ритуалу хоронили императриц, других членов августейшей семьи.

В руках крупных чиновников, управлявших страной, порой скапливались огромные богатства. Поэтому вельможи могли строить для себя церкви или гробничные парекклесии, которые должны были служить мавзолеями. Прекрасный пример такой постройки, вошедшей в сокровищницу поздневизантийского искусства, являет идеально гармоничная, небольшая константинопольская церковь Христа Спасителя в монастыре Хора, восстановленная в 1315–1321 гг. великим логофетом василевса Андроника III, прославленным философом, писателем и выдающимся ученым-энциклопедистом Феодором Метохитом. На любимое детище он потратил значительную часть своего состояния, украсив изысканной настенной мозаикой, фресками с многочисленными изображениями всевозможных святых и мраморными панелями, в которых изумительно играет цвет и свет. В наши дни это сокровище византийского искусства эпохи Палеологов является одной из самых красивых достопримечательностей Стамбула и называется Кахрие Джами. Впавший в немилость после свержения василевса Андроника II в 1328 г., потерявший все, несчастный Метохит, на которого взвалили прегрешения его повелителя, а богатый дом сожгли, в итоге закончил свою жизнь простым монахом отстроенного им монастыря, приняв схиму под именем Феофлет. К слову, в крипте под полом этого храма похоронены знаменитые святые защитники икон IX в. Здесь должны были стоять саркофаги самого Метохита и его современников – коноставла (командующего войсками) Михаила Тороника с супругой. Могилы устроили и в стенах нартекса и экзонартекса церкви, а также под полом и в нишах пареклесия Хора, где они часто сопровождаются портретными изображениями похороненных здесь высокородных могущественных вельмож и лиц царских кровей первой половины XIV века.

* * *

Многие преждевременные смерти были вызваны последствиями эпидемий инфекционных болезней, ставших в Ромейском царстве, как и повсюду, привычным явлением. Устраиваемые ими «чистки» населения приводили к опустошению сел и особенно городов с их скученными местами проживания. В таких случаях болезнь – то, что ромеи называли фнисис – мор, – действительно ходила из дома в дом, неся массовое заражение и, как правило, летальный исход. Чума была наиболее специфической и непредсказуемой болезнью, которая могла появляться совершенно внезапно. По своим эпидемиологическим свойствам она являеется зоонозом, то есть ее источником выступают животные, преимущественно крысы, мыши и другие грызуны. Именно через них бактерии Yersinia pestis переносились зараженными вшами, мухами и комарами, короче, кровососущими насекомыми, которые, укусив человека, заносили инфекцию ему в кровь. Эти бациллы, попав в нового носителя, быстро размножались снова и снова.

При наиболее распространенной бубонной форме чумы (до 70–80 % случаев заражения) сильнейшим образом воспалялись лимфатические узлы в паху, в подмышечных впадинах, на шее, за ушами. Они разбухали и превращались в мелкие и крупные гнойные опухоли, нарывы. Все начиналось с сильной головной боли, слабости, тошноты и появления на теле багрового пятна, указывавшего на след укуса насекомого. Затем в течение суток происходило уплотнение кожи и образовывалась возвышенность – папула, или так называемый бубон. В его центре появлялся пузырек величиной с горошину. Он наполнялся желтоватой или темной за счет примесей крови жидкостью, которую медики ныне называют «чумная фликтена». При срывании больными покрышки пузырька образовывалась язвочка – чумной карбункул, величиной от 0,5 до 5 см и более. Судя по описаниям, иногда опухоль-бубон могла быть величиной с лесной орех, а иногда разрасталась до размеров головки новорожденного. Тело больного, покрытого такими папулами, сотрясал озноб, температура быстро повышалась до 39 °C, прерывались дыхание и сердцебиение, угрожающе падало артериальное давление. Все это сопровождалось поражением нервной системы, бредом, а в самом конце, перед смертью, на кровоточащем теле под кожей часто появлялись темные пятна и розовые высыпания, так называемая пурпурная сыпь.

Другая форма чумы – легочная – была еще более заразной и опасной: при бубонной выживал примерно один из трех, при легочной – практически никто, хотя она охватывала лишь 5—10 % случаев заражения. Легкие забивались, начинались резкие боли в груди, то есть следовал отек легких, лицо больного становилось одутловатым, синюшным, он чихал, кашлял пенистыми выделениями, кровавой мокротой, испытывал внезапные ужасные приступы лихорадки с ознобом и жаром, после чего обычно впадал в глубокий сон, который становился все крепче, непробуднее, пока человек не умирал.

Третья форма – септическая чума, часто передающаяся воздушно-капельным путем, охватывала около 15–20 % случаев заражения, но, появившись внезапно, после инкубационного периода от нескольких часов до двух суток, приводила к очень быстрой, почти моментальной смерти, поскольку инфекция в крови была столь сильной, что не оставляла времени развиться другим симптомам, кроме таких признаков сепсиса, как интоксикация организма, мышечные, головные боли, резкая слабость, заторможенность, спутанность сознания, бред. Нередко поражался желудочно-кишечный тракт, и тогда к этому добавлялись резкие боли в области живота, наблюдались сильнейшая диарея, изматывающая рвота, тенезмы – жгучие боли в области прямой кишки. Главное, стремительно увеличивалась свертываемость крови, и уже только поэтому следовала быстрая гибель больного.

Известно, что занесенная из Средней Азии или с Урала пандемия, вошедшая в историю под названием «Юстинианова чума», с 541 до 749 г. проносилась по Средиземноморью около восемнадцати раз, то есть в среднем раз в двенадцать лет, сократив численность населения Ромейского царства приблизительно с 24–28 миллионов жителей (не менее 20 человек на 1 км^2) в начале VI в. до 7—13 миллионов (9 жителей на 1 км^2) в VIII в. Лишь с IX в. в Византии начался демографический рост, уже в Х в. прослеживаемый в нехватке продовольствия, борьбе знати за землю. К 1025 г. Империя ромеев вновь имела около 20 миллионов населения (20 человек на 1 км^2), и в дальнейшем прирост не уменьшался, хотя число жителей государства в целом падало из-за хронических территориальных потерь и миграций. К 1280 г. площадь страны равнялась приблизительно четверти того, что она занимала к 1025 г., около 350 000 км^2, и насчитывала от 3 до 5,5 миллиона населения. Новый сокрушительный удар нанесла вторая мощнейшая пандемия – «смертница»-чума, патетически описанная Иоанном Кантакузином в его мемуарах: она истребила в печально-памятном, трагическом 1348 г. треть населения Константинополя. Ромеи, потеряв иммунитет, выработанный к середине VIII в. против смертоносной бациллы Йерсена, палочки чумы, как и прежде, оказались недостаточно вооружены, чтобы бороться с этим бедствием. Впрочем, как и латины. «Черная смерть», явившаяся весной 1348 г., за два года унесла на Западе около 20 миллионов жизней, более половины населения, и резко усилила демографический кризис. Не намного лучше было в Византии, которая столкнулась с этой катастрофой на год раньше и потеряла не менее трети населения. В итоге до ее завоевания османами в 1453 г. она перенесла около одиннадцати волн инфекции, осложнявших и без того критическую демографическую ситуацию в жалких обломках Ромейского царства.

К примеру, есть основания полагать, что в Македонии, одной из областей с наибольшим количеством сохранившихся поздневизантийских письменных источников, именно чума стала одной из основных причин опустошения сельских поселений. Греция второй половины ХIV в. характеризовалась наибольшим числом обезлюдевших деревень за весь период вплоть до XIX в. Демографический кризис, вызванный первыми волнами этой чумы, очевидно, стимулировал массовую миграцию албанцев на Пелопоннес.

Однако не стоит преувеличивать степень фатальности таких переломных границ смерти, как это иногда делается византинистами. Ромейские писатели разного времени – Прокопий Кесарийский, Иоанн Эфесский, Евагрий Схоластик, Михаил Пселл и Анна Комнина – освещали некоторые патологические изменения в деталях, то есть лично их наблюдали и, значит, были близки к умиравшим. Врачи работали в самой гуще больных; люди, рывшие могилы, хоронившие мертвых, далеко не всегда подвергались заражению. Джордж Бейкер верно заметил по этому поводу: «Самым тревожным и деморализующим свойством чумы была ее очевидная иррациональность. Медицинская наука тех времен, а она была далеко не так плоха, как нам представляется, была поставлена в тупик. Нельзя было положиться ни на один из тогдашних методов лечения; все предсказания относительно эпидемии оказывались ложными. Врачи были не в состоянии отнести чуму ни к одному известному роду болезней. Попытки понять причину и природу болезни казались бесплодными. Очевидным представлялось только одно. Если бубон на теле нагнаивался и вскрывался, то больной выздоравливал. Но этот процесс нельзя было ни ускорить, ни контролировать. Ничто в этой болезни не поддавалось воздействию. Все, что можно было сделать, – положиться на веру, здравый смысл и ждать, когда напасть минует, если ей суждено было миновать».

Прокопий описывал лично виденные им папулы, бубоны чумы, некие «черные прыщи величиной с чечевицу», неожиданно открывавшиеся кровотечения, бред и отмечал, что некоторые «умирали тотчас же, другие много дней спустя». Он был в столице в те три жутких летних месяца 542 г., когда вокруг бушевал шквал смерти.

Церковный историк, антиохиец Евагрий Схоластик и сам император Юстиниан I тогда заболели во время первой же вспышки бубонной чумы, у Евагрия даже обнаружилась опухоль в паху, но он, как и император, несколько недель находившийся между жизнью и смертью, выжил. Послушаем же, что по этому поводу пишет Евагрий в своих детальных наблюдениях: «…Одни умирали лишь оттого, что или общались, или жили вместе с больными, другие же – только прикоснувшись к ним, третьи – оставшись у них дома, четвертые – встретившись с ними на агоре, а некоторые, убежав из пораженных мором городов, избежали ее, передав болезнь здоровым. Иных же она вообще не затронула, хотя они жили вместе со многими заболевшими и прикасались не только к больным, но даже к умершим; а другие, страстно желавшие умереть из-за полной гибели детей и домов своих и ради этого пребывавшие вместе с больными, оставались, однако, невредимыми, словно недуг состязался с их намерением».

Так обстояло не только с «моровой язвой» – чумой. В 1143 г., последнем, роковом для василевса Иоанна Комнина, его третий сын, Исаак, в больном состоянии был отправлен отцом в Константинополь сопровождать тела двух своих старших братьев, Алексея и Андроника, скоропостижно скончавшихся от острого инфекционного заболевания, некой «скоротечной горячки», но все же выжил. Принцесса Мария Палеологиня, незаконная дочь Михаила VIII Палеолога и сестра Андроника II, принявшая постриг по именем Меланья, вымолила себе перед иконой Богородицы в церкви Хора исцеление от смертельно опасной женской кровоточивости.

Бог и случай щадили одних и уносили на тот свет других. Люди свыкались с неизбежным, демонстрируя удивительную способность к выживанию. Не стоит преувеличивать и низкий уровень гигиены, жалкое санитарное состояние византийских городов, не столь плохие в сравнении с городами средневековой цивилизации Запада. Ромеи, если это были не аскеты и не самые бедные нищие, не пренебрегали потребностью мыться, стричься, менять одежду.

* * *

Но все же и без губительных инфекционных и прочих болезней семена смерти обнаруживались повсюду. В целом ее случаи были разнообразны, но одинаково отмечали жизнь ромеев ощущением постоянной ненадежности, нестабильности. Беднякам случалось умирать от голода, вызванного неурожаем, стихийным бедствием, многомесячной вражеской осадой города или от постоянного недоедания. Представители знати, включая императоров, могли найти свой конец во время приступа эпилепсии, после пира, от неумеренного обжорства, погибнуть во время охоты, от отравленной стрелы или от меча наемного убийцы, быть растерзанными своей собственной стражей, неудачно упасть с лошади во время прогулки верхом, разбиться на площадке циканистирия во время игры в поло, даже отравиться угарным газом или утонуть в ванне. Горожане гибли во время работы, задавленные сорвавшимся грузом в порту или рухнувшими строительными лесами. Даже святым случалось погибать роковым образом, как, например, знаменитому подвижнику Х в., монаху Афанасию Афонскому во время перестройки церкви. Несчастные случаи настигали порой и дома. Так, еврей-выкрест Евпрас, глава священников Антиохии, «упал в котел с кипящим воском и умер». Случайные убийства происходили иногда во время состязания сельских лучников, когда стрела отца ненароком попадала в маленького сына. Хосарии (разбойники, грабители на дорогах) тоже несли смерть.

Хотя вообще об убийствах в городах нет известий (если не считать умерщвлений некоторых императоров заговорщиками). Иногда случались эксцессы со смертельным исходом, в которых бывали в VI в. замешаны болельщики цирковых партий, буйные молодые стасиоты, эквивалент нынешних фанатов-ультрас, или происходили массовые расправы с мятежниками во время восстаний. Из последних таким наиболее ярким примером, на многие годы оставшимся в памяти ромеев, является жуткая резня, устроенная воинами Юстиниана I на столичном Ипподроме при подавлении мятежа Ника 18 января 532 г. Солдаты под командованием Велисария и наемники-готы, герулы, которыми руководил Мунд, ворвавшись с двух сторон на арену, сначала обрушили на собравшихся град стрел, а затем беспощадно, будто траву, выкосили мечами оставшихся в живых, оставив не менее тридцати тысяч трупов и огромные лужи крови, в которой скользили ноги. Зилоты в мятежной Фессалонике в 1340-е гг. сотнями казнили своих противников из числа ненавистной аристократии, сбрасывая их с высоты крепостных стен и башен так, что разлетались мозги.

Случалось, женщины становились объектом насилия распаленных стасиотов, а иногда и помутившегося разумом маньяка. Один из подобных случаев особенно потрясает своей бессмысленной изуверской жестокостью. Так, в Великом Патерике рассказывается как в Скиту некий пастух напал на работавшую в поле беременную женщину и вспорол ей живот, «…желая посмотреть, как плод лежит в ее чреве». Всю оставшуюся жизнь он замаливал в монастыре случившееся и, самое примечательное, по словам агиографа, Бог простил ему этот чудовищный грех, который по человечески простить невозможно.

Немало людей гибло во время пожаров, которые охватывали весь город во время стихийных бедствий, народных восстаний или вражеских нападений, другие оставались засыпанными под развалинами во время землетрясений. Константинопольская легенда рассказывает о ребенке, подброшенном силой подземного толчка 25 сентября 437 г. так высоко, что он якобы улетел на небо, где успел услышать пение ангельской молитвы, а рухнув наземь, прежде чем умереть, сумел передать услышанное Патриарху, который повелел похоронить его в знаменитой столичной церкви св. Ирины. К слову, этой переданной отроком ангельской песнью стал знаменитый Трисагион – Трисвятая песнь («Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас»), которая широко вошла в византийское богослужение, иногда наносилась на бронзовые колокольчики и пелась во время покаянных процессий, крестных ходов, в том числе с мольбами к Богу о защите от землетрясений.

Впрочем, несмотря на горячие молитвы, 447 г. принес серию небывало сильных подземных толчков, продолжавшихся несколько месяцев, когда рушились города, даже мощные оборонительные стены, башни, исчезали с земли реки, в безводных прежде местах возникали губительные наводнения, три или четыре дня непрекращающимся потоком лил дождь.

Великий пожар 465 г. за четыре дня уничтожил восемь регионов Константинополя длиной два с половиной километра и шириной километр, где не осталось ничего, кроме груды дымящихся развалин. После этого половину гигантского города пришлось отстраивать заново. С 475 до 603 г. в столице произошло еще двенадцать пожаров. Во время беспорядков, случившихся во время восстания Ника, в ночь с 13 на 14 января выгорела центральная, самая великолепная часть Константинополя, включая храм св. Софии. «Город представлял собой груду чернеющих развалин, как на Липари или около Везувия, – скорбел современник трагедии Иоанн Лид, – он был наполнен дымом и золою; всюду распространявшийся запах гари делал его необитаемым, и весь вид его внушал ужас, смешанный с жалостью».

Сильные подземные толчки и вызванный ими пожар 29 ноября 528 г. в Антиохии Сирийской унесли жизнь 4870 человек, после чего страдания жителей усугубила чрезвычайно суровая зима, заставившая антиохийцев начать исход из своего полуразрушенного, пришедшего в упадок города. Наступавший вслед за такими событиями строительный бум в некоторых ромейских провинциальных городах объясним как раз попытками властей поправить положение, наряду с частными пожертвованиями, выделить или найти средства на восстановление разрушенного и постройку новых зданий, храмов.

Не меньше бед случалось от наводнений. Евагрий Схоластик вспоминал, как в правление Юстиниана I (518–527 гг.) Эдесса в Месопотамии, «город огромнейший и процветающий, был стремительно затоплен в половодье водами реки Скирт», притока Евфрата, так что «бесчисленное множество [людей] погибло, увлеченных потоком». О таком же внезапном весеннем паводке, случившемся в этом городе в 525 г., писал Захарий Митиленский: «…было время обеда, и когда еще их пища была у них во рту, настигли их воды наводнения Дайсана».

Следы какого-то мощного стихийного бедствия наподобие цунами открыты археологами на месте столичного южного порта Элефтерий, где обнаружены хорошо сохранившиеся останки верблюдов, лошадей и двадцати четырех кораблей со всем, что на них было, включая подошвы сандалий, крючки и шила для латания парусов, весы, светильники, фишки и игральные доски, гребешки, зеркальца и т. п.

Еще более частые опасности подстерегали ромеев на море. Пассажиры и экипажи судов находили общую могилу в пучине в случае кораблекрушения или продавались в рабство захватившими их пиратами, которых было особенно много в Эгейском море. Даже бедные монахи, добывавшие себе пропитание рыболовством, случалось, становились жертвами хищных акул.

И письменные источники, и находимые археологами человеческие останки со следами ранений свидетельствуют о том, что смертельная опасность и угроза насилия являлись определяющими факторами жизни. Немало византийцев гибло во время вражеских вторжений.

Оставшиеся непогребенными тела в слое пожара, уничтожившего бо`льшую часть таврического Херсона в XIII в., могут означать, что катастрофа, охватившая город – нападение сельджуков или монголов, – не оставила в живых тех, кто мог бы позаботиться о погибших.

Бывало, во время осад городов их жители от невыносимого голода шли на людоедство, которое могло быть массовым, как это случилось в 503/504 г. в запертом персами Амиде. В начале XIV в. происходившее в осажденных турками западномалоазийских Тралах описывал Георгий Пахимер: если с голодом еще можно было бороться, поедая трупы павшего скота и мертвые человеческие тела, то жажда косила людей толпами, заставляла резать жилы у лошадей и пить их кровь, предпочитать быть заколотым врагами, чем терпеть муки. Вообще, в районах военных действий смерть могла принять самые неожиданные личины. Так, в терзаемой ромейскими и персидскими войсками Месопотамии дикие звери, привыкшие питаться трупами убитых, нападали на людей, особенно одиноких, на дорогах, а случалось, заходили в деревни и хватали детей.

Смерть облюбовала византийскую армию, причем причиной гибели солдат становились не только военные баталии, но и болезни. Особенно велики были потери во время поражений. Характерный пример – резня, устроенная византийской армии болгарами в горной теснине в июле 811 г., когда погибло почти все войско, сам василевс Никифор Геник и от смертельной раны, с перебитым позвоночником, парализованный, три месяца спустя скончался в агонии его сын Ставракий. Ромеи не смогли забыть тех 42 высокопоставленных воинов-мучеников, которые были пленены арабами в разоренном малоазийском Амории в 838 г., после семи лет страданий в плену решительно отвергли неоднократные предложения халифа принять ислам и в конечном итоге были обезглавлены палачами на берегу Тигра. Анализ сражений Комнинов показывает, что в них гибло около 20 % солдат, причем пятая часть – в первые, самые страшные две-три минуты боя. Впрочем, отдельные битвы оказывались успешными, совсем без потерь.

