Джун Хёр

Лес пропавших дев

© Базян Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается любимым брату и сестре.

Шэрон, ты прекрасная сестра!

Чарльз, спасибо, что ты – это ты!

* * *

За двадцать лет детективной работы я раскрыл множество преступлений.

Кроме одного. Того «лесного дела».

Человеческий разум непостижим, разве возможно проникнуть в него и разгадать загадки, которые он намерен утаить? Много лет прошло с момента преступления, и потому я не могу понять, что же случилось на самом деле.

Известно только одно: тело жертвы – девушки по имени Сохён – было найдено у подножия утеса. Решили, что это самоубийство. Но расследование провести не дали, по приказу местного судьи поспешно провели похороны. Без осмотра тела трудно понять, что случилось с жертвой, выяснить причину смерти, найти доказательства, факты. Только с помощью доказательств можно раскрыть преступление. Но годы идут, и чем больше их проходит, тем легче ложь превращается в правду.

Две девочки, возможно, видели, что произошло. Мин Хвани и Мин Мэволь. Мои дочери.

Обеих нашли без сознания, почти насмерть замерзших, неподалеку от места преступления. Хвани ничего не помнит, а Мэволь клянется, что перед тем, как потерять сознание, видела мужчину, крадущегося сквозь лес.

Мужчину в белой маске.

Из дневника детектива Мин Джиу

Глава первая

Завеса тумана окутала корабль из красного дерева, на котором я плыла. Мне не было позволено приподнять эту завесу и увидеть край, чьи тайны крылись за ней. Но я прекрасно помнила, как выглядит это место, открытое всем ветрам, в тысяче ли к югу от порта. Неровные берега, покосившиеся хижины, сложенные из кусков черной лавы, и туман надо всем и повсюду. Где-то здесь, на Чеджу, острове камней и ветра, в Коччавальском лесу, под заоблачными вершинами горы Халла, пропал мой отец.

Глаза слипались от усталости, и я оперлась о борт. Порт Мокпхо, из которого мы отплыли, становился все меньше. Высоко над головой колыхались на ветру паруса из бамбуковых рей и циновок. Соленые брызги повсюду. Все стало мокрым: моя одежда, палуба, реи, дрожащие пассажиры, которые пытались отвлечь себя игрой, сгрудившись вокруг квадратной доски с грубо вырезанными деревянными фигурами.

Эти люди, скорее всего, возвращались домой на остров Чеджу, не то что я, озабоченная поиском пропавших без вести.

Я откинула пряди пляшущих на ветру волос и снова оглянулась. Еще один взгляд в сторону Мокпхо. На этот раз я не разглядела ничего, кроме тумана и вздымающихся черных волн. Сердце забилось в груди, словно где-то там, внутри, испуганно затрепетала крыльями птица. Я крепко схватилась за борт и глубоко вздохнула. Шел 1426 год, год избрания наследной принцессы. Юные девушки моего возраста мечтали попасть во дворец, а я здесь, посреди бушующего моря, плыву на остров, куда ссылают заключенных.

«Забудь о расследовании, – шептала мне тревога. – Что бы ты ни нашла на этом острове, это может оказаться очень опасным».

Я мотнула головой и полезла в мешок, куда сложила свои вещи. Нащупала сначала завернутую в тряпочку сушеную хурму, потом бусы с деревянным свистком и, наконец, черный папин дневник, сшитый вручную. Его я и вытащила. Ветер распахнул обложку дневника, обожженные, изувеченные огнем странички испуганно затрепетали. Последние страницы сгорели полностью, остались лишь почерневшие обрывки. Этот дневник прислала мне незнакомка по имени Поксун. Множество вопросов мучило меня. Кто эта женщина? Зачем она отправила мне дневник? И откуда она знает моего отца?

Доски палубы заскрипели под чьим-то весом. Я глянула вправо и увидела мужчину: он остановился рядом со мной, чтобы полюбоваться морем. Одной рукой он оперся о борт, другой – сжимал рукоять меча, висевшего у него на поясе. Он словно высматривал на востоке пиратов Вокоу [1]. На нем была длинная накидка из пурпурного шелка, надетая поверх ханбока [2] цвета лаванды с длинными рукавами.

«Скорее всего, аристократ», – подумала я.

– Доброе утро, – еле слышно прошептала я.

Он не услышал меня, вокруг грохотали волны.

Я сжала руки, впиваясь ногтями в ладони. Нет, я больше не Мин Хвани. Я больше не юная девушка, чьи волосы заплетены в косу и перевязаны красной лентой тэнги. Такой лентой украшают прическу лишь незамужние робкие девушки.

– Доброе утро, – окликнула я его снова, и на этот раз мой голос прозвучал громче и ниже обычного.

Человек повернулся. Длинные поля высокой черной шляпы отбрасывали тень на его лицо. Он не был стар, но годы юности остались в прошлом, тонкая бородка очерчивала квадратный подбородок. Тяжелые веки, наполовину прикрывавшие глаза, будто хотели сохранить какую-то тайну.

– Что вам угодно?

Его низкий голос прозвучал откуда-то из самой груди.

– Далеко нам еще плыть до Чеджу?

– Где-то полдня, если только погода не испортится.

Мгновение он пристально разглядывал меня, потом снова отвернулся.

– А далеко от порта до деревни Новон? – спросила я.

Мужчина удивленно приподнял бровь:

– Новон?

– Да.

– Часа три пешком, – ответил он. – Точно не знаю, пешком обычно не хожу на такие расстояния. А зачем вам туда?

– Мне нужно кое-кого найти.

Теперь он полностью развернулся в мою сторону, одной рукой по-прежнему цепляясь за борт.

– А вы кто?

Вопрос прозвучал так, будто он приказывал мне немедленно ответить.

Я окаменела от ужаса. Детектив Мин был моим отцом, но я не хотела рассказывать об этом: многие наверняка слышали его имя, и не только потому, что отец был хорошим детективом, но и потому, что он внезапно исчез. И если этот человек знает, кто такой детектив Мин, то он, скорее всего, знает и то, что у него была дочь (вообще-то у него было две дочери, но о моей младшей сестре, с которой мы давно жили порознь, мало кому было известно). А юной девушке негоже путешествовать в одиночку.

Я провела рукой по длинному мужскому ханбоку – шелковому сапфирово-синему халату, перевязанному поясом, – в который облачилась, чтобы скрыть, кто я на самом деле. Не ожидала, что мне так скоро придется придумывать что-то о том, кто я такая. Ни одной мысли в голове.

Я откашлялась, чтобы выиграть немного времени, и спросила:

– Хотите знать, как меня зовут или кто я такой?

– И то и другое.

– Зовут меня… Гю. – Имя из книги, которую я недавно прочла. – И я… я – никто.

Он по-прежнему пристально и недоброжелательно разглядывал меня.

– Те, кто говорит, что они «никто», всегда оказываются людьми значимыми. Или же пытаются скрыть что-то важное.

– Поверьте, я ничего не скрываю, – спокойно возразила я. – Я учился на государственного служащего, но на работу меня не приняли.

Слова вырвались сами собой, непонятно даже, откуда они взялись. Как и моя мать, я умела сочинять на ходу. И хотя я почти не помнила ее – она умерла, когда я была еще малышкой, – во мне текла ее кровь.

– Мне нечем заняться, вот я и решил побывать на Чеджу.

– И это все? Обычное путешествие? – Незнакомец по-прежнему не сводил с меня недоверчивого взгляда. И что он прицепился? – Вы же сказали, что ищете кого-то?

Я облокотилась о край борта и подставила лицо соленым брызгам. Главное, казаться спокойной и уверенной. Но я уже чувствовала, что пот выступил у меня на лбу и тек по лицу. Суровый незнакомец будто видел меня насквозь.

«Бесполезно притворяться, – нашептывал мне насмешливый голосок. – Он давно раскусил тебя, глупая, беспомощная девчонка».

Я вытерла лоб рукавом ханбока и снова откашлялась.

– Мой дядя – он родом из Чеджу – пропал без вести.

Незнакомец моргнул, но не отвел взгляда.

– Вам же едва исполнилось семнадцать. Семнадцатилетним юношам положено учиться, а не расследовать чье-то исчезновение.

Вообще-то мне было восемнадцать – почти девятнадцать.

– Хоть я и молод, моя семья во мне не сомневается. Мне уже удалось раскрыть несколько мелких преступлений и даже одно убийство.

В этот раз я почти не врала. Я как-то раскрыла убийство домашнего ястреба одной моей подруги.

– Родные детектива Мина очень хотят узнать, что же с ним случилось. Полиция ведь ничего толком не выяснила. Вот они и попросили меня заняться этим делом.

– Детектив Мин… детектив Мин… Какое знакомое имя.

Незнакомец задумчиво уставился в небо, повисла довольно долгая пауза. Потом он воскликнул: «А, ну да», и я замерла в напряженном ожидании.

– Года два прошло с тех пор. Полиция вела расследование, но так ничего и не нашла.

– Полицию больше беспокоили беспорядки на материке, у них не было времени толком обыскать остров, – объяснила я. – А у меня полно свободного времени. К тому же меня обещали наградить, если я найду хоть что-нибудь.

– Слишком много времени прошло с тех пор. Воспоминания блекнут и искажаются, а вещественные доказательства давно смыл дождь. Ничего вы не найдете.

– Но не мог же он раствориться в воздухе?

– Кто знает. Он полагался лишь на собственную трость. – Незнакомец одарил меня учтивой и мягкой улыбкой. – Я слышал, детектив Мин и шагу без нее ступить не мог.

Я улыбнулась ему в ответ.

– Это правда. Ему сложно было ходить без трости. Но знаете, это ведь необычная трость. Чукчандо – трость, в которую вложен меч, – вот что он носил с собой. Смертоносная игрушка, особенно в руках детектива Мина. Так мне рассказывали. Многие в Чосоне почитали его как величайшего детектива.

Незнакомец в ответ прыснул со смеху.

– Величайшего?

– За двадцать лет работы он раскрыл более двухсот преступлений и ни разу не потерпел неудачи.

Я ждала, что он на это скажет, но слышала лишь плеск волн, бьющихся о борт корабля.

– Значит, вы направляетесь в Новон. Что ж, должен вас предупредить, – наконец произнес незнакомец, – когда доберетесь, не обращайте внимания на слухи, которые распространяют крестьяне. Едва вы спросите жителей о пропавшем детективе, как они в ответ начнут рассказывать вам о своих исчезнувших дочерях. Не слушайте их. Поверьте мне, юноша, Новон – самая безопасная деревня на Чеджу.

Меня поразили его слова, я даже позабыла на минутку о том, как неприятен мне мой собеседник.

– Пропавшие девушки?

Я вспомнила, что капитан Ки рассказал мне. Отец уехал на Чеджу расследовать исчезновение девушек. Может, об этом и говорил незнакомец? Я опустила глаза, чтобы скрыть внезапно охватившее меня волнение. Облако скользких медуз качалось на волнах.

– Кое-что объединяет этих пропавших девчонок. – Незнакомец провел большим пальцем по выгравированному на рукояти меча рисунку. – Все они были красавицами.

– Что это значит?

– Судья Хон!

К нам подошел слуга – во всяком случае, одет он был как слуга. В простую рубашку чогори и штаны до колен.

– Вы звали меня, судья? – спросил слуга.

Я изо всех сил старалась казаться равнодушной. Ничего себе! Всю дорогу я беседовала с судьей! Я заметила, как он вытащил из глубины халата свиток и отдал его слуге.

– Найди посыльного, как только корабль причалит. Выбери самого быстрого.

– Слушаюсь.

Слуга поклонился и исчез.

Судья снова повернулся ко мне. Он, должно быть, заметил мой ошарашенный взгляд, но сделал вид, что ему это безразлично.

– Я не буду мешать вашему расследованию и усложнять вам жизнь, – пообещал он. – Но я отвечаю за спокойствие в этом районе и устал от сомнительных домыслов, которые подрывают его репутацию.

Я не сразу поняла, о чем он говорит.

– Детектив Мин расследовал исчезновение тринадцати девушек, – продолжал судья. – И знаете, что я сказал ему? То же самое, что и вам: эти девчонки были красавицами. Может, они просто устали от бедности и жизни в крошечной деревне и потому сбежали. Не думаю, что хоть одна из них попала в беду. – Он покачал головой. – Я слышал, что у детектива Мина большой опыт и он раскрыл множество преступлений, поэтому меня очень удивило, что он как будто бы совсем не знал то, что известно всем: девушки пропадают почти каждый день. Особенно часто они пропадают на Чеджу, стоит им чуть повзрослеть. Никто их не держит, они считают себя свободными. Они сбегают вместе с возлюбленными, или чтобы скрыть беременность, или продать себя, или стать кисэн [3]. Причин может быть множество.

Я сглотнула и плотнее запахнула ханбок. Судья Хон повернулся ко мне спиной и не спеша направился куда-то в другую сторону. Я вдруг осознала, как это глупо – отправиться искать отца в деревню, в которой постоянно пропадают девушки. Не просто глупо, опасно!

Теперь я поняла, почему отец перед каждым путешествием просил, чтобы я одевалась как мальчик. Однажды, когда мы ехали верхом через лес, я спросила у него, почему он это делает. Он молча показал на замершего на дереве мотылька, маскирующегося под кору.

– Смотри, мотылек притворяется деревом, – прошептал он мне, а мне в то время было не больше семи зим, – так он прячется от врагов, теперь никто не причинит ему вреда.

Может быть, прав был капитан Ки, когда просил меня остаться дома.

– Молодой девушке не стоит рисковать, путешествовать опасно, – говорил он. – Доверьтесь нам, мы найдем вашего отца.

И я доверилась ему. Поверила ему. Я осталась дома и ждала двенадцать полных лун. Я бы подождала и еще год, если бы он не закрыл дело и не объявил отца погибшим.

– Мы нашли левый рукав от его пальто в Коччавальском лесу, – сказал капитан Ки, отводя взгляд. Он не решался взглянуть в мои полные негодования глаза. – Наверное, на детектива напал медведь и разорвал его на части. Тела мы так и не нашли. Ни тела, ни следов. Но… – он покачал головой. – Прошел целый год, Хвани-я [4]. Он погиб.

Что он ожидал услышать в ответ, этот капитан Ки? Неужели он рассчитывал, что я просто опущу руки, что я смирюсь со смертью отца и не попытаюсь выяснить, что случилось?

Что случилось с лучшим детективом Чосона? Где его тело? Разве можно считать его умершим, если тело так и не нашли?

Молодым девушкам не положено уезжать в одиночку из дома и заниматься расследованием исчезновения или смерти. Но не обязательно сообщать всем, что я девушка.

И вот я любознательный ученый, который решил попутешествовать. Я готова была превратиться в кого угодно, лишь бы это помогло мне найти отца.

Я взглянула на свои руки. Какая бледная кожа! Когда мне исполнилось семь, меня воспитывали согласно традициям, укрывая от мужчин и всего мира, и с тех пор моя кожа не знала солнечного света. Но как бы крепко ни была я заперта в четырех стенах, мой разум вырывался на волю благодаря книгам отца, которые я читала в его кабинете. Я не сомневалась, что, как и любой мужчина, смогу поддержать разговор о конфуцианском каноне [5] и истории.

«Мой отец – ученый из Мокпхо, – начала я рассказывать себе сказку, которую сама же и выдумала, сплетая ее с тем, что когда-то читала. – Обедневший дворянин, зарабатывающий на жизнь преподаванием. Поскольку я младший сын, он не ждет от меня многого, но я надеюсь написать очерк, который вдохновит и его, и его высокопоставленных друзей…»

Пассажиры корабля, должно быть, решили, что я лишилась рассудка, потому что до конца поездки я расхаживала по палубе, снова и снова прокручивая в голове свою новую биографию, биографию мужчины. Биографию того, кто не собирался больше ждать, пока кто-нибудь другой разберется в этом запутанном деле и выяснит, что же случилось с детективом Мин.

Сквозь бесконечное водное пространство и нити тумана, оплетшие небо, я разглядела острые скалы и силуэт горы Халла. Древняя гора – свидетель трагической истории этого края.

В давние времена Чеджу, как и все наше королевство, оказался под властью монголов. Островом правили даругачи, монгольские наместники, а на многих пастбищах паслись лошади конниц, что разбили здесь лагеря. Потом, еще через сто лет, наше королевство вновь вынуждено было склониться перед троном императора чужого государства, китайского императора династии Мин. Однако жителям Чеджу пришлось склониться ниже всех, у них отобрали все, что у них было. Всех лошадей забрали императоры династии Мин, а моллюсков, мандарины и лекарственные травы – уже наш король.

Я знала мрачную историю Чеджу как свои пять пальцев. Ведь я родилась здесь, как я могла не знать историю родного дома? Не думала, что когда-нибудь вернусь сюда. Отец увез семью с этого острова – всех, кроме одной из нас. На Чеджу осталась моя младшая сестра Мэволь. Я редко переписывалась с ней, и не потому, что мы враждовали, просто у нас не было ничего общего. Она даже не знала, что я возвращаюсь домой. Я не должна была, я пообещала отцу никогда этого не делать. Пообещала никогда больше не подходить близко к зловещему лесу.

Корабль сильно качало на волнах, но я сжимала в руках дневник отца и смотрела вперед. Туман рассеялся, и моему взору открылся порт Чеджу и черные лавовые хижины, прилепившиеся к его зеленым склонам. Мы подплывали все ближе и ближе, и я все острее чувствовала, что отступать поздно. Я нарушила все обещания. Обещание не возвращаться в Чеджу, не приближаться к зловещему лесу. Обещание не лезть в поиски отца.

Я втянула в себя воздух и попыталась унять дрожь. «Отец жив, – напомнила я себе, – я чувствую, что он жив».

Ни минуты я не сомневалась в том, что это правда, хотя тетя Мин сказала, что я сошла с ума, а капитан Ки убеждал, что не стоит доверять чувствам. Но я не нуждалась в их поддержке, после смерти матери я ни на кого больше не надеялась. Только на себя. Но может быть, младшая сестренка согласится помочь мне. Пять лет мы почти не общались, нас связывало только несколько воспоминаний, но теперь мой отец пропал, а он ведь был и ее отцом… я надеялась, что общее горе объединит нас.

Я взглянула на обгоревший дневник и вдруг почувствовала, как растет в груди уверенность. Где-то там, на горе, в глубине бескрайнего леса, или же у извилистого берега на острове Чеджу нас ждет отец. Я надеялась, что и сестра считает так же.

Глава вторая

Остров казался таким огромным, а я чувствовала себя крошечной. Я уходила на юг, все дальше и дальше от шумного порта, в дикую неприветливую глушь. Внезапно меня охватил острый приступ паники, прямо как в тот раз, когда я впервые услышала об исчезновении отца. Единственный человек в королевстве, который любил меня, растворился в воздухе, как утренний туман.

– Где ты, отец? – прошептала я, надеясь, что ветер донесет до него мои слова. – И почему? Почему ты бросил меня?

Этот вопрос мучил меня целый год, с тех пор, как я обнаружила в кабинете отца записку, нацарапанную на бумаге ханджи [6].

«Что мне делать? Вернуться туда?

Смогу ли я исправить эту ошибку, этот грех?

Лес наблюдает за мной.

Враждебный и неподвижный, полный воспоминаний».

Капитан Ки говорил мне только, что отец уехал на Чеджу расследовать дело о тринадцати пропавших девушках. Но объяснение капитана совсем не утешило меня, а лишь породило еще больше вопросов. Почему вдруг отец заинтересовался делом, которым никогда не занимался? Почему он так внезапно уехал, никому ничего не сказав? И о каком грехе и ошибке он пишет? Все это пугало меня.

Чеджу – остров небольшой, но вряд ли я быстро найду ответы на все вопросы. Понять бы хоть для начала, как дойти до деревни Новон. Тропинка, пропахшая соленым морем, петляла сквозь прибрежные деревни, я шла и шла мимо полей с каменными жилищами, холмов, скользких долин.

Иногда я останавливалась, чтобы спросить дорогу у других путников, но в какой-то момент я осталась на тропинке одна, вокруг ни души. Последний человек, с которым я разговаривала, посоветовал мне поискать холм с грудой камней на вершине, – это значило, что жители деревни проводят ритуалы, обращенные к предкам. Но я не нашла ни холма, ни деревни, а судя по моему урчащему от голода желудку, уже наступил полдень.

Я заблудилась. Окончательно заблудилась.

«Даже дорогу в родной город найти не можешь, – прошипела бы тетка, увидь она меня в эту минуту. – Как, интересно, ты найдешь своего отца?»

Я остановилась, не в силах сделать больше ни шага. Страх всколыхнулся во мне, выступил на лбу холодным потом. Это была ужасная ошибка, не стоило мне приезжать на Чеджу. Я огляделась, но поняла, что не соображу даже как теперь вернуться в порт. Проклятье!

Стадо диких пони с мокрыми от дождя гривами рысью пронеслось по холму, и я вдруг вспомнила свою сестру. В детстве, каждый раз, прежде чем отпустить нас из дому, отец просил Мэволь позаботиться обо мне, потому что, хоть я и могла выучить тысячу афоризмов Конфуция, найти дорогу домой было мне не по силам.

А что Мэволь? Мэволь была злобным жестоким зверьком, вроде диких пони Чеджу, она кусалась и лягалась, и ничто не могло помешать ей найти дорогу домой.

– Что ж, пойду дальше, – сказала я самой себе, – кого-нибудь наверняка встречу.

Я шла все вперед и вперед, мимо волнистых холмов, зеленых дзелькв [7] и каркасов [8]. Вдоль тропинки, по которой я шагала, тянулись низкие каменные стены. Они были сделаны из булыжников, наваленных друг на друга, а трещины заполняла мелкая галька. Я шла и спрашивала себя, что сказать сестре, когда мы наконец встретимся. Нам будет о чем поговорить?

Но в голову мне ничего не приходило. Я не могла придумать, что сказать Мэволь, и не представляла, что она мне ответит. Незнакомка, чужачка – вот кем она была для меня. А я так старалась стать примерной старшей сестрой. Писала Мэволь каждый месяц, хотя не была уверена, что ей так уж интересна моя жизнь. Со временем стало слишком сложно находить слуг, которые готовы были проделать весь путь до Чеджу и вручить сестре письмо. Поэтому я начала писать реже, раз в пять или шесть месяцев, и почти в каждом письме спрашивала, счастлива ли она, здорова ли. Ответа приходилось ждать так долго, что я попросту забывала, о чем было мое письмо.

Я остановилась и прищурилась, пытаясь разглядеть, что же там, вдали. «Наконец-то». Я увидела хижину, перед которой сидела старушка и морщинистыми пальцами чистила чеснок. Я бросилась к ней и крикнула:

– Аджиман ![9] Подскажите, я правильно иду?

Старушка прищурилась, взглянула на меня, а потом заговорила на цветистом местном диалекте:

– Оди камсугва?

Жители материка с трудом понимали местный диалект, но я выросла здесь и когда-то тоже на нем говорила.

– Мне нужно попасть в деревню Новон. Я дойду до нее по этой тропинке?

В ответ она прищелкнула языком.

– Зачем вам туда?

– По личному делу, – ответила я.

Старуха сипло закашлялась в рваный рукав.

– Вы проскочили мимо, – проскрипела она в конце концов. – Вам придется вернуться где-то на тысячу шагов.

Я выругалась себе под нос и повернулась уже, чтобы пойти обратно, но остановилась, почувствовав, что она хочет сказать что-то еще. Старуха не подняла головы, но ее пальцы больше не счищали тонкую желтую шелуху, а просто скребли корни чеснока.

– А почему вы спросили, зачем мне туда? – поинтересовалась я.

– Все говорят, что Новон – мирная деревня, – прокряхтела старуха. – Но попадешь туда и уехать уже не сможешь.

Мрачное предчувствие охватило меня. Безрадостный скалистый пейзаж простирался предо мной, окутанный туманом. Все, кому я рассказывала, что ищу деревню Новон, реагировали как-то странно. Все, кого я спрашивала, как туда проехать, бледнели и хмурились.

– Почему все так боятся этой деревни? – заметила я.

– Год назад пропала девушка. Тринадцатая по счету, – объяснила старуха. – За последние четыре года исчезло тринадцать девушек, и все они были из деревни Новон. Прошлой ночью какой-то старик видел около деревни Сонхул девушку, ту, что пропала последней. Она бежала через лес.

Я удивленно взглянула на нее.

– Откуда вы знаете?

– Родственники искали ее здесь. Хёнок, так ее звали. Ей было всего четырнадцать. Видимо, кто-то похитил ее и держал взаперти, но девочке удалось сбежать. И вот ее родные ждали, когда она наконец вернется домой. Но она не вернулась. Обыскали всю округу, где Хёнок в последний раз видели. Никаких следов. Может быть, она заблудилась?

Старуха поджала морщинистые губы и отряхнула белую чесночную шелуху со своей юбки.

– Уф.

Она распрямилась и прижала руку к ноющей спине, потом подобрала миску с чесноком и захромала к покосившейся деревянной двери.

– Не говорите потом, что вас не предупреждали.

Пелена окутывала холмы, струилась по полям и серебристой траве, взбиралась вверх на черную каменную стену, что спрятала за собой деревеньку Новон, небольшой поселок на склоне горы. Я шла вдоль стены в поисках входа. И вот наконец передо мной предстали каменные хижины и соломенные крыши, достаточно крепкие, чтобы противостоять дождю и ветру. Я шла по узким тропинкам между хижинами и гадала, встречу ли я здесь сестру?

Я прошла немного в одну сторону, потом повернулась и пошла в другую. А я-то думала, что сразу же узнаю родную деревню, когда доберусь до нее. В конце концов, первые тринадцать лет моей жизни прошли здесь, и я часто тайком пробиралась по этим тропинкам в гости к шаманке Ногён, женщине, которая взяла Мэволь себе в помощницы.

Но я была тогда совсем юной, всегда ходила вместе с мамой и не видела ничего, кроме ее руки, за которую я держалась, неба и птиц. Я совсем не следила за тем, какой дорогой мы идем. Тропинки перепутались у меня в голове. Дорога, которой я шла, постоянно петляла, будто кто-то специально начертил новый запутанный путь, чтобы я не смогла дойти до нужного мне дома. И тут меня осенило: всю мою жизнь меня кто-то куда-то вел. Сначала мама водила меня за ручку, потом, после ее смерти, меня опекал отец. У меня не было возможности стать самостоятельной.

Я остановилась в центре деревни, откуда, как ручейки, разбегались в разные стороны тропинки, закрыла глаза и представила себе хижину старой гадалки. Перед мысленным взором замелькали образы: холмы, одинокая хижина посреди равнины, зубчатые края горы Халла…

Ноги сами понесли меня вперед. Они несли меня все дальше и дальше через Новон, в сторону горы Халла, отбрасывавшей тень на деревню. Вскоре северная сторона каменной ограды превратилась в малозаметную серую полоску вдали. Я оказалась на широкой безлюдной равнине. В небесной выси парил сокол. Из земли высились редкие сосны, обдуваемые ветром, и острые камни.

Два часа спустя передо мной замаячила тень хижины. Ее обволакивал странный туман, похожий на дым.

В последний раз я была у шаманки Ногён пять лет назад вместе с отцом. Он вел за ручку малышку Мэволь, чтобы передать ее на воспитание гадалке.

– Я буду часто навещать тебя, – пообещал он дочке и сдержал обещание.

Он позаботился о том, чтобы младшая дочь не чувствовала себя брошенной, шаманка Ногён была ей как тетя, и это немного утешало нас.

Они сблизились после болезни Мэволь. Эту странную болезнь называют синбён, ею страдают те, кто призван стать шаманом. Если сопротивляться призванию, болезнь может оказаться смертельной. Мэволь постоянно бил озноб, ее рвало, но все это полностью прекратилось, когда отец смирился с судьбой дочери и отдал ее шаманке. Мне же гадалка казалась обычной тетенькой, в ней не было ничего особенного, и кажется, это впечатление было взаимным. На ее взгляд, во мне не было ничего примечательного.

Я замедлила шаг, бок разболелся. Наверное, оттого, что надышалась холодного тумана. Я уже подошла совсем близко. Соломенную крышу подпирали кривые деревянные балки, а сама хижина была построена из лавовых камней, как и все остальные дома на Чеджу. Я и забыла, что она такая маленькая. Внутри были деревянные раздвижные двери, обклеенные бумагой ханджи, они делили дом на четыре части: одну большую комнату, занимавшую половину хижины – здесь шаманка принимала посетителей, – и три маленькие, где была кладовка и жилые помещения, в одном из которых теперь и обитала моя сестра, главная ее помощница. Во дворе я увидела небольшой хлев, из которого доносился стук лошадиных копыт.

Я снова обернулась к дому и увидела, что дверь слегка приоткрыта. Внутри перед низеньким столиком с короткими ножками сидела женщина. Она склонилась над свитком. В руке она держала кисть для каллиграфии и выводила что-то на бумаге красными чернилами. Возможно, писала заклинание.

– Аджиман! – окликнула я ее, пересекая двор. – Аджиман!

Женщина подняла голову. Передо мной сидела не шестидесятилетняя старуха, которую я ожидала увидеть, а молодая девушка, чье лицо сияло свежестью юности, а брови в форме нежного ивового листа красиво изгибались.

Она открыла дверь и вышла, пристально взглянула на меня.

– Что вам угодно?

Я шагнула вперед и поняла, что молодость ее была не настоящей. Толстый слой белой пудры скрывал старческие морщины, она накрасила губы и нарумянила щеки, а волосы так туго стянула на макушке, что пропали морщины на висках. Я выдержала ее пристальный взгляд черных, подведенных углем глаз.

– Вы не помните меня? – спросила я.

– Я вас никогда не встречала.

Она замолчала и прищурилась, внимательно вгляделась в мое лицо. Потом с удивлением приподняла брови.

– Не может быть… – Она медленно покачала головой, а потом прошептала: – Ты – вылитый отец.

– Я приехала, чтобы найти его.

Поначалу грусть мелькнула в ее глазах, потом лицо шаманки помрачнело.

– Ты приехала одна?

– Тетя Мин знает, что я здесь, – солгала я.

Всю предыдущую ночь я разглядывала потолок в теткином доме и представляла, как сейчас открою ворота, отделяющие женскую половину от всего остального дома, и сбегу на Чеджу.

– Она разрешила мне съездить сюда на несколько недель. Во всем разобраться.

Мы немного помолчали. Шаманка спрятала руки в широкие рукава.

– Заходи, – пробормотала она себе под нос.

Ее длинное белоснежное одеяние распахнулось, когда она повернулась, чтобы пригласить меня в дом. Она толкнула дверь, и та скрипнула будто старые кости.

Я вошла в дом и тут же с жадностью его оглядела. Вдруг где-то рядом сестра. Комната была заставлена статуями с выпученными глазами, вокруг которых курились благовония. Повсюду лежали странные предметы – с помощью них, должно быть, шаманка совершала ритуалы. Я стояла и рассматривала все это, и вдруг услышала голос старухи у себя за спиной:

– Она скоро вернется.

Чем дольше я разглядывала комнату, тем острее вновь переживала тот день, когда мы оставили Мэволь у шаманки Ногён. Меня охватило прежнее беспокойство. Я вспомнила, как неуютно было тогда отцу. Он опустил глаза и нахмурил брови – ему, наверное, казалось, что он совершает большую ошибку. Ни я, ни отец не были виноваты в том, что у Мэволь обнаружилось призвание к шаманству и ей пришлось остаться на Чеджу, в то время как вся ее остальная семья перебралась на материк. Она была еще совсем ребенком – ей всего исполнилось десять лет.

И все же…

Отцу предложили должность в полицейском ведомстве, ни один мужчина не отказался бы от такой работы. Старший инспектор шестого ранга. «Я хочу защитить нашу семью, – говорил тогда отец. – Для этого мне необходимо получить повышение. Если я останусь обычным полицейским, мне придется прислуживать продажным чиновникам. Мне нужна власть».

Хотелось думать, что отец принял тогда верное решение. Он всегда принимал верное решение.

– Твой отец навестил нас год назад, когда приехал на Чеджу.

Голос шаманки вернул меня к действительности. Она села на коврик, скрестив ноги.

– Ты знаешь, зачем он приезжал?

Я не сразу ответила на ее вопрос: сначала села на ковер и разгладила складки на ханбоке.

– Чтобы расследовать дело о пропаже тринадцати девушек. Капитан Ки рассказал мне об этом.

– А капитан Ки рассказал тебе о человеке в белой маске?

Я нахмурилась.

– Что за белая маска?

– Свидетель утверждал, что видел, как человек в белой маске похитил одну из девушек.

Я распрямилась, словно меня кольнуло воспоминание. Человек в белой маске…

– «Лесное дело», – прошептала я.

Шаманка кивнула.

– Твой отец считал, что есть связь между похищенными девушками и тем «лесным делом», в котором были замешаны вы с сестрой.

Я попыталась вспомнить, что тогда произошло, но, как обычно, у меня ничего не получилось. Ни деревьев, ни людей, ни голосов. Пустое место. Как будто кто-то взял острые ножницы и вырезал из моей памяти это важное воспоминание, словно страницу из книги.

«Агасси [10], вы ведь были в тот день с сестрой в лесу, вы видели погибшую девушку?»

Я вспомнила, как служанка однажды спрашивала меня об этом. Помню, как я испугалась ее вопроса, растерялась, не знала, что ответить, подумала, что она меня с кем-то перепутала. Только потом мама объяснила мне, что я действительно была в том лесу. Что мы с сестрой были там вместе, и там же нашли мертвую девушку. Все выветрилось из моей памяти, но сестра клялась, что видела, как по лесу бежит человек в белой маске со сверкающим мечом.

Я снова нахмурилась, попыталась осознать то, что только что узнала.

– Значит, отец поехал на Чеджу… чтобы расследовать дело тринадцати девушек… потому что считал, что оно как-то связано со старым «лесным делом»?

Вот почему его так волновало чужое расследование. А я все не могла понять, зачем он уехал.

– Очень похоже на него, – прошептала я. – Он ведь так и не смог понять, что случилось тогда в лесу. Его не отпускало нераскрытое преступление.

– Нет, он не поэтому вернулся. Он приехал на Чеджу из-за твоей сестры.

– Что? – не сумела я скрыть удивления.

– Он боялся, что Мэволь в опасности. В конце концов, она была единственным свидетелем того старого преступления. Девушки начали пропадать, твой отец испугался, что и с ней что-нибудь случится. Он хотел раскрыть это дело и пообещал ей, что в этот раз она вернется домой вместе с ним.

Почему отец не рассказал мне об этом? Он никогда не говорил, что Мэволь вернется. Про сестру мы говорили только, когда он спрашивал, не забыла ли я ей написать.

Я вдруг почувствовала жжение где-то в груди, будто проглотила кипящий чай. Боль все усиливалась, пока не превратилась в слова: так нечестно! Я все делала правильно, я была послушной, и вот он оставил меня ради другой своей дочери, которая доставляла одни неприятности.

– Понятно, – ответила я безжизненно.

– Каждый год, когда твой отец приезжал на остров Чеджу, он обещал в следующий раз вернуться сюда с семьей, – поджала губы шаманка Ногён. – А потом он возвращался на материк и забывал обо всем. Хотя в последний раз, мне показалось, он готов был сдержать обещание. Жаль.

Я резко обернулась к ней.

– Чего вам жаль?

– Жаль, что он погиб.

– Он не погиб!

Глаза старухи округлились от удивления. Возможно, она не ожидала, что я отвечу ей с такой яростью.

– Но полиция закрыла дело.

– Ну и что, – ответила я на этот раз спокойным голосом. – Пока нет доказательств, он жив, аджиман.

– Мэволь не такая, как ты.

Шаманка спрятала руки в длинные рукава и внимательно изучала мое лицо, каждую черточку.

– Она не пытается ни в чем разобраться – просто верит тому, что ей говорят. И она права. Лучше жить тем, что есть, а не охотиться за тенями. Возвращайся домой, Хвани-я. Через несколько дней жители деревни соберутся здесь на общественный кут [11], мы с Мэволь будем очень заняты, поэтому лучше уходи. В последнем письме твоя тетя написала, что ты помолвлена. Выходи замуж, живи дальше. Зачем тебе наша глушь? Так хотел твой отец…

Она внезапно замолчала и скривилась.

Я оглянулась и увидела, что из-за раздвинутой решетчатой двери за мной наблюдает сестра. Я не видела ее с тех пор, как мне было тринадцать, а ей десять. В косой тени, которую она отбрасывала на пол, я разглядела, что ее волосы заплетены в неряшливую косу. Темные брови нависали над ее раскосыми глазами. Она, как и шаманка, подвела их углем, и они резко выделялись на ее бледной, будто светящейся коже.

Она ушла, даже не поздоровавшись.

Словно лед сковал мое сердце, и когда я заговорила, голос мой прозвучал очень холодно.

– Я проплыла по морю тысячу ли, – сказала я. – Хоть какой-то ответ я заслуживаю получить.

Снаружи завывал ветер, но в жалкой крошечной комнатке, в которую меня поселили на несколько дней, царила тишина. От ночного горшка, стоявшего в углу, воняло мочой.

Я зажгла сальную свечу, огонек затрепетал в темноте, и комната наполнилась тенями. В тысячный раз я открыла обгоревший дневник отца.

Большая часть страниц сгорела, сохранилось лишь несколько в самом начале, на которых можно было что-то прочесть. Я пролистала отчет отца о тринадцати пропавших девочках, мысленно додумывая те части и страницы, которые поглотил огонь. На последней странице в ряд были записаны имена, четырнадцать женских имен. Рядом с последним именем стояла точка. Жирная точка, будто отец снова и снова постукивал по этому месту кончиком каллиграфической кисти. О чем же он думал, перечитывая и перечитывая это имя?

Ынсук.

Кто такая Ынсук? Может быть, она из тех пропавших тринадцати? Но почему в списке четырнадцать имен? Шаманка сказала, что отец приехал на Чеджу, потому что решил, что давнее дело и новые преступления как-то связаны. Может быть, это правда. Что если воскресло прошлое – то прошлое, которое я никак не могла вспомнить?

Я вытащила из мешка свой дневник и открыла его на чистой странице. Потом закатала рукав, взяла бамбуковую кисть для каллиграфии, окунула ее в чернила и вывела маленькими буквами:

«Лесное дело пятилетней давности».

Резкая боль в левом глазу. Словно пелена заволокла мой взор, чернила растеклись по странице черными ветвями, передо мной были уже не буквы, а ветвистый лес. Я прижала пальцы к векам, снова открыла глаза, и лес исчез. Остался лишь аккуратный ряд знаков на чистом листе бумаги ханджи.

Я выдохнула и попыталась вспомнить все, что со мной случилось пять лет назад. Отец нашел меня в лесу на горе Халла недалеко от места предполагаемого самоубийства. Я снова окунула кисть в чернила и решила записать все что знаю:

«Мы пошли в лес вместе с папой и Мэволь. Сестренка убежала, мы пытались найти ее, и в итоге я заблудилась. Мы обе заблудились.

Несколько часов спустя папа вместе со слугами нашел нас лежащими без сознания в нескольких шагах от тела молодой женщины.

Ее звали Сохён.

А теперь пропал папа, и женщина по имени Поксун прислала мне его дневник».

Я постучала по губам концом бамбуковой кисточки. Одно ясно: эту Поксун нужно найти. А потом уже можно подумать, что делать дальше…

Кисть замерла в моей руке. Где мне ее искать?

Я вскочила на ноги и выбежала из комнаты, но не наружу, во двор, а в другую сторону, в жилую часть дома, откуда можно было попасть в любую из комнат. Я остановилась напротив комнаты сестры. Дверь была открыта, свечи зажжены, но внутри никого не было.

Я обошла весь дом в поисках Мэволь – все было тихо, лишь ветер завывал за стенами да слышался звучный храп шаманки Ногён. И тут я услышала странный шум за дверью.

Я вышла во двор, гудевший под порывами морозного ветра, пахнущий дымчатым запахом вековых сосен. Странный звук привел меня на кухню. Мэволь сидела на корточках на земляном полу и помешивала деревянной ложкой в глиняном горшке.

– Мэволь-а, – тихо шепнула я: мне не хотелось напугать ее.

Она продолжала помешивать, из горшка струился специфический лекарственный запах. Как-то Мэволь написала, что у шаманки Ногён больные ноги и что она частенько варит для нее корень чосыльссари – растения, которое оставалось зеленым всю зиму и, как говорили, обладало волшебными свойствами.

– Мэволь-а! – снова окликнула я сестру.

Она вскочила, сжимая ложку так, словно это был нож. Потом вздохнула с облегчением:

– А, это ты. – Она снова повернулась ко мне спиной и продолжила помешивать. – Чего тебе?

Я попыталась что-то сказать, но замолчала. Как заговорить с сестрой, с которой не виделась столько лет? Я немного помялась, но потом вздохнула и решила сразу перейти к делу.

– Я ищу женщину по имени Поксун. Как думаешь, кто-нибудь в этой деревне ее знает?

Мэволь накрыла горшок крышкой, а ложку отбросила в сторону. Она прошла мимо меня, не проронив ни слова.

Кровь бросилась мне в лицо.

– Мэволь-а! – Я выскочила за ней из кухни. – Я столько сюда плыла. Мне нужна твоя помощь. Наш отец пропал…

– Твой отец, не мой.

Я осеклась от неожиданности.

– Папа ради тебя вернулся на Чеджу.

Мэволь остановилась так резко, что я чуть не врезалась в нее. Она уставилась на меня своими раскосыми несимметричными глазами, один больше другого, и в них полыхала черная ненависть.

– Он вернулся из-за «лесного дела», хотел исправить свою ошибку.

– Какую ошибку? – переспросила я с раздражением. – Ты о чем?

– Он ошибся в тот день, и из-за этого все в нашей жизни пошло наперекосяк.

– Ошибку в тот день, Мэволь-а, допустила ты. Это ведь ты раскапризничалась и убежала.

– Так вот что он тебе рассказал, – парировала она, – что я заблудилась, потому что сама убежала?

Тон, с которым она это сказала, немного напугал меня. Сама я о том дне ничего не помнила и потому верила всему, что мне рассказали о нем другие, но при этом я никак не могла избавиться от страха, что мне врут. Однако папа не стал бы мне врать. В этом я не сомневалась.

– А почему я должна поверить тебе, а не папе? – спросила я. Живот скрутило от тревоги, и я продолжила, не дав сестре произнести ни слова: – Почему я вообще должна тебе верить? Ты постоянно лгала мне! Крала мои вещи, убегала из дома. Меня часто ругали, что я недоглядела за тобой!

– А как ты думаешь, кто превратил меня в лгунью? Отец дал тебе все. А как же я? Меня он постоянно воспитывал. Я ничего не могла получить просто так. Я все время делала что-то не то, как бы ни старалась вести себя хорошо. Мне тоже хотелось того, что доставалось тебе, вот я и брала у тебя вещи… на время.

– «На время»! – Меня так развеселило это ее выражение, что я не удержалась и прыснула. Потом уставилась в ночное небо, испещренное красными и темно-синими полосами, и задумалась, с чего это я решила, что мы с сестрой сможем понять друг друга. Я надеялась, что мы вместе будем искать отца, что его исчезновение как-то объединит нас.

– Пять лет, – вдруг сказала Мэволь, – мы не виделись пять лет. И тут ты являешься и даже не удосуживаешься спросить: «Как поживаешь?»

Чувство вины кольнуло где-то внутри, но я поскорей его отогнала. Папа неизвестно где, а она мне тут претензии какие-то предъявляет.

– Довольно, – огрызнулась я, – сама его найду, без тебя.

– Делай что хочешь.

Мэволь прямо покраснела от ярости, она собиралась сказать что-то еще, но вдруг замерла, уставившись мне за спину. Я оглянулась посмотреть, что она там увидела. За каменной стеной, окружавшей хижину, на фоне холма мерцало множество огней, будто звезды вдруг осветили ночь. Это были огни факелов. Огни становились все ближе и ближе, и постепенно в их оранжевом свечении я разглядела лица, истощенные и испещренные морщинами горя. Они шли против ветра, куда-то на север, в сторону черных хребтов горы Халла.

– Наверное, ее нашли, – прошептала Мэволь, – тринадцатую девушку.

Глава третья

Мэволь убежала обратно в дом. Я осталась одна во дворе, свет факелов становился все ярче, люди с изможденными лицами собирались у хижины шаманки.