Военная профессия сама по себе никогда не считалась почетной в христианском Ромейском царстве, хотя служба в армии, особенно в офицерском составе, рассматривалась как достаточно престижная и уважаемая. Империя не упускала возможности продемонстрировать свою военную силу, особенно когда она была. Но вообще византийцы самым парадоксальным образом сочетали воинственность с миролюбием и стремились любой ценой избегать кровавого вооруженного противостояния. Они смотрели на войну, особенно на войну ради самой войны и на связанное с ней кровопролитие, как на неизбежное зло и старались идти на нее только тогда, когда все другие способы добиться желаемого оказывались исчерпаны. Исходя из этой концепции, автор военного трактата конца VI в. мудро советовал: «Вступать в войну нужно только тогда, когда все мирные средства, даже подкуп, уже не действуют, победа должна быть достигнута без значительных потерь, чтобы не стать бессмысленной».

Политика не воевать, а покупать мир была, разумеется, самым дорогим удовольствием. Она требовала золота, золота и золота. Но ромеи сознательно и мастерски шли только по такому пути, дабы по возможности избегать еще большего, излишнего расходования дорогостоящих ресурсов, как человеческих, так и материальных. Стремление избежать войны на уничтожение объяснялось еще и стратегической причиной: здравым пониманием, что всех врагов все равно не перебьешь, а вчерашний потенциальный враг еще может стать и союзником. Сколько раз ромеям приходилось убеждаться, что уничтожение одного неприятеля попросту открывало путь другому, иногда куда более опасному! Поэтому в большинстве случаев они стремились оставить для разбитого врага путь к отступлению.

Добавим, что их пацифизм поддерживался христианской верой, которая смешивалась с политической стратегией выживания, провозгласившей оправдание войны как необходимого, хотя и худшего из всех зол, осуществляемого прежде всего в защиту римского мира, своей страны, своего народа и той же православной веры. Из этой же веры проистекало, что убийство, даже во время «справедливой войны», то есть законной, богоугодной, а не междоусобной, Отцы Церкви, например святитель Василий Кесарийский, осуждали и требовали отлучать от общения на три года стратиота, убившего в бою врага. Для византийского склада ума была совершенно чужда идея «священной войны» как таковой и тем более мысль, что убийство, даже иноверца, может стать основанием для отпущения грехов. Именно поэтому военные, ушедшие в отставку, часто уходили в монастыри не только для того, чтобы иметь обеспеченную старость, но и для того, чтобы пройти ментальный катарсис, покаяться в свершенном грехе человекоубийства (неважно кого – огнепоклонника-перса, араба-мусульманина, язычника-кочевника) и обрести душевный покой.

Смерть на поле боя не признавалась славной. Отчасти это объясняет извечное стремление ромеев, до тонкостей постигая искусство войны, вести ее преимущественно при помощи иностранных наемников, что превратно понималось некоторыми соседями Ромейского царства как «изнеженность» византийцев, отсутствие у них мужества. На самом деле, занимая командные высоты, они привыкли загребать жар чужими руками.

Византийское каноническое право особенно строго запрещало участие клириков в боевых действиях и в пролитии крови. Таких упражняющихся в воинском деле ждало лишение священного чина. Уже одно это резко отличало их от клириков Запада, где никого бы не удивил вид бравого епископа в полном боевом латном облачении с крестом в одной руке и булавой (для «непролития крови») в другой, ведущего своих вассалов в бой. Заметим для сравнения, что традиция воинов-священнослужителей в Латинской Церкви продолжалась вплоть до правления грозного Папы Юлия (1503–1512 гг.), который регулярно лично сражался с соперниками, италийскими феодалами.

В отличие от прочих средневековых военачальников, византийские командующие не были настроены на как можно большее пролитие крови своих воинов и варваров, хотя война против последних могла полагаться вполне оправданной, поскольку варвары, инородцы-эфники исповедовали иную религию и в своем безумии пытались посягать на «богоизбранную Империю» и ее идеальный, с точки зрения ромеев, порядок устройства. Отвергая Империю и Императора, этих земных подобий Царствия Небесного и самого Господа, они восставали, по мысли византийских правоведов, богословов и книжников, против Самого Бога, а значит, ставили себя вне закона. Тогда война против них приобретала характер войны не просто справедливой, а войны сакральной, победа в которой оправдывала использование любых средств, даже самых кровавых и жестоких. Ведь с точки зрения византийцев, это делалось и для блага самих варваров, их спасения, водворения на путь истины, принятия в лоно «богоизбранной державы». Одержанная над ними победа указывала, что Господь на стороне ромеев, и то, что совершено, совершено по Его воле и не может считаться преступлением, нарушением главной христианской заповеди «не убий».

Впрочем, война – это страшный зверь, который выбивает из человека всякое нравственное чувство, и в византийской истории можно найти примеры, когда воители, полководцы, даже благородные, опускались до безжалостных, лютых расправ, включая расправы над пленниками.

Иногда ярость борьбы открывала шлюзы звериной жестокости с обеих сторон: дука Палестины, патрикий Сергий, отказавшийся выплачивать арабам полагавшееся им торговое вознаграждение золотом и разгромленный ими в 634 г., принял мученическую смерть. Он был умерщвлен с помощью ссохшейся на солнце шкуры верблюда, которая удушила несчастного. Не помогло наставление халифа Абу Бакра к воинам: «…не злобствуй и не уродуй [тела врагов]». Спустя год в сражении с арабами недалеко от Дамаска с обеих сторон полегло столь много воинов, что, если верить арабскому историку IX в. ал-Балазури, от лившихся потоков крови пришла в движение мельница. В 814 г. в ходе ожесточенной войны с болгарами грозного хана Крума василевс Лев Армянин смог продвинуться вглубь вражеской территории, где его солдаты, пощадив взрослое население, начали хватать всех детей, младенцев, каких только могли найти, разбивая им головы о камни. Знаменитый военачальник, гигант-богатырь Георгий Маниак, герой отвоевания у мусульман Сицилии, отчаянно сражаясь с лангобардами и норманнами в южной Италии, летом 1042 г. отдал жуткий приказ рубить и вешать всех подряд, невзирая на пол и возраст, даже духовный сан, причем детей чаще всего закапывали заживо.

При всем том ромеи не забывали Евангелие, слова Христа, что «Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать»; «Все, взявшие меч, от меча погибнут». В IV в. св. Макарий Египетский учил, что человек драгоценнее не только всех видимых тварей, но даже и Ангелов, бесплотных небесных чинов. «Стратегикон» Маврикия, составленный около 600 г., предписывал обещать осажденным врагам «свободу и пощаду» и демонстрировать им «освобождение пленных». Через триста лет то же самое советовала «Тактика Льва» стратигу, ведущему осаду города. Он должен был объявить на языке его горожан, что не имеющие оружия не будут убиты, «…чтобы и другие, видя твое добросердечие к покорившимся тебе, с усердием вручали тебе свою судьбу в надежде, что тот, кто не причиняет тебе никакого зла, не может от тебя пострадать». Составитель «Тактики» наставлял, что легче подчинить другой народ не смертью и жестокосердием, а «используя мудрость, справедливость и доброту, снисходительно покровительствуя приходящим к тебе, даруя им освобождение от всяческих повинностей и других обременений»: «…ведь ты добиваешься подчинения противников не ради корыстных выгод нашей Империи, но ради ее славы и чести, ради благополучия и свободы ее подданных».

Во многих случаях византийское правительство вело себя умно: старалось избегать лишнего насилия и человеческих потерь. Такое отношение к человеческой личности – исключение в истории человечества.

* * *

Смерть нельзя понять смертному. И все-таки, каково было отношение византийцев к смерти? В чем заключалась их «правда смертного часа» и как представляли они себе посмертное существование?

Православное учение о загробной жизни довольно сурово. Оно требовало от верующего ромея трезвого отклика, полного страха Божия. Тем не менее византийцы никогда не развивали культ смерти, как делали иные народы: никаких «плясок смерти», изображений черепов, скелетов, даже скульптурных надгробий умерших.

Великий каппадокиец, богослов Григорий Нисский в своем знаменитом диалоге «О душе и воскресении», написанном в форме беседы со своей незабвенной, любимой сестрой Макриной незадолго до ее кончины в 380 г., делил человеческую жизнь на две части: на нынешнее, крайне краткое телесное существование и грядущую бестелесную жизнь, которая «простирается в вечность». И человек сам должен выбирать, что для него блаженство – время или вечность.

Разумеется, так мыслили не все. Ученики александрийских и афинских школ неоплатоников V–VI вв. понимали термин «мелете» – приготовление к смерти как философию, даже как одно из определений этой науки о Боге и человеке. Это вполне объяснимо, учитывая связь учения неоплатонизма с греческой философией Платона, Аристотеля, восточными языческими религиями, теософией, магией и элементами христианства. Через пять столетий скандально известный ромеям философ-полемист Иоанн Итал, отвечая в этом духе на вопрос-апорию, является ли смерть случайным или существенным явлением, пояснял: «Во-первых, будучи далека от человека, смерть не губит человека, но делает его сильнее; во-вторых, предположение о том, что смерть [совсем] удалится от человека, невозможно; в-третьих, губит [смерть] сама по себе, а оставляет в живых благодаря случайности. Так кормчий [погубит] корабль, бросив его, когда разыграется буря: буря [губит] как таковая, а кормчий [спасает] в силу случайности». Еще через триста лет высокоодаренный интеллектуал Димитрий Кидонис, тоже продолжатель тысячелетней греческой философской традиции, отмечал в своем трактате середины XIV в. с характерным названием «О презрении к смерти», что страх смерти просто-напросто не рационален.

Обычный же византиец, тем более из мира простецов, не пытался подвести под это теоретическое или философское обоснование. Для него тут заключалась смесь из архаических языческих и христианских представлений, и в значительной части эти представления были фольклорными, замешанными на совокупности обычаев, обрядов, песен и других явлений быта народа. Этот суррогат, порожденный народной религиозностью, «гражданской верой», не отрицавшей не только встречу с добрыми и злыми духами во время воздушных мытарств, но даже перевозчика душ мертвых Харона – Хароса, не мешал ему ясно понимать, что смерть – это ближайшая соседка жизни, и поэтому надо дорожить всеми ее мгновениями. Недаром на воротах Перамы в Константинополе много столетий красовалась надпись: «Мысли о смерти делают жизнь слаще». Каждый, прожив ее, должен был в любой момент встретиться с неизбежным, твердо зная, что здешний мир – не наш настоящий дом. Господь повелел, что человек должен умереть. И те, кто умирает, делают это не потому, что случилось то или это, а потому что люди должны умирать. Причем жить и умирать на земле только один раз, а не многократно. Ведь Апостол Павел в своем Послании к евреям прямо сказал по этому поводу, что «человекам положено однажды умереть» (Евр. 9:27). Отсюда никаких надежд на реинкарнации, на новые жизни, а значит, и новые смерти.

Война и чума были частью мира, сотворенного Богом, и сетования тут были неуместны. Куда важнее воспринимались такие втолковываемые духовенством суровые вещи, как Божий Суд и ответственность за грехи. Осознание этого наполняло даже самых маловерных ромеев именно страхом Божиим и вдохновляло на борьбу за Царство Небесное с невидимыми врагами, стоящими на пути. При этом самым важным считалось не быть захваченным врасплох, с достоинством, как подобает истинному христианину, ожидающему печального Ангела, без смущения встретить час смерти в соответствии со словами Священного Писания: «Я приготовился и не смутился». Отсюда стремление вовремя и, главное, искренне покаяться в грехах своей скоротечной жизни в надежде на милость Божию и бессмертие, вечную жизнь, «…которую обещал неизменный в слове Бог прежде вековых времен» (Послание к Титу Апостола Павла: 2).

Для верующего ромея внутреннее приготовление такого рода достигалось, как уже говорилось, прежде всего исповедью перед смертью. Люди, умершие внезапно, без причащения Евхаристией и без метанойи – покаяния, в час смерти будут объяты страхом, а «…кто тогда будет находиться в страхе, – наставлял епископ, – тот не пройдет свободно мимо князей адских, потому что эту боязливость души они считают за признак соучастия ее в их зле». По крайней мере, с монашеской точки зрения считалось, что блажен тот, кто день и ночь помнит о смерти и готовится ее встретить, ибо у нее есть обыкновение приходить к тем, кто ее ожидает, приветливой, а тех, кто ее не ждут, настигает горькая и жестокая кончина.

Относительно судьбы душ и тел после смерти, в потустороннем мире, до Всеобщего Воскрешения тел (души и так бессмертны), оставались сомнения, причем не только у «простецов», но даже у самых праведных и великих духовных авторитетов христианства.

Эратопокрисис – жанр «Вопросоответов», расцветший уже к концу ранневизантийского периода, тоже проявлял по этому вопросу большую осторожность. Эта тема трудна для изучения, читаем мы у Псевдо-Афанасия, поскольку Бог ни одной душе не позволил вернуться на землю, чтобы рассказать о том, что она видела, из опасения перед лживыми рассказами являющихся в чужом обличье демонов. Они выступают, очевидно, как бестелесные духи, которые свидетельствуют о том, что душа якобы умирает с телом, когда оно лишается крови, и что нет разницы между смертью человека и смертью животного. Конечно, души бессмертны; но души обычных людей после разлучения с телом теряют все физические органы, которые давали возможность для психической деятельности, такой как размышление, желание, беседа, припоминание. Таким образом, после смерти они не сознают сами себя и не имеют никакой способности к восприятию, ни воспоминаний о мире живых. Они остаются до Воскрешения, которое возвратит им тела, замкнутыми сами в себе, оцепеневшими, бесполезными и бездейственными, как лира, на которой никто не играет. Но другие творения авторитетов православия, великих Отцов Церкви, Жития святых, напротив, отнюдь не аллегорически, а буквально, хотя и не догматически, описывали деятельность душ умерших в явно «внешних» формах, как бодрствующих, знающих, видящих, общающихся, однако отчетливо понимали, что потусторонняя природа реальности иного, загробного мира и загробной жизни сильно отличается во многих отношениях от реальности земной. Рецепт тут был один – не искать точных определений, рассуждать не по разуму, а покориться вере, как советовал в своих гомилиях Иоанн Хрисостом.

При всем том факт суда в загробной жизни стоял вне всяких сомнений – как Частного Суда сразу по смерти, так и Страшного Суда в конце света – внешний приговор Божий как ответ на внутреннее расположение, которое душа создала себе по отношению к Богу и духовным существам. Трактовки этих судов могли быть и иными: в ожидании Страшного Суда происходит якобы первый отбор, в результате которого грешники отправляются в ад (еще не являющийся геенной огненной), а праведники – в Рай (который еще не Царство Небесное), причем души святых, занятые прославлением Бога, пребывают в сознании и обладают чем-то вроде того, что позволяет им воспринимать физический мир. Но ни Анастасий, ни Псевдо-Афанасий, составители «Вопросоответов» для христиан, не могли допустить, что после смерти святые могут покидать небесное богослужение, чтобы «являться» лично у своих могил или в своих храмах, и полагали, что в этих случаях их вид принимали Ангелы, чтобы являться верным. В этом промежуточном, не совсем ясном состоянии, при котором вмешательство святых являлось лишь косвенным, меньше всего можно было быть уверенным в полезности молитв Церкви о душах умерших в их новом состоянии и неожиданных нуждах. На этот в высшей степени «подрывной» вывод, как заметил Жильбер Дагрон, отвечал целый хор отрицаний, который, однако, оставлял витать в воздухе сомнение: счета подбиты на Частном Суде, следующем на сороковой день по смерти, справедливые вознаграждения отложены до Страшного Суда, а значит, поминовение на Божественной литургии, панихиды, парастасы, домашние молитвы, добрые дела, творимые в воспоминание умершего, приношения, милостыня или пожертвования на Церковь оставшихся на земле могут улучшить состояние души усопшего, облегчить ее страдания и тем более избавить от наказания только в случае простительных прегрешений, то есть когда грехи могут быть прощены в будущей жизни после Воскресения – Анастасиса. В любом случае поминовение усопших считалось ромеями крайне полезным, хотя они понимали, что по смерти уже невозможно ни покаяние, ни исправление жизни. Сомнение вызывал даже вопрос, могут ли души после смерти помнить о прошлом. К примеру, любивший пофилософствовать на богословские темы Михаил Пселл отвечал, что менее совершенные к этому способны, но самые чистые (души святых) освобождаются от этой последней связи с бренным земным миром.

И все же, при всех неясностях и сомнениях, главным для значительной части ромеев оставалось то, что ожидаемая с трепетом личная смерть означала не конец жизни, но «приобретение», изменение существования: даже человеческая душа, судя по фрескам, теперь представлялась в виде голенького или спелёнатого младенца, которого несет в Рай Ангел или держит в руках Христос. Происшедшее с телом человека, из которого ушла душа, действительно воспринималось в метафорическом смысле как сон, и даже в характерном исключительно для христиан слове «упокоить» внятно проглядывает синоним «уложить спать», причем уложить мертвое, бренное тело, а не бессмертную душу. Отсюда понимание кимитирия буквально как «места сна», «места покоя» для тел умерших. Отсюда же слова кимиао – «спать, уснуть» или формулы «екфоде кафиди» – «здесь почивает…» в христианских надгробных надписях.

Разница между языческой «безысходностью» и христианской глубокой надеждой на «приобретение», блаженное воздаяние вечной, истинной жизни, пробуждение после загробного сна выражена особенно отчетливо в том, что смерть становилась в представлении ромеев триумфом, торжеством, новым рождением и потому иногда сравнивалась с церковным обрядом браковенчания. Как жизнь, так и смерть сами по себе были путешествием – общим для всех путешествием в вечность. Идея смерти не как вызова Богу и человеку, а как единственного пути в эту вечную жизнь стала краеугольной для ромея-христианина. Показательно, что кварталы поздневизантийских провинциальных городов уже с X–XI вв. все гуще покрывались маленькими квартальными, «семейными» церквами, которые одновременно служили местами для коллективных кимитириев умерших прихожан. Устроенные под полом или в стенах этих церквей, а также рядом с ними, в непосредственном окружении частных жилых домов, они символизировали тесную связь жизни и смерти, которые стали восприниматься если и не полностью бестрепетно, то абсолютно неразрывно. Встречая более ранние могилы, строители новых гробниц собирали человеческие останки, содержащиеся в них, и перезахоранивали в ямах, могилах-костницах, благоговейно твердо веруя, что за чередой лет и тысячелетий неминуемо придет день, когда Господь соединит эти мертвые тела с душами и призовет всех на свой последний Страшный Суд.

Глава 4. Рецепты счастья

По справедливому мнению выдающегося французского византиниста Андре Гийу, византийцы были «одним из самых серьезных народов мира». Они мудро и глубоко относились к себе и своему окружению, строя на этом представления о счастье – духовных основах своей жизни, традициях, семье, браке, воспитании, образовании и науке.

Надежда и опора

В мире изменчивом, полном клеветы и предательства, насилия и страха, где человек оказывался безнадежно одиноким перед всемогущим государством, единственной надежной опорой для ромея стала такая простая коллективная ячейка византийского общества, как христианская семья. Вся жизнь вращалась вокруг нее и семейных религиозных церемоний – Крещений, обручений, браковенчаний – стефаном, отпеваний, похорон и панихид. Идеал такой семьи, разумеется, был недостижим без глубокого ментального переворота общества, преодоления античных семейных традиций, искреннего обращения в христианство.

Наиболее частое слово для обозначения византийской семьи – сингенис. Ромеи различали два ее вида – кровную, «природную» (фисеи) и «устроенную» (фесеи). Последняя, ориентированная на главное – воспроизводство детей, продолжение рода, включала супругов в браке (анхистерия), духовных родителей-крестных (анадохе пневматике), приемных сына/дочь (иофесия) или приемных брата/сестру (адельфопойя). Нетрудно заметить, что такая семейная структура расширяла понятие семьи далеко за пределы привычного перечня участников семейных отношений. Законодательно она окончательно сформировалась в Ромейском царстве к концу IX в., как это видно из новелл Льва VI Мудрого.

Сингения представляла собой некое подобие монастыря, этакий индивидуальный мирок, больший или меньший, живущий обычно в собственном доме, скрытый от посторонних глаз, в недоверии ощетинившийся перед всем окружающим светом, образно и на деле постоянно готовый к осаде извне. Для семейного человека это была надежная, тихая гавань, где можно было обрести душевное равновесие и покой, познать настоящее счастье. Общественная жизнь в ромейском обществе потеряла свою притягательность. Все, что происходило вне семьи, воспринималось как ненужные тревоги, заботы и волнения. Только ради семьи стоило трудиться, добиваться высокого положения и приобретать богатства, только на помощь близких родственников можно было рассчитывать в трудную минуту.

Характерно, что обителью такой семьи являлась усадьба, опять-таки бо`льшая или меньшая, но обязательно закрытая для посторонних взоров.

Свое жилье византийцы старались, насколько возможно, построить подальше от соседского, а двери расположить таким образом, чтобы они не находились против входа в другой дом. Огороженный хозяйственными постройками и высоким каменным забором, такой дом представлял собой замкнутый прямоугольник или квадрат с глухим внутренним двором и действительно напоминал своеобразную крепость.

Семья ромея – это, как правило, большая семья, особенно характерная для сельского населения. В такой семье рядом с родителями (гонис) и дедами нередко жили и женатые внуки, другие родственники по боковой линии. К семейному очагу – средоточию византийского дома охотно тянулись, и поэтому стремились избегнуть проживания вдали друг от друга, отдаления членов семьи, куда, как уже было указано, входили свои и приемные дети, братья, сестры, анадохи. Каждый ребенок имел такого анадоха, являвшегося «усыновителем в Святом Крещении». Они часто навещали друг друга, вместе трапезничали, дарили подарки. Правда, постепенно среди высших слове населения и среди городских жителей все более широко распространилась и парная, то есть малая семья, которая включала отца, мать и их трех-четырех детей. Обычно именно такую семью византинисты принимают за среднестатистическую для Ромейского царства, включают в демографические подсчеты, историческое моделирование, поскольку меньше она никак не могла быть, учитывая необходимость воспроизводства.

Как бы то ни было, спаянность ромейской семьи, большей или меньшей, была полной. Она вела общее хозяйство, подсчитывала доходы и расходы, ежедневно, из года в год, записывая их в семейную счетную книгу. Всеми делами этого порой обширного «клана» с входившими в него слугами и домашними рабами, рабынями управлял старейший представитель рода: для членов семьи он был тем же, что и василевс для жителей Ромейского царства. Послушание отцу, смалу учили своих детей ромеи, – первая заповедь, почтение к матери – первейший долг. Плохо воспитанный, лживый, непочтительный ребенок обязательно передаст свои дурные качества потомкам. Византийская литература четко отразила такие настроения.

* * *

В христианской Империи, какой была Византия – Imperium Romanum Christianum, именно Церковь приобрела главную роль в формировании христианской семьи. Делу ее укрепления прежде всего содействовал брак – гамос, как его называли византийцы, который освящался Церковью путем специальных обрядов, чинопоследований, как и предшествующая браку помолвка, или обручение.

Разумеется, все произошло не вдруг. В VI в. гамос еще рассматривался ранневизантийским законодательством как простое соглашение на сожительство, даже не освященное Церковью, заключаемое совершенно свободно и так же свободно разрываемое по желанию каждой стороны при условии разрешения вопросов собственности. Дело в том, что на этом этапе еще действовали разные «этажи культуры», на которых работали разные правила, но в VII в. они становятся более монолитными и ортодоксально-официозными.

Дальше – больше. Уже Эклога законов, созданная в 741 г., произвела настоящий переворот в семейных отношениях между супругами и в их отношениях с детьми. Именно в VIII в. произошло окончательное становление доктрины христианского брака в Ромейской империи: непременным условием вступления в брак стала христианская вера, и, что очень важно, было впервые разработано брачное христианское право. Оно стало требовать соблюдения установленных законом форм, которые распространялись на всех без исключения лиц, независимо от их социального статуса или имущественной обеспеченности. Были благословлены брачные союзы даже рабов и свободных. Богословы-канонисты, знатоки церковных законов, стали писать, что если христианский брак служит прообразом такого великого Таинства веры, то и сам он должен являться Святым Таинством, не нарушаемым личной волей или страстями супругов. Исходя из такого подхода, значительно строже стали караться различные формы распущенности, постепенно были все более сужены законные поводы к разводу, ограждены интересы детей. Идея супружеской любви рассматривалась как допустимая, но лишь для производства потомства, а не для развлечения. В крайних случаях воздержанность и любовь к Богу порой стала доходить до жизни супругов в браке как брат и сестра, то есть до ситуации так называемого «белого брака». Наконец, в 1084 г. василевс Алексей I Комнин, пытавшийся во всем навести порядок в государстве, передал дела по разводам исключительно церковным судам.

Все эти меры помогли постепенно повысить прочность семьи, внедрить в подсознание ромеев мысль, что никто из людей не мог и не должен был пытаться разрушить освященный Церковью, а значит, Господом брак. На его стороне стоял непререкаемый авторитет Нового Завета, где было четко указано: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Матф. 19:6). Даже смерть или пропажа одного из супругов без вести не могла нарушить вечные узы такого церковного брака. Только через год вдова, хотя бы ей и приходилось оставаться, мыкаться с малыми детьми, получала право вновь вступить в брак, а сгинувшего неизвестно где в плену надо было ждать не менее пяти лет. Особенно приветствовались набожные вдовы, которые спасались в миру, живя по-монашески, но не принимая пострига, то есть вели идеальный, аскетический, девственный образ жизни и не вступали в повторный брак. Короче, нет сомнений, что семейная жизнь и память о ней оставались самыми важными для верующего ромея.

Старейшие представители обеих вступающих в родство семей по взаимному согласию – предварительному брачному сговору, заранее, случалось, задолго до собственно церковного браковенчания – стефаномы, обручали своих детей, иногда находившихся еще в весьма юном возрасте (с 7 лет, а для девочек и раньше), и заключали устное или письменное соглашение-контракт. По крайней мере, так все чаще стали поступать с VII–VIII вв., по мере упрочения и внедрения в жизнь христианских норм. С VIII в. обручение с юридической точки зрения уже почти не уступало брачному соглашению, поскольку на обрученных, благодаря этому институту, возлагались весьма весомые имущественные и неимущественные обязательства. С конца XI в. по своей религиозной значимости обручение стало практически равно браку. Разрыв помолвки строго осуждался Церковью, подлежал суду и карался немалым штрафом. По сути дела, обручение, хотя оно и не совершалось в одно время с венчанием, а предшествовало ему, расценивалось ромеями как заключение брака. Обрученные, как получившие церковное благословение, уже не могли изменить друг другу: такая измена становилась прелюбодеянием – смертным грехом. Женившийся на другой особе даже только после гражданского обряда обручения, то есть без церковного благословения, все равно рассматривался по закону как второбрачный. В случае отъезда обрученного обрученная должна была ждать своего суженого не менее двух лет, а если он умирал, не имела права выйти за кого-либо из его родственников вплоть до четвертой степени родства, как если бы это был ее законный муж.

В устном или письменном договоре оговаривали: задаток (арравон), подробный перечень приданого невесты (проикс) и предбрачного дара жениха (donatio propter nuptias, иповол), условия наследования ими имущества, место жительства обрученных до обряда стефаномы, пеню (простимон) на случай нарушения обязательств и прочие весьма конкретные вещи. Поэтому брачные контракты, по крайней мере в состоятельных, зажиточных семьях, как правило, оформлялись письменно гражданским нотариусом – нотарием или тавулларием, символографом в нотариальной конторе – статионе, кафедре.

Нередко помолвленные дети росли и воспитывались в одном доме, но бывало и так, что жених впервые видел лицо будущей суженой только перед проскинитарионом – аналоем в церкви, когда происходил обряд обручения, предшествующий браковенчанию. Случались и насильственные браки.

В любом случае воля родителей или опекунов определяла многое. За сопротивление ей, вступление в брак без благословения родителей и предпочтение «позорного образа жизни» следовало неотвратимое законное наказание. Само слово старших было законом. Никто бы не посмел опозорить себя слезами, когда нужно было только благодарить и радоваться. Да и преувеличивать подобную «тиранию» не стоит. Материальный расчет, воля родителей, опекунов, политические соображения не исключали любовь: нередко она предшествовала браковенчанию или сопутствовала ему. Супружеской любовью и верностью ромеи гордились, полагали одной из самых великих добродетелей, как и уважение родителей, подчинение им. Взаимопомощь, трезвый разум, добрые советы, взаимные увещевания супругов, заботливая и любящая жена – вот рецепт счастья, предложенный византийцами, и, похоже, человечество до сих пор не изобрело ничего лучшего. Каждый бедняк, получив милостыню от такой семьи, с искренним сердцем желал: «Пусть милосердие не покидает ваш дом!»

Женитьбы происходили в Византии в довольно раннем возрасте, поскольку совершеннолетними мужчины считались по закону в 15 лет, а девушки – в 12 (с VIII в. – 13) лет. Браку не препятствовало даже то обстоятельство, что до 25 лет мужчины рассматривались в Ромейском царстве как не вполне самостоятельные – «малые»: они должны были привлекать при заключении юридических сделок особых попечителей – кураторов. На практике реальный возраст вступления в брак для девочек был зачастую очень низким и колебался от 10 до 15 лет, в зависимости от обычаев в той или иной местности. Бывало, что браки заключались в очень раннем возрасте, особенно если в доме не было хозяйки. Тем более на это могли толкнуть государственные причины, политический расчет, попытки усилить влияние.

Среди простых людей гамос обычно заключался по целесообразности, с трезвым стратегическим расчетом на дополнительные рабочие руки, а не лишнего едока. У знатных родителей были свои критерии для того, чтобы особенно стремиться как можно раньше выдать замуж своих дочерей. Письменные источники свидетельствуют о случаях женитьбы зрелых мужчин и даже старцев на юных девушках, почти девочках. Впрочем, еще раз надо подчеркнуть, что такие ситуации были более характерны для состоятельных кругов, чем для простонародья, и объяснялись все той же целесообразностью, стремлением обеспечить благосостояние и будущее ребенка, пока его родители были живы. В таких случаях Церковь вмешивалась лишь тогда, когда вопрос целесообразности подобного брака не оправдывал существующие запреты.

Чрезвычайно ранние браки подчас приводили к тому, что в одном доме жили вместе с родителями и дедами-домовладыками даже женатые внуки. Руководили в таком доме дедушки и бабушки, а не малолетние молодожены. В целом раннее супружество можно объяснить тремя обстоятельствами: стремлением набожных византийцев как можно раньше обрести порог, который должен был оберегать супругов от бурь искушений; более ранним созреванием, началом интимной жизни, что вообще свойственно восточным народам; но более всего тем, что продолжительность жизни ромея, по нашим меркам, была весьма невелика. Надо было успеть не только дать начало потомству, но и помочь ему стать на ноги, пока не пробежали роковые «средние» 25–35 лет.

Вместе с тем в Ромейском царстве существовали и некоторые ограничения относительно вступления в брак: с близкими родственниками (от одного предка, до четвертой, пятой, шестой, а позже и седьмой степени родства даже по боковой линии), свойственниками (до второй степени свойства – сестра бывшей жены, брат бывшего мужа, невестка сына и т. п.), а также с еретиками, иудеями и мусульманами. Хотя со временем, особенно в поздней Византии, браки с приверженцами Пророка Мухаммеда и Аллаха стали не такой уж редкостью, Церковь продолжала решительно высказываться против подобных союзов. Она же, ссылаясь на гражданские и церковные законы, запрещала браки между лицами, принимавшими участие в Крещении детей – восприемниками, крестными и их родителями. Напомним, крестные выступали как сородители (синтекнои) и формально входили в семью (сингенис). Один из канонов решительно настроенного, во многом знакового, ортодоксального Вселенского собора 691/692 г. объявил браки лиц, связанных духовным родством, не менее кровосмесительными, чем между близкими родственниками.

Родство по усыновлению или удочерению, сопровождавшееся церковным освящением, тоже являлось каноническим препятствием к браку. Не подлежали обряду браковенчания связанные монашеским обетом, а также священники и диаконы после их рукоположения в сан. В целом в византийском праве различались три типа запрещенных браков: инцест – незаконный или преступный брак между прямыми родственниками; дамнат – «непристойный брак», например с опекуном; нефарий – запрещенный по моральным принципам брак с монахиней или насильно выкраденной девушкой. Таким образом, главным условием для заключения гамоса в Ромейском царстве было отсутствие между нареченными родства, которое делилось на кровное, физическое, по усыновлению, родство через свояченичество и даже духовное родство.

Конечно, исключения из этих строгих правил случались и, похоже, нередко. Прецеденты давали сами императоры. К примеру, Ираклий I (610–641 гг.), у которого в 612 г. умерла после родов страдавшая эпилепсией жена, Фавия Евдокия, все же женился на своей племяннице, амбициозной Мартине, несмотря на осуждение Патриараха Сергия. Но, как отмечали современники, василевс «…очень боялся, чтобы не обличили его архиереи в этом недостойном деле». Подданные не сомневались, что он навлек на себя гнев Бога этим инцестным браком, поскольку из девяти детей Мартины четверо умерло во младенчестве, у одного была кривая шея, еще один ребенок оказался глухонемым, наследник Ираклион после смерти отца от водянки не смог удержать трон, а сама Мартина лишилась языка и угодила в ссылку.

Случалось, такого рода браки доводили до расколов среди духовенства. Именно так произошло в 795 г. из-за вступления во второй брак молодого василевса Константина VI, сына Льва IV Хазара и властолюбивой августы Ирины. Особенно были потрясены монахи, когда узнали, что василевс бросил навязанную ему матерью красавицу-жену, внучку преподобного Филарета Милостивого, незнатную армянку Марию Амнийскую, от которой у него была дочь, упек бывшую жену в монастырь, ложно обвинив ее в попытках отравить его, и справил необыкновенно пышную свадьбу – фаламос со своей дальней родственницей, Феодотой, одной из придворных дам матери, к которой легкомысленно воспылал страстью. Константинопольский патриарх Тарасий пытался воспротивиться михианству – прелюбодейному браку, но Константин, похоже, угрожал ему поддержать иконоборство и вообще нашел пресвитера на стороне, эконома Великой церкви св. Софии Иосифа, который согласился провести обряд, несмотря на его осуждение церковными канонами как блудное сожительство. Этими страстями воспользовался самый грозный враг Константина – его собственная мать, убежденная противница иконоборства, которая всеми способами попыталась опорочить сына, развернула ситуацию в свою пользу. В 797 г. она организовала переворот и не только отстранила потерявшего популярность, скомпрометированного 27-летнего Константина от трона, но и приказала ослепить его особо жестоким способом, причем волею вульгарной иронии судьбы произошло это в той самой порфировой палате Дворца, где он родился четверть века назад. Как тут не верить в запреты Святой Церкви и в неизбежность сурового наказания для тех, кто их нарушал!

«Василики», окончательно сформированные при Льве VI Мудром (886–912 гг.), запрещали брак даже шестой степени родства, а василевс Мануил Комнин в 1166 г. на основе созванного в Константинополе церковного Собора признал нетерпимым к браку седьмую степень родства и указал, что такие браки должны быть отменены. Разрешалось заключать брак лишь кровным родственникам восьмой степени родства, то есть четвероюродным братьям и сестрам. Впрочем, на деле законы срабатывали не всегда. Коррективы и тут продолжала вносить сама жизнь. Скажем, при столь строгих ограничениях, крестьянин глухой деревни не имел бы шансов найти себе жену, поскольку все односельчане были в той или иной степени родства. Точно так же, но по иной причине аристократы стремились породниться еще более тесно, несмотря на уже существующее родство, дабы избежать утекания, дробления родовых имуществ. В таких случаях приходилось выкручиваться, идти на уступки, делать исключения. А значит, нарушать запреты. Мы уже многократно убеждались, что византийское общество было ригористично, скорее, в теории, чем на практике. Категорично в пользу моногамии, причем совершенно беспорочной, оно высказывалось лишь тогда, когда речь шла о посвящении в священство второбрачного. По этому поводу Александрийский архиепископ Иоанн Милостивый (610–619 гг.), по словам агиографа, сказал второбрачному богачу, просившему его посвятить в диаконы за большой взнос в пользу бедных, что «лучше погасить солнце, чем нарушить Божественный закон». В таком случае препятствием для посвящаемого в епископы, пресвитеры или диаконы становился даже первый брак на вдове или женщине, оставленной своим мужем, не говоря уже о блуднице, рабыне или актрисе. Неженатым священнослужителям вступление в брак вообще было запрещено: они могли это сделать лишь до принятия сана.

* * *

В любом случае брак в Ромейском царстве рассматривался только как снисхождение для немощных христиан. Отцы Церкви говорили, что он допустим только как меньшее зло по сравнению с блудом – «да не искушает сатана». Иоанн Хрисостом проповедовал, что немощные, воспитываясь в браке, «как птенцы в гнезде», должны восходить к совершенному житию – девственному, а более сильные или, скорее, более разумные восходить к нему сразу, минуя брак. Вообще в христианском браке видели благочестивый союз людей, желающих рожать детей и помогать друг другу спастись. Впрочем, с медицинской точки зрения считалось, что половое воздержание для женщин чревато большими проблемами, серьезной болезнью, смещением матки, и потому нежелательно.

Так или иначе, Церковь не приветствовала настроений «медового месяца» и напрочь отвергала секс как греховное средство получать оргазм, чувственное удовольствие. Если в античном мире он не считался чем-то постыдным и являлся исключительно личным делом людей, то теперь его все больше и больше регулировали мораль и закон. Секс рассматривался православием как неизбежное зло, оправдываемое только необходимостью продолжения рода и возможное только у супружеской пары. Поэтому от добропорядочной христианской четы требовались отказ от страстей – пафи, духовная борьба с похотью – идони, плотским желанием – епифимиа, воздержание во все воскресные праздничные дни, дни причащения, покаяния и постов, а также во время беременности и женских месячных. К слову, в такие «нечистые» дни простолюдинкам приходилось пользоваться чистой тканью в качестве прокладок, а более знатным дамам – предшественниками тампонов, рулончиками мягкой шерсти, слегка смазанными жиром. В это время им запрещалось даже входить в церковь, а «вредные телесные истечения», как и эротические сны, особенно часто посещавшие юных девушек, надлежало лечить постом и умеренностью.

Нарушение супружеской верности, прелюбодеяние (которым, впрочем, считалась связь только с замужней женщиной), а тем более сексуальные извращения, к примеру, содомия, рассматривались как тяжкое зло и должны были жестоко караться вплоть до бичевания, отсечения носа или даже смертной казни. Император Юстиниан специальной новеллой от 539 г. учредил должность квезитора, которому полагалось наказывать тех, кто «…имеет сношение с женщинами запретным образом», то есть преследовать анальный и оральный секс, различные изощренные позы для любовного соединения. При всем том женский гомосексуализм не считался серьезным нарушением христианских канонов и относился к разновидности мастурбации. По крайней мере, в ранней Византии лесбийские отношения имели место настолько, что в редких случаях даже заключались браки такого рода. Разумеется, это происходило вне официальной Церкви, где даже на исповеди священникам предписывалось задавать женщинам вопросы о мастурбации пальцами, вощеными сосудами или о греховных «любовных» отношениях с подругами-гетерами, за что сознавшимся в пороке грозила епитимия… аж в виде 40-дневного поста. Епитиминники – указатели, как вести исповеди священнику, – полны столь откровенных вопросов о самом разном сексе, что наводят на мысль о широком распространении всего этого в обществе, которое с виду выглядело весьма твердым, чрезмерно суровым, непреклонным и прямолинейным в вопросах морали, нравственных принципов поведения. Случалось, беспорядочные любовные связи завязывались даже на торжественных религиозных празднествах, во время почитания святых на месте их культа и паломничеств, во время встреч на кладбищах, когда женщины были доступны обозрению и близкому контакту.

Зато иерей, обвиненный в связи с замужней женщиной, становился особенно ненавистным, предметом издевательств, позора. Самым злостным считалось насилие над монахиней – Христовой невестой, растление ее девственности, что должно было караться для христианина смертной казнью. С этой точки зрения византийское общество постепенно становилось все более и более строгим, особенно после VI в., в эпоху раннего Средневековья, когда христианизация более глубоко, чем прежде, затронула все стороны интимной жизни, а упаднические сумерки Империи еще не наступили.