– Что привело целую деревню к воротам шаманки Ногён? – спросила я тихим голосом.

Никто, похоже, меня не узнал. Все мое детство мои родители прятали нас с сестрой от посторонних глаз: то переодевали в чужую одежду, то возили в закрытом паланкине. Так поступали многие родители в Чосоне, отчасти для того, чтобы сохранить невинность и чистоту своих дочерей, отчасти из страха, что их дети могут оказаться в правительственном списке, и тогда их отберут и увезут куда-то. Так что меня совсем не удивили взгляды крестьян. Перед ними стоял совершенно незнакомый человек. Дело, из-за которого они пришли, было довольно срочным, и потому никто не стал тратить время и выяснять, кто я.

Высокая девушка с мертвенно-бледным лицом подняла факел высоко-высоко, и свет от огня отразился в ее темных, будто бездна, и полных отчаяния глазах. На мгновение мне показалось, что я гляжусь в свое отражение. Именно такой я была, когда узнала об исчезновении отца.

– Здесь не все жители деревни, только семья и родственники. Дома ли шаманка Ногён? – Девушка опустила глаза и говорила тихим, еле слышным голосом. Казалось, еще немного, и она упадет в обморок. – Мы хотели позвать ее с нами на гору Халла.

– Зачем? – спросила я.

– Моя… – Она моргнула, как будто все никак не могла поверить в то, что говорила. – Там моя сестра… Ее нашли… Она погибла.

Холодок пробежал у меня по спине. Мертвая девушка где-то там, на горе Халла – в бескрайней дикой местности, где так легко потеряться навсегда. Именно туда отправился отец, но так и не вернулся назад.

Я взглянула в сторону горы, и сердце заколотилось у меня в груди. Там в тумане пряталась тайна, нечто, что могло бы объяснить связь между похищением девушек и загадочной смертью. Если я смогу понять, что случилось с последней жертвой, может, мне откроется и все остальное.

– Сейчас позову шаманку, – сказала я.

Я повернулась к хижине и столкнулась лицом к лицу с сестрой. Лохмотья она сменила на белый конопляный ханбок, а в руках сжимала шаманскую погремушку для обращения к миру духов. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

Мэволь прошла мимо, словно меня и не было, прямо к столпившимся перед воротами людям. Все они были на голову или две выше ее.

– Шаманка Ногён рано легла сегодня, – объяснила Мэволь. – Пусть отдохнет. Я пойду вместо нее.

– Пойдемте скорее, – крикнул кто-то из толпы, – пока гроза не началась!

Мэволь пошла за ними. Меня никто не пригласил, но я и не ждала приглашения: я направилась следом.

Мы шли сквозь тьму и свистящий ветер по бесплодной земле, покрытой камнями и редкой травой. Примерно через час или больше мы дошли до места, где тропа ускользала куда-то вглубь, на гору.

Крестьянин, который шел впереди с факелом в руке, протянул руку.

– Сюда!

Мы с Мэволь переглянулись. В тот миг, как мы ступили под сень деревьев, лес словно очнулся, будто огонь факелов разбудил его. Он скрипел и шумел, деревья раскачивались в разные стороны. Множество вопросов теснилось у меня в голове.

– Кто нашел ее? – спросила я у сестры погибшей девушки. Ее звали Ко Исыл – я слышала, как кто-то окликнул ее так, – и на вид ей было лет двадцать, а может быть, и больше. – И когда?

Исыл заговорила куда-то вниз, словно обращалась к подолу моего ханбока. Я еле расслышала ее, так тихо и нервно она говорила.

– Крестьянин по имени Чхул пошел на гору нарубить дров и нашел ее, господин.

– А когда? – снова спросила я и подошла чуть ближе, чтобы расслышать, что она пробормочет в ответ.

Исыл отвернулась и с мольбой взглянула на мою сестру. Ей явно было неловко, она вся раскраснелась от смущения, и тогда я вспомнила, как я одета. Я же нарядилась в молодого дворянина. Эта маскировка защищала меня во время путешествия, но воздвигла стену между мной и Исыл. Я отошла немного в сторону, чтобы девушка успокоилась, и заметила, как постепенно расслабились ее напряженные плечи.

Наконец, Исыл ответила:

– Кажется, он сказал, что это было вечером. На закате он нашел… нашел мою сестру Хёнок.

– В каком состоянии было ее тело?

– Он слишком испугался, чтобы подойти к ней близко и рассмотреть ее, просто побежал сразу к моей матери рассказать обо всем. – В голосе девушки звучали слезы. – Хёнок было всего четырнадцать. Поверить не могу, что она умерла.

И тут все остановились. Я встала на цыпочки и вгляделась в темноту. Что там впереди? Но передо мной были только спины. Потом послышался чей-то шепот, бормотание, и тут кто-то пронзительно крикнул:

– Хёнок-а!

Я ускорилась, Мэволь поспешила за мной. Вскоре мы настигли толпу, люди перед нами теснились и вытягивали шеи, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь. Сквозь стену спин я разглядела скалистый крутой обрыв, на самом краю которого лежала женская туфелька.

Страшное предчувствие всколыхнулось в моей груди. Только тот, кто бежит без оглядки, спасая свою жизнь, может потерять туфлю и не вернуться за ней.

Я отодвинула стоявших передо мной людей и смогла наконец все разглядеть. Склон спускался вниз примерно на тридцать шагов, у его подножья виднелись острые камни. И там, среди камней, лицом вверх лежала бледная девушка, ноги которой были вывернуты под странным углом.

Женщина позади меня продолжала кричать:

– Хёнок-а! Хёнок-а! – Горе, звучавшее в этом крике, было таким острым, что мне казалось, будто меня режут ножом. – Вставай! Я здесь! Мама пришла за тобой!

Но Хёнок не двигалась.

Я взяла факел из рук крестьянина и, хватаясь за ветви деревьев и выступающие из земли корни, заскользила вниз по склону. Спустившись вниз, я перелезла через камни и остановилась у тела девушки. Желудок скрутило, и я еле устояла на ногах, когда заглянула ей в лицо. Совсем еще девчонка, младше меня, губы ее были слегка приоткрыты, а глаза широко распахнуты – она будто смотрела сквозь ветви деревьев на брызги звезд, расплескавшихся по небу.

– Хёнок, – шепотом окликнула я ее по имени, которым звала ее мать. – Хёнок-а, ты слышишь меня?

Она не моргала.

Во рту у меня пересохло, язык прилип к нёбу. Я не стояла так близко к покойнику с тех пор, как умерла мама. Маму я обнимала, пока она не стала совсем холодной. Окончательность и бесповоротность смерти… пугала меня.

– Поговорите с ней, – прошептал кто-то. Я не сразу поняла, что крестьяне обращаются к моей сестре. – Госпожа Мэволь, поговорите с ее духом. Она хочет что-нибудь сказать нам? Это был несчастный случай?

Мэволь казалась бледной и испуганной. Раньше ей не доводилось видеть покойников. Мама умерла, рожая братика, который тоже родился мертвым, и Мэволь к ней не пустили.

– Госпожа Мэволь?

Поддавшись требованиям крестьян, Мэволь подняла глаза к небу и потрясла погремушкой. Жуткий, резкий, лязгающий звук раздался в ночи. Она запела что-то тихо-тихо, моля дух Хёнок ответить ей. Затем Мэволь повернулась левее, подставляя ухо кому-то невидимому, словно слушала, что он ей нашептывает.

– Я чувствую ее, – сказала сестра. – Она очень сердита и полна хана [12]. Она жаждет справедливости.

«Ну конечно, дух Хёнок сердится, – подумала я. – Кто бы не разозлился, если бы его жизнь оборвалась так рано».

Я старалась не слушать, что говорит Мэволь, и вспомнить то, чему научил меня отец.

Что бы он сделал, будь он здесь? Другие полицейские обычно строили расследование на догадках, искали доказательства, подтверждающие их предположения, отец же обращал внимание на всякую ерунду, мелкие детали, и именно они помогали ему раскрыть преступление. Медленно поворачиваясь на месте слева направо, он внимательно осматривал место преступления и записывал каждую мелочь в черный блокнот.

Я не взяла с собой ничего, на чем можно было писать, поэтому попыталась запечатлеть все увиденное на чистых листках своей памяти: туфелька над обрывом, дорожка тянущейся вниз примятой травы – вероятно, здесь Хёнок скатилась вниз.

Я повернулась, чтобы спросить Исыл, когда она в последний раз видела сестру живой, но не нашла ее среди спустившихся и обступивших меня крестьян. Пока я вглядывалась в толпу, кое-что странное привлекло мое внимание. Среди деревьев мелькнул огонек, будто светлячок мигнул в ночи, а потом исчез.

– Кто этот юноша? – вдруг спросил мужской голос. Один из крестьян ткнул в меня пальцем, возможно, отец Хёнок или дядя. – Кто его привел?

– Я приехал с материка, – ответила я и взглянула на Мэволь в надежде, что она мне подыграет. – Я хочу отыскать своего дядю, детектива Мина.

Некоторые из крестьян уставились на меня так, будто у меня выросла лишняя пара глаз, но остальные не подали виду, что чем-то удивлены. «Держись прямей, – приказала я себе, почувствовав на лбу капельки пота. – Не опускай глаза».

– Нам не нужна помощь. Чужакам мы не верим!

Крестьяне одобрительно заворчали. Хмуро и враждебно они уставились на меня. Чужак, да еще и дворянин. Моя маскировка в этой деревне полностью провалилась. Мне нужно было вытянуть из них самые сокровенные секреты, но люди не рассказывают секретов тем, кто может им навредить. Мне стоило одеться по-другому, выглядеть слабой и уязвимой.

– По мне так любая помощь хороша, – сказал вдруг кто-то в толпе. – Нужно найти чудовище, которое крадет наших девочек.

Поднялся шум, крестьяне заспорили между собой, а я попыталась снова сосредоточиться и вспомнить, как бы поступил на моем месте отец. Осмотрев место преступления, он обычно переходил к осмотру тела.

Я присела на корточки перед телом Хёнок. Ей было не больше четырнадцати зим. Блузка чогори [13] и длинная юбка – вот и вся ее одежда. На белой ткани были очень заметны бесчисленные маленькие прорехи. Скорее всего, девушка бежала через лес, натыкаясь на острые ветви, вся испачкалась и поранилась.

Но тут я заметила еще кое-что. Под тонким слоем листьев, прямо у ее запястья, лежала веревка.

«Смотри внимательно, думай. Главное, верно понять то, что видишь. – Отец будто бы склонился рядом со мной и тоже разглядывал бездыханное тело девушки. – Нельзя допустить ошибку, она может оказаться смертельной».

Я закатала рукава блузки Хёнок. На обоих ее запястьях остались ссадины. Взглянула на ноги девушки: длинная юбка слегка задралась, обнажив лодыжки с такими же отметинами. Но веревка рядом с телом была только одна, и ее длины вряд ли хватило бы, чтобы связать и запястья, и лодыжки одновременно.

Свет от огня упал на лицо Хёнок: ко мне подошел незнакомый молодой человек с факелом в руках. Он был одет как дворянин – в шелковое зеленое пальто, но его подол и воротник выглядели довольно изношенными и рваными, будто он десять лет подряд носил одну и ту же одежду. На вид ему было не больше двадцати пяти.

– Вы что-нибудь нашли? – спросил он.

Он как будто и правда хотел узнать, что я думаю, поэтому я ответила:

– Посмотрите на ее запястья. Кто-то связывал их, и лодыжки тоже. Но веревка только одна, ее перерезали ножом. Где вторая веревка, непонятно…

Незнакомец присел на корточки рядом с телом Хёнок. Он поднес факел слишком близко к моему лицу, и я, отшатнувшись, поднялась на ноги. Зачем он щупает ее, сжимает ей руки и ноги? А теперь в задумчивости теребит короткую черную бородку. О чем он думает?

– Посмотрите, – сказал незнакомец и осветил факелом фиолетовую полосу на руке девушки. – Здесь скопилась кровь. Видите, я нажимаю на это место, но цвет не уходит. Руки и ноги тоже окоченели, значит, она умерла днем.

Я недоуменно уставилась на него. Как он это понял?

В ответ он пристально взглянул на меня. Точеные черты лица, темные брови, глубоко посаженные умные глаза. Легкая улыбка тронула уголки его губ.

– Вы чем-то озадачены, юноша?

– Простите, но кто вы такой? – спросила я.

– Можете обращаться ко мне «ученый Ю».

– Скорее бывший ученый, – пробормотал кто-то в толпе. – А теперь алкоголик, смутьян, играет на деньги или спит весь день.

– Сколько бы я ни пил, знаний моих у меня не отнять, – ухмыльнулся Ю. Он провел пальцем по краю своей высокой и пыльной черной шляпы и сдвинул ее чуть-чуть набок, как делают пьяницы. – Я врач в третьем поколении.

Я собиралась вновь осмотреть тело, но остановилась. Меня оглушила внезапная тишина – Мэволь больше не трещала погремушкой. Я подняла голову и увидела, что сестра, широко распахнув глаза, в ужасе смотрит в сторону темного леса.

Туман вновь опустился перед моим взором. Что это – галлюцинация или воспоминание? Я будто перенеслась на пять лет назад, десятилетняя сестренка в ужасе смотрит в сторону темного леса и все шепчет и шепчет: «Осютта».

Я почувствовала острую боль в затылке. Десятилетняя сестра вновь стояла передо мной и повторяла те же слова. Вот что они значили: «Оно здесь».

– Что? – Я крепче сжала факел. – Что ты видишь?

– Зло.

Тело унесли на деревянных носилках, все разошлись кто куда, поискать свидетелей или подозреваемых. На месте преступления остались только мы с Мэволь, да еще ученый Ю, который с трудом сдерживал волнение. Он, казалось, был искренне рад помочь мне в тайном расследовании, и я была очень благодарна ему за это. Мне не хотелось оставаться в лесу наедине с сестрой. Она так пугала меня: загадочный взгляд, дрожащая погремушка.

– Вот там, – я указала в сторону леса, – там, среди ветвей, чуть раньше я видела, как мелькнул огонек.

Я прекрасно понимала, что одной мне в лес идти нельзя, обратно дорогу к хижине я не найду. Заблужусь снова, как пять лет назад. Я дружелюбно улыбнулась ученому Ю и сказала:

– Хотите, пойдем вместе? Может быть, нам удастся понять, что произошло с жертвой.

– Конечно, я пойду с вами, – махнул он рукой в ответ. – Надо же кому-то за вами присмотреть.

Присмотреть? Похоже, он считает меня желторотым юнцом, ничего не понимающим в жизни. И все же он понятия не имеет, кто я на самом деле, и моя тайна наверняка потяжелей всех его секретов. Я подняла факел и шагнула вперед, но потом вдруг вспомнила о сестре, которая тихо стояла где-то позади.

– Хочешь, возвращайся домой, – предложила ей я.

Не проронив ни слова, Мэволь прошествовала мимо меня в лес – туда, куда собиралась я сама. Я прикусила язык, и вместе с ученым Ю мы пошли вслед за ней, туда, в лесную глушь.

Ветки хрустели под ногами, будто мы шли по чьим-то костям.

Туманный воздух пах мхом и росой.

Где-то рядом послышался стук копыт. Кто это? Лошади? Крестьяне? Мы остановились. Мимо нас в голубовато-сером тумане, окрашенном мерцающим оранжевым светом факелов, промелькнули тени каких-то животных. Стадо косуль, спустившихся с горы. Они растворились в тумане, и ученый Ю решился первым нарушить молчание.

– Значит, вы ищете детектива Мина? – спросил он. – Я был с ним знаком.

Я почувствовала, как бешено колотится мое сердце. Призрачный образ отца замаячил перед глазами, отражение, мерцающее на поверхности чужой памяти. Изо всех сил я постаралась унять волнение и спросила спокойным голосом:

– Вы знаете моего от… детектива Мина?

– Он расспрашивал людей о пропавших девочках, а также о самоубийстве Сохён.

Сохён! Так звали женщину, погибшую в лесу на горе Халла в тот же день, когда отец нашел нас с Мэволь в лесу.

– Что вы о ней знаете? – спросила я.

– То же, что и все, – ответил он. – Она работала в деревне Новон, продавала корзинки и овощи, которые сама же и выращивала. Семьи у нее здесь не было, хотя многие утверждали, что говор у нее был, как у местной, так что, скорее всего, она была уроженкой нашего острова.

– Какой она была? – все допытывалась я.

– Семь лет назад она появилась здесь вся в синяках и в лохмотьях. Сам я ее никогда не встречал, я приехал на Чеджу только полтора года назад. Но крестьяне рассказывали, что до сих пор помнят ее затравленный испуганный взгляд – таких испуганных глаз они никогда раньше не видели. Потом пошел слух, что она была из тех девушек, которых отправляли в другое государство в качестве дани, и что она сбежала из империи Мин.

Королевство, в котором ее отдали бы вельможам Мина, столь похожим на мужчин Чосона… Что ж, эта история меня совсем не удивляла.

– Обычно такие девушки не возвращаются домой, они предпочитают свести счеты с жизнью, – продолжал Ю. – Но Сохён выбрала жизнь. Возможно, она решила, что, если приедет в деревню, где ее никто не знает, ей удастся прожить обычную жизнь.

– Но план ее провалился, – догадалась я.

– Да. С тех пор как все узнали, что она не обычная девушка, отношение к ней изменилось. Хотя она ведь могла остаться нетронутой, девственницей – возможно, ей удалось вовремя сбежать из Минского Китая. Но все равно крестьяне начали избегать ее как чумы. Те два года, что она провела здесь, она прожила в одиночестве, совсем тихо.

Голос ученого дрогнул, он быстро опустил глаза, но я успела заметить, что они наполнились слезами.

– Это все, что вы знаете? – спросила я. – Кто-нибудь мог желать ей зла?

Ю нахмурился, и на какой-то миг из пьяного шута он превратился в серьезного ученого.

– Как я уже сказал, жила она очень тихо, но всякий раз, когда кто-то пытался сблизиться с ней, кричала, что среди нас живет чудовище. Наверное, она чего-то боялась. С каждой луной она худела все больше и больше и перед самой смертью стала худая, как кость.

– Откуда вы все это знаете? Вы же здесь только полтора года?

– Ее хорошо помнят в деревне, – ответил ученый. – А я запомнил все, что мне рассказали. Некоторые верят, что ее дух похищает их дочерей из мести.

Неудивительно, что крестьяне придумали такую легенду. Люди так суеверны.

– А как вы считаете, что случилось с Сохён? – спросила я.

Он окинул меня долгим насмешливым взглядом.

– Мне бы не хотелось фантазировать на эту тему, а вам?

Разговор не клеился, мы молча карабкались вверх, цепляясь за стволы деревьев и выступающие из земли камни, но я не могла перестать думать о Сохён. Я шла автоматически, словно в каком-то трансе, одна нога, вторая нога, одна – вторая, одна – вторая.

Вот, значит, кем она была. Девушкой, предназначенной в дань захватчикам.

С ней случился мой самый страшный кошмар.

Родители постоянно прятали нас с Мэволь от посторонних глаз, даже соседи ничего о нас не знали. Мама и папа пугали нас рассказами о солдатах, которые связывают кричащих и рыдающих девушек и уводят их с собой. Потом их грузят на корабли и увозят куда-то далеко-далеко, в неведомое королевство. Все это делалось по приказу Сюаньдэ – императора династии Мин. Довольно долго я считала эти истории просто страшными сказками, пугалками для маленьких непослушных девчонок. Пока однажды служанка не прибежала к нам с криками.

– Спрячьте дочерей! – приказала она маме. – Да получше, чтобы их никто не нашел.

Мать успела только спросить, что случилось, и тут, в мерцающем свете факелов, мы увидели во дворе перед нашим домом отряд солдат. Командовал ими кровожадный на вид мужчина, эмиссар, прибывший на Чеджу, чтобы отбирать у родителей их юных невинных дочерей. Вероятно, кто-то рассказал ему, что у отца две красивые дочери, и вот он пришел к нам, чтобы выбрать одну из нас и забрать ее с собой, как дань императору.

Эмиссар, в конце концов, передумал, солдаты ушли с нашего двора. Для меня так и осталось тайной, почему он так поступил.

– Смотрите!

Неожиданный крик Мэволь заставил меня вздрогнуть. Она первая заметила хижину. Она была совсем маленькой, буквально на одного или двух человек. Стены ее были сложены из лавовых камней, заросших старым мхом. Ученый Ю раздвинул скрипучие деревянные двери и первым зашел внутрь; внутри я разглядела небольшую комнатку с земляным полом и паутиной по углам.

Я вошла в хижину вслед за ним, Мэволь осталась снаружи. Она как будто сильно испугалась, даже побледнела от ужаса. На какое-то мгновенье мне захотелось остаться вместе с сестрой, как-то успокоить ее… но мне необходимо было понять, что за огонек я видела тогда среди деревьев.

– Ученый Ю, – окликнула я спутника. В хижине я огляделась, пытаясь понять, живет ли здесь кто-нибудь. – Как долго пропадала Хёнок?

– Не меньше года, как я слышал. Но вряд ли ее держали здесь, здесь бы ее быстро нашли.

– Хм.

В волнении я прикусила нижнюю губу. В этих ледяных влажных каменных стенах в голову лезли только страшные мысли. Все остальные двенадцать девушек тоже мертвы, в этом я не сомневалась. Иначе где они? Их бы давно уже нашли.

У стены лежала старая грязная циновка и одеяло. Я присела на корточки, чтобы осмотреть место, где наверняка спала Хёнок, и обнаружила вдруг длинный черный волос. А на самом краю циновки, куда, скорее всего, она клала ноги, я увидела веревку с потертыми краями. Должно быть, Хёнок нашла что-то острое – какой-нибудь камень – и им перерезала веревку. На стене у самого пола виднелось девять кругов – скорее всего, их нацарапали тем же камнем.

– Нашли что-нибудь? – спросил ученый Ю.

– Что-то нарисовано на стене, и веревка перетерта. – Я провела рукой по циновке и наткнулась на какую-то неровность. Под низом оказался небольшой зазубренный камень. Так я и думала. – Она перерезала веревку, которой были связаны ее лодыжки, и сбежала.

– Но руки у нее тоже были связаны, – возразил Ю. – Вы сказали, что веревку разрезали ножом после того, как она упала с обрыва. Не могла же она сама это сделать?

– Возможно, это сделал похититель.

– Зачем?

Я старалась говорить уверенно, как отец. Он хорошо разбирался в уликах и в том, что они означают, хотя не всегда знал наверняка.

– Наверное, он не хотел, чтобы Хёнок нашли связанной. Хотя странно, что он бросил веревку прямо рядом с телом, не взял ее с собой…

– И это значит?..

Я провела пальцем по острому краю камня, и тут меня осенило.

– Кто бы ни перерезал веревку, его застали врасплох на месте преступления, вот он ее и бросил.

– Врасплох? Может быть, крестьянин его видел, тот, который первым нашел девушку?

– А может, похититель услышал, что мы близко. – Я с трудом сдерживала возбуждение. – Возможно, он целый день искал тело Хёнок, и только разрезал веревку, как появились мы. Вы не знаете, в котором часу нашли тело?

– Об этом надо спросить у Чхула, крестьянина, который нашел ее. Но мне кажется, вечером, часов за пять до того, как мы туда пришли…

Ученый неожиданно замолчал. Я оглянулась. Ученый удивленно и растерянно разглядывал меня, потом спросил шепотом:

– А почему «он»?

– В каком смысле?

– Вы назвали похитителя «он». С чего вы так решили?

Я снова взглянула на грязную циновку, длинный черный волос и перерезанную веревку.

– Женщина никогда бы так не поступила с девушкой.

Даже страшно было представить, что пережила Хёнок. Однако ее тело тщательно осмотрят, и мы в любом случае узнаем, через что она прошла, хочется нам того или нет.

– Ты была права! – донесся снаружи голос Мэволь.

Я выглянула из хижины и увидела, что Мэволь склонилась над чем-то, что лежало у ее ног. Бумажный фонарь.

Ученый Ю пронесся мимо меня и присел на корточки рядом с Мэволь. Он дотронулся большим и указательным пальцами до фитиля свечи, потом медленно поднял на меня глаза. В его взгляде больше не было насмешки, которую я видела, когда он пообещал «присмотреть» за нами. Его глаза были полны тревоги.

– Еще теплый, – прохрипел он.

Глава четвертая

Я пришла в себя и обнаружила, что спала, положив голову на низкий столик, глаза опухли от пролитых во сне слез, но я забыла, что мне снилось. Грудь болела, будто сердце внутри треснуло, словно перезрелая хурма. Я села и попыталась распрямить затекшую спину, протерла глаза.

На листке бумаги ханджи, на которой лежала моя голова, много раз было написано одно-единственное слово. Я не помню, как писала его, но вот оно передо мной:

Отец

Отец

Отец

Отец

Отец

Бывали дни, когда я почти не думала о нем, но случалось, вот как сегодня, я так остро чувствовала его отсутствие, что оно пронзало мне сердце, и я тонула, буквально захлебывалась в скорби. Я все еще надеялась, что он, возможно, жив, но то, что я видела прошлой ночью, поколебало мою уверенность.

Труп Хёнок стоял у меня перед глазами: сломанные ноги, вывернутые под странным углом, широко распахнутые глаза. Что могло так напугать ее, что она бросилась навстречу смерти? И кто все эти месяцы держал ее в плену?

Странное шуршание в углу привлекло мое внимание. Я обвела взглядом комнату, ожидая увидеть пробравшегося в дом лесного зверька, но вместо этого разглядела в полумраке сестру, скорчившуюся в дальнем углу у раздвижной двери. Видимо, она думала, что я сплю, и потому рылась в моем мешке. Наглая сорока – она постоянно воровала у меня блестящие вещи.

Мэволь вытащила из мешка бронзовое ручное зеркальце. Это был не обычный предмет, а настоящая роскошь. Она поднесла его к лицу близко-близко, словно хотела изучить все поры у себя на коже.

Мне захотелось прикрикнуть на нее, чтобы она не смела больше прикасаться к моим вещам, но потом я передумала. Мне нужно было выведать у нее кое-что важное. Вдруг она и правда может разговаривать с духами. А если так… пусть спросит у мертвых, кто убийца и жив ли отец.

– Хочешь, возьми себе, – предложила я.

Сестра вздрогнула и бросила зеркальце обратно в мешок.

– Нет.

Я встала из-за стола и подошла к ней.

– Могу подарить его тебе, если хочешь.

Мэволь задумалась, снова вынула зеркальце из мешка и прижала его к груди. По ее непроницаемому лицу трудно было понять, благодарна она или нет. Сестра поднялась на ноги и собралась уже уйти, но я перегородила ей путь.

– Я подарю тебе зеркальце, – повторила я, – но ты должна сказать мне правду.

Мэволь прищурилась.

– Какую правду?

– Ты умеешь общаться с духами?

– Я не слышу того, что они говорят, – медленно произнесла сестра, словно хотела предупредить меня о чем-то. – Ясно разглядеть и услышать их я не могу. Они как тени в тумане. В очень густом тумане.

– Значит, ты не знаешь, как их вызвать или изгнать?

Она опасливо глянула на дверь, и я догадалась, что ей хочется признаться в чем-то, чего шаманка бы не одобрила. Сестра пожала тоненькими плечами.

– Я не знаю, как работают заклинания. Шаманка Ногён говорит, что они действуют. Одно я знаю точно: я дарую людям надежду. И я не сомневаюсь, что духи существуют.

Я внимательно разглядывала сестру. Отец говорил, что пять лет назад Мэволь устроила истерику и отказалась идти в лес, сквозь который надо было пройти, чтобы попасть на могилу к дедушке. Видимо, она почувствовала нечто зловещее в лесу.

Когда позже обнаружили тело Сохён, отец поверил, что Мэволь чувствует присутствие потусторонних духов, но мне было сложно себе такое вообразить. Я часто ловила себя на том, что с недоверием читаю письма Мэволь, если она рассказывает в них о духах. Многие в Чосоне воспринимали это другое измерение, как вторую реальность, я же сомневалась, что она существует. Как можно верить в духов, если они невидимы?

– Я тебе не верю, – тихо прошептала я. Мэволь не услышала, она заботливо протирала новое зеркальце.

Я потуже затянула пояс ханбока, который почти не снимала с начала путешествия, потом расчесала волосы, пока они не стали мягкими и податливыми, как шелк, скрутила их в пучок на макушке и проткнула серебряной булавкой. Булавкой отца. Вслед за этим взяла черный кат [14] и водрузила его на голову. Я завязывала ленты на подбородке и чувствовала на себе пристальный взгляд Мэволь. Ей явно хотелось спросить: «Куда ты?» Я бы даже обрадовалась, если бы она спросила, но она промолчала. Лишь повертела зеркальце в руках, а потом сказала:

– Нужно помочь шаманке подготовиться к куту. Столько всего предстоит сделать. Самый большой праздник в году.

Она прошла мимо меня и исчезла за дверью, прихватив с собой зеркальце.

– Ну и иди, – пробурчала я себе под нос и полезла в мешок. Главное не забыть одну важную вещь. Наконец я их вытащила. Бусы с деревянным свистком отца. Я носила свисток на шее, на удачу. – Разберусь во всем и без тебя.

* * *

Все отцовские дневники, в которые он записывал расследования, я проштудировала от корки до корки. Шестьдесят томов. В них он не просто описывал преступления, но писал и об уликах, и о том, как они приводят к преступнику. Интересно было наблюдать, как мелкие детали, казавшиеся незначительной ерундой в начале расследования, вроде брошенной вскользь фразы свидетеля, превращаются в главное доказательство. «Показания свидетелей, – написал он в конце одного отчета, – играют огромную роль, они помогают воссоздать точную картину. Иногда только благодаря им удается заполнить пробелы».

Итак, нужно добыть показания свидетелей. Двое человек меня интересовали больше остальных.

Первой была Ко Исыл, сестра жертвы. Мы виделись прошлой ночью, но я не успела расспросить ее как следует. Мне хотелось услышать ее версию произошедшего, пока она многого не позабыла. А найти ее несложно, спрошу дорогу у кого-нибудь. В такой маленькой деревеньке, как Новон, все друг друга знают.

Вторым человеком, с которым мне хотелось поговорить, была Поксун, женщина, которую я никогда не встречала. Она каким-то образом была связана с исчезновением отца, но как именно, я пока не могла понять. Я знала лишь то, что она заплатила путешественнику, чтобы он привез мне папин обгоревший дневник. Нужно было расспросить этого человека, но он передал дневник через служанку, а она, конечно же, ни о чем его не спросила.

Все эти мысли не давали мне покоя. Я остановилась перед конюшней и подумала, что можно одолжить у шаманки лошадь. Она вряд ли рассердится. У нее ведь целых четыре пони. Каждая семья на этом острове разводила лошадей. Пешком до деревни Новон мне придется идти не меньше двух часов, а на лошади я доберусь до нее в два счета.

Как только я въехала в деревню, навстречу мне начали попадаться крестьяне, и у всех лица были, как на поминках, полные боли, страдания и страха. У одного старика я спросила, где мне найти Ко Исыл, он взглянул на меня потухшим безжизненным взором и прошептал:

– Она прислуживает на постоялом дворе «Кэкчу» у госпожи О.

Я поехала дальше и остановилась у дзельквы, которой на вид было не меньше сотни лет. То самое дерево. Еще в детстве оно попадалось мне на пути по дороге домой. Если я сверну сюда, дорога приведет меня к дому, и все мои детские воспоминания разом воскреснут. На минутку я остановилась в нерешительности, потом развернула пони и поскакала по извилистой аллее, деревья которой способны защитить путника от самого яростного ветра. Я проехала мимо загона с черными визжащими свиньями и оказалась перед старым домом, домом моего детства.

На широком дворе красовались дом и две пристройки, их соломенные крыши сияли на солнце белизной и золотистыми прожилками. Позади высились зеленые деревья, чьи листья колыхались на ветру – знакомый с детства звук. Низенькая ограда из черных камней окружала поместье отца, скромное и небольшое, совсем не изменившееся за пять лет. Отцу не хватило бы средств, чтобы оплатить доставку материалов с полуострова для постройки кивачип [15]. Да и неразумно было строить на Чеджу большой дом. Погода здесь была прескверная: шквальный ветер, постоянные дожди. Особняк бы не выстоял в столь суровых климатических условиях.

У нас был обычный дом, не причудливый особняк с черепичной крышей, но я любила его всем сердцем. Так любят старую книгу со всеми ее вмятинами, порезами и загибами. Грусть и щемящая ностальгия всколыхнулись в моей груди, когда я подъехала к чоннану – входным воротам, каменным столбам; между ними укладывались бревна, по количеству которых можно было понять, дома ли хозяин. На земле лежало три бревна, и это означало, что хозяин дома: «Добро пожаловать».

Нервное напряжение сковало мое тело.

Что за хозяин живет теперь в этом доме?

Я быстро привязала лошадь к столбу, потом пробежала мимо каменных колонн, больших ворот с соломенной крышей и деревянных раздвинутых дверей, словно приглашавших меня зайти в просторный двор. Ни сорняков, ни пыли. Кто-то и правда заботится об этом месте. Может быть, это всего лишь жестокая шутка, может быть, папа все это время был дома?

Я заглянула в ближайшую комнату – это оказалась кладовая, в ней стояли горшки с квашеными овощами. Сквозь еще одну незапертую дверь я попала в санбан – гостиную, где мы обычно обедали.

Тут я остановилась.

Комната была пуста, совершенно пуста… И все же я будто вернулась назад во времени, прошлое вновь ожило. Солнце освещает деревянный пол и купается в пиалах, стоящих на низеньком столике. Мама в ярко-синей юбке сидит на полу и шьет. Папа с ней рядом протирает лезвие меча-трости. А я бегаю за сестрой и что-то кричу ей.

Тут я моргнула, и все это исчезло. В комнате снова стало пусто и темно, восторг потух, и вместо драгоценных алмазов у меня осталась кучка пепла. Прошлое затаилось по углам, прошлое, которое никогда больше не вернется.

– Есть кто-нибудь дома? – крикнула я, и мой голос дрогнул от страха не услышать ответ.

Я взялась за латунную ручку двери, которая вела в отцовскую часть дома.

– Абоджи ?[16]

И тут я услышала знакомые шаги – уверенную неспешную походку. Я бросилась обратно и выглянула во двор. Пожилая женщина склонилась перед мужчиной того же роста и телосложения, что и мой отец.

Я захлебнулась от счастья, сбежала по ступенькам и кинулась через двор к этому человеку. Он стоял ко мне спиной. Как же мне хотелось снова увидеть его лицо! Морщинки по краям глаз, которые становились глубже, когда он улыбался, короткую бородку, щекотавшую меня при поцелуях. Он был огромный, высокого роста – великан, охранявший меня всю мою жизнь.

– Абоджи!

На этот раз отец услышал меня и обернулся. Передо мной стоял незнакомый мужчина с выпирающими скулами и внимательными темными глазами. В его черных, собранных в пучок волосах виднелись седые пряди. Одет он был в шелковый костюм, украшенный золотистой вышивкой. Рядом с ним стояла служанка, это можно было понять по ее одежде.

Я смутилась и нервно провела рукой по бровям.

Значит, отца я пока не нашла.

Сердце мое сжалось от острой боли. Я попыталась вздохнуть, но стало лишь больней.

– Детектив Мин нанял служанку Ккотним. Все эти пять лет она следила за его домом, – объяснил незнакомец, увидев мое замешательство. – Он хотел вернуться сюда вместе с семьей и устроить в этом доме праздничный пир. Но потом его, кажется, повысили в должности, так? «Величайший детектив Чосона», так его называли. Даже я об этом слышал здесь, на Чеджу.

Я почувствовала, что вот-вот расплачусь, так сильно было мое разочарование. Но сдержалась и прошептала:

– Кто вы такой?

– Старейшина Мун, – представился он. – Через меня судья общается с крестьянами.

– И что вы делаете в моем…

Я вовремя остановилась, слова «в моем доме» чуть не сорвались с губ.

– И что вы здесь делаете?

– Пришел попросить служанку сообщить мне, если она тебя увидит, – ответил старейшина, потом повернулся к старухе и объяснил той, что она может идти.

Как только мы остались одни, он продолжил тихим ласковым голосом:

– До меня дошли слухи, что дочь детектива Мина приехала на остров расследовать его исчезновение. Какая удача, что я встретил тебя здесь.

– О чем вы говорите? – прошептала я в паническом страхе.

– Капитан Ки написал мне, Мин Хвани. Он понял, что ты приедешь сюда, и попросил меня отправить тебя обратно к тете.

Мин Хвани! Холодок пробежал по моей спине. Он назвал меня настоящим именем! Я отступила на шаг.

– Вы знаете, кто я?

– Ты очень похожа на свою маму, – сказал он. – Но глаза у тебя отцовские.

Невероятно! Он узнал меня! Родители все детство прятали меня от посторонних глаз, я не думала, что здесь, на Чеджу, кто-нибудь может узнать меня. Ни мама, ни папа этого бы не хотели.

– А почему на тебе мужская одежда? – спросил деревенский старейшина.

Я почувствовала, как пламя поднялось по горлу, как запылали от стыда щеки.

– Я слышала, что многие женщины так путешествуют ради безопасности. – Я снова моргнула, не в силах справиться со смущением. – Скажите, а мы встречались раньше?

– Только один раз, – ответил он. – Крестьяне рассказали мне, что в лесу случилось нечто странное, и я решил зайти к твоему отцу, узнать все поподробней. Я хотел расспросить и тебя, но ты ничего не помнила.

– Я не помню даже, что вы приходили, – прошептала я. – Вы хорошо знали моего отца?

– Довольно хорошо. Прекрасный был человек, он долгие годы общался с закоренелыми преступниками, но это не оставило на нем отпечатка. – Старейшина Мун вздохнул и взглянул поверх черных каменных ворот на бескрайнее небо. – В отличие от других полицейских, он не стал злобным и неприветливым от того, что постоянно сталкивался с чудовищами. Нет, он смеялся вместе с крестьянами и плакал, когда плакали они.

Да, таким был мой отец. Тот, кого я так отчаянно искала, ради которого готова была отдать жизнь.

– Господин, прошу вас, – прошептала я, – не говорите капитану Ки о том, что нашли меня.

Он молчал, и в этой напряженной тишине я почувствовала, как пот капает с моего лба.

– Не меня тебе следует бояться, – проговорил он наконец. – Дядя может доставить тебе большие неприятности.

– Дядя? – У меня были родственники на Чеджу, но не в деревне Новон. Он что-то перепутал. – Какой дядя?

– Твой дальний родственник. Сестра твоего отца, госпожа Мин, была замужем за знатным человеком, пока тот не умер, – объяснил он. Это я и так знала. – А муж сестры этого человека – судья Хон.

«Действительно, очень дальнее родство», – подумала я.

И тут меня осенило, что на корабле я разговаривала именно с судьей Хоном. Я задумалась над этим странным совпадением, но на Чеджу они случались часто. Здесь все были знакомы друг с другом и нередко связаны родством. Но у меня не было времени поразмыслить над этим, так как старейшина снова заговорил:

– В любом случае я постараюсь как-то отвлечь судью, если ты захочешь здесь остаться. Он был знаком с твоим отцом.

Его слова меня заинтересовали.

– Насколько близко знаком, господин?

– Довольно близко, полагаю. Твой отец признался мне как-то, что в прошлом восхищался Хоном за его неистребимое чувство справедливости. Но теперь судья стал другим человеком, и если он узнает, что ты здесь…

– Он не узнает, – заверила я его. – Если только вы сами не сообщите ему об этом.

Старейшина Мун заложил руки за спину, на его лице появилось задумчивое выражение. Затем он ответил:

– Что ж, хорошо, я ничего ему не скажу.

Я дерзко добавила:

– И моей тете ничего не пишите.

– Даю тебе слово, – согласился он. – Но у меня есть два условия. Во-первых, ты сразу же скажешь мне, если окажешься в опасности. Во-вторых, как только дело будет раскрыто, ты вернешься к тете.

– Спасибо большое, – обрадовалась я, но вдруг замолкла. Слишком просто мне удалось уговорить его. – Почему вы мне помогаете?

– Я простой деревенский старейшина, но у меня общие предки с родом Нампён Мун через Мун Чан-Пиля. Слыхала о таком?

– Это великий военачальник.

– Правильно! – Он как будто очень обрадовался, что я знаю, кто такой Мун Чан-Пиль. – Теперь ты понимаешь, что такие качества, как храбрость и честь, всегда ценились в моем роду.

Он замолчал, потом внимательно посмотрел на меня, так что я смутилась и покраснела. Затем мягко произнес:

– А ты… Ты отправилась в такое опасное путешествие ради того, чтобы найти своего отца… Я бы гордился тобой, будь ты моей дочерью. И твой отец тоже гордился бы.

Я замерла, прислушиваясь к его словам, и ноющее чувство холодного одиночества, которое мучило меня с тех пор, как отец исчез, вдруг пропало.

– Вы правда так думаете?

– Ну, конечно же. А теперь иди.

Я удивленно взглянула на него. Куда идти? И тут осознала: я не дома, а этот человек – не мой отец. Мне так хотелось остаться, совсем ненадолго, побыть в родном доме. Возможно, в этом был виноват тихий ясный день – ни дождя, ни ветра, лишь ясное солнце.

– Ты должна найти отца, тэнги мори тамджон. Он ведь так тебя называл, правда? – Нежная, едва заметная улыбка тронула губы старейшины Муна. – Юный детектив с девичьей косой.

Глава пятая

«Тэнги мори тамджон» – так называл меня отец из-за длинной косы, переплетенной шелковой лентой тэнги… и еще потому, что я, как настоящий детектив, не верила ничему, пока не находила доказательства. Та юная девушка по имени Хвани, которая раскрыла множество мелких преступлений, вроде дела об украденном нефритовом кольце или мертвом ястребе, – она бы сохранила надежду на лучшее, ни за что не поддалась бы страху, пробудившемуся во мне в доме моего детства. Страху, нашептавшему мне, что отец и правда умер, что никогда больше не зазвучит в этих комнатах его смех, никогда больше он не окликнет меня по имени. Не назовет тталь-а. Дочкой.

«Он жив, – зашипела бы на меня юная Хвани, – нет никаких доказательств его смерти, он просто пропал».

Мне очень хотелось в это верить. Разве мог папа просто взять и исчезнуть? Он должен был остаться со мной навсегда.

– Он просто пропал, – прошептала я самой себе, – пока не найдешь доказательств, Мин Хвани, нельзя считать его мертвым.

Я повторяла это снова и снова, пока не почувствовала, что мне дышится легче. Какой смысл оплакивать отца, если нет даже тела, чтобы предать его земле?

Силы вернулись ко мне, я пришпорила пони и поскакала во всю прыть по деревенским улочкам, лишь ветер свистел в ушах да грязь летела из-под копыт. Наконец пони остановился перед постоялым двором «Кэкчу». Привязав его у ворот, я достала из дорожного мешка дневник и письменные принадлежности и зашла на широкий двор. Постоялый двор представлял собой восемь больших каменных построек с соломенными крышами. Во дворе было полно людей. На низких столиках стояли бутылки с рисовым вином и миски с тушеным мясом. Между ними сновали торговцы, нагруженные разнообразными товарами. На этом постоялом дворе процветала торговля, ведь его владелица была посредником между торговцами с материка и с Чеджу.

– Эй!

Я обернулась и сразу же узнала ученого Ю – усы его чуть подрагивали, а губы растянулись в приветливой улыбке. Казалось, только он во всей деревне еще умел улыбаться, или, во всяком случае, считал это уместным, пока убийца не был пойман.

Возможно, поэтому его и связали: он весь был обмотан красной веревкой, и за ним присматривал крепкий на вид стражник.

Мужчины развалились у стола, на котором красовалась бутылка рисового вина. Стражник налил себе выпить и одним глотком осушил чашу. Потом он настороженно покосился на Ю, который жестом предложил мне подойти.

– Если вдруг вам интересно, – объяснил Ю, – меня связали, потому что сегодня утром я попытался сбежать. Я давно хотел подкупить какого-нибудь контрабандиста, чтобы он увез меня с проклятого острова.

– Если так уж хочется сбежать, зачем совать нос во все дела, которые тебя не касаются? – пробурчал стражник.

Ю попытался отмахнуться от назойливого стражника, хотя его запястья были крепко связаны. Потом он живо обернулся ко мне и громко спросил:

– Итак, вы кого-то ищете?

– Да, я слышала, что сестра Хёнок, Ко Исыл, прислуживает на этом дворе.

– Да, я с ней знаком.

– Знакомы?

– Да он со всеми знаком, алкаш несчастный, – буркнул стражник.

Ученый Ю никак не отреагировал на эту реплику.

– Я видел ее в главном доме, в мастерской…

Тут в животе у меня заурчало, да так громко, что и стражник, и ученый взглянули на меня с удивлением.

– Вы сегодня завтракали? – спросил Ю, и когда я отрицательно мотнула головой, в его улыбчивом взгляде промелькнуло беспокойство. – Уже далеко за полдень. Разве можно ничего не есть с утра! Вы должны заботиться о себе, иначе не сможете никому помочь.

Я вдруг заметила, что у меня дрожат руки – так случалось, когда я долго не ела.

– Да, надо поесть, – пробормотала я.

Я села за столик и попросила проходившего мимо слугу принести блюдо из тушеных морепродуктов. Он принес миску, наполненную рыбой, кальмарами, креветками и овощами. Я наклонилась вперед и принюхалась: от миски пахло морем. Я ела суп с крупнозернистым рисом и белой рыбой, наслаждалась едой, но потом так задумалась, что перестала чувствовать вкус, будто жевала пепел. Мун, деревенский старейшина, знал, кто я. Можно ли доверять ему?

Я проглотила последний кусочек и вытерла уголки рта.

– А расскажите мне о деревенском старейшине, – попросила я.

Ученый Ю с удивлением приподнял одну бровь.

– Что за внезапное любопытство?

– Он встретился мне по дороге сюда.

– Что ж. – Ю поерзал, попытался устроиться поудобней. Это не так-то просто, когда руки у тебя крепко связаны. – Я знаю только, что у него огромная библиотека. Он собирает книги по медицине, праву, истории. Но больше всего он любит поэзию.

Такая же библиотека была у моего отца.

– О, и еще у него есть дочь. Она как-то приезжала в Новон, я видел ее мельком. Редчайшая красавица! Конечно же, я разузнал о ней все что можно. Скорее всего, деревенский старейшина готовит дочь Чхэвон к выборам наследной принцессы – она одна из тридцати кандидаток. Прошла отбор, несмотря на возраст и то, что они не знатного рода, – ее записали как бедную дворянку.

Какое-то неприятное ощущение пронзило меня, легкий укол зависти. «Как ей повезло, – подумала я, – у нее есть отец». Она может окликнуть его, когда ей захочется, сказать: «Абоджи!», а он ответит ей ласково: «Тталь-а!» Это было глупо и смешно, но от этой мысли мне сжало грудную клетку. Из всех отцов в этом королевстве пропал именно мой, и в этот момент я почувствовала его отсутствие сильнее, чем когда-либо.

– Сколько ей лет? – резко спросила я.

– Девятнадцать.

Я кивнула и прижала руку к животу, притворившись, что у меня болит живот, а не сердце. Когда боль утихла, я сказала:

– Да, это много.

Наследной принцессой могла стать любая девушка-дворянка в возрасте от одиннадцати до двадцати лет, но чаще всего выбирали тех, кому не больше двенадцати-тринадцати. Самая важная обязанность королевы, как и любой женщины – тетушка слишком часто напоминала мне об этом, – это произвести на свет наследника, и чем старше девушка, тем меньше для нее вероятность забеременеть. Во время королевского отбора молодым девушкам запрещалось вступать в брак целый год, зато я могла не волноваться, что меня в ближайшее время вынудят выйти замуж.

– Да, ей много лет и к тому же она с Чеджу, но ради нее сделали исключение. Я видел много красивых женщин в своей жизни, но она просто удивительна! Я называю ее жемчужиной Чосона!

– Прямо такая красавица? – полюбопытствовала я. Мне стало интересно, как выглядит дочь старейшины Муна.

– Да, но как сказал сам старейшина, девушке в наше время опасно быть красивой.

Я вспомнила слова судьи: он сказал, что пропавших девушек объединяет только то, что все они были красавицами.

– Если дочь у него такая красавица, – медленно произнесла я, – разве ему не страшно за нее? Девушки до сих пор пропадают. Он хоть что-нибудь сделал, чтобы остановить это?

– Старейшина отправлял какие-то отчеты судье Хону, но их не приняли всерьез из-за отсутствия доказательств.

Отсутствие доказательств! Если бы я сумела найти доказательства, это помогло бы старейшине убедить судью начать расследование… Я сжала кулаки, чтобы не выдать своего возбуждения. Я ведь не обладала властью, не имела права ни арестовывать, ни допрашивать. А деревенский старейшина вполне мог официально возглавить расследование.

– Что вы сказали Исыл прошлой ночью в лесу? – спросил вдруг ученый Ю. – Я пошел с ее семьей, чтобы понять, что случилось, и заметил, как вы что-то объясняли Исыл. Вы родственник детектива Мина?

Я уже открыла рот, чтобы снова соврать, что меня зовут Гю и что детектив Мин приходится мне дядей, но вспомнила, как старейшина Мун обещал защитить меня. Вспомнила, с какой враждебностью смотрели на меня крестьяне, решив, что я чужак, пришелец с материка. И еще мне надо было поговорить с Исыл, а она стеснялась даже в глаза мне взглянуть. Чтобы разговорить ее, нужен не аристократ с материка. Лучше мне раскрыть свой секрет.

– Меня зовут Мин Хвани, – прошептала я, крепко сжимая свой дневник. – Я дочь детектива Мина.

В дальнем конце главного дома находилась мастерская, деревянные двери были раздвинуты. Исыл сидела на полу, скрестив ноги, и плела чипсин – соломенные сандалии. Рядом с ней лежал пучок соломы и веревка сэкки, связанная из этой соломы. Она работала медленно, как будто ей нужен был предлог побыть одной в этой маленькой комнате.

Я засунула дневник под мышку и ждала, когда она поднимет глаза и заметит меня. Но она меня не замечала, и тогда я окликнула ее как можно осторожней, чтобы не спугнуть.

– Добрый день.

Девушка подняла голову. Какие бледные губы. Похоже, она не обрадовалась, увидев меня.

– В прошлую нашу встречу мне не удалось как следует расспросить тебя. Можно с тобой поговорить?

Исыл вскочила на ноги, сбежала вниз по каменным ступеням и умоляюще сложила перед собой руки.

– Прошу вас, не сердитесь, господин, но мне надо идти…

– Меня зовут Хвани, Мин Хвани, – призналась я. – Я старшая дочь детектива Мина.

Исыл смущенно улыбнулась в ответ.

– Молодой девушке опасно путешествовать в одиночку, – объяснила я, – поэтому я решила переодеться в мужской костюм. Теперь мне это больше не нужно.

Девушка понимающе кивнула в ответ, она больше не казалась такой испуганной.

– Детектив Мин рассказывал о старшей дочери… и теперь я вижу, что у вас его глаза, госпожа Мин.

Я никогда не считала, что похожа на отца, но вот уже второй человек сегодня говорит мне об этом.

– Значит, ты понимаешь, почему я все время пристаю к тебе с вопросами? Если мне удастся выяснить, что случилось с твоей сестрой, тогда, уверена, я смогу понять, куда пропал отец.

Она покачала головой и грустно вздохнула.

– Я так надеялась, что детектив Мин найдет сестру. Он обещал мне. – Она вонзила ноготь в большой палец, словно хотела, чтобы боль облегчила ее страдания. – Но есть ли теперь смысл проводить расследование, госпожа Мин?

– Почему же?

– Детектив исчез. А сегодня утром, когда я добилась встречи с судьей, он сказал, что до него дошли слухи, какой красавицей была моя сестра и как на нее заглядывались все мужчины деревни. Он сказал, что, скорее всего, она сбежала с возлюбленным. Что она сама бросилась вниз с обрыва, потому что чувствовала себя виноватой. А еще он сказал… – Исыл глубоко вздохнула, чтобы сдержать гнев, – что я отвлекаю его от важных дел пустяками.

Какая некомпетентность со стороны судьи проигнорировать подозрительные обстоятельства. Местный тиран, которому никто в этой деревне, даже старейшина, не мог противостоять.

– Сейчас ей было бы четырнадцать, – сказала Исыл. – Ей было тринадцать, когда она пропала. Откуда у такой юной девушки мог быть любовник? И почему же тогда она осталась нетронутой, если прожила с ним целый год?

Моя рука, сжимавшая дневник, ослабла. Красавицу не могли найти год. Я думала, что за это время над ней успели надругаться самым отвратительным образом, как же она осталась нетронутой?

– Ты в этом уверена?

– Моя тетя акушерка, и она успела осмотреть тело Хёнок. Мы знали, что судья Хон похоронит ее без осмотра, он всегда так делает. Поэтому мы сами провели осмотр. Тетя пришла к выводу, что до моей сестры никто не дотрагивался… в этом смысле. Кроме травм, полученных при падении, на теле не было никаких следов насилия.

– Она провела целый год в плену, – сказала я вслух, так трудно мне было держать мысли при себе, – и осталась нетронутой! Как странно! Несомненно, это дело должно было привлечь внимание судьи?

– Что вы, ему наплевать. Он совсем не заинтересован в том, чтобы правосудие свершилось. – Грустная усмешка искривила ее губы. – Его заботят лишь деньги. Ограбить нас – вот это он умеет.

– О чем ты говоришь?

Исыл нерешительно взглянула на меня, затем покачала головой.

– Если расскажу, у меня будут неприятности.

– Ты что же, думаешь, что я донесу на тебя? – удивилась я. – Клянусь могилой матери и жизнью отца, твои секреты умрут вместе со мной.

Она крепко сжала кулаки, так что побелели костяшки пальцев. Сколько страха и недоверия!

– Прошу тебя. Сам судья меня не волнует, – тихо убеждала я ее, – я просто хочу понять, кто виноват в похищениях.

Она колебалась еще несколько мгновений, потом оглянулась по сторонам и поманила меня рукой обратно, в мастерскую. Я зашла в комнату, и она наконец прошептала:

– Судья – бездушный человек. Обложил нас высокими налогами. Вряд ли по закону ему позволено так притеснять нас. Несколько лет назад по округе ходил один человек по имени Чо, собирал подписи под ходатайством снизить налог. Конечно, судья не обратил никакого внимания на эти требования, а Чо он приказал казнить. Вот какой человек, госпожа Мин, отвечает за правосудие в нашей деревне.

Исыл обреченно махнула рукой.

– Нет у меня больше сестры, и никто не найдет убийцу.

– Я помогу тебе, – сказала я.

Ее ясные карие глаза встретились с моими. Дерзкий поступок для служанки – посмотреть в глаза госпоже, но мне было все равно.

– Обещаю.

Исыл помолчала, потом, видимо, решившись на что-то, предложила мне сесть.

– Здесь никто не услышит нас, госпожа Мин, – сказала она, устраиваясь рядом. – О чем вы хотели меня спросить?

Я поставила на стол тушечницу [17] и достала из мешка кисть для каллиграфии, чтобы записать все ее ответы.

– Вы с сестрой были близки?

– Я старше ее на восемь лет. Поэтому, когда она родилась… – Исыл закрыла глаза и сжала зубы, как будто пыталась совладать с собой. Когда она снова заговорила, в ее голосе звучали пронзительные нотки боли. – Когда она родилась, мне разрешили взять ее на руки. Она была такой крошечной, на ладонях у меня помещалась.

– Когда ты в последний раз видела сестру?

– Год назад, в ночь перед ее исчезновением.

Я записала в дневник то, что она сказала.

– Тебе ничего не показалось странным в ту ночь?

– Показалось, – прошептала девушка. – Я говорила об этом детективу Мину. Перед тем как исчезла моя сестра, случилось кое-что странное. Во-первых, в ночь ее исчезновения недалеко от деревни видели лошадь, впряженную в повозку с сеном и привязанную к дереву. Никто не знал, чья она.

– А во‑вторых? – спросила я.

– Сестра сказала мне, что кто-то преследует ее. Это был Ссыльный Пэк, я рассказала об этом матери. Мама, конечно, очень испугалась, ведь девочки то и дело пропадали. Поэтому она вышла поговорить со Ссыльным Пэком, а он на нее накричал, что лучше ей спрятать дочерей. «Не позволяйте им гулять по острову. Это опасно», – сказал он. Потом ушел. По-моему, он вел себя странно.

Мое сердце тревожно забилось.

– А кто такой Ссыльный Пэк?

– Вельможа Пэк Хёсун. Но его лишили титула и сослали на Чеджу после того, как его отец пытался совершить государственный переворот. Его отец был крупным мужчиной и очень злым. Когда король подослал к нему слуг, чтобы те отравили его мышьяком, он не умер. Старейшине Муну пришлось раздобыть еще мышьяка. Только через неделю ему наконец удалось отравить Пэка. Его сын тоже очень злой человек. Все называют его Ссыльный Пэк.

Я задумалась над тем, что рассказала мне Исыл.

– Ты думаешь, он мог как-то навредить твоей сестре?

Исыл молчала, и я заметила, что она будто борется с собой, что-то мучает ее. На щеках ее выступили красные пятна, она прерывисто и взволнованно дышала.

Я медленно повторила свой вопрос:

– Как думаешь, Ссыльный Пэк мог навредить Хёнок?

Исыл провела рукой по вспотевшему лбу.

– Это все моя вина, – прошептала она наконец, – мне не стоило…

– Чего тебе не стоило?

– Мы влезли в слишком большие долги перед ним и не могли расплатиться.

– Зачем вы занимали у него деньги?

– Для шаманки Ногён.

У меня все похолодело внутри.

– Что? Почему?

– Над Хёнок с рождения тяготело зловещее пророчество, а ритуал, изменяющий судьбу, стоит дорого. Мы оказались по уши в долгах, а Ссыльный Пэк одолжил нам под процент несколько мешков риса, чтобы заплатить шаманке. Только вот он не сообщил, что долг будет расти быстрее, чем мы будем успевать его выплачивать.

– А каким было зловещее пророчество?

– Как только сестренка родилась, шаманка Ногён сказала маме: «Когда луна скроется за тучами, а море вздыбит волны, прибудет человек, чьего лица не разглядеть, и принесет погибель младшей дочери».

– И вы поверили ей?

– Да, – еле слышно прошептала в ответ Исыл.

Я прикусила нижнюю губу, чувствуя, как внутри нарастает ужас. Вера. Именно на этом, а дневники отца были тому доказательством, строились все истории, которые я знала. Последняя надежда всегда цеплялась за веру, отчаянное желание найти смысл в этой жизни, обрести свой путь в этом мире, в этом королевстве. Но вера без доказательств казалась мне суеверием, а суеверие – это удел слабаков. Либо шаманка Ногён играла на страхах простых крестьян, заставляла их платить, не догадываясь на самом деле, какое будущее ждет их детей, либо она, по какой-то неведомой причине, знала о судьбе Хёнок, о том, какой страшный конец ее ждет.

– Не сердитесь, госпожа Мин, но вы так молоды, – грустно вздохнула Исыл, – вы уверены, что сумеете разгадать загадку, которая оказалась не по силам вашему отцу?

Никто до нее не спрашивал меня об этом. Я моргнула, сперва растерявшись, но потом нашлась, что ответить:

– Возможно, он не разгадал ее до конца, но какой-то ответ наверняка нашел. Иначе почему он исчез? Мне просто нужно найти след, который он оставил, и дойти по нему до конца.

– Да, он должен был найти ответ. Его называли величайшим детективом Чосона…

Исыл замолкла и как-то странно взглянула на меня: глаз у нее дернулся, потом она нахмурилась и тут же широко раскрыла глаза.

– Я кое-что вспомнила.

– Что? – спросила я, и мое сердце вновь встревоженно забилось.

Она смотрела прямо на меня круглыми, будто от ужаса, глазами.

– Детектив Мин останавливался у нас, на постоялом дворе, и я даже помню в какой комнате, потому что нам все время приходилось ее мыть: он жаловался, что в ней полно насекомых. Но теперь в ней живет новый постоялец и уверяет, что все в порядке. А в день своего исчезновения детектив вел себя очень странно, все говорил, как замучили его насекомые, не давали спать всю ночь, и выглядел очень болезненно. Мы все решили, что он помешался. А еще я случайно подслушала, как он сказал хозяйке постоялого двора, что поедет туда, где за ним неотрывно следит чей-то враждебный взгляд, полный воспоминаний, иначе он не очистит свою совесть и не сможет без стыда взглянуть дочери в глаза. Я так и не поняла, что он имел в виду.

Холодок пробежал у меня по спине. Исыл напомнила мне о той странной записке, которую отец оставил в своей комнате. «Враждебный и неподвижный, полный воспоминаний». Именно так отец описывал ощущение, будто кто-то наблюдал за ним из лесной чащи. Он вернулся к старому «лесному делу»? Я так и не смогла вспомнить, что тогда случилось, и мне становилось страшно от мысли, что ответы на все вопросы, как и причина отцовского исчезновения, кроются где-то там, в пустом пробеле моей памяти.

Мне необходимо все вспомнить. Если мне надо вспомнить, что тогда случилось, чтобы найти отца, то я вспомню. А если не смогу, тогда, значит, никогда не найду его.

Страх всколыхнулся во мне. Я опустила голову и увидела, что случайно, сама того не замечая, написала в дневнике: «Поехать в лес».

Я надавила пальцами на веки, потом открыла глаза и огляделась. Я по-прежнему в мастерской, на полу моток веревки сэкки, Исыл удивленно смотрит на меня. Я оглянулась через плечо и увидела за окном небо, такое ясное и голубое. Идеальная погода, чтобы отправиться в лес, хоть я и обещала отцу никогда туда больше не ходить одной.

Мне придется нарушить свое обещание. Ради него.

Глава шестая

Я не помнила ни как оказалась в лесу пять лет назад, ни как вышла из него. Мне запомнилось только утро того дня. Отец сказал мне, что мы пойдем на могилу к деду, отдать ему дань уважения, а по дороге навестим шаманку Ногён. Мы задолжали ей за пхудаккори – шаманский обряд, который должен был отогнать от Мэволь призраков и спасти ее от шаманского призвания.

Мама хотела пойти с нами, но она болела и потому осталась дома. Поехали мы втроем: папа, Мэволь и я. Отец облачился в черный костюм с золотой вышивкой, нас с Мэволь одели как мальчиков.

Вот и все. Следующее, что я помню, – это испуганные лица родителей, склонившихся надо мной.

– Проснулась? – спросил отец, потом оглянулся куда-то назад. Во дворе слышался стук лошадиных копыт. – Старейшина Мун приехал, ему нужно составить отчет о том, что случилось в лесу. Он хочет поговорить с тобой.

– А что случилось? – спросила я. – В чем я провинилась?

Вот тогда мои родители и поняли, что я совершенно ничего не помню. Наверное, в тот же день я впервые встретилась и с деревенским старейшиной Муном, но я была так сбита с толку, что совершенно позабыла и об этой встрече.

Я пришпорила пони и прищелкнула языком. Слишком много времени я потеряла в деревне, шатаясь по улочкам, разговаривая с жителями. Нельзя было терять ни минуты. Не меньше часа я ехала вдоль темных гребней холмов орымов [18]. Вот и хижина шаманки. За обклеенными бумагой окнами горел свет, но я проехала мимо. Влажный холодный воздух обволакивал меня, небо потемнело, хотя до вечера было еще далеко. Осенью вечер всегда наступает быстрее, я совсем позабыла об этом, когда ехала сюда.

Я прикусила нижнюю губу и оглянулась. Слишком далеко я заехала, хижины уже не разглядеть. Поздно поворачивать назад.

– Это просто лес, – успокаивала я себя шепотом, проверяя, на месте ли свисток, который обычно висел у меня на шее. Я пришпорила пони и вскоре оказалась у самого подножия горы.

Клонившиеся от ветра деревья становились все выше, все выше приходилось задирать голову, чтобы разглядеть их темные верхушки, покачивающиеся на фоне неба. Конечно, потерянные в лесу воспоминания вернутся ко мне, нужно только постараться.

Вскоре совсем стемнело, и я остановилась. В темном лесу так легко заблудиться.

Спешившись и надежно привязав пони, я прошла чуть-чуть вперед. Надо ко всему внимательно присмотреться: к силуэтам вековых деревьев, лесным грибам, ползучим корням, обвившимся вокруг огромных валунов. Землю покрывал густой мох, в котором тонули ноги. Я вглядывалась в каждую трещину в стволе, в каждую заполненную тенями расщелину в камне, в надежде найти там свои воспоминания. Что я должна увидеть? Как Мэволь закатывает истерику и отказывается идти дальше? Как она убегает? Или я должна увидеть, как мы с отцом ищем Мэволь, а потом я теряюсь в лесу?

А может быть, мне вспомнится что-то другое?

Я ждала. Не знаю, сколько прошло времени, но стало так холодно, что у меня зуб на зуб не попадал. Ничто не всплывало в памяти, и я не знала, надолго ли еще хватит моего упрямства.

– Мин Хвани, – прошептала я самой себе, – тебе нужно вспомнить, что тут случилось.

Я зажмурилась и зажала веки пальцами. Странные световые фигуры вспыхнули и погасли перед мысленным взором. Я ждала. Бушующий ветер вокруг, скрипящие деревья, ломающиеся ветки, какие-то шорохи – все это мешало мне сосредоточиться.

Затем медленно белые фигуры превратились в деревья, склонившиеся над тремя всадниками. Три всадника в лесу: отец, Мэволь и я.

Я нахмурилась и попыталась вглядеться в этот образ. Что это, воспоминание или плод разыгравшегося воображения?

Очертания изменились, и я увидела большое дерево в наростах и трещинах. Оно напомнило мне «бабушкино древо» – так мы с сестрой прозвали старое дерево, в трещинах которого прятали секретные послания друг другу.

Я еще сильней надавила на веки, пока они не запульсировали от боли. Я ждала, когда очертания вновь всколыхнутся и сольются в какую-то новую картину. Однако ничего не изменилось. Застывшая картинка, а не живое воспоминание, если это вообще было воспоминание.

И тут тишину ночи пронзило испуганное ржание.

Я резко оглянулась. Рядом с пони стоял высокий человек, волосы его были собраны в пучок на макушке. Факел, который он держал в руке, осветил его лицо в белой маске с тремя красными точками – одна на лбу и по одной на каждой щеке. Какая знакомая маска, где-то я ее видела! Я мысленно перелистнула все книги, которые когда-либо читала, и нашла ответ. Это была маска пуне – маска наложницы.

От ужаса у меня перехватило дыхание, я невольно отшатнулась от страшного образа – закрытые глаза, улыбающиеся красные губы. В сумраке леса маска словно светилась озорным и бессердечным сиянием.

– Что… что вы хотите? – спросила я. – Вы заблудились?

Меч выскользнул из ножен, и я в ужасе зажала рот, заглушая крик. В темноте я не увидела, что у него в руках. Одним ударом он перерезал поводья, которыми пони был привязан к дереву. Испуганное животное ускакало прочь, бросив меня в лесу с убийцей наедине.

Я шагнула назад. Маска двинулась вперед, наставив меч прямо на меня. Не раздумывая ни секунды, я развернулась и бросилась наутек.

Заскочив за валун, встретившийся на пути, я поскользнулась и скатилась вниз, в овраг. Кровь так шумела у меня в ушах, что я не сразу поняла, что за мной никто не бежит. Позади никого не было, только голубой туман, пронизанный лунным светом. Ноги у меня подкосились, я села на землю и прижалась спиной к стволу ближайшего дерева. Сердце бешено колотилось в груди. Кто это был? Почему он в маске?

И тут меня осенило.

В «лесном деле» и в этих новых преступлениях фигурирует одно и то же лицо. Человек в маске! Его видели и в первый раз, и сейчас. А теперь он пришел за мной!

Я прижала трясущиеся руки к груди, чтобы как-то остановить захлестнувшую меня ледяную волну паники. «Мне ничего не грозит, – повторяла я себе, – мне больше ничего не грозит». Я досчитала до ста, сердце забилось ровнее, я перестала задыхаться. Наконец я решилась шевельнуться, подо мной зашуршали листья. Я осторожно выглянула из-за ствола, но тут что-то холодное и острое ткнулось мне в подбородок.

Желудок скрутило от страха. Крик ужаса замер в груди. Ледяная штука, уткнувшаяся мне в подбородок, заставила меня поднять голову. В мерцающем оранжевом свете факела на меня смотрела улыбающаяся белая маска.

– Пожалуйста, – прошептала я, – пожалуйста, отпустите меня.

Острие меча теперь было направлено прямо мне в шею.

– Пожалуйста… – попыталась я снова.

Человек замахнулся, лезвие сверкнуло, я зажмурилась, ожидая, что меня вот-вот пронзит боль.

Но ничего не почувствовала.

Лезвие меча застряло в толстой ветке, которую держала моя младшая сестра.

Мэволь!

Откуда она взялась?

Маска направила меч прямо на нее, но сестренка успела отскочить. Меч задел лишь платье, и порванный рукав затрепетал на ветру. Мэволь, шатаясь, отступила назад, но потом с криком бросилась на незнакомца. Моя прилежная сестренка – весь день она работала на шаманку Ногён, собирала хворост на горе, таскала огромные кувшины с водой, а теперь вот изо всех сил стукнула человека палкой по лицу.

Маска упала, незнакомец закрыл лицо руками и нагнулся, чтобы поднять ее.

Сестра схватила меня за руку.

– Бежим!

Мы бросились наутек, перепрыгивая через корни и камни, царапаясь о листья и ветки. Перед нами показался крутой склон, и Мэволь, не задумываясь, начала спускаться, хватаясь за корни деревьев, чтобы не упасть. Я попыталась сделать то же самое, но споткнулась о камень, кувыркнулась и рухнула вниз, как мешок с рисом. Все произошло так быстро, что я ничего не почувствовала, пока не ударилась о землю. Царапины саднили и болели, но это казалось ерундой по сравнению с гнавшим нас вперед страхом.

Бежать.

Мэволь схватила меня за руку, подняла на ноги и обхватила за талию, чтобы я не потеряла равновесия. Пошатываясь, мы пошли вперед, постоянно оглядываясь, готовые вот-вот увидеть в рассеивающемся тумане улыбающуюся белую маску. Но вместо этого перед моим мысленным взором вдруг всплыло призрачное воспоминание.

Отец со мной на руках пробирается сквозь пелену тумана, такого же густого, как тот, что окружал нас сейчас. Уклоняется от острых ветвей, перепрыгивает через снежные холмы, спускаясь все ниже по склону. Кровавые царапины на его бледном-бледном лице, и ни одной на моем. Его руки крепко обнимают меня, еще совсем маленькую, – я легко помещаюсь в его объятиях. Большой рукой он прикрывает мне ухо и прижимает мою голову к своей груди. Рядом идет его слуга, который несет перепуганную Мэволь.

Словно отзываясь на мое воспоминание, туман рассеялся. Разошелся в стороны, будто извивающиеся щупальца, и я увидела Маску. Незнакомец двигался медленно, но уверенно, будто не сомневался, что найдет и убьет нас. Но пока он нас не заметил.

Я зажала Мэволь рот и затащила ее за ствол огромного дерева. Мы присели на корточки плечом к плечу. Сестра вопросительно таращилась на меня. Я убрала руку от ее рта.

Она хотела что-то сказать, но я прижала палец к губам и показала в ту сторону, откуда мы пришли. Мэволь оглянулась, а потом быстро спряталась обратно, вжавшись спиной в ствол.

Мы боялись шевельнуться. Боялись вдохнуть. Ширины дерева едва хватало, чтобы скрыть нас обеих. Тут я заметила, что край моей одежды слишком оттопырился. Я срочно пригладила его, и листва подо мной зашуршала.

Шаги незнакомца замерли.

Кровь стучала у меня в ушах.

У сестры дрожали руки.

Целую вечность мы боялись шевельнуться. Потом снова услышали его шаги, но теперь они отдалялись от нас. Вскоре все стихло, только лес шумел на ветру. Но мы все равно еще долго не решались вылезти из-за дерева. Я коснулась Мэволь, попросив ее таким образом не двигаться, и мысленно досчитала до трех тысяч.

– Он ушел, – прошептала я дрожащим голосом, пристально вглядываясь в темноту. – Мы в безопасности.

– Боги, – откликнулась Мэволь, – боги, мы едва не погибли.

Мы замолчали, не в силах осознать, что только что произошло.

Потом я вопросительно уставилась на нее:

– Как ты узнала, где я?

– У меня было плохое предчувствие, – ответила сестра так, будто это все объясняло. – Потом я увидела, как ты проехала мимо хижины. А я тебя знаю, ты всегда теряешься. Вот я и поехала за тобой. Зачем ты забралась в лес?

– Отец написал в дневнике, что лес, враждебный и неподвижный, следит за ним, – ответила я сначала спокойно, но потом слова полились потоком. – Он, скорее всего, имел в виду именно этот лес и то, что с нами здесь произошло. Тело Хёнок тоже нашли неподалеку, должна быть какая-то связь. А теперь еще этот человек в маске! Что-то жуткое прячется в лесу. Если бы я вспомнила, что случилось пять лет назад, тогда бы я нашла отца…

– Хватит искать его.

Голос сестры звучал как-то странно. Я повернулась к ней и вздрогнула от неожиданности. Сколько ненависти и гнева в глазах! Почему?

Тихо и сердито она проговорила:

– Ты всегда называла его величайшим детективом Чосона.

– Ну, так это правда.

– Нет в нем ничего великого.

– Как ты можешь так говорить?! Отец вернулся из-за тебя! – зашипела я в ответ. Я задыхалась от обиды и негодования. Я на все была готова ради него, а он вернулся в эту жуткую деревню ради моей сестры – неблагодарной девчонки. – Ты так сильно на него обижена? Нельзя же быть настолько слепой, отец стольким пожертвовал ради тебя!

Горькая усмешка искривила губы Мэволь.

– Знаешь, о чем я пожалела в ту ночь в лесу? – В ее голосе было столько горечи. – Что родилась его дочерью!

Да что она говорит! Мне стало не по себе, мурашки побежали по коже. Как может она так говорить об отце, который пропал без вести?

– Да как у тебя язык поворачивается…

– И еще я жалею, что ты моя сестра!

Глава седьмая

Отец никогда не совершал ошибок. Он по тысячу раз обдумывал каждый шаг, прежде чем принять решение. И все же горечь в голосе Мэволь заставила меня усомниться в нем впервые за восемнадцать лет, что я прожила на этом свете.

В новом бронзовом ручном зеркальце, которое я купила у торговца на постоялом дворе, отражалась хмурая, сумрачная Хвани. Словно тень от грозовой тучи опустилась на мое лицо. Мне казалось, что оно испещрено трещинами, что все во мне рушится. Стоит лишь дунуть, и я разлечусь на мелкие кусочки.

– Ты не должна, – зашептала я своему отражению, – не должна сомневаться. Это ведь твой отец. Твой отец.

Я снова и снова повторяла это про себя, пока сомнения не утихли, потом вздохнула и, окунув полотенце в миску с теплой водой, вытерла кровь на правой щеке – она была сильно поцарапана.

Когда мы с Мэволь, прихрамывая, дошли до хижины, выяснилось, что пони прибежал домой. Шаманка Ногён отвела испуганное животное в конюшню. Она сурово оглядела нашу окровавленную разорванную одежду.

– Мин Хвани, – сказала она, – я знала, что ты принесешь с собой беду.

Потом она мрачно глянула на Мэволь.

– А ты, Мин Мэволь, пойдешь сейчас со мной.

Они ушли в комнату напротив, нас разделяла только гостиная санбан с деревянным полом. Я оставила дверь открытой и потому видела, что в комнате сестры горят свечи, их свет проникал сквозь бумагу ханджи на двери. Шаманка Ногён осталась у сестры и нежно ухаживала за ней, словно та приходилась ей внучкой.

А я была одна.

Мне пришлось отвернуться. Чем дольше я смотрела на них, тем более одинокой себя чувствовала.

Я снова окунула полотенце в воду и выжала его. Миска заполнилась кровью. Никогда не видела столько крови. Заглянув в зеркальце, я прижала полотенце к самой глубокой ране над левой бровью и поморщилась от боли. Наверное, острая ветка ударила меня по лицу, когда мы с Мэволь, спотыкаясь, бежали через лес. И тут мне померещилось, будто кто-то стоит сзади, чья-то тень мелькнула в темном углу комнаты. Я поскорей опустила зеркальце – лучше не глядеться в него слишком долго, не то в глубине отражения мне снова померещится белая маска со злой улыбкой и закрытыми глазами.

Я отогнала жуткое воспоминание и еще прилежней принялась промывать раны. Отмыла всю грязь и кусочки древесной коры, потом медленно отогнула край пальто и увидела, что одежда во многих местах порвалась, а мое тело покрывают царапины. Больно особо не было, но столько крови я никогда еще не видела. Да, пока я жила в тетином особняке, а вокруг сновали заботливые прислужницы, я не рисковала покалечиться. За исключением тех случаев, когда тетя сильно на меня сердилась.

Мокрое полотенце я приложила к длинному порезу, что тянулся от колена к лодыжке. Рана жглась и болела, но эта боль казалась сущим пустяком по сравнению с побоями тети Мин. Она каждый раз дожидалась, пока отец уйдет, а потом била меня по икрам тонкой тростью. Самым мучительным в этом наказании было унижение. «Отец избаловал тебя, – приговаривала она, – мой долг сделать из тебя хорошую женщину, иначе тебя станет избивать муж».

Я никогда не рассказывала об этом отцу, не показывала ему тоненькие шрамы на ногах. Как я могла? Мама умерла, и мне не хотелось, чтобы он потерял еще и сестру…

Раздвижная дверь открылась, и я быстро натянула халат поверх порванного белья и поднялась на ноги, стиснув зубы от боли.

Шаманка Ногён вышла из комнаты с подносом, на котором лежала мокрая тряпка и миска с окровавленной водой. С кровью Мэволь. Я опустила глаза, мне было стыдно, что я втянула сестру в неприятности. Я ждала, когда шаманка пройдет мимо, но она остановилась и сказала:

– Мэволь все мне рассказала.

– И правильно сделала, – прошептала я. – На нас напал человек в маске. Маска упала, но я не успела разглядеть его лица…

«Скорее всего, это был Ссыльный Пэк, – подумала я. – Все в деревне боятся его, Исыл мне рассказала. Но…»

Безжалостный суровый взгляд шаманки буравил меня.

Но еще Исыл рассказала, сколько у них долгов из-за обрядов шаманки. У меня похолодело в груди. Крестьяне даже не догадываются, как умело она наживается на их горе. Они верят ей. И Мэволь ей верит.

Слишком верит.

– Знаешь, что сказала Мэволь перед тем, как убежать за тобой в лес? – пробормотала Ногён. – Она сказала, что сестра попала в беду. Я ответила ей, что лучше не вмешиваться, и, похоже, я не зря беспокоилась.

– Зря вы так над ней трясетесь, аджиман, – сказала я. – Тетя говорила, что заберет ее обратно на материк. Мы будем жить вместе.

Это была ложь. Тетя Мин с трудом согласилась взять меня к себе в дом.

Шаманка испуганно уставилась на меня. Она неожиданно, за одно мгновенье, превратилась в хрупкую потерянную женщину. Наверное, она просто не представляла себе жизни без Мэволь.

– Хочешь знать, почему я над ней трясусь?

Я ждала, что она скажет.

– Когда-то у меня была дочь, но потом она ушла. Боль от этой утраты постоянно мучает меня. Я привыкла накрывать стол на двоих, а потом я осталась одна. – Она опустила глаза, и я не могла понять, страдает она по-настоящему или просто лжет. – А теперь у меня есть Мэволь. Она заботится обо мне, каждую неделю варит снадобье из корней чосыльссари, чтобы лечить мои больные ноги. – Ногён внимательно осмотрела меня: мои глаза, нос, уши. – Знаешь, Мин Хвани, семью можно потерять. Можно потерять людей, которых ты любила больше жизни. Но возможно и обрести новую. Чужой незнакомый человек вдруг становится родным и близким, и тебе кажется, что ты знала его всю жизнь… Возвращайся домой, Хвани. Не позволяй прошлому затянуть тебя в беду. Найди свое место и новую, настоящую семью. Твой отец больше не в мире живых, я это чувствую. Боги поведали мне об этом.

Мне захотелось схватить с подноса миску с окровавленной водой и выплеснуть ей в лицо. Но тетя Мин за пять лет научила меня хорошим манерам.

Я тихо хихикнула.

– А боги и о смерти Хёнок вам рассказали? Откуда вы знали, что она погибнет в лесу?

– Я почувствовала, что случится нечто ужасное.

Как я могла ей верить, этой врунье, этой мошеннице?

– Ты приехала на Чеджу – остров восемнадцати тысяч богов, и не веришь в мир духов? – удивилась шаманка. – Ветер никогда не доносил до тебя запаха иного мира? Я всегда знала, что жизнь гораздо больше того, что видят человеческие глаза. Клянусь тебе, там, за горизонтом, где не существует ни земли, ни моря, ни неба, находится невидимое царство.

– Вы считаете, что за внешней оболочкой этого мира прячется еще один, другой мир, – резко ответила я. – Может быть, вы и правы. Но для меня это пустой звук. Вы можете предсказать, кого из девушек ждет беда? Если да, составьте список, и я передам его судье, чтобы он их защитил.

– Я чувствую беду, только когда она совсем близко, когда клинок смерти уже занесен, – объяснила шаманка Ногён. – Но я никогда не вижу ясно, что должно случиться. Я не догадывалась, что Хёнок убьют.

– И все равно вы тянете из крестьян деньги, ведь они верят, что вы способны изменить их будущее…

– Довольно, – перебила меня шаманка. – Мне все равно, что ты там расследуешь, но я запрещаю тебе вовлекать в это дело Мэволь. Человек в маске убил твоего отца. Не думай, что он пощадит тебя или твою сестру, если вы не будете осторожны. И не надейся, что тебе удастся увезти с острова Мэволь. Шаманское призвание не отпустит ее, да и сама она не согласится. Она до сих пор не простила своего отца.

Я остолбенела после этих слов. Все тот же навязчивый вопрос мучил меня: «Что такого сделал мой отец?» И шаманка Ногён, и Мэволь говорили о каком-то его проступке, а я ничего не могла вспомнить.

– Ничего не понимаю, – прошептала я, почти пожалев, что была такой грубой. Шаманка знала какую-то тайну о моей сестре, и мне отчаянно хотелось заставить ее говорить. – Почему Мэволь так ненавидит отца? – спросила я Ногён как можно вежливей.

– Я расскажу, если ты пообещаешь уговорить тетю не забирать ее отсюда.

Я задумалась. Я ничего не потеряю, если соглашусь на это предложение. Даже представить не могу, что Мэволь будет жить со мной и тетей Мин. Такое вряд ли бы понравилось как ей, так и мне.

– Хорошо, – согласилась я.

Шаманка как будто колебалась. Она оглянулась на комнату Мэволь – наверное, боялась, что сестра подслушает наш разговор, – потом поставила поднос на пол.

– Пойдем со мной, пусть Мэволь поспит. Завтра у нас сложный день, общественный кут, я говорила тебе.

«Очередной обряд, чтобы обдурить бедных крестьян», – подумала я, но вслух ничего не сказала, а послушно прошла за шаманкой в ее часть дома.

Ногён села и зажгла свечу. Низкий столик был завален монетами. Похоже, она их пересчитывала. Последние гроши, отобранные у голодающих крестьян. До меня доходили слухи, что шаманы очень богаты, что даже на таком далеком и суровом островке, как Чеджу, им удается сколотить неплохое состояние. Теперь я лично убедилась в этом.

Одним движением шаманка сгребла эту огромную кучу денег в мешочек и бросила его в ящик лакированного комода. Внутри лежало еще что-то, но прежде чем я успела разглядеть, что это, она заперла ящик и повесила ключ на шею.

– Сядь, – приказала она.

Я послушно села на пол, осторожно скрестив израненные ноги, выпрямила спину и сложила руки на коленях.

Тонкими, как прутья, пальцами она выдвинула другой ящик комода и достала оттуда серебряную трубку, какие курят обычно знатные люди. Шаманка закурила, и дым заклубился у ее губ, табак будто смягчил и разгладил морщины, которые испещрили ее лицо.

– Каждый год твой отец говорил Мэволь, что заберет ее обратно. Может быть, он и правда приезжал с этой целью, но стоило ему вернуться к работе, как он забывал о ней, опьяненный важностью своей должности. – Она скривила губы: – Его называли величайшим детективом Чосона, но величайшим отцом он не был.

– Еще как был, – возразила я.

– Для тебя, – поправила меня Ногён. – Ты была его любимицей, послушной дочерью, для тебя он старался изо всех сил. Но не для Мэволь.

– Отец оставил Мэволь на Чеджу, потому что вы сказали нам, что, если не позволить ей стать шаманкой, она может умереть! И после того что случилось в лесу, он вам поверил. Но ему пришлось уехать. Он не мог работать в местном продажном полицейском ведомстве, где ему и расследования толком вести не давали. Потому он и принял предложение капитана Ки о повышении. Только так он мог нас защитить, – сказала я. – Но он навещал Мэволь так часто, как только мог. И теперь он пропал именно потому, что вернулся за ней сюда.

Шаманка Ногён внимательно взглянула на меня.

– Ты хочешь знать о том, что произошло в лесу пять лет назад, или будешь спорить с каждым моим словом?

Гнев мой тут же улетучился.

– Хочу, – смущенно пробормотала я, – хочу знать, что тогда случилось.

– Хорошо. – Она пыхнула трубкой несколько раз, как будто пыталась успокоиться. Взгляд Ногён был тверд, но я заметила, как дрожат ее руки. – В тот день Мэволь закатила истерику, ей не хотелось идти в лес. Плохое предчувствие мучило ее, она боялась, что произойдет что-то ужасное.

Шаманка нахмурилась.

– Я тоже когда-то была матерью. Дочь часто устраивала истерики, прямо как Мэволь. Когда она была маленькой, я пугала ее сказками о тигре, который спускается в деревню, чтобы съесть всех непослушных детей.

– А где сейчас ваша дочь? – не удержалась я. Я вообще не знала, что у нее была дочь.

Тень пробежала по лицу шаманки.

– Уехала. Исчезла. Еще тогда, когда я жила в другом месте, – она махнула рукой, словно желала отогнать мое непрошеное любопытство. – Так вот, дочери, чтобы она хорошо себя вела, я рассказывала сказку о тигре, который ест непослушных детей. Дети часто плачут. Не слушаются. В этом нет ничего необычного. Однако твой отец, к сожалению, пугал Мэволь не только сказками. Твой отец был человеком воинственным, для него дисциплина стояла на первом месте. Он наказывал Мэволь за непослушание иначе.

От напряжения у меня заболели все мышцы.

– Как он ее наказывал?

Вместо того чтобы ответить, шаманка сказала:

– И я, и твоя мама очень страдали, глядя, как жестко он вас воспитывает. Он всегда ожидал беспрекословного послушания. Он был безжалостен, Хвани. И Мэволь до сих пор помнит то, что случилось в лесу, как будто это было вчера. Она так и не выбралась из того леса, где он бросил ее, чтобы преподать ей урок. Леса его гнева.

Помню, однажды я не смогла зайти в кабинет отца. Дверь оказалась заперта. Никому нельзя было входить: ни слугам, ни тете, и даже мне это было запрещено. Он вышел оттуда с покрасневшими от слез глазами. Я так испугалась тогда. Отец, бросивший вызов сотням хладнокровных убийц, плакал в одиночестве. В тот день он вернулся после первой поездки на Чеджу, куда отправился навестить Мэволь.

«Его называли величайшим детективом Чосона, – снова зазвучали в моих ушах слова шаманки Ногён, – но величайшим отцом он не был».

Я вернулась в спальню, легла на циновку и закрыла глаза. «Отец это понимал», – подумала я.

Он понимал, что в тот день в лесу совершил ошибку, и пытался ее исправить, но опять потерпел неудачу. А теперь он вообще пропал, а Мэволь все еще злится на него.

Как тяжело на сердце. Я – старшая сестра, я должна была помирить их, чаще писать Мэволь. Письма могли заполнить пропасть между ней и отцом.