* * *

До VI в. расторгнуть брак – гамос можно было, когда этого желали обе стороны, независимо от суждения Церкви. Соответственно был разрешен и второй брак, если один из супругов умирал. Последнее было нередко: 40 % первых браков заканчивались в результате смерти одного из супругов. Но чем дальше, тем труднее делалось покинуть живого супруга или супругу. Для этого нужны были веские причины «незаконности» – прелюбодеяние, безнравственное поведение, импотенция мужа, причем в течение не менее трех лет, заболевание проказой, бесплодие женщины, злоумышления одного из супругов на другого или, еще хуже, на императора. В подобных случаях жена могла потерять свое приданое – проикс, предбрачный дар мужа – иповол и право на наследственное имущество. Иногда ее подвергали даже изгнанию или заточению в монастырь. Муж, виновный в незаконных поступках, тоже терял все права на приданое жены, свой предбрачный дар, а если таковых не было – четвертую часть своего имущества. Мало того, он лишался права жениться вторично. Даже «одержимость бесом» – душевные заболевания с VIII в. перестали быть законной причиной для развода. Приходилось идти на хитроумные увертки. Например, желавший во что бы то ни стало развестись с женой, но не имевший для этого оснований, становился восприемником своих собственных детей.

Долгое время второй брак не получал церковного благословения. Так, Константинопольский патриарх Никифор (806–815 гг.) назначал двухлетнюю епитимию, то есть покаянный запрет на Святое Причастие для тех, кто вступал во второй брак, тогда как, согласно даже суровому правилу святителя Василия Великого, за это полагался год отлучения от Причастия. Лишь впоследствии Церковь стала допускать благословение второго и даже третьего брака. Возникло «последование о второбрачных», сперва краткое и без возложения венцов-стефан, потом более похожее на обычное браковенчание – стефаному. Обручение тоже совершалось, но без вопросов о добровольности вступления в брак. Впрочем, в случае, если один из второбрачных вступал в брак впервые, браковенчание совершалась по обычному чину. Зато развод стал практически невозможным (по крайней мере, с XI в.), если только оба супруга не оговорили это заранее в брачном контракте или решили постричься в монахи. Второй брак после развода перестал официально допускаться, за третий брак полагалось церковное наказание, которого порой не избегали и всесильные во всем остальном византийские цари.

При всем том нам неизвестны в Ромейском царстве случаи смертной казни за адюльтер. Эклога законов предписывала карать виновных за разврат 12 ударами плетьми, более того, закон объявлял об отсечении носа виновной, но насколько часто совершалось такое на практике за подобные проступки? Светская и церковная мораль противоречили друг другу, поэтому ситуация в сфере любовных отношений часто складывалась по хорошо известному принципу: «Если очень хочется, то можно». Невозможно не заметить, что в XI–XII вв. любовные и семейные нравы становятся куда более вольными. Примечательно, что именно с этого времени любовный роман, как и любовная тематика, вновь вернулся в народную литературу, как это было в ранней Византии. Рост экономической и социальной активности женщин отчасти поколебал традиционные представления о неравенстве полов, в том числе в правовой сфере. Примечательно, что в своих комментариях к церковным канонам византийский правовед и историк конца XI в. Иоанн Зонара, делая иногда уступки традиционным взглядам, в целом стал придерживаться передовых для своего времени идей о равноправии супругов. Структура ромейской семьи, особенно в поздней, идущей к гибели Византии, все больше превращалась в совокупность индивидуалистов. Внебрачные связи, аборты, измены теперь воспринимались гораздо снисходительней, а дети, рожденные от подобных союзов, имели почти те же права, что и законные дети. По крайне мере, так стало принято в семьях правящей аристократии. Видимо, закономерно, что с упадком Ромейского царства приходила в упадок и ее живая опора – семья.

Более того, людьми все больше овладевало чувство безразличия, нежелания обзаводиться семьей, другими словами, «плодиться и размножаться», как велел Господь. Показательно, что из 150 известных византийских интеллектуалов конца XIV – начала XV в. только двадцать пять обзавелись семьями. Наряду со все бо`льшим падением рождаемости, нежеланием продолжать род, такие отклонения (наряду с оправданием суицида) стали весьма симптоматичными и говорили о психическом надломе общества, подобном тому, что пережила перед своим окончательным падением Западная Римская империя и переживает ныне значительная часть европейского общества. Этот микроб, вызывающий распад цивилизации, породил опасное чувство, что будущее не стоит того, чтобы ради него жить. Креативные, пассионарные способности и энергия ромеев иссякали, они уставали и теряли интерес к творчеству, переставали ценить его. Апатия у богатых и недовольство у бедных развивались медленно и подспудно, внося в жизнь разочарование, нежелание прилагать усилия на благо общества, беречь не только семью, но и саму жизнь, а ум занимали либо материальное, либо цели, не связанные с жизнью именно здесь, на земле. Трудно сказать, что больше погубило последние обломки Ромейского царства – подобные настроения, кризис семейных отношений или оголтело наступавшие турки-османы. Во всяком случае, здесь точно видится еще один урок гибели Византии.

Свобода гинекея

В византийском обществе женщина играла огромную роль. В ромейской семье она занимала двойственное положение: подчиненное по отношению к мужчине и главенствующее в собственном доме. Призванием женщины считали именно дом и семью, что следует особо подчеркнуть. Ромейская женщина так и не вышла из скорлупы узкосемейных интересов, да и, похоже, не очень этим тяготилась. Едва ли ей пришло бы в голову протестовать против того, что мы ныне называем «гендерной дискриминацией». Иметь детей и мужа, сохранить их, жить в радостном угождении им, отстоять от превратностей судьбы и соперниц – таково было ромейское понятие женского счастья, окончательно сформировавшееся к IX веку.

Собственно говоря, выбор был невелик: женщине надлежало попасть либо в категорию замужних, либо войти в новую, неведомую античности массовую категорию – монахинь, удалившихся от греховного мира. Поэтому девочку с детства готовили стать женой и матерью, примерно вести хозяйство, помогать в делах мужу, благоустраивать семейный быт и, согласно этим задачам, давали соответствующее домашнее воспитание, которое для дочери простых ромеев осуществлялось прежде всего на кухне, за прялкой, на поле, в эргастерии родителей. Она не посещала школу, хотя, если ее братья учились дома, ей могли позволить присутствовать на их уроках. Впрочем, упоминание Михаилом Пселлом неких «напарниц-учениц» его дочери Стилианы показывает, что в XI в. в Византии были школы для девочек. Но высшее образование уж точно оставалось для них недоступным. Во всяком случае, так было до XII в. Недаром ромейки-писательницы, поэтессы представляли редчайшее исключение.

«Женщина сидит дома и любит мужа», – поучали отцы и матери дочерей, повторяя известное наставление Григория Богослова. Брак по ромейскому законодательству теперь представлял собой союз мужа и жены, пользующихся почти равными правами, во всяком случае, без сохранения даже тени власти отца как главы «фамилии». Тем не менее молодая девушка, выходя рано замуж, оказывалась во всем подчинена своему супругу, с которым она обязана была быть нежна и уважительна. Жена могла держать в узде мужа и весь дом, но на деле она не становилась равной мужчине, во всяком случае без его согласия. Неизгладимый отпечаток в сознании каждого верующего ромея оставляли ветхозаветные слова проклятия, изреченного Господом праматери Еве: «И к мужу твоему влечение твое, и он будет властвовать над тобою».

* * *

Значительную часть своей жизни, время, свободное от домашних дел, богатые ромейки проводили в женской половине дома – гинекее, куда не разрешалось входить никому, кроме членов семьи и «бесполых» домашних эктомов-евнухов, если таковые были. Нелишне напомнить, что все домашние работы в богатых домах делались руками рабов и слуг. Истые же дамы занимались тем, чему их обучили: прядением шерсти, вышиванием, рукоделием. Недаром женщина, сидящая за прялкой или распутывающая клубок ниток, – это стереотипный образ византийской литературы. Впрочем, еще лучшим и благочестивым домашним времяпрепровождением считались молитва, чтение Библии и другой религиозной литературы. Достаточно высокий уровень грамотности зажиточных кругов делал такую возможность вполне реальной. Помимо этого, важное место занимала гигиена и уход за собой.

Замужние почтенные дамы из таких домов не встречались ни с женщинами легкого поведения, ни с мужчинами, которые не нравились их мужьям. Они старались избегать как религиозных, так и тем более пустых светских развлечений. Им нельзя было навещать друг друга, гулять без провожатой по улице, выходить к гостям в собственном доме, беседовать с ними на умные темы, просто принимать участие в разговоре. Даже такое популярное зрелище, как цирковые игры, прежде доступные римским женщинам, оказалось для них под запретом. Сам император появлялся в царской Кафисме, дословно «сиденье» Ипподрома, без супруги, которая лишь с XI в. получила разрешение издалека наблюдать за скачками с крыши храма св. Стефана, одной из дворцовых церквей, и лишь в эпоху Комнинов присоединилась к мужу.

Жен не полагалось брать на войну. Это делалось очень редко. Война у византийцев, тем более командование воинами в бою считались не женским делом, и среди ромеек нельзя было встретить таких свирепых воительниц, как грозная жена норманнского герцога Роберта Гвискара, дочь лангобардского короля, белокурая Сикелгаита Салернская, носившаяся в самой гуще битв с трубными криками ободрения или проклятия.

Зато все женщины, девушки, не только знатные, но и простые, регулярно ходили в церковь, где у них были свои, отдельные от мужчин места. Исключения делались лишь для участия женщин в ночных богослужениях из-за заботы об их здоровье и запретов входить в храм вследствие «нечистоты» – дней менструаций, а после родов женщин отлучали от Святых Таинств и общения со священником на 40 дней.

Кроме того, женщины имели возможность ходить друг к другу для совместного Святого Причастия. При этом использовались «чистые пелены» для принятия Тела Христова, которые специально готовились. Если учесть, что в ранней Византии Причастие совершалось несколько раз в неделю, такие встречи в это время могли происходить довольно часто. Самые благочестивые, набожные, стремясь к исцелению или к мудрому совету, несмотря на призывы никуда не выходить, отправлялись на богомолье, посещали монастыри или навещали старцев. Наконец, оставался еще один выход: близлежащая общественная баня – термы или валания. В таких людных местах знатные ромейки стремились компенсировать избыток личного досуга, досуга наедине с собой, досугом, связанным с общением с другими людьми. Именно такой досуг выполнял важную функцию покрытия нехватки коллективных ощущений, помогал им ощутить себя членами общества. Таким образом можно было узнать последние новости, обсудить не только проповедь священника, но и новые назначения мужей, наряды, украшения других женщин и вообще всласть посплетничать с подругами и соседками. Не зря болтливость рассматривалась как особый женский порок, особенно нетерпимый во время Божественной литургии, когда от женщин требовалось полное молчание, так что даже попросить мужа разъяснить что-либо можно было только дома. Впрочем, среди женщин и вдов оказывались иногда и такие, которые втирались в доверие к богатым семьям и занимались не только праздной болтовней, пустыми беседами, но и плетением интриг, злословием.

Аристократки особенно охотно занимались благотворительной деятельностью, покровительствовали церквам, строительству, основанию монастырей, в том числе в своих частных домах, приносили им вклады деньгами и драгоценностями, случалось, организовывали литературные кружки-салоны, выступали ценителями искусства. Порой они были столь изнежены, что отказывались даже улицу перейти пешком, приказывая закладывать щедро украшенную повозку или снаряжать белоснежного мула с золотой сбруей. Появляясь в церкви, матроны щеголяли особенно изящными нарядами, сиявшими золотом и блеском украшений, и даже в общественную баню, куда отправлялись в сопровождении множества служанок, надевали особые купальные платья и массу драгоценностей, хотя здесь их нередко воровали.

* * *

Иная судьба ждала женщину из незнатной семьи. Ей приходилось самой вести хозяйство, работать не только по дому, но наравне с мужчиной в поле и огороде, торговать в лавке, кабаке (капилее) или на улице, чистить котлы, жаровни, качать меха кузнечного горна, быть сукновальщицей и ткачихой, пряхой и портнихой, содержательницей постоялого двора, банного заведения, даже вести расчеты с заказчиками, платить торговцам и сборщикам податей, самой нанимать служанок, поваров, учителей для детей. Вообще, женщины занимали достаточно скромное место в византийской экономике, сохраняя за собой несколько традиционных сфер, таких как сельское хозяйство, ткачество, шитье, розничная торговля, хотя кое-кто из них даже руководил эргастериями.

Еще плачевней была судьба уличной проститутки или танцовщицы. Головокружительная карьера супруги Юстиниана Великого, августы Феодоры, вознесшейся до самых ослепительных вершин власти, так и осталась уникальной в византийской истории. Куда чаще это было выживание на пороге самого жалкого существования, о чем у нас еще пойдет речь.

На плечи жен военнообязанных крестьян, впрочем, как и на плечи жен сановников и полководцев, мужья которых находились на службе у василевса, ложились все тяготы ведения хозяйства или управление целым поместьем. Верхом эмансипации было выучиться на врача или носокома – медицинскую сестру, которые работали в женских отделениях больниц наравне с коллегами-мужчинами.

* * *

И все же, несмотря на признание и возросшую с законодательства Юстиниана защиту имущественных прав женщин, они не были в Ромейском царстве так же свободны, как в античном Риме, где их считали практически равными с мужчинами. Это осознавали сами византийцы. К примеру, юрист Папин признавал в «Дигестах»: «По многим постановлениям нашего права женщины находятся в худшем положении, чем мужчины». Спустя многие столетия после этого судья Константин Арменопул обосновывал подобную недееспособность тем, что «женщину легко обмануть, и неприлично вмешиваться в мужские дела».

Женщины в Византии не могли быть свидетельницами при составлении завещаний. Они подписывали собственные завещания-дикаиомата, но не могли заверять чужие. Завещая имение своим совершеннолетним дочерям, отцы, как правило, не доверяли им управление, отдавая его в руки их мужей. Женщины не могли состоять опекунами чужих детей и внуков, поскольку это была власть над другими лицами и их имуществом. Более того, собственные родные дети были неподвластны женщине, поскольку закон не давал ей прав отцовской власти. По этой же причине ей строго запрещалось усыновлять кого-нибудь, разве только по разрешению императора и церковных властей, да и то в том случае, если она до этого потеряла своего ребенка. Другим исключением являлось ее незамужество и отсутствие своих детей. В случае вдовства мать могла назначить попечителя или опекуна своим детям, но он утверждался только после «производства расследования», тогда как если такого опекуна назначал отец, расследование не производилось. Даже в поздней Византии, как следует из синтагмы законов Матфея Властаря, женщине дозволялось стать попечителем несовершеннолетних, только если она являлась матерью или бабушкой детей.

Обвинить другого человека в совершении преступления женщина могла лишь в том случае, если оно было совершено против нее лично. Да и то, как подчеркивал юрист Константин Арменопул, при этом нельзя верить женщине, которая утверждает, что кто-то прелюбодействовал с ней.

Женщины не могли занимать официальные должности в системе как центрального, так и местного управления Византии, были исключены из церковной властной иерархии. Они не могли судить, быть судьями или хотя бы представлять каких-либо других лиц в суде. Их запрещалось принимать в важную во всех отношениях корпорацию аргиропратов – торговцев драгоценностями и ростовщиков, да и вообще вступать в качестве равноправного члена в большинство торгово-ремесленных корпораций, заведовать чьей-либо собственностью.

Ссылаясь на нормы христианской морали, уже Константин I Великий запретил вызывать женщин на общественный суд и принуждать их к публичным выступлениям. «Дигесты» объясняли это так: «В силу пола женщинам запрещается выступать в суде по делам других лиц. И смысл запрещения в том, чтобы женщины не вмешивались в чужие дела вопреки стыдливости, соответствующей их полу, чтобы они не брали на себя мужских обязанностей». Действуя в том же «маскулинном» духе, Лев VI Мудрый в конце IX в. под все тем же предлогом защиты «женской скромности» особой новеллой отменил право женщин привлекаться в качестве свидетелей при заключении актов тавуллариями или символографами, а всезнайка Михаил Пселл посчитал нужным включить этот запрет в свой стихотворный «Синопсис законов» – дословно с греческого «Обозрение», обобщенное изложение императорских законов в виде алфавитного обзора. И действительно, нигде в актах мы не находим женских подписей. Это красноречивая черта. При консервативном укладе, погруженности в семью, отстраненности от властных церковных и светских структур, ромейки редко имели возможность проявить свои таланты на общественном или ученом поприще, хотя среди них встречались и такие, кто был довольно хорошо образован, оказывал немалое влияние на ход событий и уж точно – уверенно командовал в кругу семьи.

* * *

Ромеи ценили и чтили в идеальной женщине прежде всего кротость и мягкость характера, угодливость, послушность, преданность, верность, богобоязненность, благочестие, целомудрие, бережливость, мудрость, любовь к детям, красоту и образованность. Наряду с этим к женским добродетелям относили проницательность, воспитанность и благородство. Однако даже писаная красавица, знакомая со всеми тонкостями риторики и стихосложения, не могла рассчитывать на удачное замужество, если ходили слухи о ее нескромном поведении, расточительности, строптивом характере, своевольном отношении к мужчине. Видимо, недаром Феофил, выбирая на смотре красавиц невесту, не отдал золотое яблоко – символ своего выбора – своенравной, остроумной Кассии, которая на его провокационное заявление: «Зло пришло в мир через женщину», то есть Еву, метко парировала ему: «Но и добро пришло в мир через женщину», имея в виду Богородицу, родившую Иисуса Христа. Сам начитанный и умный, он расценил такой ответ потенциальной супруги как провал «теста на строптивость».

Женщина, одержимая злословием, злобой и темными силами, как считалось, могла проклясть и наслать губительную болезнь.

Под радикальным влиянием христианства пропал свойственный древним грекам и римлянам интерес к красоте человеческого тела и возник интерес к духовной красоте человека. Женская нагота в силу того, что она разжигала греховную похоть, оказалась под категорическим запретом. Публично обнажаться могли только балаганные актриски или блудницы, пускавшиеся во все тяжкие, если верить злым сплетням Прокопия о юности августы Феодоры. Но для всех прочих плотская любовь отождествлялась со смертью, с диаволом, а источником блуда считался бес, демон блуда. Полагали, что именно он посылает искушение в виде лица противоположного пола, а также и наяву, и во сне являет картины «мужчин и женщин, занимающихся срамными игрищами друг с другом». Отцы Церкви и составители Житий давали немало советов по борьбе с этим и другими похотливыми бесами, заявляя, что в будущей загробной жизни, в Царствии Небесном после всеобщего Воскресения не будет различия между полами.

Отцы Церкви настаивали, что внешний облик женщины – это образ Божий, который не должен затемняться, пачкаться косметикой. Строгий аскет Григорий Назианзин наставлял по этому поводу: «Один румянец хорош – румянец стыдливости, и одна белизна – происходящая от воздержания, а притирания и подкрашивания, искусство делать из себя живую картину, удобно смываемое благообразие – для зрелищ и распутий, для тех, кому стыдно и позорно краснеть от стыда».

Тем не менее это не значит, что в миру преобладали такие, как его сестра Горгония. Скорее наоборот, таковых было меньшинство. Косвенно это подтверждается существованием медицинских трактатов, которые предлагали различные рецепты по уходу за кожей лица, по борьбе с морщинами и укреплению волос, нанесению различных косметических масок, красок.

Некрасивость, уродство воспринимались как трагедия, считались едва ли не Божиим наказанием и могли служить поводом для ухода в монастырь. «Страшная на вид» женщина была обречена на неудачи на протяжении всей жизни. Многие ромейки до замужества и в замужестве тщательно следили за своей внешностью: занимались лифтингом, эпиляцией, румянились, заботились о белизне лица, подкрашивали глаза и ресницы, использовали ароматы – благовония, охотно носили украшения, невзирая на то, что духовенство смотрело на такие занятия как на распутство, видя в женщине в первую очередь виновницу первородного греха. Добавим, что чрезмерные траты на пустяки, случалось, вели к разорению, ибо, по справедливому мнению благоразумных ромеев, никакие богатства не в состоянии удовлетворить всех желаний женщины полностью. Даже простые горожанки и крестьянки не отказывались от ношения перстней, круглых или восьмигранных колец, браслетов, сережек, цепочек, подвесок, образков, хотя зачастую это были не золотые и серебряные изделия, а бронзовая, латунная или стеклянная бижутерия, дешевые полудрагоценные камни, бусы. В любом случае многозначительным остается факт, что в Ромейском царстве ремесло ювелиров соперничало по важности с текстильной отраслью.