Я поняла, что все равно не усну, и встала с циновки. Лучше всего было выйти на веранду, подышать прохладным воздухом, успокоить нервы. У комнаты сестры я остановилась. Внутри горел свет, хотя было уже далеко за полночь. Я наклонилась к обклеенной бумагой двери и прошептала:

– Мэволь-а?

Никто не ответил.

– Мне нужно с тобой поговорить. Ты спишь?

Мэволь опять ничего не ответила, просто просунула под дверь записку: «Нет».

Я уставилась на записку, на меня нахлынули воспоминания. В детстве Мэволь часто писала мне записки, ей постоянно нужна была поддержка старшей сестры. Разговаривать у нас даже тогда получалось плохо, легче было обмениваться письмами.

– Почему не спишь? – прошептала я.

Снова молчание в ответ, но на этот раз я прислушалась и услышала тихий шелест бумаги и постукивание каллиграфической кисти по тушечнице. Еще одна записка под дверью, полная клякс и смазанных чернил. «А вдруг Маска вернется? Спать нельзя!»

Я прикусила ноготь большого пальца. Давно я не грызла ногти: тетя Мин отучила меня, окуная мои руки в противный рисовый уксус. Но с тех пор как я приехала на Чеджу, привычка вернулась с удвоенной силой. Ногти потрескались и кровоточили, так я беспокоилась из-за исчезновения отца. А теперь еще и из-за того, что втянула во все это сестру.

Я отошла от двери. Зачем тревожить ее снова, пробуждать воспоминания о чем-то страшном, что случилось тогда в лесу? Она и так сегодня чуть не погибла.

Я повернулась и уже собралась уйти, как вдруг снова послышался шелест бумаги. Под дверью лежала записка.

«Я подслушала ваш разговор с шаманкой Ногён».

Мне стоило что-то ответить, но я не знала что. Мэволь снова написала: «Ты поверишь мне, если я расскажу, что случилось в тот день?»

– Поверю. Пожалуйста… ты можешь мне доверять.

«Хорошо, – написала она, – только скажи сначала, что будешь делать, если узнаешь, что отец погиб? Вернешься на материк?»

И снова будто тяжелый камень сдавил мне грудь. Мне хотелось, чтобы Мэволь рассказала правду, значит, и я должна быть с ней честной. Больше нельзя притворяться и врать. Я села на пол, осторожно вытянула ноги – раны все еще сильно болели – и уставилась в темное непроглядное небо.

– Да. Я выйду замуж, тетя Мин выбрала мне мужа, и перееду к нему в другую часть королевства. Буду заботиться о его престарелых родителях.

«Ты любишь его?»

– Я с ним даже незнакома.

«Ты ведь никогда не слушаешься ни шаманку Ногён, ни меня, почему вдруг такая покорность?»

– Потому что отец очень обрадовался, когда я обручилась, – прошептала я. Он радостно улыбнулся, когда узнал об этом, в первый раз после смерти матери. – Молодой человек, сын отставного военного, друга семьи покойного мужа тети Мин, решился просить моей руки. Скорее всего, ему хочется породниться с отцом, ну а отец был не против внуков…

Он сказал тогда: «Рождение ребенка – это начало новой жизни, а я не брал на руки малыша с тех пор, как родилась Мэволь».

– Я увидела, как он счастлив, и потому не смогла отказать. Такова женская доля: выйти замуж, рожать детей.

Мэволь так яростно застучала каллиграфической кистью о тушечницу, что стук был слышен даже за закрытой дверью. Потом она просунула в щель записку.

«Нельзя жертвовать собой ради чужой мечты. Так говорила мне мама. Уверена, узнай отец о твоих истинных чувствах, он сказал бы то же самое».

Наступило долгое мучительное молчание, я задумалась, закуталась в одеяло своих мыслей. Я привыкла угождать отцу и старшим, как жить иначе?

На меня вдруг накатила усталость, и я закрыла глаза. Проснулась я от холода, небо просветлело и отливало теперь серо-голубым. Боги, я проспала, наверное, несколько часов.

– Мэволь-а? – позвала я.

Она не ответила, но я видела, что свечу она не погасила. Морщась от боли, я поднялась на ноги и легонько постучала в дверь, потом осторожно открыла ее.

Мэволь заснула, свернувшись калачиком на полу, на листке бумаги, зажав в пальцах каллиграфическую кисть. Половицы скрипнули у меня под ногами. Сестра вздрогнула, проснулась и в страхе уставилась на меня. Щеки в чернильных пятнах и царапинах. Потом, увидев, что это я, она успокоилась.

– Холодно как, Мэволь-а.

Я задула свечу и помогла сестренке перебраться на циновку, где она спала. Потом накрыла ее толстым одеялом.

– Я посторожу на улице, посижу у двери до рассвета, а ты спи.

Я была в долгу перед ней.

– Не обязательно сидеть у двери… – запротестовала сначала Мэволь, однако она так устала, что быстро сдалась.

Половицы скрипнули, когда я на цыпочках вышла из комнаты.

– Думаешь, он убьет нас? – окликнула меня Мэволь.

– Нет, – уверенно ответила я. – Я ему не позволю.

Я вышла на веранду, закрыла за собой дверь и села. Становилось все холодней, я уже не чувствовала пальцев на ногах, но по-прежнему сидела на полу у двери. Уходить было нельзя. Мэволь должна понять, что ей ничего не грозит. По крайней мере, Маске придется сначала разобраться со мной, прежде чем добраться до нее.

Обхватив себя руками, я смотрела в небо. Шли часы, темнота рассеивалась. Чирикнула и закружилась в воздухе птичка. Восходящее солнце окрасило землю в пурпур, и над золотистыми лугами повисла пелена тумана. И тут я услышала знакомый шелест бумаги. К моим ногам упала записка, и я сразу же подняла ее.

«Пять лет назад, когда мы поехали в лес, меня на середине дороги вдруг охватило мрачное предчувствие. Что-то страшное ждало нас в лесу. Я сказала отцу, что нельзя ехать дальше, но он не послушал. Я так испугалась, что хотела ускакать, но он схватил моего пони за поводья и заставил ехать за вами.

Кажется, я что-то кричала. Отец так разозлился, что велел мне спешиться. Я не послушалась, тогда он стащил меня на землю и сказал тебе: «Пойдем, Хвани-я. Твоя сестра остается здесь, пусть ее съедят дикие звери».

Я попыталась побежать за вами, но он приказал мне стоять на месте. Я стояла у «бабушкиного древа» и ждала, три раза я досчитала до ста, но он не вернулся. Тогда я сама попыталась найти дорогу. Слезы застилали мне глаза, я не понимала, куда иду.

А потом я увидела человека в белой маске. В руках у него был меч, поэтому я убежала и спряталась. Я пряталась до тех пор, пока не услышала, как ты зовешь меня.

Ты меня нашла, и, взявшись за руки, мы пошли домой через лес. По пути мы наткнулись на девушку у подножия невысокого утеса. Ты наклонилась над ней, она была еще жива – только ноги сломала. Она сказала нам, что кто-то идет. «Прячьтесь», – велела она. Мы так и сделали. Мы спрятались за скалой и слышали звук шагов, а потом крик. Наверное, мы обе потеряли сознание от страха или холода. Отец нашел нас без сознания утром.

Вот что случилось пять лет назад. С тех пор отец приезжал на Чеджу одиннадцать раз. Он разговаривал с деревенским старейшиной и с судьей, пытался выяснить, что произошло в тот день в лесу. Но со мной он поговорить не пытался. Даже не смотрел на меня».

Я вся окоченела, читая письмо сестры. Потом перечитала его снова. Я не могла поверить, что речь идет о моих сестре и отце. Разве мог отец так поступить с Мэволь?! Она, наверное, что-то напутала.

И тут я будто снова услышала то, что он сказал мне в тот день: «Вернись за сестрой, приведи ее».

Я снова оказалась в лесу, веточки ломались и хрустели под копытами пони. Я слышала свое взволнованное прерывистое дыхание. Я вспомнила даже, что думала в этот момент: «Почему сестренка больше не плачет, почему она замолчала?»

Когда я прискакала к тому огромному древнему дереву, где мы оставили Мэволь, там никого не было. Я остановилась как вкопанная. Куда же она делась? Разве она не знала, что мы вернемся за ней?

Она просто исчезла.

Глава восьмая

Я отбросила в сторону костюм, который надевала прошлым вечером, маскировка мне больше ни к чему. Теперь я буду носить женский ханбок, его нужно только вынуть из дорожного мешка. Шелковая юбка чхима и блузка чогори. Я натянула на себя одежду, быстро заплела косу и перевязала ее потуже красной лентой.

Как смириться с тем, что сделал отец? Горькую правду открыла мне Мэволь. Думать об этом не хотелось. Разочарование было мучительным.

Остаток утра я провела, читая свой дневник, стараясь не отвлекаться и сосредоточиться только на расследовании. Подробно записала все, что случилось со мной в последние дни, потом попыталась вспомнить всех, кто был хоть как-то связан с «лесным делом» и недавним делом о тринадцати пропавших девушках. Я больно щипала себя, стоило мне отвлечься и вспомнить о том, что рассказала сестра. «Сосредоточься!»

Окунув кисть для каллиграфии в чернила, я закатала рукав и написала первое имя, которое пришло мне в голову: «Сохён». Так звали девушку, погибшую пять лет назад в лесу.

Потом я написала следующее имя: «Ко Исыл». Сестра Хёнок, той девушки, которая погибла в лесу совсем недавно.

«Ссыльный Пэк». Жестокий человек, который преследовал Хёнок. Семье Хёнок, и не только им, вероятно, он одалживал деньги и рассчитывал получить с этого неплохой процент.

«Шаманка Ногён». Именно из-за нее семья Хёнок в долгах. Она уверила родителей девушки, что Хёнок ждет что-то страшное, если они не проведут специальный ритуал, за который придется немало заплатить. Ритуал должен был изменить судьбу их дочери, но в результате ее все равно настигла страшная смерть.

«Старейшина Мун».

Тут я остановилась, вспомнив, что он обещал помочь мне. Он должен был доложить обо всем судье. Он был голосом деревенских жителей, но не сумел найти достаточно доказательств, чтобы судья начал расследование. А может, все было не так? Может, он нашел массу улик, а судья просто не захотел помогать крестьянам искать их дочерей?

И, конечно, деспот. «Судья Хон». Я обвела его имя в кружок. Он обложил крестьян огромными налогами и пренебрегал долгом справедливого правителя.

«Поксун». Загадка, которую я так и не смогла пока разгадать. Вопросы так и остались без ответов. Где она? Откуда она знает отца? Она прислала мне обгоревший отцовский дневник, в который он записал четырнадцать имен. Имена вероятных жертв.

Я прикусила ручку бамбуковой кисти. Так быстро эту тайну мне не разгадать. Тринадцать девушек исчезли непонятно куда, у всех них были семьи: отцы, матери, сестры, братья, а еще подруги, соперницы и просто знакомые.

Я обмакнула кисть в чернила и задумалась. Потом не спеша вывела: «Отец». Что он нашел? Куда исчез? И почему?

И тут какой-то странный звук привлек мое внимание. Сначала я подумала, что мне почудилось, но чем сильнее я напрягала слух, тем яснее слышала барабанную дробь. Вероятно, начался кут, о котором рассказывала шаманка Ногён.

И тут я вспомнила, чему учил меня отец. «Собери как можно больше информации. Важен каждый слух, каждое заявление, каждое подозрение».

Я закрыла дневник, сунула его под мышку, схватила мешок с письменными принадлежностями и выскочила из хижины. Информация! Нужно собрать как можно больше информации. А где это лучше всего сделать, как не на общественном куте? Туда придет множество крестьян, и среди них наверняка будут родственники, друзья или соседи пропавших девушек.

Чем больше историй мне удастся записать, тем яснее станет, кто прав, а кто ошибается, и кого стоит подозревать. Как говорит отец…

Нет, сегодня я не стану о нем думать.

Я пошла к подножию горы Халла, откуда слышался шум. Место, где проводился ритуал, было отделено веревками, на которых болтались белые листочки бумаги с заклинаниями. Женщины стояли на коленях в несколько рядов, раскачиваясь взад и вперед, взывали к высокому безбрежному небу, молитвенно сложив перед собой руки. Все они стонали и плакали. Один из мужчин яростно бил в гонг, а Мэволь в барабан. Тело сестры колыхалось и дергалось в такт ритму, голова моталась из стороны в сторону. В центре молитвенного круга танцевала шаманка Ногён, ее ханбок развевался и пританцовывал вместе с ней, как и красно-белый веер, который она держала в руках.

– Взываем к вам, о духи предков! – пела она. – Услышьте нас!

Стоял такой гвалт, что трудно было собраться с мыслями, поэтому я не сразу заметила, что у многих коленопреклоненных женщин из-под платьев выпирали беременные животы. И тут я поняла, что шаманка Ногён молится о том, чтобы у них родились сыновья. Если у них родятся девочки, им не избежать проклятия. Такую молитву вряд ли произносят в прибрежных районах острова Чеджу: тем, кто живет у моря, выжить легче, если рождается девочка, ведь она станет хэнё [19], а удел выросших мальчиков – лишь присматривать за детьми или выпивать дни напролет. Но деревня Новон находилась не на берегу моря. Сюда часто привозили политических ссыльных, и крестьяне перенимали их обычаи. Им ближе было конфуцианство, ставившее на первое место сыновей. Рождение дочери влекло за собой трудности и несчастья, особенно в Новоне. Слишком многие здесь потеряли дочерей из-за чудовища, что скрывалось за маской.

– Аферистка! – пробурчала я себе под нос. Потом открыла дневник и достала из мешка кисть для каллиграфии и тушечницу.

Я аккуратно обвела имя шаманки Ногён. Она явно была в выигрыше. Чудовище похищало девушек, а испуганные крестьяне щедро платили шаманке, чтобы она провела магический обряд и спасла их детей.

Я внимательно вглядывалась в толпу, чтобы не упустить из виду ни одной детали, и тут мне бросился в глаза один молодой человек, явно выбивавшийся из общей картины. Ноги почти не держали его, он сильно шатался, полы его грязного пальто развевались в разные стороны, а в руке он держал белую керамическую бутылку, вероятно, полную вина. Это был ученый Ю. Он явно ничем не мог мне помочь, но оторвать от него взгляд было непросто. Он периодически останавливался, чтобы подслушать чей-нибудь разговор.

Шатаясь, он прошел мимо меня. Я поймала его за рукав.

– Что вы здесь делаете?

– А, доброе утро.

Его глаза сверкнули проницательным огнем. Слишком ясный взгляд для беспробудного пьяницы.

– Что я здесь делаю? Люблю большие сборища, сплетни – это ведь так интересно. – Он поднял бутылку. – Я же должен поддерживать репутацию главного сплетника в Новоне.

Глотнув отвратительного пойла, он пошел дальше, проталкиваясь в толпе крестьян. Еще несколько мгновений я наблюдала за ним. Какое неуважение к тем, кто скорбит по своим дочерям! Он тратит впустую и свою жизнь, и мое время. Я отвернулась и решила больше не думать о пьянчужке.

Ритуал закончился, но женщины не поднялись с колен: они все раскачивались взад-вперед, прижав руки к груди. «Кто из них уже потерял своих дочерей? – записала я в дневнике. – Сестер? Племянниц?»

Шаманка Ногён куда-то исчезла, а Мэволь бегала взад-вперед, собирая музыкальные инструменты. Ненадолго она остановилась. Наши взгляды встретились, и я вдруг представила маленькую Мэволь одну, посреди густого леса.

«Раз, два, три… – я отвела взгляд, но девчачий голос продолжал нашептывать мне на ухо, – девяносто восемь, девяносто девять…»

– Что ты здесь делаешь?

Голос взрослой Мэволь вернул меня к реальности. Пока я предавалась мыслям, она подошла ко мне и стояла теперь почти вплотную. Ее бледное, почти прозрачное лицо испускало какое-то таинственное свечение, а щеки были усыпаны множеством блеклых веснушек, так звезды устилают небо. Я и позабыла, что она веснушчатая.

Я откашлялась.

– Хочу послушать, что говорят люди. Найти новые улики.

– Помочь тебе?

Она глядела на меня как ни в чем не бывало, будто утреннего разговора вовсе и не было, будто наша честность не оставила на ней отпечатка.

Как же изменилась Мэволь! Предлагает мне помощь! Прежняя Мэволь никогда бы этого не сделала.

– Как? – спросила я.

– С кем хочешь поговорить? – поинтересовалась сестра.

– С сестрой Хёнок я уже разговаривала, хорошо бы поговорить с родственницей кого-нибудь из пропавших девушек.

Мэволь оглядела толпу и указала на женщину с вытянутым овальным лицом.

– Поговори с ней, это мать Миджи, девушки из первой группы пропавших.

– Группы?

Но ничего спросить я не успела, потому что почувствовала, что за мной наблюдают. Я обернулась и увидела, что на меня смотрит не один человек, а целая толпа женщин.

Мэволь почесала нос, взглянула на меня, потом вытащила из кармана тряпку и начала протирать одну из музыкальных тарелок. Она пятилась и пятилась, словно специально хотела оставить меня одну.

– Мин Хвани, – шептались между собою женщины, – это Мин Хвани?

– Она так похожа на детектива Мина, – сказала одна из них. – Наверное, это его старшая дочь.

– Ккотним сказала, что старшая вернулась, – добавил еще кто-то. – Это, наверное, она.

Похоже, служанка, которая убиралась в доме отца, успела разболтать всей деревне, что я приехала. Оставалось только надеяться, что эта весть еще не дошла до судьи Хона.

– Меня зовут Мин Хвани, – громко сказала я, но женщины продолжали перешептываться, будто не слыша моих слов. – Отец приехал на Чеджу, чтобы найти ваших дочерей, – снова заговорила я, – а теперь он сам пропал. Пожалуйста, помогите найти его.

Я взглянула на женщину с вытянутым лицом, мать Миджи, но она быстро схватила за руку девочку, что стояла рядом с ней, – видимо, это была ее младшая дочь, сказала: «Пойдем домой, скорей», и стремительно бросилась прочь. Девочке пришлось бежать, чтобы не отстать от матери.

Толпа медленно расходилась, люди с подозрением оглядывались на меня. Похоже, никто не собирался разговаривать со мной. И тут ко мне подошла костлявая хромая старуха. Подошла и остановилась, заложив руки за спину. Ее тонкие седые волосы были собраны в пучок на макушке, лишь несколько прядей выбилось и упало на смуглое лицо, а бледно-карие глаза переливались каким-то загадочным медовым сиянием. Она словно смотрела мне прямо в душу.

– Не сердись на них, – сказала старуха громким, скрипучим голосом, – не расстраивайся, что люди не хотят разговаривать. Они столько лет боялись за своих детей, что разучились говорить. Когда-то наша деревенька была гостеприимной и веселой, а теперь все в страхе тыкают друг в друга пальцами. Все друг друга подозревают. Так что они не решаются ничего рассказывать прилюдно.

– И вы тоже не станете разговаривать со мной? – тихо спросила я.

– Стану, – возразила старуха, – я слишком долго прожила на свете, чтобы кого-то бояться.

– Тогда скажите, кого вы подозреваете?

Она поджала губы и подошла ближе.

– Иногда я думаю, что вот он, – старуха указала глазами в одну сторону, где стояла группа людей. Потом повернулась в другую сторону: – А иногда мне кажется, что это кто-то из них. Но ответа мне не найти.

Она замолчала и уставилась в пустоту, как будто смотрела в прошлое, а не в настоящее. Возможно, она увидела кого-то, кто был здесь пять лет назад.

– А вы… из вашей семьи кто-нибудь пропал? – робко поинтересовалась я.

– От меня остались только кожа да кости, – еле слышно прошептала она, – потому что я все время думаю о внучке и ее подругах. Снова и снова я спрашиваю себя: как могли исчезнуть сразу пять девушек?

У меня скрутило желудок.

– Сразу пять?

– Все они были подругами, выросли вместе, их хижины стояли рядом. Одним утром внучка, ей было тогда не больше двенадцати, прибежала домой и схватила соломенный плащ. Я спросила, зачем он ей, а она ответила, что собирается на гору, собирать птичьи яйца. Назад она не вернулась.

Она говорила, а вокруг нас смыкался круг женщин, их глаза светились нетерпением, а лица казались изможденными и усталыми.

– Я помню, как это случилось, – сказала женщина с глубокими морщинами на лбу. – Твоя внучка пропала одной из первых.

– Да, – кивнула старуха, – мы обыскали окрестности, а потом решили рассказать обо всем старейшине. Он пытался нас успокоить, убеждал, что девочки скоро вернутся, может быть, уже завтра. Но они не вернулись. Тогда он сообщил об их пропаже судье Хону. Но тот даже не попытался помочь нам, от него никогда ничего не дождешься. Скверный человек!

– Терпеть не могу этого гнусного судью! – гневно выпалила только что подошедшая женщина. Ноздри ее раздувались от ярости. – Он сказал матери Миджи, что девочки просто убежали. Через год пропали еще три девушки. Потом еще одна, а через несколько месяцев еще три. Хёнок тринадцатая. В последний раз их видели возле леса, и почти все свидетели утверждали, что неподалеку от этого места бродил человек в белой маске. Очень странно, вам не кажется? А знаете, что из раза в раз повторяет судья? Что девочки просто сбежали и наверняка скоро вернутся. И почему он так говорит, как вы думаете? Не хочет отвечать за их гибель!

– Вы помните, как звали пропавших девушек? – спросила я и заглянула в тетрадь, куда переписала четырнадцать имен из дневника отца.

– Конечно, мне их никогда не забыть, – ответила сердитая женщина. Она подняла руку и начала загибать пальцы. – Миджа, Давон, Чиа, Юнхи, Поён. – Это была первая группа пропавших девушек. Потом женщина назвала и другие имена: – Чиюн, Хеджу, Каюн. – Потом помолчала, немного подумала и продолжила: – Ынву, а еще Бохуи, Кёнджа и Мари.

– И последней, тринадцатой, пропала Хёнок, – прошептала я, вычеркнув ее имя. Я вычеркнула и все остальные имена, все они были записаны у меня в тетради. Все, кроме одного. Одно я не вычеркнула.

– А есть в деревне девушка по имени Ынсук? – спросила я.

– Ынсук? – женщина пожевала губы в задумчивости. – Нет, никакой Ынсук не знаю.

Женщины вокруг меня начали переглядываться и шептаться.

– Ынсук? Ты знаешь кого-нибудь с таким именем?

– Нет, не знаю, а ты?

– А не так ли зовут старшую дочь Мунсана?

– Нет, ее зовут Ынджу…

– Я семьдесят лет живу в деревне, – сказала старуха, первая из заговоривших со мной женщин. – Никакой Ынсук здесь отродясь не было.

Я нервно потерла шею, в голове крутился один и тот же вопрос: «Откуда тогда взялось это имя в списке?»

– А кого-нибудь по имени Поксун вы знаете? – спросила я.

Женщины вокруг меня радостно закивали.

– Да, Поксун раньше жила в Новоне, – ответила та, которая больше всего сердилась на судью, – но пять лет назад она куда-то исчезла.

Мне стало немного не по себе от этих слов, даже мурашки побежали по коже. Я не сразу смогла задать следующий вопрос.

– А когда точно она исчезла, вы не помните?

– На девятнадцатый день двенадцатого лунного месяца, – ответила старуха.

Я записала дату в дневник. Не многие могли бы вспомнить дату основания государства Чосон, а эта женщина ясно помнила день, когда пропала Поксун. Не поднимая глаз от дневника, я вежливо спросила у нее:

– А как вы так точно запомнили эту дату?

– Она исчезла за два дня до того, как Сохён погибла в лесу, а вас с сестрой нашли рядом с ней без сознания. Мы все запомнили тот день.

Я по-прежнему не отрывала глаз от дневника и чувствовала себя так, будто меня раздели догола перед толпой зевак.

– Поксун? – послышался вдруг тихий голос. – Почему все хотят разузнать что-то о Поксун?

Женщины расступились, и я увидела тоненькую хрупкую старушку, чем-то напоминавшую маленькую птичку.

– Я работаю на постоялом дворе, – объяснила она, – а Ссыльный Пэк расспрашивал как-то всех торговцев и путников, не встречали ли они Поксун. Он всем показывал ее портрет, карандашный набросок.

Я как будто окаменела, услышав это имя.

– Значит, пока он ее не нашел… – пробормотала я скорее про себя, чем вслух. Потом проговорила чуть громче: – Не могли бы вы объяснить, где именно мне искать Поксун?

– Ее родной город где-то далеко, на востоке, – сказала незнакомка, похожая на птицу. – Но я слышала, как один путешественник, побывавший там несколько лет назад, рассказывал, что так и не смог ее найти. Она будто растворилась в воздухе.

«Прямо как отец», – подумала я.

Старушка хмыкнула и смахнула с лица прядь седых волос.

– Только один человек может тебе ответить. – Она пристально взглянула мне в глаза. – Спроси у того, кто искал ее как обезумевший. Если осмелишься, конечно. Или… – Она повернулась в сторону ученого Ю. Он стоял неподалеку и, похоже, внимательно прислушивался к нашему разговору, хотя делал вид, что его интересует только вино в бутылке да холмы вдали. – Или можешь расспросить главного сплетника нашей деревни. Он наверняка много чего знает о жителях Новона – поведает тебе и о погибших и пропавших без вести.

* * *

– Ну, что ты решила? Расспросишь Ссыльного Пэка? – спросила Мэволь, когда мы возвращались обратно к хижине шаманки. – Старуха права, только он сможет сказать тебе, куда пропала Поксун.

Но у меня в голове крутилось второе имя, которое назвала старуха: ученый Ю. Я попыталась поговорить с ним перед тем, как все разошлись, но он был слишком пьян и не смог ответить ни на один вопрос. И теперь я сомневалась, стоит ли мне вообще расспрашивать его о чем-то: скорее всего, все его знания были такими же неверными и неустойчивыми, как и его способность держать равновесие.

– Что ты знаешь об ученом Ю?

Мэволь пожала плечами.

– Пьяница и игрок. Очень крикливый пьяница, если ты не заметила. Он постоянно ошивается на постоялом дворе. К нему приставлен солдат, который должен каждый день наведываться в его хижину, проверять, не сбежал ли Ю с острова. Видимо, он несколько раз уже пытался.

– А за что его сослали на остров? – спросила я.

Мэволь отмахнулась от меня.

– Откуда я знаю! Его отец, врач, отравил кого-то важного. В наказание всю его семью выслали сюда.

– А где сейчас его родители, его семья?

– Они поселились в другой деревне. Так сказал мне солдат.

Почему ученый Ю не поселился в той деревне, где живут его родные? И почему его так интересуют сплетни в Новоне? Вряд ли тут дело в простом любопытстве.

Мне хотелось не спеша поразмыслить над этим, но Мэволь нетерпеливо окликнула меня:

– Так ты пойдешь поговорить со Ссыльным Пэком?

Я отрицательно мотнула головой.

– Сомневаюсь, что он скажет мне что-то…

– Надо обыскать его дом. – Мэволь говорила очень быстро, вероятно, она уже давно обдумывала эту мысль. – Как еще нам узнать правду?

Я с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться. Что за дикая мысль. Хотя, возможно, сестра права. Ссыльный Пэк никогда не согласится поговорить со мной, но в его доме мы наверняка найдем что-то, что раскроет нам правду. От одной только мысли, что мне придется лезть в дом возможного убийцы, у меня задрожали коленки. Я нервно хихикнула.

– Неудивительно, что тебе в голову пришел такой план, – рассмеялась я, чтобы скрыть испуг. – Ты ведь только и делала, что обыскивала мою комнату. Всегда находила для себя что-то интересное.

– Я не шучу. Разговаривать с нами он не станет. Он порезал лицо своей дочери, когда ей было только двенадцать, и никто до сих пор не знает почему, – воскликнула Мэволь. Я в ужасе содрогнулась. – У него слишком много секретов. Придется упрашивать его, чтобы он хоть что-то нам рассказал, но у тебя ведь нет на это времени, так?

– Лучше я попробую еще раз поговорить с ученым Ю, он же такой сплетник…

– Он обычный пьяница, – перебила меня Мэволь, – правды от него не узнаешь.

Я глубоко вздохнула несколько раз, чтобы успокоиться.

– Ты права, я и не сомневалась, что ты все верно придумала. Но тебе со мной нельзя, я пойду туда одна.

Сестра ускорила шаг.

– Конечно, я пойду с тобой. Без моей помощи у тебя ничего не получится.

Я попыталась догнать ее.

– Почему ты помогаешь мне?

Я ведь хотела найти отца, которого она ненавидела.

– Если я не помогу тебе, тебя убьют, а потом ты станешь являться мне и преследовать меня. Так что лучше пойдем вместе, и не спорь. – Сестра остановилась, ее фигурка в белом ханбоке резко выделялась на фоне серого безбрежного неба. – А потом ты наконец уедешь с Чеджу. В целости и сохранности.

Глава девятая

Шел дождь. Начался он неторопливо, мелкими каплями, и вдруг полил сплошной стеной. Но мы с Мэволь не мокли, мы спрятались под ветвями огромного раскидистого дерева, чьи корни расползались в разные стороны, будто паучьи лапки. В нескольких шагах от нас сквозь пелену дождя и тумана виднелась хижина, Мэволь все-таки притащила меня к дому Ссыльного Пэка.

– Все три бревна на земле, – прошептала она.

Я взглянула на чоннан – ворота с двумя каменными столбами. Три бревна из ворот лежали на земле, что означало: «Я дома».

Мы сидели и ждали, молчание давило на меня. «Раз, два, три… – образ маленькой девочки, брошенной в лесу отцом, не выходил у меня из головы, – девяносто восемь, девяносто девять…»

– Ты помнишь, как… – начала Мэволь, но вдруг умолкла.

Я вздрогнула от неожиданности.

– Что помню?

– Я младшая, но отец всегда просил меня последить за тобой, – сказала сестра. – С тобой вечно что-то случалось. Ты или падала откуда-то и сильно расшибалась, или терялась. Поэтому я сейчас и пошла с тобой. Чтобы ты не погибла.

Вот упертая. С того момента, как мы добрались до хижины Ссыльного Пэка, Мэволь уже трижды напомнила мне, что помогает не потому, что переживает из-за отца и хочет распутать преступление, а потому что боится, что я погибну, превращусь в злое привидение и начну ей являться в этом образе. Чем больше она это повторяла, тем сильнее мне казалось, что сестра что-то скрывает. Каким был ее основной мотив, оставалось загадкой.

– Я знаю, – ответила я, решив подыграть ей. – Не волнуйся, если я умру, обещаю, я не стану тебя преследовать. Мне много кого хотелось бы напугать, но не тебя.

Например, тетю.

Я снова обернулась к чоннану. В глубине души я надеялась, что Ссыльный Пэк останется дома и нам не придется рисковать, но, с другой стороны, с нетерпением ждала, когда же он выйдет и вставит одно или все три бревна между каменными столбами. Если мы не проберемся в его хижину, мы так и не узнаем, где искать Поксун.

На его месте я хранила бы свои темные секретики под замком. Я лично поступила именно так: сокровенное письмо спрятала на дне ящика, заполненного стопкой чистой бумаги ханджи. Посмертное письмо для тети с извинениями, в котором я написала, как следует распорядиться моим наследством. Я написала письмо в минуту отчаяния, когда отец не приехал даже к празднику Чхусок – с наступлением этого важного осеннего торжества люди во всем королевстве спешат домой, чтобы провести время в семейном кругу.

Мне хотелось выплеснуть горе, которое давило на меня, но я прекрасно понимала, что на самом деле неспособна наложить на себя руки. Даже если сбудется мой самый страшный кошмар, я не сомневалась, что поступлю так, как обычно: послушаюсь взрослых. Выйду замуж, рожу ребенка. Отец мечтал об этом.

«Вернешься домой, Хвани-я, – подумала я, – и сожжешь то письмо».

Дождь просочился сквозь густые ветви дерева и закапал мне на лоб и на глаза. Сморгнув дождевые капли, я еще пристальней вгляделась в дом Ссыльного Пэка. Что за тайны скрываются за его стенами? Может быть, мы найдем что-нибудь под одним из столов или в пыльной тетради, втиснутой в щель в стене?

– А зачем ты ищешь эту Поксун? – спросила Мэволь, вырвав меня из мира фантазий. Она выискивала в траве маленькие белые цветочки и отрывала им головки.

– Она прислала мне дневник отца.

Сестра резко подняла голову.

– И ты только сейчас решила рассказать мне об этом? Почему она послала тебе его дневник?

– Откуда мне знать.

– Может быть, она пыталась таким образом что-то сообщить… Или просто отец попросил ее переслать тебе дневник.

Я устало вздохнула.

– Зачем отцу посылать мне сгоревший дневник? – терпеливо поинтересовалась я у Мэволь.

– А может, он посылал тебе дневник в хорошем состоянии, просто что-то случилось с ним в дороге?

Мэволь было не остановить. У нее сразу же возникло множество предположений, что могло случиться с дневником, и она шепотом перечисляла каждое из них. Я решила не слушать ее, не слушать дождь, который барабанил по листьям над нашими головами, решила просто следить за домом. Наступил полдень, мы просидели под деревом несколько часов, от голода у меня дрожали руки, но тут дверь открылась, и из дома вышел человек.

Его лицо скрывали поля большой соломенной конической шляпы, а плечи прятались под соломенным плащом. Высокий, широкоплечий, он определенно напоминал того, кто недавно размахивал мечом перед моим носом и чуть не убил меня. Он с легкостью поднял с земли длинное толстое бревно и вставил его между двумя каменными столбами. Это означало: «Я скоро вернусь».

Сердце заколотилось от страха. Я оглянулась на Мэволь – она задремала, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди.

– Щен, Щен, – окликнула я ее. Это было детское прозвище, я прозвала ее так, потому что она часто скулила, как маленький щенок. – Просыпайся!

В тот же миг Мэволь открыла глаза.

– У меня просто глаза устали, – объяснила она.

– Он только что ушел. – От волнения я вся покрылась мурашками. – Пора.

Дождь хлестал по соломенным плащам, которые мы накинули на голову, пока бежали к хижине. Я очень боялась, что кто-нибудь из слуг может оказаться внутри, поэтому остановилась перед чоннаном и громко крикнула:

– Есть кто-нибудь дома?

Дождь бешено барабанил по соломенной крыше, заливал пустой двор.

– Эй, кто-нибудь?

– Да нет там никого.

Мэволь приподняла блестевшее мокрое бревно на чоннане и пропустила меня вперед, потом пролезла сама и опустила бревно на место. Мы заглянули в чулан и спрятали промокшие насквозь плащи за большим керамическим горшком, потом отжали воду с юбок.

– Не забывай, – прошептала я, – осмотрим дом очень быстро, надолго здесь оставаться нельзя.

Через минуту, предварительно сбросив у входа обувь, мы пробрались в главную часть дома. Я открыла дверь и вошла в первую же комнату, совсем небольшую, где лежали сложенные стопкой одеяла. Комната служанки. Но где же она? Не хотелось бы столкнуться с ней в какой-нибудь из комнат. Прикусив нижнюю губу, я поспешила дальше и открыла следующую дверь.

Мэволь заглянула туда вслед за мной.

– Это, наверное, спальня Кахи́.

– Кто такая Кахи?

Сестра, будто не расслышав моего вопроса, зашла внутрь. Я тоже нырнула в комнату и осторожно закрыла за нами дверь.

Белые обои чуть отслаивались от стен в некоторых местах. На полу циновка для сна и одеяло, скрученное так, будто человеку, который спал под ним, снился кошмар. Небольшой облезлый шкафчик мне по пояс. Я открыла его и насчитала десять ящиков, все они оказались пустыми – лишь в одном лежало пинё [20] из латуни, украшенное ярко-красными стеклянными камушками.

– Кто такая Кахи? – снова спросила я.

– Дочь Ссыльного Пэка.

Я медленно кивнула, вспомнив, что сестра рассказала мне. Дочь с изуродованным лицом.

– Я много чего о ней знаю. – Мэволь вынула пинё из шкафчика. – Наверное, это шпилька ее матери.

– Умершей матери?

Мэволь кивнула.

– Кахи раньше часто приходила к шаманке. Ее мучили кошмары, она рассказала нам о своей несчастной матери, местной крестьянке, которую она никогда не знала. Ее мать умерла в родах, говорят, у нее просто не осталось сил. Ссыльный Пэк постоянно заставлял ее работать, на кухне, в горах и на их участке земли. И еще он бил ее. Поэтому Кахи просила нас передать послание ее умершей матери в мир духов.

– Какое послание?

– Она умоляла мать не посылать ей больше снов… снов, в которых она убивает своего отца.

Я нахмурилась, взяла пинё у Мэволь и положила обратно в ящик.

– А какие у Кахи отношения с отцом?

– Он порезал ей лицо, когда ей было всего двенадцать, я же тебе рассказывала. Крестьяне как-то спросили его, почему он так жесток с дочерью, а он ответил: «Мы с вами по-разному понимаем, что значит любить близких. Я очень люблю дочку, я бы отдал за нее жизнь. Убил бы за нее».

Я содрогнулась.

– Жуть какая-то.

Мэволь пожала худенькими плечиками.

– Отец может быть и защитником, и злейшим врагом.

Слова сестры задели меня. Я отошла на несколько шагов, огляделась еще раз и резко спросила:

– А сколько лет Кахи?

– Девятнадцать.

Мне захотелось уйти из этой комнаты, воздух которой словно пропитался едким замечанием сестры.

– Пойдем дальше.

Мы обыскали еще несколько комнат, потом раздвинули двери, которые вели в ту половину дома, где жил Ссыльный Пэк. От страха мне почудилось, будто волосы на моих руках шевелятся. Комнату освещали голубоватые вспышки молний за окном. На полу валялся грязный носовой платок, а в углу я заметила наполовину полный ночной горшок. Мне стало не по себе. Не спросясь, я забралась в дом к совершенно незнакомому человеку, который к тому же мог оказаться убийцей.

Однако секретов своих он далеко не прятал. Мы довольно быстро обнаружили один из них. На одном из низких столиков лежал свиток бумаги ханджи. Я развернула его. Мэволь присела на корточки рядом со мной, я почувствовала ее дыхание – аромат сладкой хурмы. Моя сушеная хурма! Теперь ясно, куда она делась, а я уж решила, что она просто выпала из мешка. Подавив вспыхнувшее раздражение, я постаралась сосредоточиться на свитке и поняла, что держу в руках два свитка, свернутых в один. На одном была нарисована подробная карта Чеджу с названиями деревень. Некоторые названия были перечеркнуты. Второй свиток оказался женским портретом.

– Наверное, это Поксун! – выпалила Мэволь.

– Тише! – шикнула я. – Похоже, Ссыльный Пэк обыскал весь Чеджу, только тут не искал. – Я ткнула пальцем в Согвипхо. – Отсюда и начнем поиски Поксун.

Я свернула свиток и положила его обратно точно на то место, где он лежал, и в том же положении: чуть под углом, рядом с красным лакированным футляром. Ссыльный Пэк даже не заметит, что кто-то был в его комнате.

В этот момент Мэволь схватила лакированный футляр и попыталась открыть блестящий латунный замок.

– Что ты делаешь? – зашептала я. – Положи на место!

– Там что-то внутри.

– Посмотри, что ты наделала! Теперь на футляре твои отпечатки, видно, что кто-то трогал его. Отдай быстро.

И я попыталась вырвать у сестры вещицу из рук.

– Перестань! Я хочу посмотреть, что внутри!

Сестра не отдавала футляр, а я пыталась отобрать его, и в конце концов я победила, но не рассчитала свои силы и хлопнула вещицей о стол. Раздался оглушительный треск. Мы замерли в ужасе. Наступила тишина.

Но ничего не случилось. Я постепенно успокоилась, обернулась к Мэволь и свирепо прошипела:

– Чтобы такого больше не было…

– Абоджи? – послышался вдруг из-за двери женский голос, говорила явно уроженка Чеджу. – Я думала, ты ушел.

Футляр выскользнул из моих пальцев. Мы в ужасе застыли, как будто перед нами стоял убийца с острым ножом. Ни мы, ни молодая женщина, замершая у двери, не произнесли ни слова. Ее лицо уродовали шрамы, они сбегали вниз по щекам, векам, даже с уголков губ.

– Что вы здесь делаете? – спросила Кахи на колоритном диалекте Чеджу. Она не испугалась, хоть мы и без спросу залезли к ней в дом, просто в удивлении глядела на нас. – Что вы делаете в комнате отца?

– Мы… я… – забормотала Мэволь.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и сказала спокойным ровным голосом:

– Мой отец пропал, и мне нужно убедиться, что твой отец в этом не замешан. Все считают его убийцей, но я не из их числа. Однако мне нужно было проверить, чтобы знать точно…

– Вы не там ищете, – сказала Кахи. – Отец уверил меня, что он невиновен.

Какая наивность!

– Ну а что же еще он мог тебе сказать?

Она уставилась на меня пустыми, как у дохлой рыбы, глазами.

– Отец сказал мне, что убийца тот, кто последним видел Сохён живой. Это шаманка Ногён.

Словно острый нож воткнулся мне в сердце.

– Ты лжешь! – выкрикнула Мэволь и резко обернулась ко мне. – Пойдем, сестра, нам больше нечего здесь делать.

Но я не могла пошевелиться и не могла оторвать взгляда от Кахи.

– Почему ты обвиняешь шаманку?

Мэволь схватила меня за руку.

– Пойдем, ты же сама говорила, что надолго тут задерживаться не будем.

Я вырвала руку.

– Иди вперед, я следом.

Я даже не повернула головы в ее сторону. Только когда она с топотом выбежала из дома, я обернулась и поняла, что если бы взглянула на сестру, то увидела бы то же отчаяние, с которым она смотрела на меня пять лет назад в лесу.

– Шаманка Ногён сообщила старейшине деревни, что Сохён она в тот день не видела, – объяснила Кахи. – Но потом кто-то рассказал, что видел их вместе.

– Почему я должна тебе верить?

Кахи медленно развязала ленту, которой была переплетена ее коса. Зачем она это сделала?

– Ты и не должна верить мне на слово. Показания свидетеля записаны, попроси старейшину, чтобы он показал их.

От ее слов у меня скрутило желудок. Кахи пристально и недоброжелательно смотрела на меня. Шаманка Ногён солгала, что не видела Сохён в тот день. Что она скрывала? Неизвестность пугала меня.

– Интересно, правда? – прошептала Кахи и взялась за латунную ручку раздвижной двери. – Что такого сказала шаманка Ногён в тот день, чтобы Сохён покончила с собой? Мне бы очень хотелось узнать, а тебе?

Я не успела ни ответить, ни пошевельнуться. Кахи выскочила из комнаты, резко задвинула двери и перевязала ручки снаружи лентой для волос.

Я рванулась к дверям и дернула изо всех сил, попыталась открыть их в надежде, что лента порвется. Но Кахи вернулась раньше – я разглядела ее силуэт сквозь бумагу ханджи, она крепко-накрепко перевязала ручки веревкой. Я бросилась к задней двери, которая выходила во двор, но она тоже оказалась заперта.

Мне конец! Я оказалась заперта в доме главного подозреваемого.

Глава десятая

Сердце трепыхалось у меня в груди, будто испуганная птица в клетке. Я вторглась в чужой дом, и теперь мне из него не выбраться. Я металась по комнате в холодном поту, потом снова подбежала к двери, за которой по-прежнему сидела Кахи.

– Выпусти меня, пожалуйста, – попыталась я снова уговорить ее, – можешь рассказать своему отцу, что я была здесь, но только не запирай меня.

В ответ гробовое молчание.

– Кахи!

Никакого ответа.

Пытаясь унять панику, я провела пальцами по бусам на шее, нащупала деревянный полицейский свисток отца и сжала его в ладони. Когда я была маленькой, я очень пугалась, если он уходил на работу поздно вечером, и тогда в утешение он подарил мне этот свисток.

Мягко и ласково я снова начала ее уговаривать:

– Мы с тобой похожи, понимаешь, ты выгораживаешь своего папу, а я хочу найти своего…

Кахи встала. Я подумала, что она откроет дверь, но вместо этого она ушла куда-то, исчезла в коридоре. Я приложила ухо к решетчатой двери. Мне никак не удавалось вдохнуть поглубже, я словно задыхалась. Снаружи под напором ветра стонали деревья. За окном все еще хлестал дождь. Потом я услышала шаги.

Наконец-то, это Кахи вернулась. Она подходила все ближе и ближе, но почему она стала такой высокой, и плечи широкие? Веревка сорвана и отброшена прочь, двери задрожали и раскрылись, и я чуть не рухнула на пол от страха. Передо мной стоял Ссыльный Пэк.

Волосы собраны в пучок, выбившиеся пряди падают на глаза. Сквозь дыру в рукаве его одежды я разглядела мускулистые накачанные руки, вздувшиеся вены сбегали вниз к запястью. Эти руки легко могли убить.

Дверь за его спиной осталась открытой. Я сделала несколько шагов вперед.

– Попытаешься сбежать, – сказал Пэк, голос его звучал грубо, резал воздух как бритва, – я поймаю тебя и потащу к старейшине. Воровка!

– Я не…

– Сядь!

Я неуклюже отступила и села на пол.

Пэк неторопливо шагнул вперед и присел передо мной на корточки, потом резко хрустнул шеей, повернув голову в сторону.

– У меня повсюду уши. – Пэк наклонился так близко, что я чувствовала на щеке его дыхание. – Птички принесли мне на крылышках, что дочь детектива Мина вернулась в Новон и что она расспрашивает обо мне. Никому не позволю копаться в моей жизни.

– Мой отец пропал, – пролепетала я дрожащим голосом, – все говорят, что вы в этом замешаны.

– Ты веришь всему, о чем болтают люди?

– Нет, но я…

– Наверное, ты даже веришь в то, что Сохён покончила с собой. А это неправда.

– Откуда вы знаете?

– Ее убили, и последней, кто видел ее живой, была шаманка Ногён.

Он говорил так уверенно, слишком уверенно.

– Давайте поговорим снаружи, не здесь.

Я оперлась рукой о пол и с трудом поднялась на ноги. Сделала несколько шагов по направлению к двери, но Ссыльный Пэк преградил мне путь.

– Вы не имеете права не выпускать меня!

– А ты не имела права влезать в мой дом.

– Мой отец детектив шестого ранга. Когда он узнает, как вы со мной обращались, он прикажет вас арестовать…

Он расхохотался прямо мне в лицо.

– Нет у тебя никакого отца, – Пэк шагнул в мою сторону, и я в ужасе отшатнулась, – он мертв.

Он шагнул еще ближе и толкнул меня в плечо так сильно, что я упала и ударилась головой о низенький столик. Волосы выбились из прически.

– Ну, кто теперь тебя спасет?

Я прижалась лбом к полу и зажмурилась от страха. Какой хрупкой показалась мне в этот момент моя жизнь, и она была во власти этого безумного огромного человека.

«Где бы я ни был, – сказал мне когда-то отец, – я всегда услышу твой зов».

Дрожащей рукой я схватила свисток, прижала его к губам и дунула изо всех сил. Его жалобная отчаянная трель всколыхнула во мне воспоминания. Отец уходил на весь день, а иногда и на всю ночь, и долго не возвращался, а я оставалась в доме одна. Что-то скрипело и стучало в тишине ночи. Никто не мог утешить меня, тетка с презрением прищелкивала языком, когда я признавалась ей, что мне страшно. Я звала отца, но он не возвращался.

А теперь… услышит он меня теперь?

Я вытерла слезы и успела еще разок сердито дунуть в свисток, прежде чем Ссыльный Пэк отобрал его у меня.

– Отдайте! – завизжала я, вскочила и бросилась на него. Я цеплялась и царапалась, пыталась дотянуться до свистка, который он держал высоко над головой. – Пожалуйста!

Злая усмешка искривила его губы.

– Пожалуйста!

– Ссыльный Пэк, – раздался снаружи властный голос, и Пэк опустил руку со свистком. – Нам известно, что у вас дочь детектива Мина. Отпустите ее немедленно, или вам придется отвечать за свои действия.

Разочарование отразилось на лице хозяина хижины. Он мрачно глянул на меня.

– Я уже много лет отвечаю за свои действия, – сказал он.

Потом наклонился ко мне близко-близко и прошептал:

– Хочешь найти отца? Вот тебе загадка: насколько большой должна быть взятка, чтобы красавицу не тронули?

Я не собиралась тратить время на очередную головоломку. Я просто выхватила из его руки бусы и выбежала за дверь. Спотыкаясь, я пронеслась по всему дому, распахнула входную дверь и сразу же увидела старейшину Муна. Он стоял под моросящим дождем. Из-за его плеча встревоженно выглядывала Мэволь. Я сбежала по ступенькам и бросилась в ее объятия.

– Долго же ты ходила за помощью, – прохрипела я в благодарность.

– Извини, не смогла быстро найти старейшину, – объяснила Мэволь.

– Снова, – прошептала я, – ты снова спасла меня.

– А для чего еще нужны младшие сестры?

Ссыльный Пэк неторопливо вышел из дома, опустив голову. Я взглянула на него и вспомнила, что он сказал мне на прощание: «Насколько большой должна быть взятка, чтобы красавицу не тронули?» Какой хитрый, коварный человек. Я не знала ответа на его загадку, если у нее вообще был ответ, но понимала, что он достаточно богат, чтобы развращать других тайными дарами. То, что он богат и из знатной семьи, было видно невооруженным взглядом: он носил костюм из темно-синего шелка, обшитый серебряными нитями.

– Старейшина Мун, – прошептал Пэк, – какая честь для меня снова принимать вас у себя в гостях.

Ссыльный Пэк поднял голову и злобно уставился на старейшину Муна. Я крепко вцепилась в Мэволь.

Медовым голосом он промурлыкал:

– Не переживайте. Я просто проучил девчонку. Она проникла в мой дом, хотела украсть у меня что-то, напугала дочь. – Пэк криво усмехнулся. – Так поступил бы каждый на моем месте. Как же не защитить свою дочь! Уверен, вы меня понимаете.

Наступила тишина, слышен был только шорох дождевых капель.

Потом губы старейшины Муна скривились в презрительной улыбке. Он так холодно и неприветливо смотрел на Пэка, что мне стало не по себе. И тогда он произнес одно-единственное слово, произнес с отвращением и ненавистью: «чхунхангут».

Подонок.

Потом он махнул рукой мне и Мэволь.

– Пойдемте отсюда.

Только когда мы достаточно далеко отошли от дома Ссыльного Пэка, старейшина Мун взглянул мне в лицо. Он внимательно разглядывал меня, и я не сразу поняла, что мой лоб в крови.

– Он где-то еще тебя ранил? – спросил старейшина.

– Нет, – ответила я.

– Твоя сестра рассказала, что вы пришли встретиться со Ссыльным Пэком. – В голосе старейшины сквозило неодобрение. – Если бы Мэволь не выручила тебя сегодня, уверен, я бы уже пожалел о том, что разрешил тебе остаться. Думаю, тебе лучше вернуться к тете.

– Нет, пожалуйста, старейшина Мун…

– Поговорим об этом завтра, – перебил меня старейшина, затем подозвал слугу: – Тукпаль-а, проводи госпожу Мин и ее сестру домой.

Я с трудом удержалась, чтобы не схватить его за рукав. Мне хотелось остановить его, вернуть каким-то образом его расположение, но сестра уже тянула меня в сторону. У ближайшего дерева стояли привязанные пони. Она отвязала моего и передала мне поводья.

– Поехали, скорей! Шаманка Ногён наверняка уже очень волнуется.

«Сохён убили, – вновь зазвучали в моей голове слова Ссыльного Пэка, – и последней, кто видел ее живой, была шаманка Ногён».

Я не могла уехать просто так. Мне столько нужно было рассказать.

– Старейшина Мун! – крикнула я, отскочив от Мэволь. Он резко остановился и бросил хмурый взгляд в мою сторону. – Мне надо рассказать вам о том, что я узнала в хижине Пэка.

– Разговор мы отложим до завтра, – сердито проговорил он. – Не заставляй меня повторять дважды, поезжайте вместе с Мэволь домой.

Меня словно окатили холодной водой.

– Хорошо, – прошептала я.

Старейшина уехал, остались только Мэволь, слуга Тукпаль и я.

– Что ты хотела ему рассказать? – спросила сестра.

– Ты сама слышала, – пробормотала я, – о том, что узнала в хижине Пэка.

– Ты же не станешь ему пересказывать то, что сказала Кахи? – с подозрением спросила она. – Неужели ты поверила, что шаманка Ногён убийца?

– Нет, конечно, – солгала я и отвернулась, чтобы взгляд не выдал меня. – Не поверила.

– Ну, и правильно, – обрадовалась Мэволь. – Мало ли что говорит дочь этого выродка. А он еще не хотел тебя отпускать. Теперь я не сомневаюсь, это он похищал девушек.

– Доказать этого мы не можем.

– А мне не нужны доказательства. Я уверена, что шаманка невиновна, я ее знаю.

Ну да, а я думала, что знаю отца.

– Она так много для тебя значит? – спросила я, сделав вид, что мне совершенно все равно.

– Конечно, она заменила мне отца и мать. Она единственная во всем королевстве, кому я не безразлична. – Мэволь вскочила на пони. – Если она окажется в тюрьме, я тоже поселюсь в камере, прямо рядом с ней.

Так она предупреждала: если я обвиню шаманку Ногён в преступлении, я потеряю еще и сестру. Мне захотелось спрятать лицо в ладонях и разрыдаться. Я приехала на Чеджу, чтобы добиться справедливости, раскрыть правду, но с каждым днем запутывалась все больше.

Мне хотелось забыться глубоким сном, но в ту ночь так и не удалось. Усталость опустошила мой разум, тянулись часы, пока небо из черного не превратилось в серо-синее. Наконец, когда лучи солнца расцветили унылый утренний пейзаж, издали донесся топот лошадиных копыт. Сперва я подумала, что мне это чудится.

Я проползла по полу и выглянула за дверь. Солнце, пробившееся сквозь облачка, ласкало замерзшую землю, а вдалеке, на фоне утреннего неба, скакал черный всадник. Силуэт всадника не показался мне знакомым, но я вспомнила, что старейшина Мун обещал навестить нас сегодня.

Я отошла от двери, почистила зубы, умылась и придирчиво оглядела себя в зеркале. Хоть в этот раз я не была вся в слезах и крови. Потом я заплела густые черные волосы в косу, надела ханбок, хотела выйти гостю навстречу, но остановилась, вспомнив наставления тетушки Мин. «Неприлично выходить из дому одной, – часто пыталась вдолбить она мне, – а если все-таки выходишь, то прячь лицо».

Я достала из мешка шелковый чангот [21] цвета пурпурной азалии и накинула его на голову, как капюшон, спрятав таким образом лицо в тени. В том же дорожном мешке я нашла норигэ – подвеску-украшение на одежду, кисточку, с которой свисал декоративный кинжал в ножнах. Дополнительный штрих, который добавит мне респектабельности. Я быстро повязала ее на блузку. Вдруг старейшина Мун перестанет сердиться, если я предстану перед ним в изысканном наряде.

Старейшина уже ждал меня во дворе, когда я наконец вышла из дома.

– Доброе утро, юная госпожа, – торжественно и спокойно произнес он. – Я приехал, чтобы обсудить вчерашнее происшествие. Шаманка дома?

– Она спит, и сестра тоже еще не встала.

Неловкая пауза. На материке подобная ситуация казалась бы дикой и невозможной. Юная барышня не обязана отчитываться в своих поступках, хотя, с другой стороны, ни одна порядочная молодая девушка не покинула бы самовольно дом тети, которая приютила ее.

– Тогда мне придется побеседовать с тобой наедине. Можно войти?

– Конечно.

Я провела старейшину Муна на гостевую половину дома, и он сел на пол перед низким столиком. Его присутствие как будто все сразу изменило. Он не сказал ни слова об оберегах, статуэтках богов и благовониях, заполнявших комнату, но я догадывалась, о чем он думал. Как дочь просвещенного человека, лучшего детектива Чосона, оказалась в хижине, где промышляют обманом? Так мой отец когда-то отзывался о жилище шаманки.

Юбка вздулась вокруг меня, когда я села рядом со старейшиной. Я крепко придерживала чангот, словно боялась, что сильный порыв ветра унесет накидку, под которой я прятала лицо. Он достал из сумки блокнот, затем кисть и тушечницу.

– Вчера твоя сестра рассказала мне, что вы собирались поговорить со Ссыльным Пэком. Зачем?

– Мы считаем его виновным в похищении и убийстве девушек. Все считают его виновным.

– Все?

Он записал мои слова, а потом пробормотал:

– Вот уж не все. Я, например, так не считаю.

– Но… есть свидетели. Они видели, как он преследовал Хёнок. С одной из жертв он точно связан, ее семья должна ему денег.

– Это так, но вот ведь странно получается. – Старейшина перестал писать и взглянул на меня. – Ты пробыла здесь всего пару дней и уже нашла виновного. Почему же твоему отцу, который провел на Чеджу целую неделю, не пришел в голову такой простой вывод? Почему он не арестовал Пэка и даже не допрашивал его?

Все мои доводы разлетелись в пух и прах после этих слов. Честно признаться, я и сама думала, что отец бы во всем разобрался, но все вокруг были так уверены в виновности Пэка.

– Самый очевидный подозреваемый, – сказал старейшина Мун, – не всегда оказывается преступником.

– Но кто же тогда прячется под маской? Человека в маске видели и пять лет назад, во время гибели Сохён в лесу, и недавно, после исчезновений других девушек.

Я прижала пальцы к губам, попыталась вспомнить имена пропавших, записанные у меня в дневнике.

Старейшина Мун откашлялся.

– Я хотел обсудить еще кое-что по поводу вчерашнего, – проговорил он. – Похоже, вы с сестрой собирались не просто поговорить со Ссыльным Пэком: он уверяет, что вы тайком пробрались в его дом. Это правда?

Я опустила руки на колени, и шелковый чангот соскользнул с моей головы.

– Он толкнул меня, я ударилась головой о стол.

– Да, я вижу.

– Это неподобающее поведение, вы ведь понимаете?

– Ссыльный Пэк не будет заявлять в полицию о незаконном проникновении в его дом. Он сказал мне, что вчера я неправильно его понял, что на самом деле ничего не случилось. Но ты можешь обвинить его в нападении, и тогда, если он заявит, что вы с сестрой пробрались к нему в дом, скорее всего, тебе удастся выйти сухой из воды. Ты принадлежишь к правящему классу, Мин Хвани, и, к сожалению, а может, и к счастью – для тебя уж точно к счастью, – судья обычно решает дела в пользу тех, кто у власти. И вот еще что, – добавил он, многозначительно взглянув на меня, – я напишу твоей тете и расскажу ей обо всем, что здесь случилось.

– Но вы же мне обещали! Вы сказали, что не будете ей писать!

– Игра зашла слишком далеко, я не могу взять на себя такую ответственность…

– Но я почти раскрыла дело, старейшина Мун, – солгала я. Отчасти я говорила правду: я чувствовала, что нащупала нечто важное, но поможет ли новая информация найти убийцу или, наоборот, все запутается окончательно, было пока неясно. – Я нащупала верный путь, я чувствую это. Я не могу сейчас уехать.

Старейшина отложил кисть и внимательно взглянул на меня.

– Какой путь?

– Дочь Ссыльного Пэка сказала мне вчера, что убийца… – я понизила голос и огляделась, чтобы убедиться, что меня не слышит никто, кроме старейшины, – шаманка Ногён. Не хочется думать, что она… но вы правы, Ссыльный Пэк слишком очевидный подозреваемый, и его бы давно арестовали, если бы он был убийцей.

– Разве шаманка не заботится о твоей сестре, как о родной внучке?

Я почувствовала легкий укол совести.

– Да, это правда.

– И ты все равно ее подозреваешь? – удивился старейшина. В его голосе не было осуждения, только любопытство.

– Я руководствуюсь фактами, а не чувствами.

Старейшина задумчиво посмотрел на меня, потом сказал:

– Поговорим лучше на улице.

Я взглянула на дверь, ведущую в комнату сестры. Дважды она спасла мне жизнь, а я все равно решила обвинить шаманку Ногён, чтобы старейшина деревни позволил мне остаться на Чеджу. Она бы никогда не простила меня, если бы узнала об этом.

Как только мы вышли из дома, он спросил:

– Почему ты подозреваешь шаманку?

– Кахи сказала, что кто-то видел, как шаманка Ногён разговаривала с Сохён перед ее смертью. Это правда?

– Да, я помню эти показания. Я храню в своей библиотеке все отчеты, можешь прийти к мне и прочитать самостоятельно. – Он замолчал, его взгляд, устремленный вдаль, явно был обращен куда-то в прошлое. – Если я ничего не путаю, на двадцать третий день двенадцатого лунного месяца Сохён видели вместе с шаманкой Ногён.

Значит, Кахи не соврала.

– А что еще рассказал свидетель?

Старейшина Мун заложил руки за спину и принялся расхаживать по двору. Наконец он произнес:

– Свидетельница – это была женщина – утверждала, что Сохён о чем-то сильно спорила с шаманкой. Она пришла сюда, в хижину, но поняла, что спор их затянется надолго, поэтому не стала слушать до конца.

Я молчала и ждала, сердце барабанило у меня в груди.

– Я спросил, о чем они спорили, – продолжил старейшина, – но свидетельница сказала, что она слышала совсем немного. Сохён сказала: «Я больше не Ынсук. Ынсук умерла в королевстве за морем, где ее лишили чести».

Ынсук!

Кусочки пазла сошлись воедино, я поняла, почему отец записал в дневнике имя Ынсук. Ынсук – это Сохён. Сохён на самом деле Ынсук. Но кем она приходилась шаманке?

И тут я вспомнила. Шаманка Ногён говорила как-то об исчезнувшей дочери.

– Значит, Ынсук – это Сохён, – прошептала я. – Мне кажется, она была дочерью шаманки.

– И мне так кажется.

– Правда?

– Я часто размышлял об этом незнакомце в белой маске, обо всех преступлениях, что он совершил. – Старейшина помолчал, потом продолжил: – Моя дочь лишилась сна. Мы много чего перепробовали. Жена возила ее ко всем шаманам, какие только есть на Чеджу, но, конечно же, безрезультатно. Я не верю в колдовство, подобные суеверия – удел невежд. Я надеялся, что ей поможет иглоукалывание, это известное средство от ночных кошмаров. И все же ее по-прежнему часто мучает бессонница.

Я затаила дыхание в ожидании, что он объяснит, как эта история связана с человеком в белой маске.

– Дочь не всегда была такой, – продолжил старейшина Мун. – Раньше ее не мучил необъяснимый страх. Она не боялась, что ее похитят. Хотя я думаю, что не так уж необъясним этот страх.

– Что вы имеете в виду?

– Мою дочь тоже однажды чуть не похитили. Мы не говорим на эту тему.

Я подняла на него удивленный взгляд, но заставила себя потупиться. Как я ни была сбита с толку, я помнила о приличиях. Нельзя смотреть старшим прямо в глаза.

– Я построил для нее отдельный дом, поместье Ёнхадан. Надеялся, что вдали от тревог, в тишине и спокойствии ей станет лучше. Если она не поправится, то не сможет стать наследной принцессой, а этого она хочет больше всего на свете. Так что прошу тебя сохранить в тайне то, что ты сейчас услышала.

– Конечно, – пообещала я.

– Как видишь, я много думал о том, что за незнакомец прячется под маской и зачем он похищает девушек. И хотя связь шаманки с Сохён выглядит подозрительной, ей незачем похищать девушек. Для чего ей это? Да и сил у нее не хватило бы.

На этот вопрос ответить я не могла, но мне вдруг вспомнилось, что Сохён-Ынсук не была уроженкой деревни Новон. Она приехала сюда несколько лет назад. Если шаманка Ногён была ее матерью, значит, и она не местная.

– А давно шаманка Ногён живет в Новоне?

– Она появилась в деревне семь… восемь лет назад. Сказала, что боги призвали ее сюда.

Всего семь или восемь лет назад… Значит, она могла оказаться кем угодно, никто же не знал, кто она на самом деле. Преступница, убийца… Может быть, тот, кто прятался за белой маской, был человеком из ее прошлой жизни? Может, она знала его до того, как поселилась в Новоне?

Старейшина Мун обернулся ко мне.

– Чего бы тебе хотелось больше всего на свете?

Я удивленно заморгала.

– Что?

– У каждого человека есть сокровенное желание. Какое твое?

– Отец, – прошептала я. – Увидеть его снова.

Старейшина помолчал, потом осторожно спросил:

– А если он умер?

Я ответила без запинки:

– Тогда я бы устроила ему достойные похороны.

– Что ж, – вздохнул мой собеседник, – мало найдется в нашем королевстве таких преданных дочерей, как ты.

Я смутилась, мне было неловко и одновременно очень радостно. Даже уши горели.

– А у вас есть сокровенное желание?

Старейшина нахмурился, а потом ответил:

– В тот день, когда чуть не похитили мою дочь, я понял, что моя власть лишь иллюзия. Тяжело чувствовать свою беспомощность. Думаю, ты меня понимаешь. – Он посмотрел на меня внимательно, а потом добавил: – Ладно, подожду еще неделю, не стану писать твоей тете. Но не больше недели, ты поняла меня? Постарайся уж успеть за это время. Через неделю, даже если ты не найдешь своего отца, тебе придется вернуться на материк.

Я не сразу зашла в дом после того, как старейшина ушел. Мне нужно было обдумать, как действовать дальше. Потом я вернулась в свою комнату и охнула от неожиданности: у низкого стола сидела сестра.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Тебя жду, – ответила сестра.

Она вытащила из рукава свиток бумаги ханджи, положила его на стол и придавила уголки камнями, чтобы свиток не свернулся обратно.

– Смотри.

Я села напротив нее.

– Что за карта?

– Я хотела сказать тебе еще вчера, но ты казалась такой напуганной, что я решила подождать немного, дать тебе отдохнуть.

– Ладно, – кивнула я и почувствовала вдруг невыносимую усталость. Я снова целую ночь провела без сна. – Что ты хотела сказать мне?

– Он нашел ее.

Я тяжело вздохнула.

– Кто кого нашел?

– Отец, – ответила Мэволь, и я вздрогнула так, будто она плеснула мне в лицо ледяной водой. – Он нанял торговца Ри, чтобы тот помог ему найти Поксун. Торговец потратил на поиски больше недели, обратился за помощью к другим торговцам и в конце концов нашел ее.

Я едва дышала, ловила каждое слово Мэволь.

– Отец заплатил ему кругленькую сумму, чтобы он никому об этом не рассказывал. Это мне ученый Ю сказал, когда я прибежала на постоялый двор в поисках старейшины Муна.

– Подожди, – мне показалось, что я ослышалась, – ученый Ю, пьяница?

– Да, он видел их вместе, отца и торговца Ри, они о чем-то шептались. Ему стало любопытно, и он напоил торговца, чтобы выведать у него тайну. Ри быстро раскололся и рассказал, что Поксун живет недалеко от водопада Чонбан.

– Это в Согвипхо, – прошептала я.

Мэволь кивнула.

– Ю и не догадывался, что это важно, пока мы не начали расспрашивать о Поксун. Он нарисовал эту карту.

Я взглянула на карту. Ее создатель не обладал талантами живописца, но все же легко было представить предстоящий нам маршрут. Холмы орымы, деревья, мощные склоны, на которых пасутся дикие пони, лавовые пещеры с потайными, скрытыми от праздного взгляда входами, трава, пригибающаяся от ветра… По этому пути шел когда-то мой отец. Я отбросила камни, сдерживавшие уголки карты, свернула ее и поднялась на ноги.

– Куда мы теперь? – спросила Мэволь.

– Мы?

– Да, мы.

– Искать Поксун.

Глава одиннадцатая

Холодный ветер бил в лицо. Вдвоем с сестрой мы скакали вперед. Маршрут выверили по карте. Мэволь была одета как шаманка: в длинное белое одеяние с ярко-красным поясом. Лицо она прятала в тени белой конусообразной шляпы. Она захватила с собой специальный веер и трещалку-погремушку, какие шаманы обычно используют, чтобы вызывать духов.

– Вдруг нам придется призывать богов, – объяснила она мне, а потом тихо добавила: – И пусть все нас боятся, со мной шутки плохи.

Что до меня, то я постаралась придать себе кроткий вид: облачилась в ханбок, а голову прикрыла чанготом в надежде, что правила приличия и обычная вежливость помогут мне разведывать тайны и раскрывать секреты.

Мы ехали вот уже несколько часов, и ни одной живой души не попалось нам по пути. Не у кого было спросить дорогу, только ветер сопровождал нас. Настырный ветер гнал по небу облака, пригибал траву к земле и пихал нас в спину, будто хотел, чтобы мы поскорей добрались до цели путешествия.

Карта билась и трепыхалась у меня в руках, я вглядывалась в нее, пыталась понять, где мы находимся, в какую сторону ехать. Пейзаж вокруг казался скучным и однообразным. И вдруг я заметила высокий холм, древний потухший вулкан, ныне покрытый густой травой, кустарниками и деревьями. Я поскакала прямо к этому холму, вверх, на его вершину.

– Куда ты? – окликнула меня Мэволь.

Но я ей не ответила.

«Сколько ни вглядывайся в кусты и деревья рядом с тобой, – говорил мне отец, – никогда не поймешь, как найти верный путь».

Отцу много раз приходилось отыскивать путь в незнакомых полях, среди кустарников и холмов. Он шел по следу, разыскивал преступников, и потому ему довелось много где побывать. Ночью он ориентировался по звездам, а днем – по солнцу. А когда ни по солнцу, ни по звездам нельзя было найти дорогу, тогда он забирался на самый высокий холм поблизости.

«Найди точку, с которой открывается общий обзор, и тогда ты поймешь, как добраться домой».

Мы доскакали до вершины, и я увидела глубокую впадину, кратер, заросший травой и деревьями. Внизу пони щипали травку. В каждом таком холме орыме существуют тайные ходы, которые ведут или в разветвленную систему лавовых трубок, или к пропасти, или в необыкновенно длинную лавовую пещеру с потолком из известняка. А случается, в потухших вулканах, где-то глубоко под землей, прячутся таинственные озера. Но все это не имело никакого отношения к тому, что мы искали. А возможно, вообще не существовало ни пещер, ни озер, и все это плод безумной фантазии какого-то фантазера. Я постаралась не думать об этом и смотреть вперед. Лишь то имеет значение, что я смогу разглядеть невооруженным взглядом. Перед нами расстилалась холмистая земля, земля потухших вулканов, по которой гулял ветер, а где-то вдалеке голубой полоской виднелось побережье. Туда мы и направлялись.

– Как далеко еще до побережья. – Я пришпорила пони, и мы снова пустились в путь. – Что ты сказала шаманке? Она наверняка заметила, что нас нет.

Мэволь потрепала гриву своего пони.

– Я оставила ей записку. Написала, что мы уедем ненадолго, вернемся дня через два.

– Она будет волноваться… – Я помолчала немного. – Ты для нее как дочь.

– Мы как родные друг другу.

– У нее ведь, кажется, была дочь?

– Она умерла.

– Как это случилось? Она рассказывала тебе?

– Нет. – Мэволь медленно покачала головой. – Она никогда об этом не говорит. Ей часто снятся кошмары, бывает, она просыпается и плачет так горько, что я пугаюсь. Вдруг у нее разорвется сердце?

– От ночных кошмаров сердце не разрывается, – пробормотала я в ответ.

Интересно, что же мучает шаманку Ногён: горе или чувство вины?

– Ты бы слышала, как она плачет, – вздохнула Мэволь. – Невозможно удержаться, самой хочется разрыдаться.

Я уставилась в карту, испугавшись, что сестра заметит мой виноватый взгляд. Старушка, за которую так переживала Мэволь, была первой в моем списке подозреваемых. Когда-нибудь мне придется рассказать сестре о том, что шаманка как-то связана с похищением девушек. Я внимательно разглядывала карту, будто увидела там что-то новое.

Неожиданно кролик выскочил из-под копыт пони, тот шарахнулся, и я покачнулась, но сумела удержаться в седле, не выпустив карту из рук.

– Что ты там выискиваешь?

Мэволь выхватила у меня смятый свиток так резко, что я вздрогнула.

– Отдай! Быстро!

– Поезжай за мной, старшая сестра! – Мэволь пустила пони в галоп. – Я знаю, как добраться до побережья.

Я поскакала вслед за ней, что еще мне оставалось. Глупая девчонка! Мое лицо пылало от гнева, даже мочки ушей. Я спустилась по склону к подножию холма. Тропинка вилась дальше среди травы, но Мэволь свернула с нее и исчезла в зарослях тростника.

– Мэволь-а! – Я рассердилась всерьез. – Нельзя сходить с тропинки!

В ответ тишина.

Тяжело вздохнув, я нырнула за ней в тростник. Над моей головой колыхались белые серебристые метелки. Налетел ветер, все вокруг зашелестело, зашуршало, будто гулкие хрустящие волны плескались где-то рядом.

– Мэволь-а! – снова крикнула я, постаралась, чтобы голос звучал не так сердито. – Ты ошиблась, нам не сюда.

– Сюда-сюда!

Я бросилась на голос сестры. Перед глазами вдруг мелькнули прядь черных волос и развевающаяся юбка. Она обернулась, и две черные жемчужины – ее глаза – сверкнули из-под густых бровей.

– Так быстрее. Срежем путь и снова выйдем на тропинку.

Я ехала за сестрой и уговаривала себя, что ничего страшного не происходит, в любой момент можно повернуть назад и вернуться к дороге. Но Мэволь не останавливалась, и тростниковые заросли никак не кончались. Когда мы наконец выбрались из тростника, я выхватила карту у Мэволь и внимательно изучила нарисованный маршрут. Ни одного ориентира поблизости, на который можно было бы опереться.

– Ну, – спросила я, – и где мы?

Мэволь пожала плечами.

– Понятия не имею.

– Мы все делали по плану, – взорвалась я. – Пять часов подряд ехали по карте! – Я тряхнула свитком. – Нельзя было сходить с дороги. Теперь кучу времени потеряем, пока найдем нужную нам тропинку.

– Найдем мы твой водопад Чонбан. Что ты так волнуешься?

Ее невозмутимость бесила меня больше всего.

– Если брести наугад, никогда не доберешься туда, куда тебе нужно.

– Правда? А у меня обычно получается.

Сестра убрала волосы с лица, заправила их за ухо и снова пришпорила пони.

– Тайну не разгадать, если все время пялиться в книги или в карту.

– Мэволь, запомни: когда едешь по намеченному маршруту, надо хоть иногда заглядывать в карту.

– Неправда, в карту смотрят, только если заблудились, а мы не заблудились.

Мэволь скакала вперед, я скакала за ней. Мы спорили и спорили. Я уверяла ее, что мы заблудились, она же не сомневалась, что мы просто немного отъехали от тропинки и скоро вернемся к ней.

Я мотнула головой, еле сдержалась, чтобы не заорать.

– Нам нужно повернуть назад. Если ты меня не послушаешься, я…

Но тут я вдруг услышала какой-то странный тихий звук. Все мысли из моей головы мгновенно улетучились.

Я нахмурилась, и мы с Мэволь переглянулись.

– Не может быть…

Я пустила пони галопом и чуть не растоптала кальмаров, разложенных в рядок сушиться на солнце. Трава неожиданно превратилась в песок, а песок – в бурлящие волны, которые словно бросались ко мне, а потом отступали обратно в бескрайний простор бушующего моря. Справа и слева от меня высились каменные столбы. Они поднимались прямо из воды, словно клыки, обнаженные в предупреждении.

Чем дальше вглубь скользил мой взгляд, тем темней становилась вода, бирюзовая у самого берега. Я снова услышала этот необычный звук – легкий свист, с каким выныривали из воды хэнё. Техника дыхания, передававшаяся от женщины к женщине через много поколений. Как еще могли выжить несчастные люди на этом проклятом острове, куда король ссылал неугодных ему подданных?

Несколько ныряльщиц сидели неподалеку. На них были только белые хлопковые костюмы для плавания, оставлявшие открытой большую часть тела. Крестьянок из прибрежных деревень очень возмущал этот наряд, но мне было все равно. Меня восхищало их бесстрашие, то, с какой легкостью они погружались в неизведанные морские глубины.

Нервно натянув на голову шелковый чангот, я спрыгнула с пони и пошла прямо к ним, в надежде, что ныряльщицы подскажут, как доехать до водопада.

– Простите? – Я подошла к одной из женщин. – Не подскажете, как добраться до водопада Чонбан?

Она будто не услышала меня – должно быть, море слишком шумело, – даже не подняла головы от бамбуковой корзины. В корзинке лежал свежий улов: морские ушки, морские ежи, морские улитки – скользкие извивающиеся твари. Рядом с ней лежала деревянная трость для ходьбы.

Я заговорила погромче:

– Мы с сестрой заблудились.

– Идите в ту сторону. – Она махнула куда-то на юг, будто ей было недосуг объяснять подробнее. – Выйдете прямо на него.

– Аджиман! – Мэволь неожиданно оказалась рядом со мной. Женщина подняла голову, и мы увидели квадратное лицо с волевым подбородком и еще более волевым и упрямым взглядом. – Вы не знаете никого по имени Поксун?

Аджиман больше не копалась в корзинке.

– А зачем вам?

Она будто увидела что-то за нашими спинами.

Я оглянулась на бушующее море; к берегу кто-то плыл. Сначала я подумала, что это молодая женщина – так быстро она плыла, такие сильные гребки делала, но из воды вышла старуха с мокрыми седыми волосами, собранными в пучок на макушке.

Ныряльщица, около которой я стояла, крикнула:

– Сейчас иду, Хальман Сунджа!

Бабушка Сунджа шла, чуть покачиваясь, с бамбуковой корзиной, полной улова. Она была не единственной, кто нырял в таком возрасте. Я слышала, что многие хэнё работают и после восьмидесяти. В море они ощущают себя по-прежнему молодыми и сильными, не чувствуют в воде ни боли, ни усталости. С годами к ним приходит лишь мудрость и житейский опыт. Хальман Сунджа на суше выглядела хрупкой старушкой, но среди хэнё она, вероятно, была самой опытной. Таких называют сан-гун – хэнё высшего ранга.

Может быть, она даже знает, кто такая Поксун.

Я с нетерпением наблюдала, как ныряльщица, с которой я говорила, дошла до берега, передала бабушке Сунджа трость, а взамен забрала у нее бамбуковую корзину. Потом обе они развернулись и пошли обратно, к нам. Когда они подошли достаточно близко, я разглядела, что все лицо у Хальман Сунджа испещрено морщинами.

– Нуге-кква? – спросила она.

Островной акцент у нее был такой, что я не сразу сообразила, что она спрашивает, кто я такая. Я не успела ответить, потому что вторая ныряльщица объяснила старшей:

– Они заблудились, ищут водопад Чонбан. И еще спрашивают про Поксун. Странное совпадение.

Совпадение? Что она имеет в виду? Ныряльщицы удивленно переглядывались, с недоверием разглядывая нас.

Я сбросила с головы чангот – пусть они увидят мое лицо, узнают вдумчивый взгляд глубоких черных глаз, которые я унаследовала от отца.

– Меня зовут Мин Хвани. Я дочь детектива Мин Джиу. – Я указала глазами на Мэволь. – А это моя сестра Мэволь. Отец пропал в прошлом году, мы ищем его.

– Пропал, значится? – переспросила старуха и откинула с лица мокрые волосы. – Он мне понравился. Он приезжал к нам в прошлом году, задавал те же самые вопросы про водопад и про Поксун.

Я затаила дыхание. Вдруг я выдохну, и это мгновение испарится словно туман. Невероятно! Мы с сестрой потерялись, свернули куда-то наобум, и оказалось, что отец шел именно этим путем. Я взглянула налево, и мурашки побежали у меня по коже. Конечно, там никого не было, лишь песок да земля с грязью, но я ясно представила, что отец стоит рядом.

Мы проехали вдоль побережья, поднялись вверх по крутому склону и оказались в деревушке, где хижины были построены из лавовых камней. Мы забрались далеко в глубь острова, и отсюда едва был слышен грохот водопада, низвергающегося в море. Точнее, я вообще его не слышала. Здесь было удивительно тихо, в этой заброшенной, покинутой жителями деревне. И тут раздался какой-то писк, будто кто-то визгливо смеялся.

В тени высокого раскидистого каркаса отдыхали люди, у их ног резвились дети. Это были жители деревни, мужчины. Пока ныряльщицы работали, они присматривали за детьми, занимались хозяйством. Среди них мы разглядели только одну девушку. На ее хорошенькое личико падала тень от ветвей, и казалось, будто оно покрыто татуировкой. Подул ветер, ветви качнулись, и я заметила, как настороженно она разглядывает нас. Девушка смотрела не на младенца, лежавшего у нее на коленях, а прямо на нас.

Я подъехала ближе. Стук копыт привлек всеобщее внимание.

– Мы ищем девушку по имени Поксун, – сказала я и взглянула прямо в глаза молодой женщине. – Вы не знаете, где она может быть?

В этот момент мне показалось, что тени будто соскользнули с лица незнакомки и утонули в ее бездонных, наполненных страхом глазах.

– Кто вы такие? – прошептала она, вскакивая на ноги и прижимая к себе младенца. – Я спрашиваю, кто вы такие? – Потом замолчала, заметив белые шаманские одеяния Мэволь, и перестала хмуриться: – Шаманки?

Сестра спрыгнула с лошади, поправила съехавшую набок коническую белую шляпу и важно заговорила:

– Меня зовут Мин Мэволь, я помощница знаменитой шаманки, вы наверняка ее знаете. Шаманки Ногён. – Она выдержала паузу, видимо, для того, чтобы девушка вспомнила, кто такая шаманка Ногён. – А это моя сестра Хвани.

– Хвани? – переспросила девушка.

Она будто пробовала на вкус мое имя, словно оно было ей знакомо. Брови приподнялись, улыбка заиграла на губах. Такой радостью освещалось лицо каждого, кто при виде меня вспоминал об отце. Будто он специально обещал этим людям встречу со мной.

– Хвани! Мне знакомо это имя. – Она явно успокоилась. – Дочь детектива Мина. Вы обе, должно быть, его дочери!

– Вы – Поксун? – спросила Мэволь.

– Да… Вы зачем-то искали меня?

Смесь облегчения и страха нахлынула на меня.

– Вы прислали мне отцовский дневник. – Я спешилась и торопливо обыскала дорожный мешок, болтавшийся на боку моего пони. Наконец я нащупала обгоревшую тетрадь и вытащила ее, руки от волнения дрожали. – Поэтому мы и приехали.

Поксун долго разглядывала дневник.

От нервного напряжения у меня скрутило желудок, я испугалась, что меня сейчас вывернет прямо на землю. Я сбежала от тети Мин, переплыла целое море на корабле только для того, чтобы засыпать Поксун вопросами. Почему отец отдал ей дневник? Почему она отправила его мне? Зачем он вообще был ей нужен, может, и она вела расследование?

– Пойдемте, – позвала она нас за собой.

Поксун переложила ребенка в левую руку, а правой взяла дневник, обгоревший по краям и прожженный в некоторых местах насквозь.

– Нужно было отправить вам его раньше, – сказала она по-прежнему шепотом. – Я слишком долго сомневалась и медлила. А потом случился пожар и чуть не спалил дотла хижину, и дневник сильно пострадал.

– Но вы наверняка… – я цеплялась за последнюю надежду, – наверняка успели его прочесть.

– Я не умею читать. – В ее голосе звучало искреннее раскаяние. – Простите, это все, что я смогла вам передать: только жалкую обгоревшую тетрадь.

– Но почему же вы сразу не отправили дневник моей сестре? – спросила наконец Мэволь, склонив голову набок. По ее взгляду было видно, что она и правда этого не понимает.

Поксун будто колебалась, ответить на этот вопрос или промолчать.

– Потому что… – она сглотнула, – я очень боялась.

Я раздраженно мотнула головой.

– Чего боялись? И зачем вообще он отдал вам дневник?

– Пойдемте, – пробормотала Поксун в ответ. – Мне нужно кое-что показать вам.

Я пыталась представить, что хочет нам показать Поксун, но вскоре мне пришлось сосредоточиться на том, как бы не сорваться вниз с обрыва. Крутой склон, по которому мы взбирались, тонул в водной взвеси, поднимавшейся от водопада Чонбан. Ветер налетал яростными порывами, так что я с трудом удерживала под подбородком шелковую накидку, а она словно выплясывала вокруг моей головы какой-то диковинный танец.

– Расскажу вам все по порядку, – проговорила наконец Поксун.

Она шла впереди, усадив младенца себе на спину и крепко привязав одеялом, а руки сцепила за спиной, чтобы ребенок случайно не выскользнул из повязки.

– Ваш отец расследовал дело Сохён и выяснил, что я исчезла за два дня до ее гибели. Он знал, что мы с ней были подругами. Поэтому он начал разыскивать меня: решил, что я сбежала, потому что знала, как она погибла.

– А вы знаете? – спросила Мэволь.

– Нет, я даже не знала, что она умерла, пока мне не рассказал детектив Мин.

– Тогда почему вы убежали?

Поксун ответила не сразу.

– Я никому об этом не рассказывала, кроме Сохён и детектива. – Снова небольшая пауза. – Я собирала хворост в лесу, когда на меня напал человек в белой маске. Он так сильно ударил меня по затылку, что я потеряла сознание, а когда пришла в себя, то поняла, что руки и ноги у меня связаны. Он притащил меня в какую-то хижину.

Мы с Мэволь переглянулись. Мы были в той хижине.

– Меня он не тронул, просто тихо сидел рядом и думал о чем-то. Поэтому я набралась храбрости и спросила у него, что он собирается со мной сделать… и он ответил так странно…

– Что? – спросили мы с Мэволь хором.

– Он сказал, что отправит меня в империю Мин.

– В империю Мин? – переспросила я. Целое море нужно пересечь, чтобы добраться туда. – Вы узнали его голос?

– Нет.

– Знаете Ссыльного Пэка?

– Да, но его голоса я никогда не слышала, только видела его пару раз.

– Что случилось потом? – поинтересовалась Мэволь.

– Человек в маске как-то вышел из хижины, и из его кармана выпал маленький кусочек бумаги. Мне удалось скомкать его и незаметно спрятать в рукаве.

Ей пришлось замолчать, потому что в этот момент мы спускались по крутому, неровному склону, густо заросшему вьющимися кустами камелии, ощетинившимися колючими соснами и множеством других растений. Их было так много, что невозможно было разглядеть ничего, кроме сочной зелени. Но мощный, грохочущий рев водопада становился все ближе и ближе.

Сложный участок пути закончился, и Поксун продолжила:

– Человек в маске вернулся, и я сказала ему, что мне нужно выйти по нужде. Он колебался, но потом развязал меня и отвел в кусты, и тогда мне удалось сбежать. Я сразу же кинулась к Сохён. Она всегда заботилась обо мне и защищала меня, как старшая сестра. Да и не только для меня она была старшей сестрой. Она подсказала мне спрятаться в ее родной деревне, Согвипхо, чтобы никто не мог меня найти. Нужно было только сказать ее родным, что меня послала Ынсук.

– Постойте-ка, – Мэволь резко остановилась, – Ынсук – это имя из отцовского дневника!

Когда это она успела в нем покопаться?

– Да, – ответила я.

Мне стало не по себе. Мэволь вот-вот поймет то, что я уже знала. В этот момент Поксун снова заговорила:

– Сохён на самом деле звали Ынсук. Она была дочкой шаманки Ногён.

– Что?

Мэволь побледнела и замолчала. Нужные слова никак не приходили ей на ум, а я тем временем спросила у Поксун:

– Значит, вы живете с родственниками шаманки Ногён?

– Да. В этой семье не одно поколение шаманов. Слава о них разошлась далеко за пределы деревни, по обе стороны горы Халла. Даже судья Хон знает об этой семье.

Какой неожиданный поворот!

– Судья Хон знаком с шаманкой? Они встречались?

– Когда-то давно он посылал за ней паланкин. Она ездила к нему в поместье, лечила его от бессонницы. Может быть, призраки не давали ему заснуть.

Шаманка Ногён и судья Хон знали друг друга. Что-то здесь не так. «Разберусь позже, – пронеслось у меня в голове, – пока нужно поговорить с Поксун». Она наверняка покажет нам что-то важное, какие-то улики, которые подскажут мне, где искать отца. Остальные вопросы можно отложить на потом.

– Почему все-таки вы не сразу отправили мне дневник? – спросила я.