* * *

Таким образом, в реальной жизни ромейки античные традиции и христианские инновации зачастую сосуществовали и переплетались, причем в византийском христианстве женщины были не унижены: они просто отличались от мужчин. Особенно важно то, что в Империи ромеев, в отличие от феодальной Западной Европы, женщины защищались законом и пользовались одинаковыми с мужчинами правами на владение собственностью, могли свободно распоряжаться своим имуществом в браке. Они принимали активное участие в распоряжении семейной собственностью, вне зависимости от того, являлись ли они дочерями, сестрами, женами. Они имели возможность по своей воле продавать, покупать, отдавать, дарить то или иное имущество, которое не являлось их приданым и не входило в счет подарков. Государственная власть стремилась к обеспечению имущественных прав женщины, в особенности жены и матери, все более настойчиво подчеркивая ее равноправие с главой семьи – мужем. Все сыновья и дочери одних родителей в равной степени могли рассчитывать на долю в наследстве. Замужняя византийка сохраняла законное право на проикс – свое приданое: эта мера служила гарантией обеспечения сносной жизни ее детям и ей в случае какого-либо несчастья. Она имела возможность развестись и даже при разводе могла вернуть себе все приданое. Кроме того, муж должен был завещать жене достаточно средств к существованию на случай, если она переживет его, обеспечив ее деньгами, мебелью, рабами и своими правами, к примеру, получать от государства бесплатный хлеб. Оставшись вдовой, женщина могла даже стать опекуном своих собственных, родных детей, контролирующим собственность покойного мужа в качестве главы дома и семьи.

Уже в эпоху составления «Дигест» наметилось равноправие между разными полами в судебных делах, поскольку закон заявлял, что «не имеет значения, к какому полу принадлежит и какой возраст имеет тот, кто принес присягу». Пусть с оговорками, но женщине все же разрешалось выступать свидетельницей в суде по тем делам, где мужское свидетельство было невозможно, например, если действие, рассматриваемое судом, произошло в женской бане. Ее свидетельство допускалось также при условии, что был убит кто-то из кровных или духовных родственников самой женщины или было совершено преступление против Бога. Ей разрешалось подавать иск за родителей, если этого больше некому было сделать, и обвинить собственного ребенка, если он совершил публичное преступление. Она имела право на пару лет раньше освободиться от родительской опеки, тогда как мужчина мог это сделать только после того, как ему исполнялось 20 лет. Даже пост епископа муж мог принять только в том случае, если жена добровольно соглашалась уйти в монастырь. По закону ее никто не мог принудить к такому шагу, как бы ни желал этого мужчина.

Чтобы женщина не подверглась бесчестию, ее не заключали в тюрьму с мужчинами-охранниками, но заточали в женский монастырь. Вообще, византийское государство, общество и Церковь особенно активно и традиционно защищали женскую честь от посягательств. Прежде всего это касалось ее целомудрия, и его нарушение с применением насилия жестоко каралось конфискацией половины или трети имущества насильника (в том числе и штрафа в пользу государства), а если он был низкого происхождения – телесными наказаниями (от порки до отрезания носа) и ссылкой, не говоря уже об отлучении от Святых Таинств. При согласии родителей и девушки разрешалось заключение брака с ее похитителем, если пострадавшая еще не была обручена с другим. Более того, каноническое право прямо-таки предписывало жениться насильнику на опозоренной девушке.

Кое в чем закон давал женщине и иные преференции. К примеру, мужчина был обязан вернуть долг своей жены, а женщина не была обязана погашать задолженности супруга. Если у мужа были финансовые проблемы и после его смерти оставались долги, то кредиторы не имели права войти в дом, пока вдова не восполнит своего приданого. Следовательно, за кредитоспособность мужа жена не несла никакой ответственности своим имуществом. Если она кого-нибудь обвиняла в преступлении, а потом или сама отказывалась от своего обвинения, или доказывалась его безосновательность, то женщина не обвинялась в клевете и не подвергалась наказанию за нее, тогда как мужчина в подобной ситуации карался по всей строгости закона.

Выходит, в праве собственности и в частной жизни византийская женщина почти ничем не уступала мужчине, кое в чем имела даже преимущества, льготы, и практически никто не считал, что женщинам как группе чего-то недодано и что их роль в общественной жизни следует увеличить или как-то изменить. Отмеченные случаи ограничений, неравенства, даже подчиненности не имели однозначную цель поставить женщину на более низкую по отношению к ромею-мужчине социальную ступень в обществе, а, наоборот, создавали механизмы опеки и защиты, страхующие женщин.

Призрак детства

Как мы уже указывали, византийская христианская семья возникает прежде всего для деторождения. Вступив в брак, супруги с нетерпением ждали зачатия и появления ребенка. Средства контрацепции в виде известных со времен античности специальных настоев, отваров, вяжущих веществ, вагинальных свечей, тампонов из папируса, презервативов из слепых кишок животных или хотя бы прерванного полового сношения чета истинно верующих христиан не позволяла себе использовать.

Еще бо`льшим грехом являлось прерывание беременности, на что часто шли публичные женщины. После решений Пято-Шестого Трулльского Вселенского собора 691/692 гг. любой человек, причастный к аборту, к ухищрениям, вызывавшим выкидыш, приравнивался к убийце и отлучался от Церкви по меньшей мере на десять лет. Согласно правовому сборнику VIII в. – Эклоге законов, жена, решившаяся вытравить плод, должна была быть нещадно высечена плетьми и изгнана. Поэтому вместо аборта куда чаще практиковалось выбрасывание, подкидывание на улицу нежелательного новорожденного ребенка, особенно если это была девочка, а родители катастрофически бедны.

Тем не менее в Ромейском царстве, как и вообще в тогдашнем средневековом обществе, присутствовал, как говорят специалисты, «бросающий стиль» отношений между родителями и детьми: младенца, после кормления грудью до определенного времени, отлучали от груди или сбывали кормилице, на что сетовал в своих обличительных проповедях Иоанн Хрисостом, либо даже отдавали на воспитание в чужую семью или в монастырь, либо держали заброшенным в собственном доме. Приходится признать, что при всей мысли о греховности прерывания чужой зародившейся жизни интерес к детству и само понятие детства практически отсутствовали в человеческом обществе до XVIII в., и сознание византийцев не было в этом случае исключением. Дело в том, что понятие детства не следует смешивать с любовью к детям: оно означает осознание специфической природы детства, того, что отличает ребенка от взрослого.

В античном обществе, нравы которого унаследовали ромеи, такое отношение к ребенку тоже было обычным делом. Маленькие дети не вызывали у античных авторов чувства умиления, их большей частью просто не замечали. Ребенок рассматривался как низшее существо, он в буквальном смысле слова принадлежал родителям как прочая собственность. Право полностью распоряжаться жизнью и смертью детей было отобрано у отцов только в конце IV в. Бросить собственного беспомощного ребенка стали считать преступлением со времени правления императора Константина в 318 г., а к человекоубийству это было приравнено лишь в 374 г. Отношение же к аборту как к преступлению появилось и того позже, не ранее VII века.

* * *

При тогдашнем уровне рождаемости в Ромейском царстве, как и в античном греко-римском обществе, можно было ожидать появления в среднем десяти-пятнадцати малышей на тысячу человек. Но ребенку грозило множество опасностей уже со стадии беременности. Младенческая и детская смертность стабильно оставались довольно высокими, и не столько из-за недостатка гигиены, ухода, сколько из-за хронически сложной эпидемиологической ситуации. В некоторых регионах в семье не более двух детей из пяти-шести достигали подросткового возраста. Родителям оставалось полагаться только на молитвы о здравии своих чад и на амулеты, которые они подвешивали обычно под колыбельками, в спальнях. Специалисты-остеологи, проводя экспертизу останков костной ткани византийских детей, установили, что среди них были те, кто страдал железодефицитом и даже цингой. В комплексе с недоеданием, на что указывает довольно часто встречавшаяся гипоплазия – истончение эмали зубов, это делало детей максимально подверженными риску инфицирования. К слову, сама сложная демографическая ситуация в Ромейском царстве могла стать одной из причин безразличного отношения к детству.

Знатные люди пышно праздновали рождение детей, но довольно спокойно переживали их потерю. Они не рвали на себе волосы и не чахли от горя по двум причинам: во-первых, они морально были готовы к потере, ведь таковы были византийские реалии, во-вторых, они верили, что маленький, невинный ребенок прямиком попадет в лучший мир (для этого дитя старались поскорее окрестить, особенно если оно родилось слабым и нездоровым). Вместе с тем смерть детей или их долгое отсутствие воспринимали как Божию кару, последствия которой пытались компенсировать с помощью иофесии – довольно распространенного обычая усыновления, приема чужих или признания внебрачных детей, что было весьма принято и оформлялось контрактом. Этому же содействовала адельфопойя – усыновление брата или удочерение сестры.

Особенно радовались появлению мальчика – кормильца на склоне лет. О его смерти, тем более если ему удавалось пережить отроческий возраст, печалились тоже особо, не так, как о смерти девочки. В стихотворении «О смерти любимых» святитель Григорий Богослов не зря писал:

Горька могила всякая. Если же могила сына – двойное горе.

…Если же он нареченный юный,

Сердце родителей на части разрывается.

Но вот дочери в Византии, как правило, не имели особой значимости. Впрочем, когда в семье рождалось несколько мальчиков, одного из них обычно посвящали Богу, готовили к духовной карьере.

* * *

В Ромейском царстве существовали немногочисленные родовспомогательные, родильные дома – лохокомии и даже ясли – врефотрофии, к слову, как и научное акушерство, совершенно неизвестные до XVI в. средневековому феодальному Западу. Но в подавляющем большинстве случаев роды обычно проходили дома, куда приглашали повитуху-акушерку, так называемую повивальную бабку, имевшую опыт такого рода работы и знания методов народной медицины. Она же отрезала пуповину, омывала и туго пеленала грудничка в широкие шерстяные бинты. В таком состоянии его держали три-четыре месяца. Официально тугое пеленание объяснялось заботой о безопасности младенца, который, как считалось, может искривить свои нежные конечности, оторвать себе уши, повредить глаза и причинить прочие несчастья. Но вместе с тем оно избавляло взрослых от многих забот, сковывая активность малыша, заставляя его дольше спать, и позволяло перемещать его как простой живой пакет. Если семья была богатой, с этой же целью уменьшения забот могли нанять кормилицу – один из атрибутов «бросающего стиля» отношений.

Вскоре наступало время воцерковления и крестин. Во всяком случае, с VI в. это старались сделать как можно раньше, не затягивая, уже в первые недели, месяцы или год жизни. До VI в. ребенку обычно давали одно имя, крестильное, а чтобы отличить его от других, с одинаковыми именами, добавляли к нему имя отца в родительном падеже, к примеру, Созонт, (сын) Феодора или Евдокия, (дочь) Льва. Фамилии в Ромейском царстве вошли в обращение позже.

* * *

В те далекие времена детство для ребенка заканчивалось рано. Примечательно, что даже специальной детской одежды как таковой не существовало, некоторое время малышей обоих полов одевали в подобие платьиц, а уже в семь-восемь лет они считались почти взрослыми людьми и носили одежду взрослого фасона, разве что туники были более легкими, а у девочек иногда напоминали древнерусский сарафан с длинными, свисавшими от локтя рукавами. Благодаря серьезности, всему облику, ребенку можно было дать куда больше лет, как, впрочем, и многим его современникам. Ведь понятия возраста относительны. Кухня, огород и прялка становились главными воспитателями девочек, хотя и их по возможности старались научить читать, писать и, главное, побыстрее выдать замуж. Уже в раннем детстве, с пяти-шести лет, дети из простых семей выполняли посильную, а случалось, и непосильную работу, со всем старанием помогая родителям дома, в поле, в саду, в мастерской и лавке. Они именовались термином «паидон» – маленький ребенок, но воспринимались скорее как более или менее маленькие взрослые, а после двенадцати лет уже считались таковыми по закону. С этой точки зрения византийцы считали взрослыми тех, кого мы, ничуть не сомневаясь, называем детьми.

Может быть, этим объясняется то, что византийская литература – это литература без детей. В ней не чувствуется идеи детства, точнее, ощущения детства. Ромеи не знали и детской литературы, хотя сказки и басни, особенно о животных, были в ходу. На страницах рукописей можно встретить мужчин, женщин, стариков, но не детей. Их целиком скрывала, маскировала тень суровой взрослой жизни, превращавшая детство в призрак.

Особенно нелегкая судьба ждала детей-сирот, которых в постоянно воюющей стране, довольно часто страдавшей от периодически случавшихся повальных эпидемий, стихийных бедствий, было много. Впрочем, если у родителей сироты было имущество, он по закону мог забрать свою часть оставшегося имущества умерших отца и матери, но опека над ним до достижения двадцати лет переходила к Церкви. Обычно этим занимался местный епископ-епархиот, который должен был помогать сиротам устроиться в жизни, получить профессию, специальность. Полное отстранение детей от наследования признавалось невозможным даже в том случае, если они были повинны в недостойном поведении, опозорились. Четверть или даже треть полагавшегося им по закону имущества наследодателя, будь то мужчина или женщина, они обязаны были получить. Пожалуй, именно порядок наследования имущества сирот доказывает, что понятие детства не было абсолютно призрачным и официально, с правовой точки зрения все же существовало в Византии.

* * *

В городах, прежде всего в столице, на средства духовенства, знати, государства и частные пожертвования создавали дома для сирот и вдов, основывали при них школы для сирот, которые работали по тому же учебному плану, что использовался в начальных школах государства.

Случалось, сиротские дома-комплексы достигали громадных размеров, как это было со знаменитым столичным орфанотрофионом во имя св. Павла, устроенном около Акрополя Юстином II (565–578 гг.) и получившем особенное развитие в первой половине XII в., при Алексее I и Иоанне II Комнинах. По уверению Анны Комнины, для осмотра всего комплекса богадельни, включавшего, будто город, двойной круг двухэтажных домов, требовался целый день. Здесь содержались и даже обучались за царский счет, видимо, не одни сироты: «Я сама видела, – пишет Анна в мемуарах, – как девушка помогала старухе, зрячий вел за руку слепого, детей кормили грудью чужие матери и здоровые ухаживали за паралитиками».

Но всех оставшихся без родителей, обездоленных такие отборные заведения или частные приюты не в силах были принять. Привычной для византийской деревни стала фигура несчастного пастушка – сироты, который за черствую горбушку ячменного хлеба днем и ночью, в зной и холод, пасет хозяйских коз или свиней. Не намного легче была судьба тех, кто оставался без призора и без куска хлеба. Беспризорников можно было повстречать и на городских улицах, где они нищенствовали или, сбиваясь в стайки, промышляли мелким воровством на рынках.

* * *

Византийское право запрещало куплю-продажу детей, и, очевидно, она, действительно, стала не таким распространенным явлением, как в «перестроечные времена» Римской империи. Тем не менее в IV–VI вв. продажа детей в рабство все еще оставалась узаконенной, и если Кодексы Феодосия и Юстиниана делали попытки это отрицать, то Сирийско-Римский законник, появившийся в Византии в 80-х годах. V в., напротив, подтверждал такую практику. В любом случае лазейка для обхода запрещающих законов оставалась, ибо продажа детей, прежде всего новорожденных, разрешалась в исключительных случаях, «по причине чрезвычайной бедности, ради пропитания», то есть ради спасения жизни семьи и самих детей. К тому же сама повторяемость аналогичных указов свидетельствует о неистребимости подобной практики в повседневной жизни, когда нужда и голод толкали родителей на такие крайние поступки, как торговля собственными детьми. Тем более не церемонились с детьми должников – их могли продать в рабство вполне законно. Кроме того, создается впечатление, что спрос на живой товар активизировал во второй половине IX в. незаконный промысел продажи в рабство людей, особенно из числа подростков, захваченных с помощью обмана, разбоя или пиратства. Жития Василия Монаха и Павла Латрского, относящиеся к событиям этого времени, сообщают, что сманиванием детей занимались некоторые странствующие монахи, отчего за всеми ними в малоазийских провинциях Ромейского царства прочно утвердилась дурная молва как о тайных работорговцах.

Трудно сказать, как ромеи поступали с детьми, родившимися с уродствами, физическими и умственными патологиями: оставляли их дома или пытались отдать в приют, богадельню. Во всяком случае, известно, что в столичной церкви Богородицы Диакониссы на Меси, принадлежавшей ипподромной мере прасинов, бытовал обычай выставлять таких детей на всеобщее обозрение и таким образом собирать дополнительные средства на их содержание.

* * *

По-иному проходило детство ребенка из состоятельной, тем более знатной семьи. До пяти-семи лет даже мальчик-паидон из такой семьи находился на попечении у матери и бабушек, обитательниц гинекея, где к нему относились с понятным умилением и нежничаньем. За ним ухаживали, играли с ним в куклы, развлекали баснями или сказаниями, особенно взятыми из Священного Писания. На этом этапе раннего детства именно мать играла ведущую роль в нравственном воспитании. Она же учила грамотно, свободно говорить и красиво писать, что считалось очень важными качествами.

Повзрослев, став тем, кого, по античной традиции, с семи лет называли паис, ребенок попадал под присмотр педагога-наставника, который давал ему начатки образования и развлекал на досуге. Но немало аристократов, нобилей готовили своих сыновей-подростков, тех, кого называли миракион, к военной, офицерской карьере. Поэтому с раннего возраста их учили по-взрослому владеть мечом, копьем, дротиком и его разновидностью – риктарием, луком, боевой палицей-сидироравдой, обучали верховой езде, тактике и стратегии ведения боя. Другими словами, представители военной элиты стремились давать детям более практичные навыки. Сыновья высших военных командиров с десяти-двенадцатилетнего возраста ходили с отцами в походы, рейды, закалялись физически. Нередко такие отроки-миракионы уже в четырнадцать лет участвовали в полномасштабных военных предприятиях, привыкая к тяготам походной жизни. Именно в таком возрасте будущий зачинатель царской династии Комнинов, подросток Алексей, как вспоминала в своих мемуарах принцесса Анна, успешно командовал воинским отрядом и ввязывался в лихие стычки с врагами.

* * *

Недовольство вызывало непомерное стремление выделиться, неуемное восхваление ребенка. Ромейским обществом осуждалось потакание детским капризам и чрезмерное любование своими чадами. По этому поводу один из ранневизантийских авторов съязвил: «Обезьяна посмотрела на своих детенышей и сказала: “Разве они не прекрасны?”». Одним из наибольших достоинств ребенка считалось такое качество, как разумность – опять-таки взрослое качество. Константин Багрянородный, обращаясь к наследнику, четырнадцатилетнему Роману, отмечал, что «мудрый сын радует отца, и нежно любящий отец восхищается разумом сына». Более того, в Византии была распространена даже идея «выращивания» праведников, святых. Так, считалось, что приложив усилия и дав правильное воспитание ребенку, родители могут вырастить его святым. В любом случае дети из добропорядочных семей ходили вместе с родителями, родственниками в церковь, где во время службы стояли вместе с женщинами, причащались, разучивали молитвы, участвовали в церковных процессиях и празднествах.

Высокая культура домашнего воспитания – характерная черта византийской жизни. Показательны такие поучения детям: «Читай много – и узнаешь много. Если не понимаешь, не отчаивайся. Не один раз прочтя книгу, обретешь знание от Бога и поймешь ее. А чего не знаешь, спроси у знающих и не гордись… Крайне важно изучать и понимать природу вещей и поступать должным образом». Обязанностью родителей и анадохов-восприемников было воспитание их чад в добронравии, умении общаться. Им старались привить братскую любовь, так что, став взрослым, брат не имел права презирать бедного брата, отказывать ему в теплом приеме. Детские ошибки, сделанные даже по причине незнания, лежали на совести родителей, и их полагалось искоренять с помощью телесных наказаний. Они считались более действенными и полезными, чем пустые словесные упреки. Кто сильно любит – хорошо наказывает, утверждали ромеи, не забывая при этом, что воспитывать можно не только палкой, ремнем, но и мудрым словом и добрым советом, как это наставлял делать, исходя из своего богатого жизненного опыта, знатный военачальник третьей четверти XI в. Катакалон Кекавмен в довольно просторечно написанном «Стратегиконе», адресованном племяннику.