– Я боялась обнаружить себя. Вдруг бы он выследил меня, этот человек в маске, если бы я попыталась отправить посылку дочери детектива Мин. Поймал бы меня и сделал бы то, что собирался сделать пять лет назад.

Я задумчиво кивнула. Теперь все ясно. Пять лет Поксун жила в страхе, что ее обнаружат. Кое-кто и правда искал ее, очень упорно. Ссыльный Пэк. Даже если не он был человеком в маске, у него была подробная карта Чеджу, на которой он отметил каждую деревню, где не нашел Поксун.

– Но почему отец отдал дневник вам? – нетерпеливо переспросила Мэволь.

– Вы скоро все поймете. – Поксун поманила нас за собой. – Мы почти пришли.

Деревья поредели, и вскоре мы вышли к скалистому берегу. Меня прошиб внезапный озноб. Здесь было так сыро и холодно, солнце не проникало сюда, пряталось за высокими скалами, что мрачными тенями высились вокруг нас. Зачем Поксун привела нас сюда? Однако мы с Мэволь не задавали лишних вопросов и покорно следовали за ней, пока не оказались у самого водопада. Струи прозрачной воды низвергались с огромной высоты. Вода разбивалась о гигантские обломки скал и становилась кобальтово-голубой в том месте, где впадала в море.

– Ждите здесь.

Бледное лицо Поксун повернулось ко мне. Она отдала мне младенца и вскарабкалась на ближайший камень. Потом перепрыгнула на другой камень, затем еще на один и подобралась так близко к водопаду, что даже издалека было видно, как намок ее ханбок. Потом она что-то вытащила из трещины между камнями.

– У нее там тайник! – прошептала я удивленно глазевшему на меня малышу. – Интересно, как это связано с папиным дневником?

– Значит, Сохён – это Ынсук, – сердито проговорила Мэволь. – Но это совсем не значит, что шаманка Ногён преступница.

– Скоро узнаем, – ответила я, мотнув головой в сторону Поксун.

Поксун уже возвращалась к нам, перепрыгивая с камня на камень. Что она прятала в своем тайнике? Может, секретное послание от отца, карту, на которой указано, где его искать? Или страницу из его дневника, где написано имя преступника?

Поксун ловко спрыгнула с камня на землю, в руках она держала маленькую коробочку.

– Я рассказала детективу Мин о кусочке бумаги, который стащила в хижине преступника. Показала ему бумажку, умоляла забрать ее. Но он отказался. Сказал мне спрятать бумажку в тайнике.

Я вернула ребенка Поксун и взяла коробочку из ее мокрых рук. Я открыла коробочку, достала бумажку и развернула ее.

– Когда ваш отец увидел этот рисунок, – прошептала Поксун, – он как будто все понял.

Мэволь наклонилась ко мне так близко, что наши головы почти соприкоснулись. На тонком листке бумаги ханджи было нарисовано девять кругов, каждый внутри следующего. Были еще символы: неровные линии и точки, хотя, возможно, это были всего лишь чернильные брызги.

– Как ни странно, – продолжила Поксун, – когда я показала этот рисунок Сохён при нашей последней встрече, она как будто тоже поняла, что здесь изображено. Я попросила ее объяснить мне, но она сказала только два слова: «сумрак» и «туман».

Во взгляде Мэволь вдруг промелькнул испуг, она как будто тоже что-то поняла, но прежде чем я успела спросить у сестры, что случилось, она накинулась на Поксун:

– Почему же он оставил вам такую важную улику? А дневник… он мог сам отправить его своей дочери!

Мука исказила лицо Поксун, я видела, как она пытается что-то придумать, чтобы избежать ответа на вопрос.

– Мэволь! Теперь я вспомнила! Детектив Мин рассказывал мне о вас. – На ее лбу выступила испарина. – Ради вас он вернулся на Чеджу. Он говорил мне, что больше всего страданий мы причиняем тем, кого особенно любим…

Ну, хватит, довольно с меня!

– Вы уходите от ответа, Поксун, – перебила я ее. – Почему отец отдал вам такую важную улику?

Поксун опустила голову, словно не могла заставить себя смотреть нам в глаза. Тут у Мэволь лопнуло терпение.

– Что молчишь! – крикнула она. – Сказала: «Вы все поймете», а я ничего не понимаю. Ничего! Какие еще там у тебя секреты припрятаны?

– Я… я… мне не хотелось говорить вам, – прошептала Поксун. – Я много месяцев с ужасом ждала этого момента. Это ужасно… худшее… – Она говорила с трудом, как будто тайна, которую она хранила столько времени, давила на нее страшной тяжестью. – Детектив Мин велел мне спрятать улику, потому что… потому что думал, что ему недолго осталось.

Тысячи игл пронзили мне грудь так глубоко, что у меня заныло сердце.

– Что… – я сглотнула и попыталась заговорить снова, – что вы хотите сказать?

– Ваш отец чувствовал себя очень плохо, когда мы встретились. – Поксун хмурилась и нервно кусала губы. – Один раз он упал в обморок, потерял сознание. Два раза его вырвало. Я думаю… В-все это так ужасно!

– Что… что вы думаете? – выкрикнула я.

– Я думаю, что его отравили, – сказала Поксун.

Глава двенадцатая

Я не проронила ни слезинки, только сжимала поводья так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я выясню, кто пытался отравить отца, и заставлю его пожалеть об этом. Никогда раньше мне не приходилось обдумывать план мести, и теперь, в первый раз в жизни, я размышляла о том, как убить злодея.

Нож.

Веревка.

Обрыв.

Вода.

Яд.

– Ты слышала, что сказала Поксун? – послышался растерянный шепот Мэволь. – Отец действительно вернулся из-за меня. А я не поверила, когда шаманка мне это сказала.

Я даже не обернулась. Не могла смотреть на нее.

– Похоже, отца убили, – резко перебила я сестру. – А ты думаешь только о себе.

Мэволь подъехала ближе.

– Не думаю, что он мертв, – раздражающе пропищала она. – Его пытались отравить, но это не значит, что его убили. Потому что тогда бы он упал где-нибудь посреди дороги или у себя в комнате, и его бы нашли. Что-то другое случилось. Как теперь нам его искать?

«Нам», снова это «нам».

– Ты больше никуда не поедешь.

– Не поняла?

– Я твою помощь имею в виду, – сказала я, не поворачивая головы. – Мне она больше не нужна.

– Я же тебе объясняла, я помогу тебе, и ты сможешь уехать с Чеджу целой и невредимой…

– Мне не нужна помощь! – заорала я.

Ярость буквально обжигала меня, я чувствовала, как она разливается по всему телу, будто расплавленный камень. Всю злость я выплеснула на Мэволь, хотя не она была причиной моего гнева.

– Тебе плевать на отца, перестань уже притворяться! Да, он обидел тебя, очень жаль, но теперь он мертв! И я хочу выяснить, кто его убил!

Мэволь поскакала вперед, потом резко развернула пони и преградила мне путь. Ее раскосые глаза свирепо глядели на меня, кончики ушей покраснели.

– В одиночку у тебя ничего не получится, – прошептала она, и вместо надоедливой девчонки я вдруг увидела серьезную девушку. – И не только тебе это нужно.

Я слишком злилась, чтобы согласиться с ней.

– Еще как получится. Никто мне не помогал, когда я решила искать отца. Я сбежала из теткиного дома, отказалась от всего, что у меня было, пересекла на корабле целое море. Все ради отца. – Я сжала челюсти, не желая бросать обидных слов ей в лицо, но это было выше моих сил. – Ты даже не пыталась его искать, пока я не приехала. И почему тебе так хочется участвовать в расследовании? Что в нем привлекательного? Это потому, что я его веду? Тебе бы только все отобрать!

Наступила тишина. Мэволь потрясенно молчала, и я тоже. Неожиданно для себя наговорила сестре столько гадостей. Какая же я жалкая!

– Значит, это я у тебя все отбираю? – Мэволь отвечала спокойно и смотрела так пристально, что мне захотелось отвернуться. – Я встречалась с отцом раз или два в год, и он не проявлял ко мне особенного интереса. Он даже не разговаривал со мной, а мне так этого хотелось. – Она замолчала. Я чувствовала, что краснею от стыда, лицо пылало, будто искры от костра обожгли мне кожу. – Именно тебе отец дарил все внимание пять лет подряд. Ты была центром его мира, мне же приходилось довольствоваться огрызками. И теперь мне нельзя хоть немного порадоваться, что отец вернулся на Чеджу ради меня?

Капля дождя упала мне на веко. Я сморгнула ее, снова взглянула на Мэволь и вдруг заметила, какая она худая и бледная. В предгрозовом сером свете дня она казалась еще бледней. Иссиня-черные волосы обрамляли ее худенькое личико. Я разглядывала ее глаза, один больше другого, веснушки, рассыпанные по всему лицу, и вдруг поняла, что передо мной не милая пухленькая десятилетняя девочка, какой я ее помнила, но худощавая молодая женщина с резкими чертами лица, будто вытесанными из острых скал Чеджу. Такой стала младшая папина дочка, которую папа любил так нежно и с которой поступил так несправедливо.

«А со мной он поступил справедливо? – Я отвернулась от Мэволь и крепче сжала поводья. – Он хоть раз вспомнил обо мне с тех пор, как уехал?» Раз я старшая сестра, мне нужно было проявить великодушие. Но меня била нервная дрожь, стоило только мне подумать, что отец втайне любил Мэволь больше, чем меня.

– Он и мой отец тоже, – проговорила Мэволь. – А ты моя сестра. Не забывай об этом.

Я бы с радостью об этом позабыла. Изголодавшиеся дети, мы сражались за крохи, упавшие с пиршественного стола – крупицы отцовской привязанности. Больше любви он нам дать не мог. Но в одном Мэволь была права: мы сестры, и нам не обойтись друг без друга, хотя бы до тех пор, пока мы не найдем отца.

Мне захотелось упасть на землю, свернуться в комок, затеряться в траве. Мне было так стыдно. Глупая ревность! Мэволь бросили пять лет назад, она росла без родителей. Чему тут завидовать?

– Ты еще не передумала помогать мне? – уныло пробормотала я.

Сестра больше не буравила меня взглядом.

– Да.

– Хочешь узнать правду, даже если она окажется ужасной?

Она решительно кивнула.

– Ладно, – согласилась я.

Еще несколько капель упало мне на лицо. Грозовые тучи заволакивали небо.

– Поехали скорей, под дождем мы не разберем дороги и заблудимся.

Мы вернулись к хижине шаманки Ногён и отвели пони в конюшню. Всю дорогу мы ехали под проливным дождем, и Мэволь очень промокла и устала. Шаманское одеяние облепило ее худенькую фигуру, как мокрая тряпка, губы посинели от холода. Я чувствовала себя не менее измученной.

Мы молча зашли в дом и разошлись по своим комнатам. Но только за Мэволь закрылась дверь, как я задумалась. Она уговорила меня не прогонять ее, позволить помогать мне в расследовании, но я так и не рассказала сестре, что первым в моем списке подозреваемых стоит имя шаманки Ногён.

Я чуть поколебалась, потом повернулась и пошла через веранду к комнате шаманки. У раздвижных дверей стояли соломенные сандалии – значит, она внутри. Я сильно стукнула кулаком по деревянному каркасу двери, чтобы она услышала стук сквозь шум дождя. Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и шаманка Ногён застыла при виде меня.

– Вернулись? Где Мэволь?

– В своей комнате. Мне кажется, она заболела, – соврала я.

Шаманка оттолкнула меня и почти бегом устремилась через веранду к комнате сестры. Что ж, у меня хватит времени обыскать ее комнату, пока она суетится вокруг Мэволь. Переоденет в сухую одежду, напоит горячей растительной настойкой.

Я зашла в комнату и аккуратно задвинула за собой решетчатую дверь. С меня капала вода, но прибрать за собой я бы все равно не успела. В носках у меня хлюпало, пока я бродила по комнате и перебирала вещи шаманки. Главное ничего не пропустить, изучить каждый предмет. Мое внимание привлекла стопка потрепанных книг. Я пролистала первую, пробежала глазами сверху вниз по китайским иероглифам. Это оказалась книга саджу, по которой предсказывают будущее. Я пролистала еще две книги и наткнулась на тетрадь, в которой были записаны имена крестьян. Напротив каждого имени было помечено, кто сколько задолжал шаманке. Одна запись сразу же бросилась мне в глаза:

«Хёнок должна 3 маль [22] и 9 туэ [23] риса»

Рядом с этой надписью было выведено слово «умерла».

Я полистала тетрадь и нашла еще множество перечеркнутых имен. Тринадцать женских имен было перечеркнуто, напротив двенадцати из них я увидела слово «пропала». Все девушки, которых разыскивал отец, были записаны в этой тетради. Шаманке задолжала не только семья Хёнок, но еще и многие жители деревни.

И вряд ли она раскаивалась, что эти семьи погрязли в долгах. Почему она должна винить себя за то, что разрушила жизни виновникам гибели ее дочери Сохён-Ынсук? Мать, потерявшая дочь, в гневе и отчаянии способна на многое.

Я покачала головой. Ногён записала в тетрадь имена не только пропавших девушек, тут их было множество. В такую толстенную тетрадь поместились бы скопом все жители деревни Новон. Возможно, этот список – простое совпадение. Нужно найти что-нибудь поубедительнее.

– Где ж их искать? – шептала я, оглядываясь по сторонам.

В комнате стоял небольшой лакированный шкафчик. Сверкающие за окном молнии будто выхватывали его из темноты. В этом шкафчике шаманка Ногён хранила свои сбережения. Я быстро подошла к нему и обыскала каждый ящик. В них было полно ниток, тканей, лент и других, совершенно бесполезных безделушек. Но один ящик в шкафу оказался запертым, на нем висел замок в форме латунной бабочки. Ключа не было, я вспомнила, что его носит на шее шаманка Ногён. Надо придумать, как же его открыть. Я огляделась и увидела на другом шкафчике большой фарфоровый горшок.

Я подняла горшок высоко над головой, замерла на мгновенье, а потом со всей силы грохнула его о замок. Горшок, несомненно, поцарапает лакированную поверхность шкафчика, шаманка заметит, что я наделала, и выгонит меня. Но мне было наплевать. Кто-то отравил моего отца, мне надо было выяснить кто.

Из последних сил я замахнулась горшком и обрушила его на замок. Дзыньк! Замок сломался и с громким стуком упал на пол.

Я открыла ящик и заглянула внутрь, сердце бешено колотилось в груди. Там лежал мешочек с монетами, а рядом с ним – маленький фарфоровый горшочек, доверху наполненный каким-то светло-фиолетовым порошком.

Я поднесла горшочек к носу и понюхала. Никакого запаха. Можно отнести его аптекарю, чтобы он объяснил, что это такое. А если лизнуть? Вдруг я сразу пойму, что это за вещество. Я помедлила какое-то мгновение, потом окунула палец в горшочек и осторожно слизнула с него порошок. Какой горький!

И тут на веранде послышались шаги.

Я отсыпала немного порошка в кисет, который носила с собой. Он совсем промок под дождем, но другого выхода не было. Мне нужно было взять немного с собой, чтобы потом показать кому-нибудь и выяснить, что это за порошок и почему шаманка Ногён держит его под замком.

Внезапно я осознала, что горький привкус ушел, а во рту странно покалывает. Нужно его выплюнуть поскорей! Но поздно, порошок уже растворился. Я поднесла руку к губам, но они словно онемели. Почему-то вместо тревоги я ощутила радость. Теперь у меня есть верная улика.

Яростный порыв ветра ворвался в комнату, на пороге стояла шаманка Ногён и сердито смотрела на меня. Морщинистая, немощная старушка, совсем не похожая на убийцу.

– Что ты делаешь? – злобно прошипела она.

– Ищу ответы, – проговорила я, с трудом ворочая онемевшим языком. – Слишком многое вы скрываете.

– Например?

Я пока не могла предъявить ей обвинение, у меня не было доказательств, поэтому я просто сказала:

– Сохён-Ынсук была вашей дочерью, а вы это скрыли. Почему?

– Значит, ты перевернула все в моей комнате, – медленно произнесла шаманка Ногён, увидев сломанный замок, – чтобы найти доказательства того, что Сохён была моей дочерью?

– Вас видели с ней перед тем, как она погибла. Вы о чем-то спорили. – Мои доводы не очень-то впечатлили шаманку. Она не отводила взгляда от кисета, который я сжимала в руке. – Я подумала, вдруг вы писали в дневнике о том разговоре с Сохён. Мне хотелось найти этот дневник.

Ее губы чуть дрожали, глаза покраснели.

– И какое все это имеет отношение к твоему расследованию?

– Я просто не понимаю, зачем скрывать то, что вы мать Сохён? – Я снова дотронулась до губ: теперь не только в них ощущалось странное покалывание, оно будто расползалось по всему лицу. – Вы с-стыдились ее? Из-за вас она п-п-погибла? – Каждое слово давалось мне с трудом, я словно вязла в болоте. На лбу выступил пот. – А т-т-теперь вы в‑в-вините крестьян в ее смерти, разрушаете их жизнь? Я видела список д-долгов!

– У тебя слишком буйное воображение. – Она зашла в комнату и подобрала с пола лежавшее рядом со мной одеяло. – Твоя сестра заболела, ее бьет озноб. Иди лучше разожги печь ондоль …[24]

– К-к-клянусь, – прошептала я, – я увезу отсюда с-с-сестру.

Глаза шаманки будто покраснели еще больше при этих словах.

– Делай что хочешь, только подожди, пока она поправится, если не хочешь ее убить.

– Мэволь со мной в б-б-безопасности.

– В безопасности? – сердито выкрикнула шаманка. Она словно испугалась чего-то, будто старая, почти зажившая рана дала о себе знать. – Тебе нельзя было возвращаться. Из-за тебя она погибнет, она и так едва не умерла, когда поскакала в лес спасать тебя, а теперь… Не веришь мне, посмотри сама.

Отчаяние, неожиданно прозвучавшее в ее голосе, напугало меня. Я вдруг вспомнила, какой бледной была Мэволь, когда мы вернулись, как ее шатало из стороны в сторону. Я вдруг позабыла о погибшем отце, о яде в кисете и во рту и даже о том, что передо мной стоит главная подозреваемая.

Я выскочила из комнаты, пробежала по веранде и оказалась у двери в спальню Мэволь. Младшая сестренка лежала, закутанная в одеяло, и тряслась так сильно, будто ее кто-то раздел и бросил обнаженной в поле посреди зимы. Когда я коснулась ее лба, мне пришлось отдернуть руку, таким горячим он оказался.

– Что с ней? – невнятно пробормотала я.

– Твоя сестра никогда хорошим здоровьем не отличалась, – ответила шаманка. – А с тех пор как вы оставили ее у меня, она перестала нормально есть. Здесь, на Чеджу, люди часто умирают от голода, но я всегда боялась, что Мэволь умрет от разбитого сердца.

– Нужны, – язык окончательно перестал мне подчиняться, – ягоды сироми.

Мама лечила нас так в детстве.

– В деревне их не найти.

Шаманка, как всегда, была права. Чтобы собрать их, нужно было подняться на вершину горы Халла.

– Я м-м-могла бы сходить за ними. – Я вытерла лоб рукавом. Пот струился по лицу. Мне было так жарко, будто я несколько часов ехала под палящим солнцем.

– Ты заблудишься… – Шаманка Ногён внимательно разглядывала меня. – Ты тоже больна?

Я больше была не в состоянии выдавить из себя ни слова, все лицо онемело, но мысли при этом сменяли одна другую со страшной скоростью. Сильно ли Мэволь заболела? Как мне ей помочь?

Мне вдруг послышались приглушенные голоса, кто-то разговаривал во дворе перед домом. Может быть, мне показалось? Может, фиолетовый порошок вызывает еще и галлюцинации? Я отчетливо слышала громкий мужской голос, но не могла разобрать слов. Я уже собралась встать и пойти выяснить, что там происходит, но почувствовала вдруг на своем запястье горячие пальчики сестры.

Мэволь смотрела на меня и пыталась что-то сказать.

– Сумрак и туман, – прошептала она наконец.

И тут я ясно вспомнила девять кругов и то, что сказала Поксун. Сохён произнесла всего два слова: «сумрак» и «туман». Я крепко сжала руку Мэволь и попыталась спросить у нее, знает ли она, что это означает, но губы меня не слушались.

Мэволь прочла вопрос в моих глазах. Она говорила так тихо, что мне пришлось наклониться к самому ее рту.

– Ты знаешь, что это значит, – выдохнула она мне в щеку.

Я нежно сжала ее руку. «Что?» – возник вопрос в моих глазах.

– После того случая в лесу ты то теряла сознание, то снова приходила в себя и все время повторяла: «Сумрак, туман, сумрак, туман».

Мысли смешались, пот струился по лбу. Почему я так говорила? Я снова попыталась вернуться назад, заглянуть в свою память, но там была лишь сверкающая пустота, такая яркая, что у меня заболели глаза.

Кто-то ясно выкрикнул снаружи:

– Эй, есть кто дома?

Пошатываясь, я поднялась на ноги, чтобы уйти от выжидающего взгляда Мэволь; она явно надеялась, что я что-то вспомню. Где-то глубоко в своем сознании хранились ответы на все вопросы, но как их извлечь оттуда? Горечь разочарования мучила меня. Я подошла к двери, которую мы оставили открытой, и выглянула наружу. Во дворе двое слуг осторожно опускали паланкин на грязную землю. Один из них открыл деревянную дверцу. Внутри было темно, но мне удалось разглядеть кроваво-красные губы дамы, восседавшей на подушках.

– Тащите ее сюда, – раздался пугающе знакомый голос.

Я нахмурилась и отступила назад. Но я не успела захлопнуть дверь: слуги опередили меня. Они вбежали на веранду, и я почувствовала, что мне не вырваться из их крепких рук. Кричать я не могла, лишь сумела издать какое-то хриплое сипение, когда они затолкнули меня в паланкин.

Дождь барабанил по крыше, а я сидела, скрестив ноги, и смотрела на тетушку. В ее глазах читалось сильное раздражение: ей пришлось проплыть по морю тысячу ли, чтобы разыскать наконец свою глупую племянницу. Тетя Мин молчала, а я не могла произнести ни слова и не понимала: пот льет с меня ручьями из-за фиолетового порошка, который я проглотила, или из-за того, что я испугалась неожиданной встречи. Потом я с ужасом осознала, что паланкин подняли в воздух и куда-то понесли.

«Имо ![25] Мне нельзя сейчас уезжать!» – я хотела выкрикнуть эти слова тете в лицо, но у меня ничего не получилось. Тогда я попыталась открыть дверь, пихнула ее локтем, но дверца оказалась заперта.

– Ты доставила мне столько неприятностей! – проговорила тетя Мин ледяным голосом. – Завтра мы отправимся домой, и я уж прослежу, чтобы ты больше не сбежала.

Я замотала головой и уставилась на тетку, выпучив глаза. «Нет, нет, нет! Имо, пожалуйста!» Сестра умирает. Отца отравили. Я тоже отравилась и вот-вот узнаю правду. Мне нужно остаться на Чеджу, она не может увезти меня на материк.

– Твой отец должен был давно с этим разобраться. – Тетя Мин помассировала себе виски пальцами в нефритовых кольцах. – Как только выберут принцессу и можно будет снова играть свадьбы, я позабочусь о том, чтобы найти тебе мужа.

Я в панике оглядывала паланкин, думая, как же мне выбраться из ловушки. Стены будто смыкались вокруг меня, и тут мне показалось, что по мне ползет какое-то насекомое. Муравьи. Я не могла ни одного разглядеть, но чувствовала, как их крошечные лапки бегают по ногам и рукам.

– Молодой человек, который претендовал на твою руку, отказался от своего предложения, когда узнал, что ты сбежала. Все в Мокпхо будут считать тебя распутной женщиной. Но тебе повезло. Остался все же один человек, который хочет жениться на тебе. Старый развратник, но кто еще согласится взять тебя в жены после того, что ты натворила. – Тетя приподняла одну бровь и снисходительно взглянула на меня. – Ты выйдешь за него, Мин Хвани. Я обещала твоему отцу, что, если с ним что-нибудь случится, я выдам тебя замуж.

Я хлопнула рукой по шее и взглянула на ладонь. Никакого муравья. Ничего.

Тетя Мин нахмурила острые тонкие брови, глаза ее холодно блеснули.

– Что… – прошипела она тихо и зловеще, – да что с тобой такое?

Паланкин трясся и раскачивался, слуги шли по неровной дороге, то поднимаясь в гору, то спускаясь вниз. Меня укачивало все сильнее и сильнее, я готова была содрать с себя кожу, только бы эта качка прекратилась.

– Муравьи, – наконец выдавила я из себя, забившись в темный угол носилок. – Здесь м-м-муравьи. Т-т-тысячи.

Тетя Мин покачала головой и прищелкнула языком.

– Только этого не хватало. Ты помешалась, Мин Хвани.

Глава тринадцатая

Яркий солнечный свет бил в глаза. На секунду мне показалось, что я снова дома, в Мокпхо, и что нужно пожелать доброго утра отцу, как я всегда делала перед тем, как он уходил на работу в полицейское ведомство.

Но солнечный свет вдруг погас и превратился в огоньки мерцающих в темноте свечей. Я не сразу поняла, где я, но потом нахлынули воспоминания. Покачивающийся паланкин, полный насекомых… тетя Мин в блестящих украшениях… свежий воздух, ударивший мне в нос, когда меня выволокли наружу… мое удивление, когда я увидела вокруг не холмы и не долины, а серые дворы и величественные здания… здания с черепичными крышами и красными деревянными балками.

Потом все поплыло. Какие-то голоса и кромешная тьма.

Неужели я потеряла сознание?

Оглядевшись, я увидела просторную незнакомую комнату. За решетчатыми окнами, проложенными бумагой ханджи, шел дождь. Снаружи прогрохотал гром. Я лежала на циновке, и стоило мне шевельнуться, как я тут же почувствовала что-то странное. Я провела ладонью по руке и наткнулась на что-то длинное, тонкое и холодное.

Я подскочила – все мое тело было истыкано иглами.

– Это иглоукалывание. – Молодая женщина примерно моего возраста сидела рядом с медной чашей в руках. – Вы сквозь сон жаловались на онемение в теле, я подумала, что это может помочь.

Мной овладела паника, я начала выдергивать иглы одну за другой.

– Кто вы такая?

Девушка собрала разбросанные иглы и поджала губы, явно стараясь подавить раздражение.

– Я уинё [26].

Женщины-врачи встречались довольно редко: они работали либо при аптеках, где лечили жен и дочерей знатных клиентов, либо во дворцах, где их пациентками были королевы, принцессы и наложницы, к которым врачам-мужчинам было запрещено прикасаться.

– Что со мной случилось? – спросила я.

– А что вы помните?

– Я помню, что ехала вместе с тетей в паланкине, кишевшем невидимыми муравьями, – начала перечислять я. – Потом оказалась во внутреннем дворике какого-то дома, попыталась встать, но меня била дрожь. А что было потом, не помню.

Девушка кивнула.

– Да, вы потеряли сознание. Вы очень напугали свою тетю, госпожу Мин, которая привезла вас сюда.

– А где я?

– Вас привезли в кванхон, ведомство деревни Чеджумок. А эта пристройка, – она повела рукой вокруг, – павильон Тонхоннэ, где обычно живут наложницы судьи. Но с недавних пор здесь останавливаются родственники судьи, которые приехали на Чеджу. Наложницам он построил отдельные дома.

– Подождите-ка, – прошептала я, – о каком судье вы говорите? – В книгах отца я прочла, что островом управляют двое судей. Один из них живет к югу от горы Халла, другой – к северу. – Вы говорите о судье Хоне? – спросила я и с трудом удержалась, чтобы не добавить: «Об этом деспоте?»

– Да.

В этом не было ничего удивительного. Тетя Мин приходилась судье дальней родственницей, и, конечно же, она предпочла остановиться в Тонхоннэ, в специальном павильоне для гостей, а не на постоялом дворе в деревне Новон.

– Раз вы пришли в себя, агасси [27], я удаляюсь. Если вам что-нибудь понадобится, я буду неподалеку – в лазарете в восточном дворе, там же, где и слуги.

– А моя тетя, – спросила я и вспомнила, с каким презрением она смотрела на меня, будто я была проклятьем ее жизни, – где она поселилась?

– Через несколько комнат от вашей спальни, агасси. Она сегодня рано легла, завтра вы встретитесь с ней и поплывете домой.

Так скоро…

Я прижала ладони к глазам. Как же я устала! Соображать не было сил, разум словно заволокло густым туманом. Мысли стали тяжелыми, будто к каждой из них подвесили по огромному камню…

С потолка на край моей циновки капнула вода. Наверное, черепичная крыша протекала.

– А, ну вот, я вспомнила, зачем принесла это сюда, – сказала врач и поставила медную чашу на пол рядом со мной. «Плюх, плюх, плюх, плюх». Вероятно, дождь полил сильнее, безжалостным ливнем пронесся по двору и по крыше павильона. – Крышу до сих пор не починили.

Тетя легла спать, на улице ливень. Значит, снаружи меня никто не сторожит.

– Вы можете идти, мне больше ничего не нужно, – радостно прощебетала я. – Уже поздно.

Врач склонила голову, поднялась на ноги и уже собралась уйти, но потом передумала и снова опустилась рядом со мной на колени.

– Хочу вас предупредить, агасси, убежать отсюда у вас не получится. Ворота охраняют солдаты, и им приказано вас не выпускать.

Я нервно постучала пальцем по полу. Как же отсюда выбраться? И тут меня осенило: я ведь в доме судьи Хона, человека, который наверняка причастен к преступным делишкам шаманки Ногён. Она не раз ему помогала. Но как это доказать? Единственное, в чем я не сомневалась, так это в том, что только судья мог уговорить тетю не увозить меня с Чеджу. Как же теперь уговорить его переубедить тетю?

– А вы не знаете, мой отец, детектив Мин, бывал в этом доме? – спросила я.

– Да, агасси, несколько раз.

– Чего он хотел от судьи?

Женщина-врач явно занервничала, ее глаза испуганно забегали по сторонам.

– Не волнуйтесь, я умею хранить тайны, – заверила я ее.

– Да я и не знаю никаких тайн, агасси. Детектив Мин каждый раз уходил очень недовольным и расстроенным. И другие рассказывали мне, что судья Хон отказывался сотрудничать с детективом.

Меня совсем не удивил ее ответ. Судья закрыл дело о тринадцати пропавших девочках, заявив, что они сбежали по своей воле. Интересно, что бы он почувствовал, если бы узнал, что отца отравили? По его реакции я бы поняла, имеет ли он отношение к этой смерти или нет.

– Вы врач, вы разбираетесь в снадобьях. – Я вытащила из кисета, привязанного к ханбоку, щепотку фиолетового порошка, который нашла в горшочке в комнате шаманки Ногён. – Что это такое?

Девушка раскрыла ладонь, и я высыпала на нее несколько комочков слипшегося от влаги порошка. Она не стала пробовать вещество на вкус, как это сделала я, просто понюхала его и тут же отшатнулась. Я тоже принюхалась, но ничего не почувствовала, потом принюхалась еще несколько раз и ощутила наконец легкий аромат чего-то очень старого и древнего, как лесная чаща.

– Кён-по буджа, – прошептала она.

– Что это такое?

– Яд.

Мне будто нож воткнули в сердце. Значит, я была права. Шаманка Ногён, которой моя сестра Мэволь доверяла больше, чем кому-либо еще в этом королевстве, отравила отца.

– Этот порошок сделали из фиолетового цветка. Но яд можно сделать из любой части растения, особенно его много в корне.

– И как он… убивает? – спросила я дрогнувшим голосом.

– Во рту появляется странное покалывание, язык немеет, человека начинает тошнить, у него болит живот, пульс становится слабым и сбивчивым…

Я вдруг увидела отца так ясно, как будто он находился в той же комнате. Он шел, шатаясь из стороны в сторону, задыхался и хмурил брови. Его лицо было мертвенно-бледным и липким от пота, пропитавшего волосы и стекавшего вниз по лбу и щекам. Я видела, как он умирал.

– Зря вы носите порошок с собой, агасси, даже щепотка этого вещества довольно опасна, – покачала головой врач, разглядывая фиолетовую субстанцию на ладони. – Одна пятидесятая крупинки кён-по буджа способна убить птицу за несколько секунд; одна десятая убьет кролика за пять минут. Несколько щепоток смертельны даже для волка, не говоря уже о человеке. А если порошок попадет на открытую рану, все ваше тело онемеет, и вы начнете задыхаться.

Если яд действует так быстро, как же отец сумел доехать до Поксун? Как, получив смертельную дозу яда, он через несколько дней добрался еще и до Коччавальского леса и не упал нигде по дороге? Я только лизнула порошок, и вон как быстро мне стало плохо.

– А что случится, если… взрослый мужчина получит совсем небольшую дозу этого яда?

Врач снова чуть нахмурилась. Должно быть, она удивлялась, почему приличная молодая девушка задает такие странные вопросы.

– Если доза будет совсем маленькой, человек почувствует себя плохо, но не поймет, в чем дело. Будет немного задыхаться. Это то же самое, что пить змеиный яд крошечными глотками, пока он не убьет вас.

Я взглянула на порошок и представила, как морщинистые пальцы шаманки Ногён сыплют отраву отцу в чай, в еду. Она наверняка заставила кого-то и на постоялом дворе «Кэкчу» подсыпать яд ему в пищу.

– Вам все еще нехорошо? – спросила врач.

Я вдруг поняла, что учащенно дышу, на лбу выступил пот. Взглянув в медную чашу, как в зеркало, я увидела мертвенно-бледную девушку с распахнутыми от испуга глазами. Одно дело подозревать шаманку Ногён и совсем другое найти доказательства своему подозрению.

«Хочешь узнать правду, даже если она окажется ужасной?» – вспомнила я вопрос, который задала своей сестре.

Мэволь тогда кивнула в ответ, но я не сомневалась, что, если расскажу ей правду о шаманке Ногён, потеряю сестру навсегда. Я медленно раскрыла ладонь, и порошок высыпался мне на юбку.

– А судья сейчас здесь? – прошептала я.

– Думаю, что да, агасси. Он работает в доме напротив.

Значит, этот судья, о котором я столько слышала, всего в нескольких шагах от меня.

– Отправьте, пожалуйста, слугу, чтобы он узнал, сможет ли судья принять меня?

– В такой поздний час?

– Дело срочное.

Врач хотела еще что-то возразить, но потом, вспомнив, что ей негоже спорить с юной госпожой, покорно поднялась на ноги. Она смиренно сложила перед собой руки, поклонилась и пробормотала:

– Конечно, агасси.

Когда она ушла, я снова погрузилась в раздумья. Шаманка Ногён – старуха, у нее часто болят ноги и спина, ясно, что она не может быть убийцей в маске. Но она как-то связана с судьей… возможно, поговорив с ним, я пойму, в чем тут дело.

Я встала, как только услышала торопливые шаги по двору.

Врач вернулась и склонилась передо мной так низко, что я не успела разглядеть выражения ее лица.

– Агасси, судья отклонил вашу просьбу.

От неожиданности я потеряла дар речи.

– Почему? – спросила я ее в конце концов.

– Не знаю, – прошептала в ответ врач, но по глазам ее было видно, что она чего-то недоговаривает. – Судья сказал, что ни с кем не желает обсуждать дело об исчезновении детектива Мина.

«Следует почитать старших», – учил меня отец. Но он не научил меня, что делать, когда эти старшие не позволяют расследовать его смерть.

Я мерила шагами комнату и перебирала в голове все примеры, что вычитала в дневниках отца, но ни один из них не подходил для той ситуации, в которой я оказалась. Я кусала ногти, вспоминая Мэволь. Она всегда приходила на помощь, находила выход из тупика. Что бы она сделала?

Дождь наконец прекратился. Я взялась за медную ручку деревянной двери и толкнула ее в сторону. Та с грохотом отодвинулась, и мне в лицо дохнул прохладный ночной воздух. Вода, стекавшая с черепичной крыши, напоминала нить хрустальных бусинок. За пеленой дождя я оглядела огромную территорию ведомства. Черный каменный дом с черной черепицей делил ее на множество разных дворов, а вокруг здание облепляли многочисленные пристройки с широкими крышами.

Что бы сделала Мэволь?

Я не спеша спустилась по каменным ступеням. Мэволь на моем месте сразу бы придумала что-нибудь безумное и не волновалась бы, что ей за это будет.

Всего несколько шагов, и вот я у кабинета судьи Хона. По всему двору стояли железные котлы, обычно освещавшие его, но огонь уже потушили, и в темноте я разглядела лишь неясный расклешенный силуэт крыши и поддерживающих ее столбов. Решетчатые двери, обклеенные бумагой ханджи, чуть светились желтым светом. Значит, внутри горят свечи. Судья Хон еще не лег спать.

Я расправила плечи и постаралась подавить всколыхнувшийся в груди страх. Отступать нельзя.

Подобрав юбку, я уселась прямо в грязь. Стоило мне это сделать, и я услышала, как кто-то хлюпает в мою сторону. Испуганный слуга остановился прямо передо мной, его глаза вопрошали: «Чем вам помочь, агасси?»

Я упрямо уставилась в светившуюся дверь напротив и заговорила так, как обычно разговаривала со мной тетя Мин, когда сообщала мне свое высочайшее повеление.

– Скажите судье, что я не сдвинусь с места, пока он не согласится поговорить со мной.

Слуга поклонился и поспешил прочь.

Я ждала. В глубине души я надеялась, что судья Хон немедленно пригласит меня войти. «Юная госпожа ждет на улице в грязи? Конечно, я приму ее, бедная девочка!» Однако ничего не происходило. Ночь окутывала меня тишиной и безразличием.

Я ждала так долго, что не ощущала больше ни боли в ногах, ни холода… только крошечные муравьиные ножки на коже. Яд все еще не выветрился до конца, и я по-прежнему чувствовала, как невидимые насекомые бегают по мне вверх-вниз. Мне захотелось почесаться, но я сдержалась. Если судья выглянет в окно, он увидит молодую женщину, аккуратно сложившую руки на коленях, и поймет, что я непоколебима в своем намерении получить аудиенцию. Тогда, может быть, он уступит моей просьбе.

Тут я почувствовала, как невидимый муравей прополз по щеке и скользнул под воротник. Я зажмурилась и стиснула зубы. Когда эти проклятые муравьи оставят меня в покое?

Внезапно я вспомнила слова Исыл. Отец жаловался, что в его комнате полно насекомых, что странный зуд мучил его всю ночь.

«Я выдержу, я выдержу», – шептала я из последних сил, сжимая кулаки так крепко, что казалось, будто костяшки пальцев сейчас треснут.

Темное небо постепенно светлело, окрашивалось в светло-серый оттенок, и ждать становилось все легче. Не знаю, с чем это было связано – с последствиями яда или огромной усталостью – но я перестала чувствовать собственное тело. У меня будто бы больше не было ни рук, ни ног, ни глаз, ни рта. Я как будто превратилась в старое неподвижное дерево, приросла к земле корнями. Я бы прождала у двери несколько дней, если бы пришлось. У меня не было другого выбора.

Дверь медленно открылась, и в проеме появился слуга.

– Заходите, судья примет вас, – сказал он.

Я попыталась встать. Колени сильно болели, ноги не слушались. В конце концов, мне удалось подняться, и я, пошатываясь, взошла по ступенькам на террасу, огибавшую длинный дом.

Судья сидел на полу у низенького столика, на котором стояли керамическая бутылка вина и чаша. В комнате витал тяжелый запах спиртного: видимо, судья пил несколько часов подряд. Он даже не поднял на меня глаза.

– Садитесь.

Я повиновалась, юбка вздулась вокруг меня, как выпачканный в грязи цветок. Вот он, этот суровый человек, с которым я впервые встретилась на корабле. На него мне жаловались жители деревни, им так восхищался когда-то отец.

– Что вы от меня хотите? – судья взглянул на меня. Его маска безразличия дала трещину, и я увидела призрака, притаившегося за ней. – Говорите, пока свечи не догорят, дольше слушать я не стану.

Я молчала, не зная, с чего начать. Мне столько всего хотелось обсудить с ним. Например, то, что отца отравили. Что я не представляю, стоит ли судье доверять. Что я хочу знать, с чем я столкнулась. Но вместо этого я почему-то заговорила о нашей встрече на корабле:

– Когда мы впервые встретились, вы сказали, что девушки постоянно пропадают, что они просто сбегают с возлюбленными. Вы и сейчас так думаете?

– Значит, это вы тогда разговаривали со мной? Не мальчик, а розовощекая девчонка. – Он взглянул на мою косу и шелковое платье. – Вы-то ведь сбежали из дома, госпожа Мин. Уверяю вас, и у других нашлись причины сделать то же самое.

– Тринадцать девушек не могли одновременно сбежать, господин судья. Их похитили.

Судья не шевельнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни следа раскаяния в его глазах.

– Ну, – тихо произнес он, – что тут скажешь. Во мнениях мы не сходимся.

– Одна девушка, ее звали Хёнок, погибла, когда пыталась убежать от похитителя.

– Она упала с обрыва. Возможно, бежала за своим любовником.

– Ей было всего четырнадцать.

– Крестьянки рано взрослеют.

Свеча моргнула, ее огонек стал чуть тоньше и тусклее.

О чем можно было попросить этого равнодушного человека? Ему плевать на крестьянок, но и меня они раньше не сильно заботили. Я ведь приехала на Чеджу только ради отца и расспрашивала о пропавших девушках, потому что надеялась выйти, таким образом, на его след. Но потом меня тронул взгляд Исыл. В нем светилась боль, та самая боль, которую я ощутила, когда капитан Ки сказал мне впервые: «Ваш отец вряд ли вернется домой, Мин Хвани».

– Вы когда-нибудь теряли близкого человека? – спросила я.

Тень скользнула по лицу судьи, но глаза остались пустыми.

– Каждый в моем возрасте теряет кого-то близкого. Такова жизнь.

Невозможно было пробить эту стену равнодушия. Я осмелилась внимательно разглядеть судью Хона. Темные мешки под глазами, бледная кожа, опущенные уголки губ… Его явно мучает бессонница.

– Вас что-то тревожит, господин судья? – спросила я, вспомнив слух, что когда-то он посылал за шаманкой Ногён, чтобы она избавила его от ночных кошмаров.

Но судья даже не шевельнулся в ответ, и тогда я спросила:

– Пропавшие и погибшие девушки приходят к вам во сне? Просят о помощи?

Он вздрогнул и потянулся за чашей рисового вина. Отпил из нее немного и сказал:

– Вы много себе позволяете, юная госпожа.

– Что ж, мне нечего терять, – ответила я. – У меня нет ни матери, ни отца. У меня никого нет.

«Мэволь! – вспыхнула вдруг запоздалая мысль. – У меня есть Мэволь!» Мэволь была моей сестрой, но я не считала ее близким человеком, не чувствовала родства. Уверена, она бы согласилась со мной. Мы не были близки.

– Мы живем в жестоком и несправедливом мире, – заговорил судья дрожащим голосом. – Несчастья обрушиваются на лучших, и препятствия встают на пути тех, кто пытается творить добро. А те, у кого в сердце живет злоба, идут по дороге жизни легко и свободно. Как бы ни хотелось вам победить зло, ничего не изменится. Абсолютно ничего. И чем скорее вы это поймете, тем легче вам станет.

– Вы во многом правы, – терпеливо согласилась я. Искренность судьи тронула меня – и ему приходилось нелегко на этом острове, куда ссылали осужденных. – Но отец учил меня справедливости, честности, говорил, что стоит стремиться к лучшему, хотя бы для того, чтобы и мир повернулся к тебе лучшей стороной.

Грустная улыбка тронула уголки губ судьи:

– И я когда-то был таким. Тоже готов был броситься на поиски любимого человека, отречься от удобств ради правды и справедливости.

«И что же случилось?» – удивленно подумала я.

– Вы знаете, что чувствует человек, когда понимает, что все его попытки напрасны?

Худший кошмар, какой я только могла себе представить. Вдруг я так и не найду отца и уеду с Чеджу ни с чем. Не сумею раскрыть преступление, ради которого рисковала жизнью, узнать, кто же преступник, кто похищает девушек. А их по-прежнему будут похищать.

– Нет, – призналась я, – не знаю.