Дружба по-ромейски

Византийцы вкладывали разный смысл в понятия «дружба» и «знакомство», которые они обычно обозначали терминами «филиа» или «гноримиа». Для одних это была просто система личных связей, которая помогала получить выгодную должность или продвинуться по служебной лестнице, сделать служебную карьеру. Подобная «дружба» объединяла людей в своеобразные кланы или свиты – этерии, сообщества и была вовсе не бескорыстной: она прагматично предполагала взаимное исполнение различного рода услуг и просьб. Стоило такому другу сказать приятелю о третьем лице «этот человек – мой друг», и тот прилагал все усилия, чтобы помочь совершенно незнакомому «другу». В этом-то и заключалась сила таких коррупционных по сути взаимоотношений, к которым очень подходит жаргонное слово «блат».

Византийские сочинения наполнены рассказами о всевозможных хитросплетениях, благодаря которым тот или иной удачливый придворный оказывался вхож в ближайшее окружение государя, становился его любимцем, даже другом, фаворитом. Им мог оказаться и ловкий чиновник, вовремя раскрывший подлинный или мнимый заговор, и простой крестьянин, лихой наездник, понравившийся своей удалью василевсу, и льстивый, старательный евнух-эктом, и просто хамовитый царский собутыльник.

Переходя из свиты одного патрона в свиту другого, такие фавориты порой достигали самых вершин власти, даже становились василевсами.

Простасия – предоставление личного покровительства патроном-простатом, как правило, сопровождалось не столько дружбой, сколько службой, и ею охотно пользовались архонты, «властители» – динаты, нобили, влиятельные члены церковной иерархии.

Для тех, кто отличался особой набожностью, дружба возникала ради борьбы за веру, за утверждение, чистоту православия. Такие друзья, встречаясь, обсуждали прежде всего церковные вопросы, говорили о гонениях за веру, как это было в VIII–IX вв., в эпоху иконоборства, когда православные исповедники гадали о конце еретической «зимы». Как показывает пример их идейного лидера, знаменитого преподобного Феодора Студита, они сразу прекращали дружеское общение при разрыве общения церковного и не принимали даже подарков: «Вместе с верой разрывается и любовь».

Существовала и иного рода дружба – утонченная и возвышенная. Унаследованная ромеями из наставлений прославленных древнегреческих ученых Платона и Аристотеля, она понималась как величайшее «из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни». Высокообразованная поэтесса-монахиня Кассия писала в IX в.: «Как темный дом лишен услады, так и богатство без друзей… В беде беседа любящих друзей и меда сладостней и лакомства любого». В таких кругах ценились в первую очередь умные и духовно интересные люди: «Стремись ты к другу умному, как к золота мошне, от глупого ж, напротив, беги как от змеи» – наставляла Кассия, уверенная в том, что «…гораздо лучше с умными делить дружбу, чем разделять богатство с невеждами и дураками». Такую дружбу считали прекрасным даром судьбы и ставили выше всех земных благ, вспоминая знаменитое классическое изречение Аристотеля: «Друг – это одна душа в двух телах». Она действительно связывала родственные души ученых, людей, как правило, начитанных, интеллектуальных, с общими научными, педагогическими интересами, единством взглядов и литературными вкусами. Такие друзья зачастую длительное время не виделись и общались с помощью уважительных писем и прилагаемых к ним подарков.

Иногда совсем уж трогательный вариант нежной дружбы к «невидимому другу» пробуждали даже святые в своих почитателях. В таких случаях святой становился одновременно и покровителем, и другом, и идеальным «Я».

Была знакома ромеям и искренняя, бескорыстная дружба, действительно рожденная глубокой симпатией, уважением и любовью. Она позволяла найти утешение у друга без кавычек, без оговорок, разделить с ним радость, общие увлечения, вкусы, рассчитывать на поддержку, помощь товарища. К примеру, митрополит Навпакта Иоанн Апокавк, нашедший приют в северогреческом Эпире, просил друзей помочь устроить военную карьеру своему племяннику и, в свою очередь, заступался за несправедливо обвиненных, посещал страждущих, больных друзей, то есть считал дружбу истинной только тогда, когда она подкреплялась соответствующими поступками, добрыми делами. Впрочем, подобные отношения были характерны в большей степени людям со скромным достатком и невысоким положением в обществе. Ведь богатство и слава, разумно полагали простые византийцы, зачастую порождают не дружбу-филиа, а зависть и предательство.

Чтобы не подвергнуться предательству и опале, а значит, сохранить благосостояние, ромейская аристократия действительно не доверяла никому и даже не демонстрировала доверия или дружеского расположения. Недаром среди окружающих народов ромеи, особенно облеченные властью, слыли льстивыми, двоедушными, неискренними. Такую породу людей учили говорить туманно, обрекая слова в трудную, неясную форму, которую при желании можно было оценивать двояко.

Бывало, что дружбу портила и этническая предубежденность. И тут дело было не только в том, что ее объект мог принадлежать к враждебным Ромейскому царству народам, например к арабам-сарацинам. К примеру, двойственным было отношение к армянам: с одной стороны ромейское общество было достаточно открытым для представителей армянских родов, особенно православных. Но с другой – считало их бесславными, неверными, коварными, хитрыми, лицемерными. Поэтому ромейская поговорка гласила: «Если у тебя в друзьях водится армянин, не мечтай о худшем враге».

Дружба между мужчинами ставилась выше чувств к женщине. Так, крепко подружившиеся Иоанн и Симеон, будущий Симеон Юродивый из сирийской Эмессы, когда они стали отшельниками, тайно друг от друга очень боялись, что жалость к старушке-матери Симеона и любовь к молодой жене Иоанна перевесят их желание целиком посвятить жизнь служению Богу. Поэтому оба молились, чтобы женщины поскорее отошли в мир иной или, по крайней мере, стали инокинями. Когда обе они действительно умерли, и Иоанн, и Симеон, как говорит Житие, «обрадовались великой радостью», поскольку освободились от женщин, которых любили. Такое желание может показаться нам кощунственным, в определенной мере оно действительно было эгоистичным, но не стоит забывать о миропонимании ромеев и их религиозности, которые формировали взгляды на жизнь как нечто бренное, лишь подготовительное к лучшей, духовной, вечной жизни за гробом, в прекрасном месте.

Выходит, каждый в Ромейском царстве понимал дружбу по-своему, строил ее по-разному с разными людьми, но наиболее правильной, чистой она была лишь среди простого народа и византийских интеллектуалов, книжников, да и то не всех. Примером может стать вражда между дружившими Николаем Мистиком и Арефой Патрским, будущим архиепископом Кесарии Каппадокийской, писателем, комментатором и издателем философских произведений. Обвиненный около 900 г. в нечестии и привлеченный к церковному суду, он попросил своего друга, ставшего в 901 г. Патриархом, отомстить за него и, когда Николай уклонился, Арефа сразу превратился в его непримиримого, лютого врага.

И последнее на эту тему: мы не встретим в письменных источниках свидетельств женской дружбы. Такая «дружба» понималась ромейками скорее как приятельские отношения, на уровне знакомства, и не доходила до уровня случавшейся искренности, крепости мужских отношений. Как говорили римляне, «каждому – свое».

Глава 5. Византия после Византии

Ромейская держава просуществовала 1123 года и 18 дней, с понедельника 11 мая 330 г., дня открытия и освящения своей столицы – Нового Рима, Константинополя, до рокового вторника 29 мая 1453 г., ставшего последним для города, с которого она началась. С тех пор трагическая судьба многих погибших, несостоявшихся государств встречает «утешение Византией», чей исторический пример навсегда запечатлелся в памяти человечества. В 1935 г. вышла замечательная франкоязычная книга румынского историка Николае Йорги «Византия после Византии», и ее на редкость удачное, емкое название утвердилось как обозначение жизни византийской культуры и институтов после падения Империи в 1453 году.

Византийская цивилизация осталась незавершенной в связи с гибелью византийской государственности. Ее болезнью не стала смертельная рознь власти и общества. Условия материального и духовного развития Ромейского царства в рамках прежней системы оказались не исчерпанными, как это произошло в свое время с Западной Римской империей. Причины ее прерванного шествия были в ином. Пребывая долго в силе, она опрометчиво не заметила прихода слабости, которой воспользовались внешние враги, сначала латины, потом османы. Но даже разгромленные, лишенные своего общества и государства, потомки ромеев, прежде всего греки, пытались хранить и передавать осколки времени, оброненные кусочки прошлого – достояние своей утраченной «Атлантиды», а значит, продолжали и продолжают влиять на существующий мир.

Значимое значимо и без заключений. Это очевидно.

«Когда обрушивается империя, последствия длятся веками» – сказал Умберто Эко. И цену такого падения надо знать, чтобы предвидеть будущие несчастья. Ведь история всегда разворачивается как трагедия, в разных ее проявлениях.

Выдающийся византинист Александр Каждан в одной из своих книг, изданной посмертно, написал следующие красноречивые слова, которые могут служить своеобразным эпилогом, точнее, конечным эпиграфом ко всему рассказанному: «Византия ушла в прошлое. Ее общественные порядки невозвратимы. Но ее памятники уцелели. Они напоминают нам, несомненно, о величии василевсов-самодержцев, но вместе с тем и совсем о другом – о героической борьбе духа против политического униформизма и догматической идеологии. И, может быть, в этом пассивном сопротивлении – человеческое величие византийского искусства, далеко не такого напыщенного и недвижимого, как это может показаться невнимательному наблюдателю».

Византия до последнего вздоха жила вопреки. Такой она осталась и за гробом, в своей «посмертной жизни», проявив удивительную способность к адаптации. Даже ее прославленный завоеватель, турецкий султан Мехмед II Фатих (1451–1481 гг.) настойчиво выступал как восприемник наследства ромейского императора и объявил себя «владыкой двух морей и двух стран», со временем раскинувшихся на площади 200 000 км^2. Не зря он велел построить свой мавзолей на месте, где прежде стоял один из самых известных ромейских храмов – Апостолион с гробницей основателя Города Константина Великого.

Насколько это было возможно, Великий Турок постарался превратить пришедший в упадок, разоренный, обезлюдевший Константинополь в традиционный мусульманский город и вместе с тем в столицу богатой и мультикультурной новой империи. С этой целью в нем началось активное строительство, восстановительные работы, основание новых кварталов – махалла. В город организованно, в рамках турецкой насильственной политики переселения – сюргюна – возвращали беженцев и целыми семьями заселяли пленников из числа немусульман – христиан, иудеев, обещая им защиту, определенные льготы и свободу вероисповедания, то есть демонстрируя возможность сосуществования завоевателей и покоренных. С учетом условий того времени это являлось политикой поразительной терпимости. Но особенно быстро росло мусульманское население, уже через два десятка лет составившее больше половины населения города, которое превысило к концу XV в. 200 тысяч человек – половину от того, что он имел в самые лучшие времена ромейской истории, и в четыре раза больше, чем это было в 1453 г. при его падении-завоевании. Это потребовало переделки большинства церквей в мечети и медресе. Передавая их мусульманам, к зданиям с западного угла добавляли высокие башни-минареты для призыва правоверных к молитве Аллаху, а внутри строилось святилище-михраб, для чего использовали главную апсиду храма или вырубали нишу в стене, ориентированную по направлению на священную Мекку. Византийские мозаики и фрески на стенах уничтожали, замазывали. Таким образом, за полтора столетия почти все храмы Константинополя были переделаны, что, впрочем, надо признать, спасло их для грядущих поколений. К тому же и после передачи в руки мусульман церкви с их местными святынями, например погребениями, мартириями, нередко продолжали оставаться объектом поклонения христиан, для которых к 1521 г. в Константинополе турецкие власти сохранили 67 церквей и не собирались увеличивать это число. Через 70 лет паломник-московит Мисюрь Мунехин записал, что «церквей христианских 72 в Царьграде, а побусурманено их 380, а пусто их 162».

Вместе с тем с прежней изоляцией и обнищанием было покончено. Константинополь снова торговал товарами со всего мира. Его крытый базар и египетский рынок стал притягивать к себе караваны верблюдов и кораблей со всех важных пунктов Леванта. Теперь турки стали хозяевами на Балканах, надев ярмо на народы Юго-Восточной Европы. Эти народы должны были платить налог (харадж) и не имели права поступать на службу к султану, носить оружие, ездить верхом, строить дома выше, чем у турок, даже носить платье слишком светлого цвета. Христианину, надевшему зеленое (цвет Пророка), грозило наказание палочными ударами, хотя, скорее всего, его бы просто забили камнями.

Завоеватели использовали все применявшиеся ранее в Ромейском царстве формы эксплуатации, методы налогового обложения, систему местного административного управления. Поразительно, но османы активно использовали покоренные народы, прибегая к политике девширме – принудительному забиранию у родителей-немусульман маленьких детей, которых растили, обучали, воспитывали в исламском духе и использовали на военной и гражданской службе, так что некоторым из них доводилось делать карьеру, редкую для самих османов. Например, подавляющее число везирей было из числа таких «рекрутов», то есть, по сути дела, выходило, что некоторые «завоеванные» правили страной «завоевателей» при полном одобрении последних. Кроме того, турки в невиданном масштабе возродили работорговлю, которая стала одним из источников пополнения казны Османской державы. Пленных порой бывало столь много, что торговцы готовы были продавать их за любую цену, связывали по 10–12 человек одной цепью и так гнали на базар. Красивые пленные девушки и юноши, почти дети и постарше, наполняли гаремы турецкой знати.

Сами турки, особенно аскери (военные) и улемы (духовенство), не занимались ни ремеслом, ни торговлей, оставляя эту непрестижную деятельность главным образом на долю местного покоренного населения, чья собственность и сама жизнь не имели никаких гарантий от произвола, насилия. Недаром его презрительно именовали словом райя – «стадо». Это было общее название податного сословия Турции, куда, впрочем, входили не только немусульмане, но и мусульмане, главным образом простые крестьяне, привыкшие копаться в грязи и кормить паразитировавшую на них знать. Через учрежденные миллеты – самоуправляемые общины православной паствы османы осуществляли контроль за завоеванными христианами – зимми, которые, в соответствии с наставлениями Корана, считались «людьми Писания». Фактически Константинопольская Церковь, сохраненная султаном, оставила за собой право управлять общиной православных. Но мусульманская община – умма, разумеется, объявлялась самой лучшей. Это означало, что инаковерующий – «неверный» никогда не может полновластвовать над мусульманами. Зимми были категорически отстранены от исполнения общественных обязанностей. На них были возложены тяжкие повинности по формированию вспомогательных войск, осуществлению тяжелых, грязных работ, обеспечению турецким войскам необходимых условий во время походов. В провинции с потомками ромеев поступали совершенно бесчеловечно: имущество, жена, дети, честь и сама жизнь грека всегда зависели от деспотической власти турка, каким бы недостойным, грубым и бессердечным он ни был. Добавим, что местное население, которое было давно привычно к взяткам в Византии, столкнулось теперь с еще более чудовищной коррупцией, процветавшей в государственном аппарате Османской империи, и вынуждено было, кроме законных пошлин, налогов в казну, бесконечно давать взятки и поборы чиновникам и представителям турецких властей.

Все это не могло не сказаться на образе жизни, образованности и культуре некогда великого народа, заложившего основы европейской цивилизации. Училища и иные учебные заведения были совершенно уничтожены турками, и основная масса греков в Османской империи в короткое время пришла в состояние крайнего невежества. Даже греческий язык резко сдал позиции, претерпел искажения и испортился. Собственно, он стал приходить в упадок уже раньше, с эпохи завоеваний турками-сельджуками Малой Азии – ядровых земель Ромейского царства, а после падения Византии к настоящему времени осталось всего лишь около 10 миллионов грекоговорящих, что несопоставимо со 150-миллионным населением Западной Европы, говорящем на романских языках, имеющих корни в римской латыни.

С одной стороны, турецкое искусство, архитектура, церемониал и ритуалы породили богатый и зрелищный мир, вызывавший изумление у приезжих с Запада, но, с другой стороны, османское завоевание Византии и других государств Балканского полуострова на целые столетия задержало экономическое и собственное культурное развитие населения этих стран, обрекло на этнические и религиозные конфликты. Результаты не заставили себя ждать: не прошло и двух столетий, как Великая Османская империя, к концу XVII в. исчерпав свой завоевательный потенциал, стала сдавать позиции перед лицом набиравших силу европейских национальных государств.

* * *

После падения «Второго Рима» и уничтожения последних следов Ромейского царства некоторые спасшиеся греческие аристократы, образованные представители торгово-денежной верхушки согласились пойти на службу в турецкое казначейство, переводчиками-драгоманами или были назначены на посты правителей завоеванных османами провинций, например, Армении, Молдовы, Валахии. Кое-кто из них принял ислам. Эти люди, ставшие едва ли не самой богатой прослойкой населения Константинополя, снискали презрение прочих константинопольских христиан и получили от соотечественников прозвище фанариоты. Но куда больше образованных ромеев эмигрировало в адриатический Дубровник, на «перекресток цивилизаций» – эгейский Крит, в Западную Европу, стремительно разраставшуюся Московскую Русь. С собой они привезли чудом спасенные во время погрома Константинополя турками древние греческие рукописи и ценные произведения византийского искусства – иконы, ювелирные изделия, иллюстрированные великолепными миниатюрами книги и многое другое. Вывоз с Востока рукописей, исправление старых и появление новых переводов стимулировали издание сочинений греческих авторов. Но главное, византийские ученые и богословы принесли с собой знания, которые они впоследствии передали европейцам. Этот поток мудрости излился на Запад, который таким образом познакомился с неувядающей прелестью античной и ромейской цивилизаций. В XV в. в Европе необычайно возросла тяга к культуре и языку греко-римского мира. Последним ромеям суждено было не только поддержать этот интерес, но и открыть западноевропейским гуманистам сокровища античной философии, римского права, поэзии, литературы, искусства.

Основной поток греческой эмиграции уже в XIV в. хлынул в Италию, которая имела куда лучший интеллектуальный климат, чем задавленное плачевными обстоятельствами Ромейское царство. Недаром именно Италия с полным правом считается родиной гуманизма и европейского Возрождения. Именно здесь византийцы пробудили интерес италийцев к классическому античному наследию, стали их учителями и наставниками. Самым мощным бастионом знакомства с античностью стал Флорентийский университет, в котором впервые начали систематически изучать греческий язык, знакомиться с трудами древних мыслителей и писателей.

В этом университете в 1397–1399 гг. грек Мануил Хрисолор занимал профессорскую кафедру, а его лекции по риторике пользовались колоссальной популярностью. Один из его слушателей, Леонардо Бруни, перевел с греческого на латинский «Этику» и «Политию» Аристотеля, диалоги Платона и речи Демосфена, драматические пьесы Эсхила. Тем самым он дал толчок дальнейшей работе в данном направлении.

В XV в. греки Иоанн Аргиропул и Андроник Каллист (из Константинополя) объясняли труды Аристотеля в Падуе и Флоренции. Георгий Трапезунций (с Крита) обучал студентов в Венеции, а затем в Риме; Феодор Газа (из Фессалоник) преподавал в Ферраре, Константин Ласкарис (из Константинополя) – в Милане, а позже в сицилийской Мессине, Димитрий Халкокандил (из Афин) – в Риме, Падуе, Флоренции. Всех их не перечесть.

Одним из аванпостов православия явились Венеция и ее заморские владения, Крит и Кипр, поскольку они имели глубокое византийское прошлое. И именно туда из покоренного Константинополя бежали многие представители старшего духовенства, а с изобретением книгопечатания именно в венецианских типографиях стали заказывать книги, требующиеся оставшемуся на землях османов Константинопольскому патриархату. Некоторые из эмигрантов зарабатывали себе на кусок хлеба перепиской греческих книг. Они правили старые переводы и переводили неизвестные Европе греческие античные и средневековые тексты. Умелых, хорошо знающих свое дело византийских ткачей приглашал дальновидный французский король Людовик XI (1461–1483 гг.) для первых французских мануфактур в Лионе. Искусных ромейских зодчих-эмигрантов нанимали самые могущественные феодалы Западной и Восточной Европы для строительства дворцов и храмов. Впрочем, далеко не все разбросанные по миру беглецы смогли найти себе занятие на чужбине, многие из них нуждались, жили впроголодь, предаваясь воспоминаниям по утраченному отечеству. Даже потомки фамилии Палеологов постепенно растворились в общей массе знатных семейств Европы. Один или два из них, страдая от ностальгии и нищеты, возвратились в Константинополь и отдались на милость султана. По крайней мере один из них, Андрей, принял ислам и стал придворным под именем Мехмед-паша.

Северная же Европа на какое-то время вообще лишилась сведений о том, что происходит в бывших землях Византии при турках-османах, каково здесь состояние христианства и греческого народа. На Западе стали думать, будто христианская вера «не существует больше ни в Азии, ни в Элладе, ни во Фракии». В конце XVI в. западные ученые мужи сочли нужным обратиться в Константинополь с вопросом: существуют ли теперь такие города, как Фессалоники, Никея, Халкидон и даже Афины? Из этого постыдного состояния просвещенный Запад был выведен Тюбингенским университетом, в числе профессоров которого был Мартин Крузий (1526–1607 гг.) – знаток древних языков, завязавший в 1573 г. через австрийское посольство контакты с греками в Константинополе и даже писавший Константинопольскому Вселенскому патриарху Иеремии II. Тюбингенские ученые прислали Патриарху экземпляр протестантского Аугсбургского исповедания в греческом переводе; Патриарх в ответном послании 1576 г. подробно изложил, в чем не согласен с протестантами. Сближения не последовало, а дальше стало еще хуже.

Уже современник Крузия, аугсбургский философ Иероним Вольф (1516–1580 гг.), попытавшийся издать корпус византийских историков и предложивший для Ромейского царства латинский термин Byzantium (Византия), в своем очерке истории византийского государства представил его как неполноценную монархию, «слабую» империю, на примере которой надо учиться, как избежать ошибок. Именно с этого времени среди интеллектуалов Европы стало утверждаться пренебрежительное, высокомерное, гиперкритическое, предвзятое отношение к Византии и всему византийскому как символу негативного. XVIII в. породил философов и историков Просвещения, которые уже люто ненавидели монархическую Византию и создали удобный для их системы взглядов черный миф о ней как об упадочном, дряхлом, запутанном, растленном, лицемерном, постыдном во всех отношениях государстве и обществе, «безумившем народы» всем, чем можно, вплоть до своей «овосточенной» веры. Этот миф оказался удивительно живучим и, пройдя сквозь весь XIX в., продержался по меньшей мере до середины ХХ в., если не до наших дней. Так латинский Запад и эпигоны его взглядов вслед за турками второй раз и надолго похоронили Ромейское царство, теперь уже на ментальном уровне. Даже ныне, когда Запад перестает глядеть на Византию сквозь забрало рыцарского шлема и начинает признавать свой неоплаченный долг перед городом на Босфоре, он предпочитает видеть в Ромейском царстве исключительно Запад и только Запад. Лишь лучшие профессиональные византинисты мирового уровня, такие как Жильбер Дагрон, понимали, что его нельзя отрывать и от Востока, поскольку «…Византия, располагавшаяся в равной степени в Европе и Азии, блистательно игнорировала фатальную разницу между двумя континентами, создав на этой основе уникальную политическую систему и культуру». На таких же представлениях покоится мудрый вопрос – утверждение еще одного профессионала, харьковского византиниста Андрея Домановского: «Не была ли именно Византия тем “золотым сечением” соотношения Запада и Востока, Европы и Азии, которое способно дать нам по меньшей мере символический пример примирения и взаимодействия несовместимых, на первый взгляд, начал?».

* * *

Увы, с окончательным крушением этого «золотого сечения» положение самого духовного стержня православия – византийской Церкви – сильно пошатнулось. Она потеряла бóльшую часть своих земельных владений и богатств. Ее духовенство и Патриарх должны были платить подать, оброк турецким властям, хотя после османского завоевания Константинополя они не утратили полностью влияния. Патриарх, кое-как обосновавшийся в уцелевшем поздневизантийском монастыре Богородицы Паммакаристос, сумел убедить султана признать его власть над всеми православными христианами, живущими на завоеванных османами территориях, вплоть до судебной власти, и позволить ему организовать школу в Константинопольском патриархате, где будут преподавать византийское богословие, а значит, говорить и писать по-гречески. Формально в юрисдикции Константинопольского патриархата остались при мусульманах и Русь, и православные балканские народы. Среди последних правители дунайских княжеств Валахии и Молдовы, даже став подданными султана, сохранили христианскую государственность и считали себя наследниками Ромейского царства. Они продолжали традиции церемониала царского двора, греческой образованности и богословия и поддерживали константинопольскую греческую элиту.

Таким образом, Вселенский Патриарх в Константинополе формально продолжал играть важную роль в сохранении христианства и остатков ромейской культуры на территории, подконтрольной османам, хотя это стало сопровождаться опасным для местных Православных Церквей стремлением самого Патриарха к их уничтожению или подчинению. К тому же точно так же, как Церковь доказывала превосходство своей догмы, унижая иудаизм, так и ислам в свою очередь стал утверждать свое собственное превосходство, унижая Церковь. Нельзя сказать, что это был тотальный бескомпромиссный прессинг. Великий Везир, к слову, очень часто не турок, а образованный грек, даже участвовал в христианских праздниках. Османы ходили в знаменитый константинопольский монастырь Богородицы Живоносного Источника, просили Богородицу им помочь. Зачастую они жили или, по крайней мере, пытались жить с иноверцами как добрые соседи. Но новые храмы теперь запрещалось возводить, так же как восстанавливать старые. На практике христиане должны были скрывать свое богослужение от глаз мусульман, мечети которых должны были быть вместительней и роскошней уцелевших христианских церквей. Под видимостью мирного сожительства всегда крылась жаркая лава непримиримости, периодически прорывавшаяся вулканическими взрывами самых диких эксцессов, со временем особенно обострившихся на почве этнического национализма и шовинизма терявших взаимное терпение греков и турок.

* * *

В силу всех этих причин политический центр православия переместился на северо-восток, в Русь, где быстро набирало реальную силу Московское княжество, что очень важно, объявившее себя единым наследником и защитником православной веры, в свое время принесенной из Ромейского царства. Уже в 1458 г., через пять лет после трагедии на Босфоре, митрополит Московский Алексий заявил: «Константинополь пал, потому что отступил от истинной веры православной. Но у нас эта вера еще жива – Вера Семи Соборов Вселенских, которую Константинополь передал великому князю Владимиру Крестителю. На земле существует только одна истинная Церковь – Церковь Руси». Уже с 1448 г. она перестала подчиняться Константинопольскому патриархату и Вселенскому патриарху, ибо он сам, вкрай ослабевший, а через пять лет целиком попавший под контроль турецких султанов, ни практически, ни даже формально не мог сохранять свою прежнюю ведущую роль. В самой Турции у него осталось мизерное число паствы, все более сокращавшейся под мусульманским давлением, и по сути его Церковь стала не вселенской, а турецкой. Так впервые забрезжил призрак Третьего Рима, который заявит о притязаниях Руси на преемственность от Ромейского царства, станет его матрицей. В 1472 г. великий князь московский Иван III, объединитель русских земель, формально закрепил этот переход, вступив в «священный брак» – Иерос Гамос с бедствующей принцессой-эмигранткой, племянницей последнего византийского василевса, дочкой деспота Фомы Палеолога, кесаря в изгнании, Зоей Палеологиней (ок. 1456–1503 гг.), после церковного браковенчания принявшей имя Софья. Папа римский был рад сбыть с рук засидевшуюся в невестах 24-летнюю тучную пансионерку-бесприданницу, пользовавшуюся у него скудным иждивением, от брака с которой, поразмыслив, отказались даже захудалый король Кипра и сын герцога Мантуи.

Рассудительного, прагматичного, осторожного, но богатого русского государя Ивана III отсутствие приданого не беспокоило: у него был иной, политический расчет на повышение своего статуса, международного положения, да и отыскать достойную православную невесту в иных высоких иноземных венценосных домах было невозможно. Идея же о моральном и даже юридическом праве на преемство по отношению к Ромейскому царству в Москве очень понравилась. Ставка на престиж титула василевса действительно не подвела. Примечательно, что уже на следующий год после этого сенат Венеции, ища союзников для борьбы с турками, признал в обращении к Московскому великому князю, что в силу этого «благополучного брака» Восточная империя, захваченная османами, должна принадлежать «вашей власти». Более того, митрополит Зосима, грек, бежавший в Москву от турок, в 1492 г. (по русскому летоисчислению это был особенный год, 7000-й от сотворения мира, когда многие боялись конца света) опубликовал сочинение, в котором, рассчитывая пасхалию на тысячу лет вперед, прославил Ивана III как «нового царя Константина», а Москву – как «новый Константиноград».

Своенравная, властолюбивая, умная, хитрая, неплохо образованная «деспина» (так ее величали по титулу покойного отца, деспота Мореи), привезшая с собой остатки знаменитого золотого трона Магнавры и немало книг, действительно оказала большое влияние на двор князя Ивана III и на него самого, следуя традициям Ромейского царства, укрепила самодержавие, помогла супругу нанести удар боярской знатной аристократии, противившейся централизации власти.

В 1479 г. «грекиня» родила сына Василия, надменного, вздорного, грубого, коварного монарха, отца прославленного своими реформами и патологической жестокостью Ивана IV Грозного. Династический же знак Палеологов – византийский двуглавый орел – превратился в герб Московского государства и с 1490-х годах появился на московских документах.

В 20-х годах XVI в. стала распространяться высказанная монахом-старцем псковского Спасо-Елизарова монастыря Филофеем (1465–1542 гг.) идея о Московии как о новом Римском царстве. Он высказал ее в конце двух своих трактатов – о борьбе с астрологией и о борьбе с содомским грехом, подчеркнув, что таким отклонениям не место в идеальном царстве православия. Филофей красноречиво, образно доказывал, что спасение христианства в единстве, некогда существовавшем в «Ромейском царстве нерушимом», но первый Рим духовно пал, предавшись католицизму. Второй Рим – Царьград – угодил в руки неверных. Теперь спасти истинную веру может только Москва, которая должна объединить христианство и очистить его от скверны. Именно ей суждено стать Третьим Римом – истинным и уже окончательным. Об Украине, или Малороссии, и древнем Киеве речь не шла и не могла идти, поскольку на тот момент они представали только географическими понятиями, да еще на территории, контролируемой католиками. «Блюди и внемли, благочестивый царю, – писал Филофей, не случайно называя великого князя византийским титулом, – яко вся христианская царства снидошася в твое едино, яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быта». Старец, далекий от политики, имел в виду, конечно, не земное, а духовное первенство, но эта мистическая идея в перспективе могла дать морально-религиозное обоснование для безграничного расширения, то есть выходила за рамки прежней идеи национального государства «всея Руси» уже на уровень наднациональной империи. Впрочем, мысль эта тогда еще не стала господствующей идеологемой государства.

В этой связи примечательно, что Иван III не захотел приобрести права византийского царя, которые несколько раз настойчиво предлагал ему приезжавший в Москву брат Софьи, жуликоватый Андрей Палеолог, в итоге переуступивший, а по сути, задешево продавший их французскому королю Карлу VII Валуа, а затем еще и перепродавший испанскому императору. С точки зрения этой коммерческой «операции “Ы”» именно Франция или Испания формально являются прямыми наследниками венца и трона василевсов ромеев.

Великому же князю Руси было не до «игр престолов». Он справедливо опасался находившихся на пике своего могущества османов и их хищных вассалов, крымских ханов, и не хотел провоцировать даже отдаленных врагов слишком откровенными претензиями на византийский трон, а значит, на Константинополь. К тому же деспину Софью ненавидели бояре. Общественное мнение вообще было настроено против греков. Как следует из слов митрополита Алексия, на Руси не хотели подражать империи-неудачнице, которая не сумела сохранить чистоты православия и погибла из-за ослабления централизации и абсолютизма. Видимо, не зря посреди росписей Грановитой палаты Московского Кремля, выстроенной на итальянский лад венецианским мастерами уже при Иване III, появилось изображение не византийского императора Константина I, а римского императора Августа в окружении трех сыновей, сидящих на троне.

И все же Иван IV Грозный официально, в результате венчания на царство в январе 1547 г. принял именно римский титул цезаря – царя. Во время коронации митрополит Макарий возложил на голову Ивана так называемую «шапку Мономаха», якобы посланную Киевскому великому князю Владимиру Мономаху византийским императором Константином Мономахом, которому он приходился внуком по матери. Смысл этого символического обряда был очевиден: священное наследство Вселенской Православной Империи передавалось от «Второго Рима», Царьграда, «Третьему Риму» – Москве. На самом деле василевс ромеев Константин IX (1042–1055 гг.) умер за полвека до восшествия на престол Владимира Мономаха (1113–1125 гг.), так что история была абсолютно мифической. Да и золотая, отороченная мехом шапка была не византийского, а азиатского происхождения: очевидно, она действительно была подарком одному из пращуров Ивана, ордынскому вассалу, предположительно московскому князю Ивану Калите (1325–1340 гг.), от верховного сюзерена, ордынского хана Узбека. Но для Ивана IV важна была сама церемония, долженствующая повысить его статус в глазах иных правителей, указать новый, более высокий источник власти. По этой же причине он стал выводить свою мифическую родословную от римского императора Октавиана Августа, то есть даже не от Второго, а от Первого Рима, очевидно, как уже сказано, отмежевываясь тем самым от византийских василевсов как от предавших православие униатов. Кроме того, родословная от «Августа-кесаря», с точки зрения Ивана, ставила русского царя выше всех прочих европейских монархов, которых он считал либо не подлинными самодержцами, либо худородными выскочками, не владеющими своими царствами безраздельно и правившими по указке подданных. Он же хотел владеть своим государством как не ограниченный никем и ничем самодержец.

Идея Филофея тут была очень кстати, но лишь к концу XVI в. она набрала вес и авторитет. Уложенной грамотой Собора 1569 г. определение Москвы как Третьего Рима стало нормой и со временем было подкреплено установлением собственного независимого Патриаршества. Добиться этого оказалось несложно, надавив на Константинопольского патриарха Иеремию, вселенского только по названию и находившегося, мягко говоря, в сложном положении. Бесприютный, нищий скиталец, весной 1598 г. он прибыл в Москву к царю Феодору I и его «премьер-министру», боярину Борису Годунову, чтобы слезно молить помочь с деньгами для нового здания Патриархата, поскольку был нагло изгнан султаном Мурадом III из разграбленного, полуразрушенного монастыря Паммакаристос. В честь завоевания Азербайджана турками в этой обители была устроена мечеть с красноречивым названием Фетиейе – «Победа». Подавленный несчастьями, бездомный архиерей не только был готов признать новосоздаваемый тогда русский Патриархат, но и сам был очень не прочь стать его Патриархом, что, впрочем, не устроило правителей Руси, разумеется, хотевших ставленника из своих. Только через несколько лет скитаний Константинопольский, а по сути, уже Турецкий патриархат обрел пристанище в храме св. Георгия в Фанаре, где Вселенский патриарх пребывает и сейчас (ныне его паства насчитывает всего лишь 4000 человек). Тогда-то, при создании автокефального Патриархата Руси, как уже говорилось выше, и вспомнили о формуле-идеологеме «Москва – Третий Рим».

К сожалению, в последующем доктрина «Третьего Рима» достаточно негативно повлияла на развитие русского государства. Как верно заметил Борис Акунин в своей увлекательной, полемичной истории российского государства, она «исторически предопределила и концепцию “третьего пути”, уникально российского, отличного и от западной, и от восточной модели развития». Эта имперская идеология, с одной стороны, станет ориентировать страну на стремление к лидерству, а с другой – понуждать ее к обособлению и неучастию в общеевропейской эволюции. Указанное неминуемо приведет ко все большему техническому, военному и общественному отставанию, поскольку как раз в эту эпоху Западная Европа стала авангардом научного, общественного и социально-политического развития. Нельзя не согласиться с тем, что преемники Ивана III вплоть до Петра Великого действительно будут оберегать «особость» Руси и ее культурную изоляцию, дабы не осквернить чистоту «Третьего Рима».

Новая династия русских царей – Романовы транскрибировали свое прозвище как «римляне», «ромеи». Более того, к середине XVII в. при царе Алексее Михайловиче Романове и Московском патриархе Никоне в России укрепляется идея универсального государства, опекающего весь православный мир. При этом не забывали развивать и идею наследия России от Киевской Руси. Многое для этого сделали украинские интеллектуалы XVII–XVIII вв., которые охотно, массово переезжали в Московию на службу. К примеру, киевский «Сонопсис», ставший учебником, обосновывал происхождение российских царей от правителей Киевской Руси, в свою очередь принявших духовные корни православного христианства от Ромейского царства.

Даже империя Петра Великого, при всех ее прозападных ориентирах, не отвергала основополагающего учения о Православном Царстве и его главе-монархе, очевидно, инстинктивно чувствуя, что как прежде Запад ненавидел Византию, так теперь он ненавидит, презирает Православную Русь. Правда, Петр I больше ориентировался на наследие не столько Византии, сколько Первого Рима, отчего модернизировал византизм, отменил Патриархат, ввел в том же 1700 г. юлианский календарь, стал именовать новую столицу России «градом св. Петра», а в 1721 г. вместо ставшего уже привычным титула царя принял титул императора.

Однако следует учитывать, что русские монархи ориентировались во многом не на Византию или Запад, а на политические традиции восточных деспотий вроде монгольской Орды, с которой им поневоле довелось тесно контактировать. Да, Россия переняла у Византии саму идею самодержавия, но в России считали сакральной личность царя, тогда как в Ромейском царстве таковой являлась сама монархическая власть, царский трон как таковой, но не государь, восседавший на нем. На Руси в эпоху Московского царства не было понятия верховенства закона, как в Византии. Ее светская власть, куда в большей мере, чем в Византии, узурпировала сакральные функции, подчинила Церковь, хотя и там, и там Церковь была государственной, а ее автономия – слабой. Эллинизм не привился в русском христианстве, как это случилось в Византии, где образование всегда оставалось светским.

И все же, при всех оговорках, царская Россия надолго унаследовала стойкие архетипы, православное духовное наследие и моральный престиж Ромейского царства, его традиции, веру, идеалы, культ монарха, религиозное отношение к правителю, имперские идеи всеединства, идеи универсальной государственности, которые завладели страной на подсознательном уровне.

Впрочем, не одна Россия оставалась приютом византийской веры и культуры. У греков сохранились такие укрепленные древнейшие монастыри, как Св. Екатерины на Синае или Великая Лавра Св. Саввы в Палестине. Наконец, они нашли прибежище и в могущественных монастырях, а также в скитах и келиях Афона на удивительно живописных скалистых склонах Агион Орос – Святой Горы, расположенной на одном из полуостровов приморской гористой Халкидики в Македонии, и тем самым открыли новую страницу византийской культуры, которая еще многие столетия духовно питала все православные народы. Афону, этой своеобразной монашеской республике, уже с 1312 г. находившейся под юрисдикцией Константинопольского Вселенского патриарха, удалось убедить турецкого султана признать часть своих владений как неотчуждаемую собственность. Благодаря этому было обеспечено выживание Святой Горы. Она получила особое, международное значение для тех, кто оказался под османским игом. Ее многочисленные сохранившиеся библиотеки стали источником литературы. Православные греки, грузины, сербы, болгары видели в Афоне символ грядущего освобождения. В тяжелых условиях мусульманского владычества они получали оттуда все необходимое для поддержания христианского благочестия – священнослужителей, духовных учителей, книги, иконы, святые реликвии. На Афон посылали угнетенные народы и своих лучших сынов для усвоения знаний, подпитывавших и укреплявших веру и культуру. Любой искавший здесь уединения, если только он не был женщиной, мог рассчитывать по крайней мере на три дня бесплатного гостеприимства.

Наряду с греческими обителями (Великая Лавра, Ватопед, Пантократор, Дионисиат, Ставроникита и др.), на афонской земле стояли грузинский монастырь – Ивирон, сербский – Хиландар, болгарский – Зограф. Источником духовности служил Афон и для Руси. На Святой Горе она тоже имела свой большой монастырь – Русика (он же – св. Пантелеимона) и несколько скитов, где всегда находилось немало искателей духовности. Тесные контакты Православной Церкви с Афоном сохранялись вплоть до начала XX в. и активно возрождаются ныне. Над этим автономным сообществом монастырей – островком византийского мира – все еще развевается византийский флаг с орлом. Устроением афонской общины руководил и ныне руководит Священный Кинот, который находится в Кареи, административном центре Афона.