– Он чувствует глубокое и беспросветное бессилие. Все тщетно. Подобное разочарование способно погасить даже самое яркое пламя. Вот что я понял, госпожа Мин: с хорошими людьми случаются плохие вещи, крестьяне вечно будут обвинять меня во всех своих бедах, и продажность не победить. – Судья налил себе полную чашу вина, выпил ее залпом и рассмеялся. – Зло всегда на коне.

Я ясно представила, как долгие годы судья пытался вершить правосудие на острове. Защищал крестьян от жестоких пиратов вокоу, пытался уменьшить размер дани, которую жители деревни вынуждены платить королю, поставляя ему лошадей, морепродукты, зерно, фрукты, мясо. Он, должно быть, не обрел союзников, хотя стремился быть честным и справедливым. Должно быть, как бы он ни старался, крестьяне все равно считали именно его виновником всех бед.

Я отвязала кисет от платья и положила его на стол.

– Свидетель утверждает, что отца отравили. Я нашла доказательство. Кён-по буджа. Порошком, сделанным из этого растения, отравили моего отца.

Глаза судьи Хона сверкнули.

– И кто же это сделал?

Я нервно сглотнула. Ну и опасную же дорожку я выбрала. За то, что я сейчас скажу, меня легко могут убить.

– А зачем вам знать это, господин судья, вы же все равно ничего не сделаете. – Я решила испытать судью, проверить, вдруг в нем осталось еще что-то хорошее и гнев пробудит его, снова зажжет искру добра в его сердце. – Моему отцу не повезло, мир обошелся с ним жестоко и несправедливо. Но вам-то что с того?

Затаив дыхание в ожидании его ответа, я сжала кулаки.

Грудь судьи Хона гневно вздымалась и опускалась. Он словно задыхался.

Потом он протянул руку и потушил свечу. Его поглотила темнота.

– Уходите, – прохрипел он. – И никогда больше не попадайтесь мне на глаза.

* * *

Зря я понадеялась, что судья Хон поможет мне. Жалкий трус, да он ни на что и не был способен. Я внимательно оглядела двор, павильоны и пристройки и задумалась, как бы мне выбраться отсюда, сбежать от тети Мин. Была поздняя ночь, может быть, стражники ушли спать…

Я подошла к воротам, но, к моему разочарованию, у входа стояли двое солдат. Я изобразила равнодушный вид и спокойно двинулась вперед, как будто имела полное право выйти за ворота. Но не успела я сделать и шага, как стражники скрестили копья и преградили мне путь. Железные наконечники поблескивали в свете факелов. Они не могли узнать меня, они ведь видели меня в первый раз.

– Я младшая сестра госпожи Мин, – сказала я. – Пропустите меня, мне нужно домой.

Один из солдат вытащил из-за пазухи свиток, развернул его и начал сверять мое лицо с тем, что было на нем изображено. Потом он спрятал свиток обратно и сказал:

– Нас предупредили, что вы попытаетесь сбежать. Солдат Донсу, проводите госпожу Мин обратно в ее покои.

– Мне нужно домой, – повторила я. – Пожалуйста, пропустите.

Не обратив внимания на мои слова, второй солдат повел меня обратно в павильон Тонхоннэ. Он сердито смотрел на меня каждый раз, когда я оглядывалась. Он вряд ли решился бы причинить мне вред, но так свирепо сжимал копье, что я даже не попыталась удрать. Мы дошли до входа в павильон, и я остановилась. Похоже, я проиграла эту битву.

– Агасси! – угрожающе произнес солдат.

Я шагнула внутрь, закрыла за собой дверь и провела рукой по лицу. Что мне теперь делать?

Мне вдруг показалось, что кто-то наблюдает за мной – такое раздражающее покалывание по всему телу. Я обернулась. На меня, широко распахнув глаза, смотрела женщина-врач.

А рядом с ней, скрестив ноги, сидела Мэволь и потягивала из чаши какой-то горячий напиток.

– Девушка представилась вашей сестрой, – сказала врач. – Попросила чего-то горячего, чтобы согреться.

Я внимательно оглядела Мэволь: посиневшие от холода губы, влажные волосы, промокший насквозь ханбок. Соломенная шляпа и плащ плохо защищают от дождя.

– Как ты сюда приехала? – выпалила я. – Такой ливень снаружи.

– Верхом, – невозмутимо ответила Мэволь.

– Под дождем? Мэволь, ты же насквозь промокла!

Мэволь молча отхлебнула из чаши и вытерла нос рукавом. Дождевая капля скатилась по ее щеке. Она выглядела совсем больной, еще хуже, чем после поездки на Чонбан.

В этот момент я как будто поняла, почему отец вернулся на Чеджу за Мэволь. Я легко могла представить, как нежно он, наверное, ее любил. Своевольная, проблемная девчонка, она совсем себя не жалела и хранила верность до последнего. Она одновременно и раздражала, и трогала.

– Мэволь! – прохрипела я. – Зачем ты приехала?

Она пожала худенькими плечиками.

– Подумала, что тебе пригодилась бы моя помощь.

Глава четырнадцатая

Вместе с Мэволь мы сидели рядом и при свете мерцающих свечей разглядывали дневник, который я положила перед нами на низенький столик. Я не расставалась со своим дневником и решила в этот раз раскрыть перед сестрой все карты. Ну, почти все. Бумага зашелестела под моими пальцами, когда я открыла тетрадь на странице, где по порядку выписала все имена, связанные с двумя преступлениями.

Сохён

Ко Исыл

Ссыльный Пэк

Шаманка Ногён

Деревенский старейшина Мун

Судья Хон

Поксун

Отец

Я пробежала глазами по именам и остановилась на шаманке.

– Нужно выяснить, кто отравил отца, – сказала я, – и кто прячется за маской. Я уверена, что преступники в этом списке.

Мэволь нахмурилась и шмыгнула носом.

– А почему тут шаманка? – спросила она.

– Потому что, – медленно ответила я, – она – мать Сохён. И она предсказала беду всем тринадцати девушкам, которых потом похитили. То есть двенадцати – Хёнок ведь погибла.

Мэволь холодно взглянула на меня.

– А с каких пор предсказание будущего считается преступлением?

– Ты же сказала, что хочешь знать правду, какой бы ужасной она ни оказалась.

Я выдержала ее прищуренный взгляд. Мне так хотелось, чтобы разум в этот раз победил чувства, тогда бы Мэволь поняла, что я не стремлюсь причинить ей боль. Я до последнего не хотела подозревать шаманку Ногён, но все улики указывают на нее.

– Слушай, Мэволь-а. Не позволяй чувствам затмить правду. Воспринимай каждого из подозреваемых как незнакомцев.

– Тебе легко говорить…

Мэволь закашлялась. Вместе с дыханием из ее груди вырывались странные хрипы. Она поморщилась от боли, и я поморщилась вместе с ней. У нее отекло и болело горло, но она сумела выдавить из себя:

– Я не смогу считать шаманку Ногён незнакомкой. Она – моя семья, самый близкий мне человек. Поверь, сестра, поверь не шаманке, если не можешь, а мне. И я говорю: шаманке можно доверять.

Я сжала кулаки под столом. Как бы я хотела рассказать сестре все, что знала, но она мне не поверит, не разглядит очевидного. Что бы я ни сказала, Мэволь всегда будет на стороне шаманки.

– Я верю тебе, – солгала я. А потом с опаской добавила: – Мы часто считаем хорошими тех, кто заботится о нас. Но это не всегда так.

– Это ты отца имеешь в виду? – прохрипела Мэволь. – Он заботился о тебе, но со мной добрым не был.

Ее слова больно ранили меня: она сказала правду.

– Да, – согласилась я, и мой рот будто наполнился горечью. – Я говорю об отце. Иногда мы любим кого-то так сильно, что не замечаем, что он не идеален. – Я не замечала. – За каждую ошибку нужно платить. Отец заплатил за свою ошибку тогда, в лесу… он потерял тебя.

Мэволь опустила ресницы, румянец совсем сошел с ее щек.

– Ты говоришь все это, потому что считаешь шаманку Ногён убийцей? – наконец прошептала она.

Я лихорадочно соображала, как мне ответить, чтобы не просчитаться. Если скажу «да», сестра навсегда отвернется от меня и к тому же расскажет все шаманке. Лучше не вываливать все на нее сразу, со временем неоспоримые улики убедят ее в том, что я права. Я знала, какая она упрямая. Мне она не поверит, ей нужно самой во всем убедиться.

– Нет, – снова солгала я, – просто предупреждаю тебя, что результат расследования может оказаться очень неожиданным.

Она явно успокоилась, вздохнула свободней.

– А кого ты считаешь убийцей?

Я чуть не сказала: «Ссыльный Пэк», но потом мой взгляд скользнул ниже по списку.

– Мне кажется, в этом замешан судья.

Мэволь удивленно подняла брови.

– Правда? Не думаю.

– Он ведет себя подозрительно… Кто-то тайно отправляет девушек в Китай. Для такого надо обладать определенной властью.

– Это же очевидно… – Мэволь снова закашлялась. – Это Ссыльный Пэк. Он искал Поксун, и он преследовал Хёнок за день до ее исчезновения.

– Пэк – слишком очевидный вариант. Он сразу же приходит на ум. Но если он во всем виноват, почему отец не арестовал его? Может, кто-то пытается выставить его преступником, чтобы сбить нас со следа?

– Или, может, он как орым, потухший вулкан, у которого внутри, под землей, гигантская система лавовых трубок.

«Если все-таки Ссыльный Пэк похищает девушек, – раздумывала я, постукивая по столу пальцем, – может ли оказаться, что он работает на шаманку Ногён? – Я перебирала в уме детали дела, проигрывала разные сценарии. – Или это Ногён выполняет его приказания? Скорее всего, раньше, до того, как его сослали на остров, у него были связи среди знати».

Я тяжело вздохнула. Меня не покидало чувство, что я упускаю что-то важное.

Я разочарованно прищелкнула языком:

– Мы впустую тратим время, придумываем небылицы, которые не подтверждены доказательствами.

Чем больше я вчитывалась в записи, тем сильнее у меня болела голова. Мертвые будто пытались что-то мне сказать, но я не могла понять что, могла только фантазировать о том, что же произошло на самом деле. На какое-то время я погрузилась в хаос мыслей и догадок, а потом вдруг заметила, что Мэволь замолкла и нервно теребит пальцы.

– В чем дело?

– Мне нужно кое-что рассказать тебе, – робко пробормотала сестра, – но сначала ты пообещай мне кое-что.

– Что?

– Пообещай, что ты ничего не будешь от меня скрывать. Сразу же скажешь, когда заподозришь кого-то конкретно.

Я уже сбилась со счета, сколько раз обманывала Мэволь.

– Обещаю.

Мэволь судорожно втянула в себя воздух.

– Не могу спать. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу отца. Это началось с тех пор, как я помогаю тебе в расследовании. Мне кажется… он пытается что-то сказать мне.

«Он пытается предупредить тебя, – подумала я, – чтобы ты держалась подальше от старухи, которую считаешь единственным близким человеком».

– Все, что происходит сейчас, связано с преступлением пятилетней давности, с тем, что случилось в лесу.

– Да, и что? – кивнула я.

– Пару дней назад ты рассказала мне о том, что узнала от Исыл. Что за день до исчезновения отец говорил, что собирается куда-то, чтобы очистить свою совесть. Туда, где за ним следит чей-то враждебный взгляд. Вчера у меня был жар, и я вдруг вспомнила, как отец говорил что-то подобное, когда приезжал. Верней, он не мне это говорил – он разговаривал с шаманкой, а я подслушала. Он сказал, что приехал на Чеджу, чтобы очистить совесть, исправить ошибки, вернуть любовь в нашу семью, между мной и им, между всеми нами. Я не поверила ему тогда, подумала, что это пустая болтовня. Но теперь меня мучает вопрос… Может, это как-то связано? Чей-то враждебный взгляд и то, что он исчез?

Я уставилась в стол, но перед моим взором вновь оживал лес, ветви шевелились, раздвигались, пока не заполнили все мое сознание.

«Лес наблюдает за мной.

Враждебный и неподвижный, полный воспоминаний».

Что это за место в лесу, где он чувствовал такую враждебность, такое осуждение? Куда бы пошел отец, чтобы очистить совесть?

Может, туда, где погибла Сохён, и где нашли нас с Мэволь без сознания на снегу? Двух маленьких, замерзших, испуганных девочек. Или в другое место, которое я не могла вспомнить, где осталась Мэволь и откуда она до сих пор не могла выбраться…

Я вдруг поняла, о чем она говорит, и у меня перехватило дыхание. Мы с сестрой уставились друг на друга.

– Как ты думаешь, – еле слышно проговорила Мэволь, будто боясь нарушить тишину, – он пошел к «бабушкиному древу»?

Место, где была совершена роковая ошибка, после которой наша семья распалась. Конечно, именно об этом написал отец в записке. Там ему казалось, что за ним наблюдает чей-то враждебный взгляд.

– Но окровавленную одежду нашли в Коччавальском лесу, – возразила я, неожиданно вспомнив, почему никому не пришло в голову поискать где-нибудь еще. – Это Сонхульский район… часов десять идти от «бабушкиного древа».

– Давай все равно проверим мою теорию, – предложила Мэволь. – Сходим туда вдвоем.

Мне захотелось сразу же вскочить, не медлить ни минуты, но тут я вспомнила, что ничего не получится.

– Я не могу.

– Почему?

– Тетя Мин приказала солдатам охранять ворота и не выпускать меня. Я попыталась сбежать, но они меня узнали. – Мне хотелось расплакаться. – Это тупик.

– Ты сама себе придумываешь тупики, сестра, – произнесла Мэволь будничным тоном. – Выход можно найти всегда.

– Подставь спину, – сказала Мэволь.

Я подумала, что ослышалась.

– Что? – переспросила я.

– Подставь спину.

– Ты хочешь, чтобы я встала на четвереньки?

– Да.

Мы спрятались в тени на заднем дворе между павильоном Тонхоннэ и каменной стеной, облицованной черной плиткой. Стена была довольно высокой, выше меня. Я поняла, что придумала Мэволь, но мне очень не хотелось, чтобы она истоптала мне всю спину, поэтому в ответ на ее вопросительный взгляд я жестко ответила:

– Нет.

– Я невысокая, но я сильнее. Я помогу тебе перелезть, когда заберусь на стену.

Я покачала головой.

– Ты сказала, что всегда можно найти выход…

И тут я услышала мужские голоса, кто-то разговаривал за стеной в павильоне.

– Ее здесь нет!

– Но я проводил ее в эту комнату…

– Проверьте другие комнаты!

Я упала на четвереньки, прямо в грязь, испачкала руки.

– Быстрее, залезай!

Мэволь задрала юбку, обнажив грязные соломенные сандалии. Она шагнула на меня, придавив своим весом, а потом оттолкнулась с такой силой, что я потеряла равновесие и рухнула. Мэволь рухнула вслед за мной.

– Пытаешься убить меня? – поинтересовалась она.

– Попробуй еще раз.

В этот раз я попыталась принять более устойчивую позу. Мэволь оттолкнулась, и я услышала, как она схватилась за край стены. Ее ноги скребли по каменной плитке, она повисла на руках, я больше не чувствовала ее веса.

– Прекратите! – раздался вдруг громкий мужской голос. Мэволь от неожиданности сорвалась и рухнула всем весом на меня. Я с трудом удержала ее. – Приказываю вам остановиться!

– Быстрее! – крикнула я, от страха у меня подпрыгнуло сердце.

– Я пытаюсь!

Но тут Мэволь замерла, словно окаменела. Чего она испугалась? Я обернулась. В свете факелов, которые держали двое солдат, стояла тетя Мин. Ее волосы были аккуратно разделены пробором и собраны в пучок на макушке, на котором сердито поблескивала пинё, усыпанная драгоценными камнями. Шелковый ханбок зашуршал, когда она шагнула в нашу сторону, как мстительная королева-регентша.

– Мин Мэволь, – с отвращением прорычала тетя Мин – она не произносила этого имени вот уже несколько лет. – Слезай с сестры! Немедленно!

В одну минуту Мэволь как-то съежилась, превратилась в слабую болезненную девочку. Она покорно последовала за тетей Мин, склонив голову и сцепив руки. Ее буквально трясло, так что тетя сказала:

– Не волочи ноги и выпрямись.

Я не сразу поняла, почему сестра так боится женщины, которую не видела много лет, но потом меня осенило. Тетя Мин – сестра отца, и когда она сердилась, она становилась очень на него похожа.

– Я никогда не одобряла решения вашего отца, – заявила тетя Мин после того, как мы покорно пошли вслед за ней. – Мэволь надо было взять с собой, на материк. Так нет же, он оставил дочку здесь, и она выросла абсолютной дикаркой. Какой позор для клана Ёхын Мин!

Я всегда злилась, когда тетя Мин начинала восхвалять наш древний род. Она вечно говорила о нем с большой гордостью, потому что мы приходились дальними родственниками вдовствующей королеве Худок, матери нынешнего короля. Мне это казалось таким мелочным, таким поверхностным. Тетю больше заботила репутация племянниц, их честь, а не счастье.

– Вы обе наследницы своего отца. Его имущество будет поделено между вами поровну, – говорила тетя Мин.

Я это знала, потому что читала Кёнгук Тэджон – полный свод законов. Но сестра удивленно взглянула на меня, а потом снова быстро опустила голову, когда тетя повернулась к ней.

– Мин Мэволь, ты теперь наследница и должна вести себя как подобает благородной особе. Ты вернешься с нами в Мокпхо.

Сестра будто окаменела. Я знала, что внутри у нее все бушует и кричит, протестует против тетиных слов. Она от всего готова была отказаться, лишь бы остаться на острове с шаманкой Ногён.

– Мы и тебе подыщем мужа. Но сначала тебя придется обучить, чтобы ты не выглядела неотесанной деревенщиной…

Горечь переросла в гнев, я с трудом сдержалась, чтобы не наговорить лишнего. Отца отравили, возможно, он мертв, девушек похитили, одна из них погибла. И о чем болтает тетя? О наследстве? Замужестве? Достойном поведении?

– Я научу тебя, как прислуживать мужу и его родителям и как вести себя со слугами. В противном случае, Мин Мэволь, тебя высекут за глупое…

– Я не позволю никому бить сестру! – гневно перебила я ее. Я крепко сжала дрожавшую руку Мэволь, и сестра напряженно застыла. – Мы не поедем с вами.

Тетя Мин даже не потрудилась повернуться в мою сторону.

– Что ты сказала? – холодно и спокойно переспросила она.

Я не ответила, и она обратилась к солдатам:

– Проследите, чтобы они не убежали. Тащите их силой, если будут сопротивляться.

– Тогда придется охранять нас днем и ночью, всю нашу жизнь. – Я повысила голос, чего никогда раньше не делала. – Мы постоянно будем сбегать.

С этими словами я повела Мэволь вверх по каменным ступеням обратно в павильон. Сегодня убежать мы не сможем, слишком хорошо нас охраняют. Но завтра по дороге в порт…

Мы поднялись по ступенькам, и тут я услышала еще один знакомый голос. Он звучал довольно устало, но в то же время непреклонно.

– Вы больше не вернетесь на Чеджу.

Я оглянулась через плечо, и когда увидела, кому принадлежит голос, выпустила руку Мэволь. Во дворе стоял судья Хон, оранжевый свет факела выхватывал из тени его черты. Факел держал ученый Ю. Что он здесь делает? Но у меня не было времени раздумывать над тем, как ученый Ю здесь оказался, меня собирались продать замуж на материк. Поэтому я сбежала вниз по ступенькам мимо остолбеневших солдат и онемевшей тети.

– Судья Хон, прошу вас, не высылайте меня, – взмолилась я. Тетю Мин мне не удастся переубедить, но она бы прислушалась к мнению влиятельного родственника. – Я должна еще раз обследовать лес. Мы наконец поняли, где нужно искать.

– Вы больше не вернетесь на Чеджу, – повторил судья Хон, – поэтому вам стоит довести расследование до конца. Найдите убийцу своего отца, раз так этого хотите.

На долю секунды у меня перехватило дыхание. Неужели мне удалось переубедить его?

– Но, – добавил судья – всегда присутствовало это «но», – знайте, что выбирая путь своего отца, вы выбираете смерть. Именно это всегда происходит с теми, кто решает поступить правильно: они или лишаются жизни, или теряют дорогих им людей.

– Я не погибну, никто не пострадает, – ответила я. – Обещаю вам.

– Что ж, хорошо. – Судья внимательно посмотрел на меня, в глазах его светилась печаль. – Я должен был помочь вашему отцу, когда он попросил меня об этом.

Сзади послышались быстрые шаги. Мне не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять, кто это так сердито топает.

– Господин Хон! – возмущенно заговорила тетя. – Не поощряйте…

– Отпустите эту девушку! – твердо перебил ее судья. – Ваш покойный супруг у меня в долгу. Таким образом вы сможете вернуть его долг.

Пока они спорили, я решила внимательней приглядеться к ученому Ю. Пальто на нем больше не было пыльным, а отливало ярко-голубым, словно волны моря. Шляпа тоже была аккуратной и чистой и сидела на голове ровно. С нее свисали бусины, какие могли носить люди только знатного происхождения. Я беспокойно переминалась с ноги на ногу. Если так подумать, мне стоило бы насторожиться раньше – с чего бы пьянице и игроку так настойчиво интересоваться местным расследованием?

– Я не вправе нарушить обещание, данное брату, я должна позаботиться о его дочерях. – Тетя Мин никак не могла смириться с поражением. – Вы готовы взять на себя ответственность за их жизни, если с ними что-нибудь случится?

– Ничего ни с кем не случится. – Ученый Ю выступил вперед. – Девушки не поедут в лес в одиночестве.

– А вы кто такой? – огрызнулась тетя Мин.

Мне тоже очень хотелось знать ответ.

Ученый Ю сунул руку в рукав и вытащил оттуда бронзовый медальон, засверкавший в свете факела. Я чуть не вскрикнула. В руках он держал мапхэ – медальон, на котором были изображены лошади. Я знала, как выглядят мапхэ, потому что однажды попросила одного полицейского показать его – мне хотелось взглянуть на медальон, про который я так часто читала в детективах.

Потом ссыльный Ю – который оказался вовсе не ссыльным – спрятал медальон обратно и многозначительно уставился на тетю, пока та не побледнела. Она тоже поняла, кто перед ней.

– Братья величают меня уличным артистом, настолько легко я могу притвориться кем-то другим, – сказал он мягким мелодичным голосом. – Но для короля Седжона я – ученый Ю Ён-бэ.

Я и не заметила, как Мэволь подошла, но она выглядела такой же сбитой с толку, как и я.

– Нам донесли, что в этом регионе процветает коррупция, и я приехал проверить, так ли это, – продолжал Ю. – Я написал детальный отчет, в котором указал все ошибки судьи Хона. Отчет получился таким длинным, что, думаю, сосны и бамбук засохнут, пока король дочитает его до конца.

– Кто он, ты поняла? – тихо спросила меня Мэволь.

Незнакомец повернулся к Мэволь. Он услышал ее вопрос. Кончики его усов дрогнули, озорная улыбка блеснула в глазах.

– Можете называть меня тайный королевский инспектор Ю. Или, если это слишком длинно, сократим до инспектора Ю.

Закончилась самая длинная ночь в моей жизни. Первый луч солнца пробился сквозь бумагу ханжи, которой была обита дверь, и окрасил пол в бледно-оранжевый оттенок.

– Инспектор Ю поможет нам, – сказала я Мэволь, пока одевалась. – Я читала об этих амхэн оса, тайных следователях. Их назначает король и наделяет их большой властью, как у чиновников высшего ранга. Вот почему он был вправе сместить судью Хона.

Надежда вновь всколыхнулась в моем сердце. До сих пор все зависело от равнодушного продажного судьи, который мог с легкостью запретить мне вести расследование. Но теперь появился инспектор Ю.

– Инспектор имеет право вновь открыть дело, по которому было вынесено неверное решение, – бодро объясняла я, стараясь, чтобы в голосе не звучало зависти. – Судья Хон не принимал всерьез исчезновение девушек, но инспектор Ю исправит эту ошибку, если мы найдем доказательства. Может быть, он даже поедет с нами сегодня в лес.

Мэволь не ответила. Я обернулась и увидела, какой у сестры изможденный вид, она двигалась не быстрее улитки.

– Мэволь-а, – окликнула я ее. Я завязывала ленточки на блузке чогори, но при виде сестры остановилась. – Может, лучше отложить поездку в лес? Ты больна.

– Нет, – хрипло пробормотала Мэволь, – если я не поеду, я умру от любопытства. Хочешь, чтобы я умерла?

– Зачем так преувеличивать? – вздохнула я.

– Знаю я, что ты задумала. Хочешь оставить меня здесь, а сама отправишься в одиночку искать преступника. – Она прямо читала мои мысли. – Лучше не бросай меня, иначе я за себя не ручаюсь.

– Мэволь-а… Мы едем к горе Халла. Путь туда долгий и трудный. Подумай о себе. Вдруг тебе станет хуже? Как я смогу найти отца, если надо будет одновременно тебя лечить?

– Без меня ты не найдешь «бабушкино древо».

Я открыла было рот, чтобы возразить, но поняла, что она права.

– Скажи мне, в какую сторону ехать, а я спрошу у ученого Ю… то есть у инспектора Ю, – поправилась я, – я попрошу его помочь мне.

– Если уйдешь без меня, я пойду за вами тайком и тогда вот действительно умру. – Мэволь упрямо вздернула подбородок и натянула на себя соломенный плащ. – Так что не бросай меня здесь.

Я нехотя произнесла:

– А если я пообещаю, что никуда без тебя не поеду, тогда ты останешься дома?

Сестра пристально посмотрела на меня.

– Ты же знаешь, что нельзя откладывать поездку. Как только убийца в маске узнает, что мы ищем улики в лесу, он опередит нас и уничтожит все доказательства. Мы ничего не найдем.

Снова и снова я пыталась отговорить ее, но все было тщетно. Сестра права, а у меня кончались силы с ней спорить. В конце концов я сдалась.

– Пойдем, – прошептала я, когда мы обе оделись.

Я раздвинула двери и шагнула навстречу утренней прохладе. В воздухе словно витала надежда. Легкая дрожь возбуждения охватила меня. А вдруг сегодня я наконец-то узнаю правду? Вдруг именно сегодня мы привезем отца домой? Мир замер в ожидании. Тишина объяла все и вся, ни намека на то, что ждет меня впереди.

Мэволь шмыгнула носом.

– Хорошо хоть ветра нет.

Неподалеку послышался топот лошадиных копыт. Скорее всего, именно эти лошади и повезут нас в лес на гору Халла. Не стоило больше терять времени попусту. Мы спустились по ступенькам и пошли было уже к лошадям, но тут я вспомнила о человеке в маске. Нельзя допустить, чтобы он снова напал на нас. Я ощупала чогори в поисках подвески норигэ, которая еще недавно висела у меня на поясе. Но теперь ее там не было.

– Сейчас вернусь.

Я повернулась и быстро вбежала обратно по каменным ступеням. Я обыскала всю комнату и в конце концов нашла норигэ на шкафчике. Наверное, женщина-врач отвязала его от ханбока, пока я была без сознания, и аккуратно сложила. К кисточке был прикреплен декоративный кинжал, и если бы врач достала его из ножен, то заметила бы, какое острое у него лезвие. Прежде чем приехать на Чеджу, я старательно наточила его на точильном камне.

Я схватила норигэ, привязала к ханбоку и вышла обратно на улицу. Мэволь, похоже, не заметила моей отлучки. Мы шли сквозь дворики, мимо огромных павильонов с черепичными крышами и добрались наконец до главных ворот.

У ворот стоял конюх и держал за поводья двух пони. Одного пони выделили специально для меня, на втором приехала сюда Мэволь. Но тут мы увидели еще одну лошадку серого цвета, на которой сидела молодая женщина-врач, которая ухаживала за мной прошлой ночью. Вчера мне не удалось внимательно рассмотреть ее: я думала, что нам не придется больше встретиться. Ее черные волосы были разделены посредине ровным пробором, собраны в пучок на макушке и перевязаны красной лентой. Поверх темно-синей униформы на ней был теплый хлопковый фартук.

– Меня зовут Эра, я врач, и я поеду вместе с вами, – сказала молодая женщина. – Инспектор Ю не сможет составить нам компанию, хотя и собирался. Он занимается расследованием коррупционных преступлений судьи Хона, так что он поручил мне присмотреть за вами.

Какая досада! Я была очень разочарована. Мне так хотелось расспросить инспектора о том, знал ли отец, кто он на самом деле.

Врач взглянула на Мэволь, а потом повернулась ко мне.

– Вы уверены, что стоит брать с собой сестру?

Не успела Эра договорить, как Мэволь забралась в седло и пришпорила пони. Ее ответ был ясен: она покажет нам дорогу.

– Я пыталась отговорить ее, – объяснила я Эре, потом вставила ногу в стремя и уселась на пони. – Но если Мэволь что-то вбила себе в голову, ее не переубедить.

Мы тронулись в путь, но я догнала Мэволь и встревоженно взглянула ей в лицо. Младшая сестренка считала себя несокрушимой. Ее решимость была так же велика, как горы Тхэбэк, но она была такой хрупкой, с такими тонкими плечиками и ручками, а в ее лице читалась страшная усталость. «Своим упрямством она доведет себя до серьезной болезни, – подумала я. – Слава богу, что с нами едет врач». Я оглянулась и встретилась взглядом с Эрой.

– Прошу прощения, агасси, – обратилась ко мне она, – но куда мы едем?

– В лес на гору Халла.

Она кивнула.

– Я бывала там, агасси, я помогу вам найти нужное место. Уинё частенько ходят в лес за лекарственными травами.

– Вроде ягод сироми? – спросила я.

– Да.

– А они правда растут только на вершине горы?

– К сожалению, да.

Сердце тоскливо заныло у меня в груди. Мне так хотелось набрать для сестры ягод сироми, как сделала бы мама, чтобы вылечить ее. Но подняться на вершину горы! Такое мне не по силам.

– Мы ненадолго, – заверила я Эру и тут же почувствовала укол совести. – Мы быстро вернемся, а то сестра устанет.

Как только мы выехали из деревни, нас окружил запах моря. Воздух стал соленым, будто все вокруг пропиталось морской водой. Даже травы и холмы орымы, окрашенные в пурпур лучами восходящего солнца, клонились и колыхались, подобно волнам. Было еще раннее утро, когда мы добрались до леса у подножия горы Халла. Листва все еще хранила влагу после ночного дождя, и потому время от времени на наши соломенные плащи срывались с веток дождевые капли. Мы погружались все глубже в лес, поднимались по тропе, которая, упрямо петляя между деревьев, вела нас все выше и выше. Утренние лучи солнца освещали ее. Рядом с тропинкой журчал веселый ручей, в котором отражались сперва яркие зеленые деревья, а потом синие, лиловые и фиолетовые полевые цветы.

Мэволь не проронила ни слова с тех пор, как мы покинули деревню Чеджумок. Она так сильно кашляла, что я испугалась, как бы она не выкашляла легкие до того, как мы доедем до «бабушкиного древа». Она все кашляла и кашляла, а потом вдруг замолчала и остановилась.

Я наклонилась, чтобы проехать под низко свисающей веткой, а потом спросила у сестры:

– В чем дело?

Мэволь оглянулась через плечо и посмотрела на меня. У меня дыхание перехватило, таким бледным, как будто бескровным стало ее лицо. По лбу и щекам струился пот. Зря она поехала с нами. Надо было отговорить ее.

– Приехали, – прошептала она, а потом пришпорила пони и исчезла в чаще.

– Стойте, – услышала я сзади тихий голос Эры, – мы должны держаться вместе…

Я ударила пятками по бокам лошади и поскакала по следу Мэволь, объезжая деревья и большие камни. А вот и оно – «бабушкино древо». Это было старое дерево: кору покрывали наросты, похожие на грибы, а ствол скрючился и клонился к земле. Оно напоминало старуху, опирающуюся на клюку. Мэволь слезла с лошади и теперь стояла перед деревом, задумчиво поглаживая старую кору.

– Здесь, – прошептала сестра, – здесь это случилось.

Здесь отец оставил ее в наказание. Он хотел скоро вернуться, не собирался пугать маленькую дочку. Но получилось все не так, как он рассчитывал.

Мэволь вдруг словно окаменела.

– Что там?

Как колотилось от волнения мое сердце! Я соскочила с лошади, подбежала к Мэволь и увидела причину ее волнения. На коре ножом был вырезан знак «Х». Под знаком в стволе была глубокая расщелина, а в ней лежал аккуратно сложенный листок бумаги ханджи.

– Достань его, – прошептала я.

Но Мэволь не шевельнулась, глаза ее словно остекленели. Поэтому я протянула руку и вытащила из расщелины бумажку, успевшую размокнуть под дождем и высохнуть под палящим солнцем. Я аккуратно разлепила слипшиеся концы. Мне удалось развернуть листок, и я увидела, что это письмо, но написано оно не каллиграфической кистью, а более грубым способом. Возможно, пальцем. И не чернилами, а высохшей кровью.

Я любил вас обеих

всегда,

еще до того, как вы родились.

Берегите друг друга.

Глава пятнадцатая

Ничего вокруг нас не изменилось, и все же мы словно оказались в каком-то другом месте. По-другому пахли цветы, выглядели деревья, даже воздух стал другим. Я перечитывала и перечитывала папино письмо. Руки дрожали. Только умирающий, отчаявшийся человек стал бы писать кровью.

Значит, он действительно умер, его больше нет. И даже если я найду его, как бы далеко ни завели меня поиски, голоса его я больше никогда не услышу.

– Это почерк отца, я знаю точно. – Ком подступил к горлу, я с трудом могла говорить. – Он не вернется.

Мэволь все разглядывала «бабушкино древо», как будто надеялась увидеть на нем что-то еще. Она была еще бледнее, чем прежде, если это вообще возможно. И выглядела потерянной.

– Я надеялась… – еле слышно пробормотала она, – что мы найдем его живым.

Я аккуратно сложила листок бумаги, стараясь не порвать его.

– Ты всерьез? – сорвалась я на крик. Визгливый обиженный вопль вырвался из моего горла. – Ты правда на это надеялась?

– Я…

Она не нашлась что ответить. Что ж, я старшая, и я обязана найти тело отца и похоронить его. Устроить достойные похороны. Плакать сейчас нельзя, иначе я не смогу исполнить свой долг.

– Я думала, он просто прячется, – напряженно проговорила Мэволь. – Или… он мог вернуться на материк. Тайно. И расследовать какое-то другое дело. Но я не думала, что…

– Мэволь-а, его отравили.

– Я же тебе объясняла, отравление не всегда смертельно. Отец доехал до Поксун, поэтому я подумала, что он не умер от отравления… надеялась, что не умер…

А я вот не надеялась почти ни на что, даже до того, как мы нашли это письмо. Все мои чаяния рассыпались в прах после того, как Поксун рассказала нам, в каком он был состоянии. И вот я держала в руках прямое доказательство его смерти. Что мне делать теперь? Я взглянула на деревья вокруг, чья листва переливалась на солнце. Земля была усыпана высохшими опавшими листьями. Наверняка тут еще множество расщелин, в которые можно спрятать массу секретных посланий.

«Всегда нужно внимательно осматривать место преступления, – писал отец в дневнике. – Важны любые детали, из них складывается история. Человеку не под силу пройти по лесу и не сдвинуть с места ни одного камня».

– Куда ты…

Мэволь не договорила, зашлась в приступе кашля. Она так яростно кашляла, будто хотела выкашлять весь гнев и отчаяние, накопившиеся в ней.

Врач Эра, о которой я совершенно позабыла, бросилась к ней, чтобы постучать по спине.

Как только кашель утих, Мэволь опустилась на землю вся потная и дрожащая. Врач села с ней рядом.

– Куда ты?

Я поняла, что невольно сделала несколько шагов в сторону леса. Откуда-то я знала: отец наверняка оставил для нас и другие подсказки. Я вернулась к «бабушкиному древу». Мэволь сидела, прислонившись к стволу и обхватив руками колени. Она казалась такой тонкой и хрупкой, как бумага ханджи, а под ее раскосыми, смотревшими так растерянно глазами залегли тени.

– Агасси. – Врач Эра опустилась на колени рядом с Мэволь, но обращалась она ко мне. – Нам лучше вернуться в кванхон.

– Знаю, но…

Я поколебалась мгновение, а потом присела на корточки рядом с Мэволь и взяла ее за ледяную руку – крошечную ручку маленькой девочки, будто она совсем не повзрослела за все эти годы. В детстве мы всегда держались за руки, когда шли куда-то. Она часто капризничала, а я на нее злилась, но мы были неразлучны. Мы держались друг за друга, чтобы не бояться, чтобы чувствовать, что мы не одиноки в этом мире, где пропадают девочки.

– Нужно осмотреть лес, – попыталась я поймать взгляд сестры. – Вдруг отец оставил для нас еще что-то. Но если ты не хочешь, я не пойду.

Мэволь уткнулась подбородком в колено и замерла. Что ж, она хочет вернуться, ничего не поделаешь. Придется отложить расследование, приехать сюда в другой день.

– Поиски нельзя откладывать, – прохрипела Мэволь. – Улики могут исчезнуть. Иди, выясни, что случилось с отцом. Нам нужно знать.

Смесь радости и раскаяния охватила меня.

– Я скоро вернусь, а ты пока отдохни, – сказала я. Мэволь не возражала. Я встала, сделала несколько шагов, потом снова обернулась к сестре. – Я вернусь, обещаю.

Потом я повернулась к Эре. Она была низкорожденной и потому не позволила себе выразить недовольство, однако в ее взгляде сквозило неодобрение.

– Пожалуйста, позаботьтесь о моей сестре. Я вернусь к полудню.

Сомнение терзало меня, и все же я оставила их. Я продиралась сквозь острые ветви, царапавшие щеки, готовые выколоть глаза. Мне хотелось остановиться, найти обходную тропинку, не лезть в непроходимую чащу, но неведомая сила будто тянула меня вперед. Какая-то странная уверенность, необъяснимое чувство, что я вот-вот найду отца.

Я обошла кругом «бабушкино древо» и посмотрела на небо. До полудня еще далеко, у меня масса времени в запасе, Мэволь вряд ли успела обеспокоиться. Я попыталась осмотреть землю рядом с деревом, но тут осознала, что хожу кругами и разглядываю одно и то же. Я плохо ориентировалась в лесу.

– Думай! – прошептала я самой себе. Нужно было придумать метод, какую-нибудь карту, на которой я могла бы помечать деревья, которые уже осмотрела. И тут я вспомнила знак, который отец вырезал на стволе.

Я достала декоративный кинжал и начала делать зарубки на каждом дереве, которое миновала. Я шла кругами все дальше и дальше в глубь леса, так далеко от «бабушкиного древа», что в конце концов даже засомневалась, а кругами ли я хожу. Но это было неважно. Мне нужно было осмотреть все: север, запад, юг, восток. Я изучила каждый ствол, ощупала каждый лист под ногами, искала еще один знак или записку, которую отец мог нам оставить.

Я ничего не находила, но продолжала двигаться вперед по кругу, круг за кругом, отмечая каждое дерево. Такое ритмичное, однообразное действие: осматриваешь землю, потом режешь кинжалом кору. Девяносто седьмое, девяносто восьмое, девяносто девятое…

Я занесла кинжал, чтобы вонзить его в ствол сотого дерева, и остановилась. Снова этот знак, это отметка «Х», вырезанная в коре. Ветерок шелестел в трепещущих листьях, а я стояла и глядела на нее. Потом бросилась обыскивать дерево, все трещины и расщелины. Но никакой записки, никаких доказательств я не нашла. Я три раза осмотрела дерево, пытаясь понять, что же значит эта отметка. Я не сомневалась, это отец пометил дерево. Но похоже, не для того, чтобы я что-то в нем нашла.

У меня перехватило дыхание. А вдруг это подсказка, в какую сторону идти? Вдруг там прячется еще один такой же знак. С новой решимостью я пробиралась все глубже и глубже в чащу, уже не по кругу. «Бабушкино древо» осталось далеко позади. Эта новая отметина на коре будто прошептала мне низким ласковым голосом отца: «Я здесь».

Я оказалась права. Еще один «Х» красовался на стволе следующего дерева. Значит, это путь, по которому нужно идти, чтобы найти отца. Я шла все дальше и дальше по следу этих странных зарубок, и каждый раз, когда мне попадалась на пути пещера, я заглядывала в нее в страхе, что найду там бездыханное тело отца, но пещеры оказывались пустыми. Всякий раз меня захлестывала такая радость, что аж колени дрожали, а потом я натыкалась на следующий «Х» и снова пугалась. Вдруг в следующей пещере я найду мертвого абоджи!

Тени сгустились, пронизывающий холод окутал деревья, но я не чувствовала его, слишком была поглощена поисками. Каждый раз, когда я находила новый знак на коре, я искала следующий и не могла остановиться. Я потеряла счет времени, все шла и шла, пока на лезвие моего кинжала не упала капля дождя. Который час? В прозрачном ручье я разглядывала свое отражение: нос и уши покраснели от вечерней прохлады, а лучи заходящего солнца отбрасывали на лицо синеватые тени.

Уже вечер. Я совсем не следила за временем.

Заморосил легкий дождик, призрачный туман окутал стволы, и я подумала, сколько еще таинственных знаков прячется там, в чаще, они ждут, чтобы я их отыскала. Я была так близка к разгадке, что мурашки побежали у меня по коже. Даже воздух, казалось, потрескивал от напряженного ожидания, что я узнаю тайну, скрытую в зарослях. Но я уже отступала. Назад, я возвращалась назад, все дальше от того места, куда меня вели подсказки.

«Позаботься о живых, – подумала я. – Мертвые подождут».

Я подобрала подол юбки и побежала вниз по пологому склону, следуя отметинам, которые оставляла на коре деревьев. Небо потемнело, оно тоже осуждало меня. Следовало вернуться к Мэволь раньше. Что, если сестре стало хуже, пока меня не было? Что-то давило на грудь, трудно было дышать, так сильно я за нее тревожилась. Быстрее, нужно бежать быстрее. Хорошо хоть врач осталась с Мэволь, это немного утешало.

Листья и ветки хлестали меня по лицу. Я вытерла со лба влагу и пот и заставила себя идти дальше. Все тело ныло от усталости. Лодыжки, бедра, легкие горели. Я больше не могла бежать, я ковыляла, прихрамывая и хватаясь за деревья, чтобы не упасть в изнеможении. Наконец я добрела до знакомой извилистой тропки и разглядела вдалеке «бабушкино древо».

– Мэволь-а! Врач Эра! – крикнула я, счастливая, что добралась до них и не заблудилась. Но радость моя была недолгой. Под деревом я увидела Мэволь. Она неподвижно лежала на земле, одну руку прижимая к груди, другую отбросив в сторону.

Паника охватила меня, я бросилась на колени перед сестрой и обняла ее. Голова Мэволь была откинута, рот приоткрыт.

– Мэволь-а! Я здесь, я вернулась!

Я потрясла ее за плечи, один раз, второй, потом третий. На мгновение у меня перехватило дыхание, все словно заледенело внутри. Потом сестра приоткрыла глаза.

– Мэволь-а, – снова окликнула я ее, – я вернулась. Где врач?

– Она… – Мэволь с трудом сглотнула, потом поморщилась, как будто у нее сильно болело горло. – Она… пошла искать… – Договорить она не смогла, глаза закатились, и она снова потеряла сознание.

Наверное, Эра пошла искать меня или решила собрать лечебные травы для Мэволь. Меня долго не было.

Я обняла дрожащую Мэволь и с тревогой осматривалась вокруг в надежде, что Эра скоро появится. Я ждала и ждала, но ничто не тревожило прозрачной тишины леса, никто не окликнул меня по имени, не зашуршала под ногами опавшая листва. Врач, может, еще не скоро вернется. Конечно, правильней было дождаться ее у дерева, но Мэволь сильно замерзла, и я поняла, что нельзя больше сидеть на одном месте.

Сквозь ледяной дождь я разглядела неподалеку небольшую пещеру. Я приподняла Мэволь и посадила ее, прислонив к стволу дерева, потом достала кинжал и вырезала на коре послание для врача Эры: «Ушли искать укрытие от дождя». Начертив послание, я поспешила к привязанным у дерева лошадям и увидела, что третьего пони нет: врач уехала куда-то верхом.