* * *

Падение Константинополя не означало гибели ромейской цивилизации. Она осталась в библиотеках и музеях, продолжала жить в культуре различных стран и народов Европы. Без преувеличения можно сказать, что во многом благодаря ромеям, излившемуся потоку их мудрости Европа приобрела свой современный облик и в ее душе навсегда остались и частицы мученически угасшей Византии. Образно говоря, орлы Константинополя парят в нашем небе еще и сейчас, и символично, что гербы и флаги Албании, Боснии и многих стран сохранили этих орлов, хотя и в вариантах изображений.

Уже вскоре после разгрома византийской столицы, ее обесчещения, в среде греков появились надежды на возрождение и возвращение утраченного. Память стала превращаться в легенды. Одна из них гласила, что священники, которые в день завоевания совершали утреннюю службу у главного алтаря Айя-Софии, не были убиты турками, а, захватив Святые Дары, скрылись в восточной стене великого храма. Если приложить ухо к ней, можно услышать издалека идущее пение. Эта стена откроется в тот день, когда Константинополь снова станет христианским городом, а служба, прерванная майским утром ужасного вторника, возобновится. Интересно, что исследования, проведенные в храме в 2012 г., позволили обнаружить скрытый ход, который до этого оставался неизвестным, как и некоторые другие подземные ходы Св. Софии.

Другое пророчество утверждает, что славный император Константин XI Палеолог не погиб в битве, а скрылся в каком-то подземелье или тайной могиле у Золотых ворот Константинополя, где он то ли спит, то ли превращен Ангелом в мрамор и ждет своего часа пробуждения, чтобы возвратиться через эти знаменитые ворота и прогнать турок. Подчас это приводило к эксцессам комического характера, когда крайне суеверный султан Мехмед Фатих приказал наглухо замуровать Золотые ворота, а позже обеспокоенные турки запретили европейцам вывезти мраморные барельефы с этих ворот и «арестовали» мумию, которую везли из Египта, причем на полном серьезе на долгие годы упрятали ее в тюрьму.

Также существовала легенда об Ангеле, который сойдет с небес около колонны Константина Великого и укажет на незнакомца, который сидит под колонной, а тот в свою очередь с Божией помощью выгонит завоевателей прочь. Все это должно произойти тогда, когда Бог решит, что Константинополь, Империя и Св. София должны вернуться грекам. Поэтому это ожидание крепко засело в самосознании ожесточившегося православного мира, приобрело мощный религиозный контекст и окрасилось непоколебимой верой в Бога, который покарал за грехи своих рабов, а потом, рано или поздно, вознаградит их своей небывалой милостью.

Со всех точек зрения Константинополь остался таким же важным для коллективного представления греков, как Иерусалим для евреев. Даже в конце XVIII в. оставались очень популярными пророчества, которые появились в среде греческой диаспоры на Сицилии и в Италии между 1279 и 1555 гг. и приписывались василевсу Льву VI Мудрому. Они предсказывали как падение, так и последующее возвращение Великого Города, временами вызывая значительные мессианские ожидания. Это же отразила народная литература XV–XVIII вв. в виде песен-плачей и поэтических пророчеств, которые выражали надежду на близкий конец «царства Исмаила» и торжественное пришествие «царства Христа», в котором греки, разбросанные по разным государствам, угнетаемые разными правителями, получат обещанных «одного пастыря и одно стадо».

Византийско-православная тема оказалась в центре греческой национальной Великой Идеи – мечты о включении греческого населения Византии в греческое государство с конечной целью отвоевания Константинополя и всех греческих территорий ради триумфа греческой нации над варварами-завоевателями. Гетерия – тайное общество греков, возглавило с XVIII в. эту борьбу с «туркократией», не задумываясь о том, что само многоэтничное Ромейское царство действительно было православным, но никогда не ощущало себя национальным государством греков. В 1821 г в Греции произошло неудачное восстание против турецкого господства, которое организовал фанариот Александр Ипсиланти. На одной стороне знамени Ипсиланти была хорошо понятная для посвященных надпись «Сим победиши» и изображение римского императора Константина Великого, а на другой – феникс, возрождающийся из пепла, символ возрождения Ромейской державы. Это восстание было разгромлено, Константинопольский Вселенский патриарх казнен, а идеология Византийской империи после этого окончательно растворилась в греческом национализме. Именно поэтому Йорга считал, что Византия после Византии тогда умерла. Едва ли с этим можно согласиться.

В 1829 г. Греция все же получила автономию. В результате Афины и рожденное греческое государство стали рассматриваться как временное образование, точка отсчета в великом марше во имя неотомщенных братьев, которые до сих пор страдают от ненавистного турецкого ярма. Таким образом, идеи Византии продолжали подпитывать радикальный греческий национализм и шовинизм, который в XIX – ХХ вв. столкнулся с ответным турецким национализмом. Тогда же начались крайности, приведшие к страшным убийствам и погромам. Овладение Константинополем войсками Антанты в 1919 г. оказалось кратковременным, а въезд командовавшего ими французского генерала Франш-д’Эспере в город под колокольный звон на белом коне остался еще одним пустым символом обретения навсегда утерянного. Катастрофой обернулось отраженное турками в 1922 г. вторжение греков в Анатолию, вылившееся в кровавую резню греков в Смирне.

Новосозданное молодое турецкое государство утвердило существование турецкой нации, но модернизация Турции привела к парадоксальной ситуации. Уничтожая нравы Оттоманской Порты, она провозгласила светское государство и равенство всех в гражданских правах, при этом… поставив мусульман на первое место и продолжая считать кощунством обращение в христианство. В 1930 г. турки, следуя по пути «девизантинизации», переименовали Константинополь в Стамбул и пытались избавиться от остатков греческого населения города, сначала за счет принудительного обмена населением, потом наложением непомерных налогов во время Второй мировой войны. Наконец, жуткие погромы весны 1955 г. оставили в городе Вселенского патриарха с небольшой группой соотечественников. Мечты о возвращении Константинополя окончательно ушли в прошлое.

Впрочем, обида на турок за то, что они обладают богатствами, принадлежащими христианскому культурному прошлому, осталась. Травма коллективной памяти греков проявляется и ныне в целой череде проблем греко-турецких отношений и даже в греческих дорожных знаках, которые упрямо указывают направление на Константинополь, а не на Стамбул. И едва ли эту травму будет способно загладить вступление Турции в Евросоюз. Некоторые представители турецких властей и ныне упрямо считают время христианских императоров в Византии «темной главой» в истории, после которой, вслед за завоеванием Константинополя мусульманами, наступило «время Просвещения», а имамы требуют превратить музей «Айя-София» в «похищенную» у них действующую мечеть. На период главного мусульманского праздника – Рамадана так и происходит. Даже на турецком флаге рядом со звездой гордо изображен, по сути дела, не полумесяц, а убывающая луна – луна в ущербе, в своей последней четверти. Это напоминание о том, как выглядело небо в то роковое для ромеев раннее утро вторника, когда их столица окончательно пала и султан приказал перенести символ молодого месяца на свои знамена.

Что касается Запада, то после гибели Византии он окончательно и надолго отвернулся от нее и ее памяти. Изящный век европейского Просвещения, как мы уже отмечали, вовсе заклеймил Ромейское царство. Французские просветители ассоциировали его с деспотизмом, нравственным разложением, культурным бесплодием, монашеским мракобесием, пустыми религиозными спорами. Такой мифологический взгляд на Византию не преодолен до сих пор, хотя западные ученые стали активно заниматься византинистикой и достигли при этом немалых успехов. Тем не менее западные политики, забыв уроки Византии, продолжают разыгрывать мусульманскую карту, решая проблемы боснийцев, жителей Косово, сербов не в пользу православных народов и не ведая, к чему может привести такое «умиротворение». В связи с этим даже Папа Бенедикт XVI в выступлении 2006 г. вспомнил, хотя и не совсем корректно, антиисламские высказывания василевса Мануила I Комнина. Призрак «убиенной Византии» не прекращает свои стенания уже пять с половиной столетий, настойчиво являясь вновь и вновь, а вторник во всем греческом мире продолжают считать самым несчастливым днем недели. Лучше не имитировать этот призрак политически. Ромейское царство ждет, чтобы его поняли, а не повторили.

Список литературы

1. Азимов, Айзек. Константинополь. От легендарного Виза до династии Палеологов / Пер. с англ. О.И. Миловой. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. 264 с.

2. Безобразов П.В. Очерки византийской культуры. – Птг.: Огни, 1919. – 189 с.

3. Браунворт Л. Забытая Византия, которая спасла Запад / Пер. с англ. И. Мазуриной. – М.: Астрель, 2012. – 414, [5] с.

4. Бутырский М.Н., Заикин А.А. Золото и благочестие. – М.: Индрик, 2005. – 160 с.

5. Бычков В.В. Культура Византии. – М., 1999.

6. Васильев А.А. История Византийской империи / Пер. под ред. А.Г. Грушевого: В 2 т. – СПб., 1998. – Т. 1: Время до Крестовых походов (до 1081 г.). 564 с.; Т. 2: От начала Крестовых походов до падения Константинополя. 458 с. (2-е изд., испр. – СПб.: Алетейя, 2000).

7. Васильев А.А. История Византии и крестоносцы. Эпоха Комнинов (1081–1185) и Ангелов (1185-Васильев А.А. История Византии. Падение Византии. Эпоха Палеологов (1261–1453): С предисл. автора. Л.: Академия, 1925. – 143 с.

8. Васильев А.А. Латинское владычество на Востоке. Эпоха Никейской и Латинской империи (1204–1261). – Птг.: Академия, 1923. – 76 с.

9. Введение в историю Церкви. Ч. 1: Обзор источников по общей истории Церкви: Учебное пособие / Под ред. В.В. Симонова. – М.: Изд-во МГУ, 2012. – 694 с. (URL: http: drive.google.com/drive/folders/0B5leT86mjynlR2MwVVkZ5NkdnT1k).

10. Введение в историю Церкви. Ч. 2: Обзор историографии по общей истории Церкви: Учебное пособие / Под ред. В.В. Симонова. – СПб., 2015. – 728 с.

11. Величко А.М. История византийских императоров: В 5 т. М.: ФИВ, 2009. Т. 1. 624 с.; Т. 2. 448 с.; 2010. Т. 3. 416 с.; Т. 4. 800 с.; Т. 5. 520 с.

12. Войтович Л., Домановський А., Козак Н., Лильо І., Мельник М., Сорочан С., Файда О. Історія Візантії. Вступ до візантіністики / За ред. проф. С.Б. Сорочана та проф. Л.В. Войтовича. Львів: Апріорі, 2011. 880 с.

13. Герцберг Г.Ф. История Византии / Пер. с нем, прим. и прил. П.В. Безобразова. – М.: К.Т. Солдатенков, 1897. – X, 674 с.

14. Гиббон Эд. История упадка и разрушения Римской империи / Пер. с англ. В.П. Неведенского; под ред. Э.Д. Фролова. СПб., 1997–2000. Ч. 1–7 (М.: Терра, 2008. – 4192 с.).

15. Гийу А. Византийская цивилизация / Пер. с франц. Д. Лоевского; пред. Р. Блока. – Екатеринбург: У-Фактория, 2005. – 576 с..

16. Дашков С.Б. Императоры Византии. – М.: Изд – во «Красная площадь», «АПС – книги», 1997. – 368 с. (М., 2017).

17. Джонатан Х. Византия. История исчезнувшей империи / Пер. с англ. – М.: Альпина Нон-фикшн, 2017. – 198 с.

18. Диль Ш. История Византийской империи / Пер. с франц. А.Е. Рогинской; под ред. и с пред. Б.Т. Горянова. – М.: Гос. изд – во иностр. лит., 1948. – 167 с.

19. Диль Ш. Основные проблемы византийской истории / Пер. с франц. и пред. Б.Т. Горянова; под ред. С.Д. Сказкина. – М.: Гос. изд-во иностр. лит., 1947. – 184 с.

20. Домановский А.Н. Загадки истории. Византия. – Харьков: Фолио, 2016. – 379 с. (Загадки истории).

21. Иванов С.А. Византия. – М.: Слово, 2001. – 48 с., ил. («Что есть что»).

22. История Византии: В 3 т. / Отв. ред. акад. С.Д. Сказкин. М.: Наука, 1967. Т. 1. 524 с.; т. 2. 472 с.; т. 3. 508 с.

23. Каждан А.П., Литаврин Г.Г. Очерки истории Византии и южных славян: Пособие для учителей. – М.: Учпедгиз, 1958. – 326 с. (Изд. 2-е, испр. СПб.: Алетейя, 1998. – 336 с.).

24. Калделлис, Энтони. Византийская республика: народ и власть в Новом Риме / Пер. с англ. К. Сениной; отв. ред. В.И. Земскова. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2016. – 448 с.

25. Каплан М. Византия / Пер. с франц. А.И. Степанова. – М.: Вече, 2011. – 416 с. (Годы цивилизаций).

26. Каплан М. Золото Византии / Пер. с франц. Ю. Розенберг. – М.: ООО «Издательство Астрель»; ООО «Изд-во АСТ», 2002. – 176 с.

27. Кравчук А. Галерея византийских императоров. От Аркадия до Никифора III Вотаниата. – М.: Астрель, 1986. – 417 с. (Екатеринбург; М.: У-Фактор; Астрель, 2011. – 103 с.).

28. Кривов М.В. Византийская культура. – СПб.: Алетейя, 2017. – 272 с. («Новая византийская библиотека. Исследования»).

29. Кулаковский Ю. История Византии: В 3 т. – К., 1912. Т. 1 (395–518 годы) XVI, 552 с.; 1913. Т. 2 (518–602 годы). – 512 с.; 1915. Т. 3 (602–717 годы). – XIV, 432 с. (3-е изд., испр. и доп. СПб.: Алетейя, 2003. – Т. 1. – 492 с.; Т. 2. – 400 с.; Т. 3. – 352 с.) (СПб., 1996, 2003–2004. Т. 1–3).

30. Культура Византии (IV – первая половина VII в.). – М.: Наука, 1984. – 726 с., ил.

31. Культура Византии (вторая половина VII – XII вв.). – М.: Наука, 1989. – 680 с., ил.

32. Культура Византии (XII – первая половина XV в.) – М.: Наука, 1991. – 637 с., ил.

33. Курбатов Г.Л. История Византии (от античности к феодализму): Учеб. пособие для студ. ист. фак. вузов. – М.: Высшая школа, 1984. – 207 с.

34. Лемерль П. История Византии / Пер. с франц. Т. Пошерстник (с. 3-104); Кицикис Д. Османская империя / Пер. Б. Павлов (с. 105–220). На перекрестках цивилизаций: Сборник. – М.: Весь Мир, 2006. – 240 с.

35. Лемерль, Поль. Первый византийский гуманизм. Замечания и заметки об образовании и культуре в Византии от начала до Х века / Вступ. ст., пер. с франц. Т.А. Сенина (монахиня Кассия). – СПб.: Свое Издательство, 2012. – XIV, 490 с.

36. Литаврин Г.Г. Как жили византийцы. М.: Наука, 1974 192 с. (СПб.: Алетейя, 2000. 256 с.).

37. Люттвак, Эдвард. Стратегия Византийской империи / Пер с англ. А.Н. Коваля. М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке; Университет Дм. Пожарского, 2010. 664 с.

38. Норвич Дж. История Византии / Пер. с англ. Н.М. Забилоцкого М.: АСТ; АСТ Москва, 2010. – 584, [8] с.; 40 л. ил.

39. Оболенский Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов / Пер. с англ. – М.: Янус, 1998. – 655 с.

40. Острогорский Г.А. История Византийского государства / Пер. с нем. Н.В. Грацианского, ред. П.В. Кузенков. М.: Сибирская благозвонница, 2011. 896 с.

41. Поляковская М.А., Чекалова А.А. Византия: быт и нравы. – Свердловск: Изд – во Уральского ун – та, 1989. – 301 с.

42. Райс, Дэвид Тальбот. Византийцы. Наследники Рима. / Пер. с англ. Е.Ф. Левиной. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. – 204 с.

43. Райс, Дэвид Тальбот. Искусство Византии / Пер. с англ. М.: Слово / Slovo, 2002 256 с.

44. Райс, Тамара Тальбот. Византия. Быт. Религия, Культура / Пер. с англ. О.О. Дмитриевой. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2006. – 255 с.

45. Рудаков А.П. Очерки византийской культуры по данным греческой агиографии. – М., 1917. – II, 288 с. (СПб.: Алетейя, 1997. – 296 с.).

46. Сорочан С.Б. Византия. Парадигмы быта, сознания и культуры: Учебное пособие. – Харьков: Майдан, 2011. – 952 с.

47. Сорочан С.Б. Ромейское царство. Книга для чтения по истории Византии. В 3 ч. – Харьков: Майдан, 2018. – Ч. 1. – 720 с.; 2019. – Ч. 2. – 476 с.; 2020. – Ч. 3. – 1086 с.

48. Спасский Н. Византиец. – М., 2003.

49. Удальцова З.В. Византийская культура. – М.: Наука. – 1988. – 289 с.

50. Успенский К.Н. История Византийской империи: [Литографированный курс]. М., 1912–1915. Ч. 1–2.

51. Успенский К.Н. Очерки по истории Византии. – М.: Изд. о-во при ист. – филол. фак. Моск. высш. женских курсов, 1917. – Ч. 1 [IV VIII вв.]. – 268 с. (СПб., 1997).

52. Успенский Ф.И. История Византийской империи: В 5 т. – М.: Астрель, ООО «Изд-во АСТ», 2001–2002. – Т. 1. 624 с.; т. 2. 624 с.; т. 3. – 798 с.; т. 4. – 496 с.; т. 5. – 560 с.

53. Харрис, Джонатан. Византия. История исчезнувшей империи / Пер. с англ. Н. Нарциссовой. – М.: Альпина нон-фикшин, 2017. – 386 с. Хвостова К. В. Византийская цивилизация // Вопросы истории. – 1995. № 9. – С. 32–48.

54. Хвостова К.В. Византийская цивилизация как историческая парадигма. СПб.: Алетейя, 2009. – 207 с.

55. Хвостова К.В. Общие особенности византийской цивилизации // Исследовано в России. Investigated in Russia. Электронный научный журнал. URL: http://zhurnal.ape.relarn.ru/articles/1988/006.pdf.

56. Хвостова К.В. Особенности византийской цивилизации. – М.: Наука, 2005. 198 с.

57. Хвостова К.В. Особенности византийской цивилизации // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). – М.: ИВИ РАН, 2000. – С. 181–195.

58. Хвостова К.В. Способы функционирования византийской цивилизации во времени // Цивилизации. – М.: Наука, 1995. – Вып. 3. – С. 189–198.

59. Херрин, Джудит. Византия. Удивительная жизнь средневековой империи / Пер. с англ. Л.А. Игоревского. – М.: Центрполиграф 2015. – 416 с.

60. Хэлдон Дж. История византийских войн / Пер. с англ. М.А. Карпушина, С.С. Луговского. М.: Вече, 2007. 464 с.

61. Шейнэ Ж.-К. История Византии / Пер. с франц. В.Б. Зусевой. – М.: АСТ; Астрель, 2006. – 160 с., ил.

62. Шестаков С.П. Лекции по истории Византии. Изд. 2-е, испр. и доп. Казань, 1915. Т. 1. II, 437 с.

Content

Сорочан Сергей Борисович Всемирная история. Византийская империя

Сергей Сорочан Всемирная история. Византийская империя

Предисловие

Глава 1. Великое наследие супердержавы Средневековья

Супердержава Средневековья

Глава 2. Василевс, держава, православие

Люди Романии, или Как стать ромеем

Первый после Бога

Дворец и образы власти

Страж духовный

Глава 3. Свет жизни. Храмы, Таинства, обряды

«Дом Бога» и его строители

Служба Богу

Чудеса, магия и медицина

Смерть в Византии

Глава 4. Рецепты счастья

Надежда и опора

Свобода гинекея

Призрак детства

Дружба по-ромейски

Глава 5. Византия после Византии

Список литературы