Я задумалась. У Мэволь был довольно непослушный пони, а как поведет себя та лошадь, на которой я ехала, тоже непонятно, поэтому вместо того, чтобы отвязывать их, я сняла с пони Мэволь седельную попону, свернула ее и прижала к груди, чтобы она не успела намокнуть. Потом побежала обратно к «бабушкиному древу».

Я стянула с Мэволь соломенный плащ, обернула ее в одеяло, потом снова укутала в плащ. Затем повернулась и постаралась затащить ее себе на спину, закинув ее руки себе на плечи. До пещеры было недалеко, я надеялась, что у меня хватит сил донести ее. Отец часто носил Мэволь на спине таким образом, когда она хныкала, что у нее болят ноги и она не может идти.

Я обхватила ее руками за ноги, вдохнула побольше воздуха и, сделав огромное усилие, поднялась на ноги. Я шла, наклонившись вперед, боялась, что если выпрямлюсь – сестра рухнет на землю.

Накрапывал мелкий дождик, он вымочил соломенный плащ, стучал мне по лбу, стекал за воротник. Лес наполнился влажным ароматом плодородной почвы и гниющих осенних листьев. Когда-то этот запах мне нравился, но теперь, я знала, он будет преследовать меня вечно. Я ползла со скоростью черепахи, утопая в скользкой черной глине, топча полевые цветы. Шла по меткам, которые оставила, когда исследовала лес.

Мне хотелось ускорить шаг, но ноги не слушались, подгибались под тяжестью, которую я на себе тащила. «Пожалуйста, пожалуйста, окажись поблизости». Я вглядывалась в бесконечную вереницу деревьев, в землю, шатавшуюся под ногами. Чувство бессилия охватывало меня все сильнее и сильнее, но я не хотела поддаваться ему и изо всех сил встряхнула головой. Лучше сконцентрироваться на каком-то одном чувстве. Например, на руках сестры у меня на плечах, болтавшихся из стороны в сторону. Мэволь была еще жива, я чувствовала ее дыхание, время от времени она что-то бормотала мне в ухо сквозь сон. У меня почти не осталось сил, в любую минуту я могла рухнуть на землю, но зато сестра была со мной. В эту минуту я впервые с такой силой ощутила, насколько это важно.

Я не хотела ее потерять. Не могла ее потерять.

Мы с Мэволь в детстве были неразлучны. Как я могла позабыть об этом? Узор из старых, почти выцветших воспоминаний переплетался в моей памяти с настоящим. Маленькая Мэволь в голубоватой дымке детства и та Мэволь, что цепляется мне за спину, наконец-то стали одним человеком. Я вспомнила вдруг, как по ночам мы не спали, хихикали, обменивались секретиками, как рассказывали друг другу сказки, играли в глупые игры. Уже тогда Мэволь часто выводила меня из себя. Она была моей полной противоположностью. Шумная, дерзкая, полностью лишенная чувства самосохранения. Ради меня она готова была на все, хоть броситься под кинжал, чтобы защитить мою жизнь.

И тут я все-таки увидела пещеру. Я побежала, пригибаясь под тяжестью сестры, а дождь припустил и хлестал меня прямо по лицу. Я больше ничего не видела, лес превратился в размытые серо-зеленые пятна. И вот, оказавшись в прохладной сухой пещере, я осторожно положила Мэволь на землю. Руки онемели от усталости, ноги подкашивались, но я не позволила себе плюхнуться рядом с Мэволь, а плотней укутала ее в одеяло, стянула с нее мокрый соломенный плащ и хорошенько его встряхнула. Брызги воды, сверкнув, разлетелись в разные стороны. Потом я снова накинула плащ на сестру.

Но это не помогло.

Мэволь по-прежнему трясло, у нее был жар. Пот стекал по бледному лицу, а волосы прилипли к щекам, будто она измазалась чернилами. При каждом вздохе изо рта вырывался жуткий булькающий звук, как будто ее легкие были полны водой. Я сидела рядом с сестрой, держала ее за руки и могла лишь наблюдать, как она тонет в черных равнодушных волнах болезни. Я не знала, что мне делать. Отвезти ее обратно? Спускаться с горы не меньше трех часов под холодным дождем. А потом что? Найти деревню? Пока мы сюда ехали, ни одного поселения по пути нам не попалось. Значит, еще несколько часов блужданий под дождем с больной сестрой.

Сироми!

Я вдруг вспомнила, что говорила мама.

«Ягоды сироми растут на вершине горы Халла. Если будешь внимательной, найдешь их».

Выглянув из пещеры, я посмотрела в сторону убегавшей наверх в голубой туман тропинки. Вряд ли я далеко от вершины. И может быть, встречу по дороге врача Эру и расскажу ей, где Мэволь.

Я сжала руку сестры.

– Мэволь-а.

Пришлось окликнуть ее несколько раз, прежде чем она чуть приоткрыла глаза. Ей с трудом удалось вынырнуть из бурлящей черной бездны.

– Я хочу собрать для тебя ягоды сироми. Помнишь, мама рассказывала о них, говорила, они помогают сбросить жар, избавиться от озноба. Ты сможешь дождаться меня? Моргни один раз, если хочешь, чтобы я принесла тебе ягоды. Если лучше, чтобы я посидела рядом, моргни два раза.

Мэволь медленно закрыла глаза, будто опять погружалась в беспамятство, но потом ее веки снова открылись. Она моргнула один раз. Она не сводила с меня затуманенного взгляда. Сестра хотела, чтобы я помогла ей.

Дождь перестал. Над лесом висел туман, деревья кутались в темно-голубую дымку. Оседлав пони, я поднималась вверх по склону горы. Время от времени я выкрикивала имя Эры, но никто не откликался мне. Я взглянула на небо. Хорошо бы облака рассеялись, лунной ночью намного проще найти дорогу. Но что, если луна так и не выйдет из-за облаков? Что, если врач заблудилась или даже упала с лошади?

Страх дышал мне в спину. Я ехала по тропинке, и с каждым шагом лес будто подбирался все ближе. Тропа стала каменистее, круче. Сколько еще до вершины? Я слышала, что требуется не меньше пяти часов, чтобы подняться от подножия до вершины горы Халла. Однако до «бабушкиного древа» мы проделали довольно большой путь. Может, до вершины мне оставалось часа два или три.

Я привязала пони к дереву и пошла дальше пешком, оставляя каждые несколько шагов метки на коре деревьев. Руки одеревенели от холода и усталости и покрылись мозолями, но я крепко сжимала кинжал и все глубже погружала его в стволы, попадавшиеся мне по пути. Иногда я даже отрезала лоскутки от юбки и завязывала их на ветках. Яркий шелк с серебристой цветочной вышивкой трудно не заметить.

Я боялась заблудиться.

Боялась не найти дорогу обратно к пещере.

Склон становился все круче. Я задыхалась, карабкалась наверх из последних сил. Сердце сжималось от страха, проклятия слетали с губ. Вдруг я выбрала неправильную тропинку, вдруг она не ведет к вершине? Я хваталась за острые камни и карабкалась все выше и выше. Вниз взглянуть я не решалась, зная, что увижу лишь верхушки деревьев и крутой обрыв.

Я продолжала карабкаться вверх, и тут, к моему облегчению, небо потемнело, и из-за облаков ярко засияла луна, что очертила светом камни и выступающие корни деревьев. Разглядев наконец лес вокруг себя, я поняла, что не ошиблась, потому что такие низкорослые и погнутые суровыми ветрами растения встречаются только на горных вершинах.

Я остановилась, чтобы перевести дыхание, присела и приложила руку к ноющему боку. Пейзаж вокруг меня внушал одновременно и ужас, и восхищение. Лес поредел. Повсюду, на лужайках, камнях и низких кустарниках, тонким слоем лежал снег. Там же, где его не было, не было ничего, будто весь остальной мир провалился в кромешную тьму. Я словно оказалась в какой-то параллельной реальности.

Что ж я расселась! Нужно найти ягоды и скорей вернуться к Мэволь.

Я обхватила себя руками, чтобы согреться, и начала шарить по земле в поисках ягод. Мясистые, сочные, черные ягоды. Мама приносила их домой иногда целыми веточками с игольчатыми зелеными листьями. Но на кустах, которые я ощупывала, не было ягод. Тогда я поднялась еще выше по склону по коварной обледенелой тропинке.

Ничего, ничего, совсем ничего.

Ни одного куста сироми.

И тут я резко остановилась. Черные ягоды поблескивали на фоне зеленых игольчатых листьев.

Я все-таки нашла их!

Я схватила нож и отрезала от подола юбки длинный лоскут. Потом я разложила ткань у себя на коленях и окоченевшими от холода пальцами начала срывать сироми и бросать их в этот кусочек шелка. Будто черные капли собрались у меня в подоле. Капли надежды, что сестра поправится, что она поверит, что я больше никогда ее не брошу. Я сунула одну ягоду в рот: стоило убедиться, что это лекарство, а не отрава. Лучше уж тогда я отравлюсь вместо сестры. Но знакомый сладкий аромат успокоил меня. Никакой горечи, ни онемения, ни боли.

– Слава богам, – прошептала я.

Я крепко завязала шелковый лоскут так, что он превратился в мешочек. Ягоды со мной, теперь можно возвращаться обратно. Мешочек приятно покачивался от каждого моего шага. Спускаться по склону оказалось тоже непросто, но намного легче, чем карабкаться вверх. Мне больше не было страшно. Я раздобыла ягоды, а найти путь к пещере по зарубкам и ленточкам, повязанным на ветвях, проще простого.

Сестра лежала, свернувшись калачиком, в той же позе, в какой я оставила ее несколько часов назад. Она хрипло закашлялась и задрожала всем телом, когда я вошла в пещеру. Я чуть не расплакалась от радости, в носу защипало, и меня накрыло чувством, которое я никогда уже не надеялась испытать. Незамутненной радостью.

Я быстро опустилась рядом с ней на колени и вытащила кинжал. Так лечили в Чосоне: резали палец и поили тяжело больного своей кровью. Той же ладонью я размяла ягоды сироми, пока они вместе с кровью не смешались в темную жидкость, которую я залила в рот Мэволь.

Теперь оставалось только ждать.

Следующее утро принесло облегчение. Я, должно быть, уснула, но только я открыла глаза, как взглянула на сестру, спавшую у меня на коленях. Ей явно стало лучше. Щеки и губы вновь порозовели, она все еще кашляла, но больше не была похожа на девочку, тонущую в бурных волнах.

– Тебе лучше, – прошептала я, и Мэволь открыла глаза при звуке моего голоса. – Надо спуститься до ближайшей деревни. Или лучше сразу вернуться к шаманке Ногён, если ее дом ближе. Надо будет сообщить инспектору, что врач Эра исчезла…

– Нет, – прохрипела Мэволь. Преодолевая слабость, она протерла глаза.

– Что значит «нет»?

– Ты разговаривала ночью. Я всего не запомнила, но ты говорила о каких-то зарубках, которые отец оставил на деревьях. Давай проверим, куда они ведут. Если ничего не найдем, вернемся к хижине шаманки. Я знаю дорогу, это довольно близко.

Я решительно покачала головой.

– Я не должна была брать тебя с собой. Не хочу снова жалеть о своем решении. Мы возвращаемся. – Я слишком сильно испугалась за жизнь Мэволь этой ночью, больше она меня не уговорит. – К тому же врач Эра пропала. Она наверняка потерялась, а может, и поранилась…

– Эра знает лес как свои пять пальцев. Она сама мне так сказала, когда ты уехала. Она не заблудилась. Наверное, ждет нас у «бабушкиного древа», наши пони ведь там привязаны.

– Я вырезала на коре послание для нее, – призналась я.

– Тогда она, скорее всего, поняла, что мы вместе спрятались от дождя в пещере. Может, и она где-нибудь спряталась. Либо она ищет нас, либо вернулась к инспектору, чтобы попросить его о помощи.

– И именно поэтому, – добавила я, – нам нельзя снова углубляться в лес. Все о нас беспокоятся.

– Давай так договоримся, – прохрипела Мэволь, – если мне вдруг станет как-то не по себе или ты поймешь, что не все в порядке, мы поворачиваем обратно. А пока давай еще немного поищем отца. Совсем чуть-чуть.

Я снова покачала головой, и она, тяжело дыша, добавила:

– Я не слезу с лошади. Пешком не пойду, буду сидеть в теплом седле, завернутая в плащ и одеяло. Съем еще ягод, которые ты собрала для меня. А если врач нас ищет, мы наверняка столкнемся с ней по дороге.

Я молчала, нервно покусывала губы. Зарубка, оставленная отцом на коре, так манила, звала за собой. Он где-то рядом.

– Разве тебе не интересно? – прошептала Мэволь. – Разве ты не хочешь узнать, что стало с отцом, прежде чем человек в маске поймет, что мы его ищем? Он помешает нам найти отца, уничтожит все улики.

Мэволь взглянула на меня. Взгляд ее был полон решительности и любопытства. Мне и самой было любопытно.

– В этот раз одну тебя не оставлю, – пообещала я. – Сначала нам надо поесть.

У нас осталась еда в дорожном мешке. Мы должны были съесть ее еще вчера, но Мэволь заболела и потому ничего не съела, а я слишком устала и тревожилась, мне тоже кусок в горло не лез. Мы вытащили из мешка несколько засохших рисовых шариков. Рис был редкостью на Чеджу, однако в кладовых судьи Хона его было предостаточно.

Мэволь откусила несколько раз и остановилась.

– Совсем сухие, – сказала она, – я не могу это есть, горло болит.

– Не все сухие, щен.

Я снимала с рисовых шариков верхний высохший слой, похожий на нурунджи [28] – подгоревший рис, и ела его, а Мэволь отдавала мягкую серединку. Сестра казалась спокойной, умиротворенной. Солнце, проникшее в пещеру, мягко освещало ее лицо. «Цени это время, пока вы вместе, – прошептал мне внутренний голос, – потому что оно скоро закончится».

– Ты наелась? – спросила я сестру. Лучше не думать о грустном. Какой смысл предаваться печали, этим ничего не изменишь. Даже если мне не удастся предъявить обвинение шаманке Ногён, тетя Мин все равно увезет меня на материк, и больше я никогда не увижу сестру. – Тогда пойдем.

Мы поехали сквозь лес, окутанный золотистым утренним туманом. На солнце деревья и листья будто отливали желтым. Я показала Мэволь последний знак «Х», который вчера обнаружила; теперь нашей задачей было найти следующий, и я старалась не думать ни о чем другом.

Довольно быстро мы нашли следующий знак, и теперь меня мучил вот какой вопрос:

– Куда отец ведет нас?

– Эти метки… – Мэволь остановилась, ей снова нужно было откашляться. – Они точно приведут нас не в Коччавальский лес. Они указывают в противоположную сторону. На юг.

Ее слова прозвучали так неожиданно, что я чуть не выронила поводья. Она права!

– Значит, отец поехал в лес, чтобы найти «бабушкино древо» и оставить нам записку. – Я пыталась сложить общую картинку из разрозненных кусочков. – А потом он повернул на юг… Совсем не в Коччавальский лес, где нашли его окровавленную одежду… Но как ты поняла, что мы двигаемся на юг?

– Я знаю этот лес так же хорошо, как двор у хижины шаманки Ногён.

Я нахмурилась.

– Одежду нашли в Коччавальском лесу, и потому полиция решила, что он там и умер. Но судя по словам Исыл, отец побывал в лесу еще до того, как исчез. А записка, которую мы нашли, указывает на то, что он приходил к «бабушкиному древу»… – Я наклонила голову набок, не понимая, как он мог оказаться в двух местах одновременно. – Ты что-нибудь знаешь о Коччавальском лесе?

Мэволь пожала плечами.

– Ничего. – Потом она чуть вздрогнула. – Ну, то есть…

– То есть?

– Может быть…

Я ждала, пока она соизволит объясниться. Затем снова спросила:

– Может быть?

Сестра покачала головой:

– А может быть, и нет.

– О чем ты?

– Когда еще отец был здесь, ходили слухи, что по лесу бродит дикий зверь. Медведь. Все об этом говорили. Говорили, как опасно теперь гулять в одиночку в Коччавальском лесу… Может, отец никогда там и не был.

– Что?

– Полиция искала не в том месте, – объяснила Мэволь. – Кто-то просто подбросил туда одежду отца, забрызганную кровью, будто на него напал медведь. Несчастный случай. И сработало ведь. Полицию отозвали, и твой капитан Ки закрыл дело.

Что ж, вероятно, Мэволь права. Ее теория выглядела правдоподобно.

– Тот, кто отравил отца, – продолжала Мэволь, – хотел отвлечь внимание от настоящего места преступления. Наверное, этот человек знал, куда пойдет отец, и потому сумел снять с него одежду. Снял и бросил ее в Коччавальском лесу.

Я встревоженно оглянулась на сестру. Этим отравителем была, скорее всего, шаманка Ногён. Но как у нее, старой слабой женщины, на все это хватило сил? Яд наверняка ослабил отца. Может, потому она и отравила его, чтобы легче было охотиться за ним, красться по лесу с ножом. А потом отрезать рукав от его военной формы.

– Зверь или человек, кто-то преследовал его, – договорила Мэволь.

И стоило ей произнести эти слова, как мне бросилось в глаза скрюченное деревце внизу, на склоне. На его коре красовался тот самый значок «Х». Среди громоздящихся рядом огромных каменных плит я разглядела вход в пещеру. Я спрыгнула с пони, бесшумно приземлилась на мокрые листья и заскользила вниз.

– Загляну внутрь, проверю, что там, – бросила я через плечо.

– А если ты не вернешься, – испуганно пробормотала Мэволь, – я пойму, что ты что-то нашла.

Я зашла под темные своды пещеры и опустила голову. Мне было страшно взглянуть вперед. С исчезновения отца прошел год. Из папиных дневников я знала, что если и найду здесь тело, оно будет настолько разложившимся…

Одним словом, это будет уже не он, что-то другое.

С каждым моим шагом становилось все темней. Скоро я зайду так глубоко, что вообще перестану что-либо различать. Пока что пещера была пуста. Может, ничего в ней и не было…

И тут я окаменела от страха.

Браслет. Переплетение желтых, голубых, зеленых нитей. Я сделала его, когда была еще маленькой. Браслет, завязанный вокруг запястья отца.

Он неподвижно лежал на земле, как будто проспал целый год.

Время словно остановилось. Я медленно подошла к распростертому на земле телу. Я должна была найти один скелет. Что же случилось? Неужели он просто спит? Я подошла ближе, и меня словно ударили в сердце острым ножом. Боль и ужас овладели мной. Передо мной лежало высохшее мертвое тело, покрытое слоем воска.

Слезы заволокли мне глаза. Отец не спал, он был мертв.

Я повернулась и, спотыкаясь, выбежала из душной пещеры. Ноги подкосились, я не могла больше сдерживаться. Я упала на землю и изрыгнула из себя все, что успела сегодня съесть. Живот крутило, меня рвало снова и снова.

Мысли путались, я никак не могла осознать, что же случилось. Отец лежал в пещере. После стольких месяцев я наконец нашла его. Теперь я чувствовала лишь слабость и опустошение и устало привалилась к какому-то камню.

– Абоджи, – прохрипела я.

Но при этом слове перед глазами возникал образ воскового незнакомца. Я зажмурилась, мне хотелось отогнать видение, но оно не исчезало. Жуткая тишина давила на уши. Странные слова зазвучали у меня в голове:

Мамы нет.

Папы нет.

Шаманка кровопийца.

Как только расскажешь, что она убийца,

Потеряешь и Мэволь…

Некому тебя любить.

Некого любить.

Пустота.

Рядом затрещали ветки. Кто-то прошел мимо. Я поспешила сморгнуть слезы и увидела, что Мэволь заходит в пещеру. В ее глазах застыл страх и любопытство. Она, наверное, видела, как я выскочила наружу.

Силы неожиданно вернулись ко мне.

– Нет!

Я вскочила на ноги и бросилась за Мэволь. Стук сандалий эхом отдавался под сводами пещеры. Худенькая фигурка в соломенном плаще исчезла в темноте.

– Мэволь-а! – окликнула я ее. – Стой! Не смотри…

Оглушительный визг взорвал темноту. Словно тысячи лезвий зазвенели, ударившись о каменные стены. Тысячи лезвий пронзили мне сердце.

Я схватила Мэволь за руку и оттащила ее подальше от трупа. Обняла ее, прижала к себе. Сестра уткнулась лицом в мою грудь и больше не кричала. Она рыдала, надрывно и мучительно. И ее рыдания причиняли мне невыносимую боль.

Глава шестнадцатая

Обессиленные, мы взобрались на пони и побрели обратно домой, к хижине шаманки. Говорить не хотелось, да и нечего было сказать друг другу. Какое-то оцепенение охватило нас.

Неожиданно я услышала стук лошадиных копыт: кто-то ехал нам навстречу. Я подняла голову, но не увидела ничего, кроме деревьев. Чьи-то тени мелькали вдалеке за листвой. Я нервно сжала поводья, но потом ослабила хватку. Из чащи выехали инспектор Ю и врач Эра.

– Вот они!

Да, это были мы. Сестры Мин, которые вчера въехали в лес, полные надежд и радости. Кем мы стали теперь? Я чувствовала себя опустошенной, бесчувственной от горя.

Инспектор Ю недовольно покачал головой.

– Я надеялся, что не пожалею о своем решении отпустить вас в лес на поиски отца. Но, видимо, ваша тетя была права…

Он замолчал, увидев, какие у нас лица. Вместо юных девушек на пони восседали два унылых привидения.

– Что случилось? – медленно спросил инспектор.

– Мэволь заболела.

Я помолчала, а потом добавила:

– Мы нашли отца.

Инспектор Ю ничего не ответил, лишь удивленно уставился на меня.

Я снова заговорила, мой голос звучал отвлеченно и бесчувственно.

– Пусть врач Эра отвезет мою младшую сестру к шаманке. Она больна, ей нужно отдохнуть. А я покажу вам, где тело.

Инспектор Ю кивнул и приказал Эре сопроводить Мэволь домой. В обычной ситуации Мэволь бы заспорила снова, но после увиденного у нее не осталось сил. Из дикого пони она превратилась в послушного ослика. Она не произнесла ни слова, просто поехала вслед за врачом.

– Вы уверены, что это ваш отец? – уточнил инспектор Ю.

– Да, господин, – ответила я.

– Прошел целый год, разложение наверняка изменило тело до неузнаваемости.

Я постаралась не вспоминать то, что увидела.

– Это мой отец, господин. Я уверена, – повторила я.

– Хорошо, тогда показывайте дорогу.

И мы поехали обратно к пещере, где лежал отец, пещере, ставшей ему могилой. Инспектор молча ехал сзади. На этот раз я не зашла внутрь, осталась снаружи. Я стояла и бездумно разглядывала землю под ногами. В голове было пусто, никаких мыслей. Прошло довольно много времени, прежде чем инспектор вышел из пещеры.

Слабая надежда шевельнулась в моей груди. Вдруг он сейчас скажет: «Там нет никакого тела. Просто куча листьев. Вы с сестрой переутомились, вот вам и мерещится невесть что».

Но ничего этого инспектор не сказал. Он покачал головой и нахмурился.

– Никогда не видел ничего подобного. За целый год он совсем не разложился. – Он подошел ближе, и я подумала, слышит ли он, как меня переполняет горе. – Похоже, его отравили.

Я сжала кулаки так сильно, как не сжимала никогда в жизни. Ногти впились мне в ладони, и боль эта была так остра, что на несколько мгновений заглушила тоску в сердце.

– Вы правы, его отравили, – напряженно произнесла я. – Это яд растения кён-по буджа.

– Но убил его не яд.

Я удивленно посмотрела на инспектора.

– Не яд?

– Я осмотрел тело детектива Мина, – ответил Ю и внимательно взглянул на меня, – и нашел глубокую рану. Его закололи.

Я вздрогнула. Воспоминание мелькнуло у меня перед глазами, нечеткое, как крылья ночной бабочки. Чье-то лицо… Не отца, лицо молодой женщины. Шрам рассекал ее бровь надвое, казалось, что у нее на лице три брови. А под бровями – покрасневшие, полные отчаяния глаза. Ее губы шевелились, но она не произносила ни звука. Наверное, я вспомнила Сохён.

– А куда его ударили? – выдавила я, отбросив странное воспоминание.

– В живот. Я слышал, ваш отец был искусным фехтовальщиком, он с легкостью мог отразить такой удар. Думаю, яд очень ослабил его. У него не хватило сил защититься, на клинке его меча ни следа крови.

Я ждала, что вот-вот заплачу, но этого не произошло. Я ничего не чувствовала, кроме зияющей пустоты в груди.

– Вот, – сказал инспектор, – я нашел это в глубине пещеры.

Инспектор Ю протянул мне чукчандо – отцовский меч. Он был таким тяжелым, что я смогла удержать его только двумя руками. Внешне он напоминал бамбуковую трость, на которую опираются при ходьбе, но стоило мне потянуть за рукоять, как со звоном выскочило лезвие и ярко сверкнуло в солнечных лучах. Кто-то отравил отца, чтобы легко заколоть его. Кто же мог так поступить? Только тот, кто понимает, что победить искусного фехтовальщика можно, лишь когда он ослабнет.

– Постойте-ка! – Инспектор Ю обернулся в мою сторону. – Вы сказали, что вашего отца отравили каким-то ядом. Почему вы так уверены?

И я рассказала ему все, что мы узнали от Поксун: о том, в каком состоянии был отец, о связи Сохён с шаманкой Ногён, о том, что они ссорились перед смертью Сохён, о том, что шаманка как-то со всем этим связана.

– Я обыскала комнату шаманки, – призналась я инспектору, – и нашла там яд. Она держит его в шкафчике, в запертом ящике. Вы слышали, наверное, о растении кён-по буджа?

– Да, я слышал. Это сильный яд. Но зачем старой шаманке убивать вашего отца и отца Мэволь?

Этого я не знала. Этот вопрос и меня ставил в тупик.

– Я не сомневаюсь, что она любит мою сестру, – сказала я. – Искренне заботится о ней. Но, возможно, отец узнал какой-то ее секрет, и это напугало ее, и потому… – Я стиснула зубы. – Она нанесла ответный удар.

– Вот как. – Инспектор Ю сдвинул на затылок черную шляпу, по его лицу было видно, что мое предположение застало его врасплох. – Вы сказали, что человек в маске хотел отправить Поксун в подарок в империю Мин. В этом нет ничего противозаконного. Это официальная практика государства Чосон.

Я сердито посмотрела ему прямо в глаза. Ю же был правительственным чиновником.

Инспектор почувствовал мое неодобрение и добавил:

– Еще двести лет назад делались попытки отменить эту позорную практику. Писались специальные прошения королям. И я писал прошения. Но вы знаете нашу историю, госпожа Мин. Что тут поделаешь? Мы сами себе не хозяева, всего лишь вассалы. Император требует дань, мы не вправе ему отказать. Это гадко.

– Действительно гадко, – согласилась я, хмуро разглядывая тяжелый меч чукчандо. Исчезновение отца было как-то связано с данью, которую отправили императору, но не правительство Чосона похитило тринадцать девочек. Ему не было необходимости делать из этого тайну – существовал закон, следуя которому девушек отправляли в другое королевство.

– А кому, помимо государства, могло прийти в голову похищать девушек?

– Я слышал, что некоторые люди, обычно это высокопоставленные дворяне, лично доставляют девушек в империю. На самом деле женщин, отправленных из Чосона, куда больше, чем заявляют официальные источники. Но все равно мне трудно представить, чтобы этим промышляли в такой деревушке, как Новон.

– Хотите сказать, что Поксун лжет?

– Нет. Скорее всего, она ошиблась. Неверно истолковала слова похитителя. А если это правда, тогда я вообще не понимаю, какая от всего этого выгода шаманке Ногён.

– Она знакома с судьей Хоном, – заметила я.

– Да, я знаю.

– Знаете?

– Я изучил его финансовые затраты. Огромное количество денег шло на оплату ритуалов шаманки. Может, он использовал ее, чтобы подобраться поближе к тем тринадцати девчонкам? – Инспектор вытянул губы: похоже, его и самого не убедила эта теория. – Если шаманка помогала ему похищать девушек, чтобы отправлять их в империю Мин, она могла бы заработать на этом целое состояние. Но зачем тогда жить в маленькой хижине у подножья горы Халла? Зачем вообще оставаться в деревне и помогать нищим крестьянам, если можно поселиться где угодно и служить аристократам?

– Сохён была ее дочерью, – сказала я. – Она погибла в лесу пять лет назад. Когда-то и ее отослали в подарок императору, поэтому в деревне ее сторонились. Думаю, она страдала от этого.

– Ага, – протянул инспектор Ю, погрузившись в мысли. – А вот это уже интересно. Мотив не жадность, а месть… – Он помолчал, потом вдруг сказал: – Поехали, провожу вас к шаманке Ногён. Не спускайте с нее глаз.

– А как же отец?

– Попрошу помощи у деревенского старейшины, чтобы перевезти его останки.

Останки! Какое жуткое слово! Будто он говорил об испорченном мясе, свинине или курятине, которую выбросили в помойную яму во дворе, а не о человеке, когда-то ходившем по этой земле, и который в одиночку вырастил меня после того, как мама умерла.

– Вы быстро вернетесь? – спросила я, хотя на самом деле мне очень хотелось спросить: «Когда вы арестуете шаманку Ногён?»

Он взглянул на небо.

– К вечеру. Заеду в хижину, чтобы увезти шаманку на допрос в кванхон.

Значит, он поверил мне. Смесь облегчения и страха охватила меня, но она быстро переросла в мучительную тревогу, когда инспектор Ю спросил:

– А сестра знает, что вы подозреваете шаманку?

Я крепко сжала рукоятку отцовского меча.

– Нет, мне не хотелось ее расстраивать.

Возникла небольшая пауза.

– Это хорошо, – неожиданно для меня ответил инспектор. – Так даже лучше. А то она наверняка рассказала бы все шаманке, и кто знает, что бы из этого вышло. Возможно, Ногён попыталась бы сбежать.

Инспектор Ю ускакал прочь. Вскоре он превратился в размытое пятнышко на фоне бескрайнего неба. Я медленно спешилась и, зажав меч чукчандо под мышкой, повела пони в конюшню. Вечером, когда приедет инспектор, он заберет еще и этого пони. Всего несколько часов подождать.

Я прижалась лбом к деревянной двери конюшни. Руки невольно разжались, меч уткнулся в землю. Я представила, какое лицо будет у Мэволь, когда инспектор Ю заявится к нам вечером, как она испугается, когда он увезет допрашивать шаманку. Я представила, как она лихорадочно соображает, кто же мог обвинить ее наставницу. Потом она повернется ко мне, и ее глаза наполнятся болью.

– Ты вернулась!

Я вздрогнула и обернулась. Не успела подумать о сестре, как вот она передо мной.

– Ну как? – Она с интересом разглядывала отцовский меч. – Инспектор осмотрел место, нашел что-нибудь?

Я смотрела на Мэволь. Может быть, это последний раз, когда мы разговариваем так по-дружески. Она умылась, причесалась и переоделась в чистый белый ханбок. Ее глаза светились любопытством, хотя в лице можно было разглядеть следы недавно пережитого потрясения.

– Инспектор сказал… – я остановилась, потому что мой голос предательски задрожал, – что отца закололи.

Пауза.

– Я так и думала.

– Правда?

– Я тут думала, пока тебя не было… В лесу его кто-то преследовал. Потому он и оставил на деревьях столько зарубок: понимал, что живым из лесу не выберется.

– И кто же убийца по-твоему?

– Ссыльный Пэк, – ответила Мэволь, а потом нахмурилась. – Почему ты качаешь головой?

Я и не заметила, что качаю головой.

– А ты кого считаешь убийцей? – спросила она.

Я взглянула в сторону хижины, потом повернулась к сестре.

– Отца отравили…

Я замолчала, все никак не могла решиться. Нужно было подумать еще, принять правильное решение, но Мэволь выжидающе смотрела на меня, раздумывать времени не было. Во мне пробудилась робкая надежда. Если я расскажу ей все сейчас, может быть, она не станет на меня сердиться? Лучше услышать эту новость от меня, чем от инспектора Ю.

– Ядом растения кён-по буджа, – договорила я наконец.

Мэволь ничего не ответила, и на мгновение мне показалось, что она прислушается ко мне. Я уже собралась объяснять ей, как яд связан с шаманкой, но она сказала:

– Ты что, рылась в ее вещах?

Я вся напряглась.

– А ты что, знала, что она держит яд?

– Конечно, знала, он облегчает боль в суставах. Она сама мне сказала.

– Ты веришь всему, что говорит шаманка, но всех ее секретов не знаешь. – Я очень беспокоилась за сестру, старалась говорить как можно мягче. – Ты даже не знала, что Сохён – ее дочь.

– А зачем мне знать все ее секреты? Я доверяю ей, – сказала Мэволь, – и знаю, что она ни за что бы не причинила отцу вреда. Она не убийца.

– А мне ты доверяешь?

– Да.

– Тогда поверь, я говорю правду.

Я с трудом удержалась, чтобы не сказать «умоляю».

– Шаманка Ногён вырастила меня. Все эти пять лет она кормила меня, одевала, она поселила меня в своем доме, который стал и моим. Она видела все мои недостатки и все равно не отвернулась от меня. Самый преданный человек, которого я когда-либо знала, даже родители не заботились обо мне так же, как она. Всегда и во всем она поддерживала меня. – Мэволь не знала, что еще сказать, как еще убедить меня. – Она любит меня, как родную дочь.

Ледяное отчаяние затмило все остальные чувства, бурлящие в моей груди. Все бесполезно. Она никогда не отступится, не передумает.

– Я не должна была вообще тебе этого говорить, – тихо призналась я, – но решила сказать, чтобы ты не чувствовала, что тебя предали, когда это случится.

– Когда что случится? – испуганно спросила Мэволь.

– Инспектор Ю приедет вечером и заберет шаманку Ногён на допрос в кванхон. Она что-то скрывает, Мэволь-а. Поверь мне наконец, чувства мешают тебе разглядеть правду.

– Я ничего уже не успею сделать, да? – В голосе Мэволь зазвучала паника. – Ты не оставила мне времени. Я не успею придумать, как защитить шаманку.

– Зачем ее защищать…

– Затем, что убийца – это Ссыльный Пэк. Ты сама ведь раньше подозревала его, а теперь и думать о своих подозрениях забыла, так? – огрызнулась сестра.

Я промолчала, и она, развернувшись, направилась прямо к хижине. Я знала, что она сейчас все расскажет шаманке. Может быть, они даже решат вместе сбежать. Честно признаться, я отчасти надеялась, что так они и сделают. Тогда шаманку хотя бы не подвергнут пыткам. На полицейских допросах обычно выбивали признания пытками, иногда пытали до смерти.

Я бездумно уставилась на отцовский меч, чувствуя, как пот стекает у меня по лбу. Я вытерла его, а потом вдруг услышала чьи-то шаги. Мэволь тащила за длинный рукав старуху Ногён.

– Что зря гадать. – Мэволь сердито махнула рукой. Она была в отчаянии, боялась потерять любимого человека. – Давай спросим, давай прямо у нее и спросим. – Она обернулась к шаманке. – Ты отравила нашего отца?

Одно за другим сменялись выражения на лице шаманки. Сначала изумление, потом шок, недоверие, а потом суровая обреченность.

– Значит, в тот раз, когда ты взломала мой шкафчик, ты пыталась найти доказательства того, что я убила вашего отца? Мэволь рассказала, что вы нашли его тело.

– А то, что ученый Ю на самом деле тайный королевский инспектор, Мэволь вам рассказала? – спросила я. Мне хотелось говорить жестко и уверенно, но это было трудно, особенно когда Мэволь сверлила меня взглядом. – Я рассказала ему о вас, о вашей жизни. О том, как вы солгали, что не виделись с Сохён перед ее гибелью, а свидетельница слышала ваш разговор. Вы спорили о чем-то. Все это записано в отчете деревенского старейшины.

Шаманка Ногён ничего не ответила.

– Ваша дочь приехала в Новон, чтобы избежать позора. Жители ее родной деревни знали, что ее отправляли в империю Мин, но узнали об этом и в нашей деревне. Она стала изгоем. Она была несчастна здесь. Почему же она прожила в Новоне целых два года?

По-прежнему молчание в ответ.

– Пожалуйста, скажи ей, – уговаривала шаманку Мэволь. – Пусть Хвани поймет, что происходит, до того, как приедет инспектор. Может, тебе удастся уговорить ее остановить инспектора, прекратить это безумие.

– Это вовсе не безумие, – сердито ответила я.

– Ладно, – неожиданно согласилась шаманка, – я все расскажу.

Я замолчала. Что ж, пусть говорит. Но ей не удастся переубедить меня.

– Моя дочь Ынсук рассказала мне, – начала шаманка медленно, как будто пыль прошлых лет запорошила ей память и нужно было стирать один слой за другим, чтобы хоть что-то вспомнить, – что эмиссар, который вез ее в империю Мин, спьяну рассказал, почему схватили именно ее. Кто-то из деревни Новон хотел спасти собственную дочь и пообещал ему, что найдет взамен нее другую красавицу.

Я вздрогнула. Мне вспомнились слова Ссыльного Пэка: «Насколько большой должна быть взятка, чтобы красавицу не тронули?» Я не обратила тогда на это внимания, решила, что он просто дразнится. Но теперь мне пришло в голову, что загадка Пэка жутковато перекликается с тем, что говорит шаманка Ногён.

– Ынсук выбрали вместо какой-то другой девушки. Вот что она рассказала мне тогда. Если эмиссар принимает взятку, какой бы крупной она ни была, он должен найти другую девственницу взамен той, которую пощадили. Потому что ведется тщательный учет количества девушек, которых отправляют в империю Мин.

Я оттянула воротник ханбока, мне стало душно, будто меня загнали в ловушку. Мне не хотелось верить шаманке, было бы легче просто обвинить ее в убийстве. Но нельзя игнорировать факты. Я читала в одной книге о требовании бывшего императора династии Мин по имени Юнлэ: он велел, чтобы ему прислали из Чосона тысячу женщин. Если бы к его двору прибыло только девятьсот девяносто девять, правительству Чосона пришлось бы отвечать за свою ошибку. Эмиссар не мог просто взять деньги и отдать девушку обратно отцу. Необходимо было найти ей замену.

– Эмиссару нужна была другая красавица взамен! – Шаманка с трудом выплевывала из себя слова, будто вытягивала их откуда-то изнутри силой. Казалось, она вот-вот рухнет в изнеможении. – Сотни домов в Новоне снова перевернули вверх дном в поиске нужной девушки.

«Спрячьте дочерей! – кричала тогда служанка. – Хорошенько спрячьте!»

В тот день, семь лет назад, множество солдат оказалось у нас во дворе. Мать подняла тяжелую крышку сундука. «Прячьтесь, – прошептала она нам с сестрой, – и не вылезайте оттуда, пока я не скажу».

Мы с Мэволь скорчились внутри в кромешной тьме. Для нас это была просто игра в прятки, и чтобы выиграть, надо было сидеть тихо. И мы сидели тихо, старались не хихикать, прислушивались к топоту и крикам. В какой-то момент я разобрала в этом шуме голос отца. «Принесите мне меч», – грозно сказал он. Мы просидели так довольно долго, успели страшно проголодаться, но тут мама открыла крышку. «Слава богам! – сказала она будто бы нам, но на самом деле самой себе. – Эмиссара позвали посмотреть на другую девушку. Должно быть, она красавица!» Мы вылезли из сундука, чувствуя себя победительницами. Никто нас не нашел.

– Да, – пробормотала я, – я помню тот день.

– Заменой тогда стала моя дочь, ее увезли. Прошло два года, и я встретила ее здесь, в Новоне.

Боль исказила лицо шаманки, и ладони у меня вспотели.

– По ее глазам я поняла: она видела смерть. Намеками и недомолвками она рассказала мне, через что ей пришлось пройти. Вместе с другими девушками ее отдали в гарем императора Сюаньдэ. Еще она сказала мне, что убьет того, кто обрек ее на такую судьбу, что она знает его имя. Но мне она этого имени не назвала. Я, конечно же, пыталась ее отговорить. Какая мать захочет, чтобы ее дочь стала убийцей? Я сказала ей, что лучше не высовываться, обо всем позабыть. Тогда мы и поссорились. Она обозвала меня трусихой.

– А потом… ее нашли мертвой, – прошептала я.

Шаманка Ногён покачала головой.

– Она не самоубийца, Хвани-я. Твой отец рассказал мне, что тогда в лесу, когда он искал вас с Мэволь, он нашел и Ынсук. Она упала со скалы или же кто-то столкнул ее, но потом ее еще ударили ножом в спину.

Ссыльный Пэк тоже говорил, что Сохён-Ынсук убили. Откуда ему знать об этом?

Шаманка замолчала. В наступившей тишине я пыталась сообразить, что же мне теперь делать. Конечно, шаманка не рассказала бы мне столько подробностей, если была бы замешана в убийствах. Неужели я все это время шла по ложному следу? Я изо всех сил сжала липкими от пота пальцами отцовский меч и поморщилась от боли: я столько всего не понимала, что начала болеть голова.

– Ты сказала, что меня будут допрашивать, – прошептала шаманка Ногён, ее как будто немного трясло. – Прошу тебя, уговори инспектора пощадить меня. Иначе я признаюсь в том, чего не совершала.

У меня похолодели руки.

– Зачем вам признаваться в том, чего вы не делали?

– Я видела, как проводятся эти допросы, – сказала она. – Людей пытают, и свидетелей, и подозреваемых. Многие умирают от побоев. Дочь сказала правду, я трусиха. Я признаюсь в чем угодно, лишь бы пытка прекратилась.

Мэволь стояла рядом с шаманкой и смотрела на меня так, будто я была ядовитой гадюкой, от которой лучше держаться подальше. Мне захотелось ласково заговорить с ней, сказать: «Я не стремилась специально обвинить шаманку во всех преступлениях. Я просто собирала улики и, возможно, в какой-то момент ошиблась». Но тут я вспомнила, что приехала на Чеджу для того, чтобы раскрыть преступление, а не чтобы воссоединиться с сестрой и жить с ней долго и счастливо.

– Инспектор разберется, виновны вы или нет, аджиман, – сказала я. – Не только вас будут допрашивать, но и всех свидетелей, как только дело вновь откроют…

– Раньше я думала, что ты старшая и умная, но теперь я вижу, какая ты на самом деле, – прошептала Мэволь. Она смотрела на меня по-новому, как будто видела впервые, как будто она уплывала прочь на корабле, а я осталась на берегу и постепенно превращалась в маленькую незначительную точку. Скоро я вообще исчезну.

– Мэволь-а, – прошептала я.

– Ты не видишь дальше своего носа. Тогда в лесу произошло убийство именно потому, что отец не захотел меня слушать. А теперь! – Сестра мотнула головой. – И ты поступаешь так же. Ты всегда такой была.

Она взяла шаманку Ногён за руку и повернулась ко мне спиной.

– Не волнуйся, – прошептала она старой мошеннице, – я выясню, кто настоящий преступник.

Глава семнадцатая

На закате должен вернуться инспектор Ю. Он арестует шаманку Ногён и увезет ее на допрос. Я сказала ему, что уверена в ее виновности, но теперь в мое сердце закралось сомнение. Слова Мэволь не давали мне покоя: «Тогда в лесу произошло убийство именно потому, что отец не захотел меня слушать».

Я мерила шагами комнату, ощущение удушья не отпускало. Стены будто смыкались вокруг меня. Мышцы болели от какого-то невероятного напряжения. Я решительно пересекла комнату и раздвинула решетчатую дверь.

Солнце садилось за горизонт. Голос Мэволь звучал у меня в ушах: «И ты поступаешь так же».

Если бы отец был здесь, я не сомневалась: он рискнул бы всем, чтобы выслушать младшую дочь. Я закрыла лицо руками и прижала пальцы к глазам. Темнота и пустота. Я выкинула из головы все мысли и сомнения, сейчас главное было ответить на один вопрос: что имела в виду сестра?

Ссыльный Пэк. Это имя сразу же пришло мне на ум. Мэволь не сомневалась, что он убийца. Самый очевидный из всех подозреваемых. Но почему же отец не нашел ответа, если решение было таким простым? Как мог он погибнуть из-за такой ерунды?

Я зажмурилась сильней и сосредоточилась, пытаясь отгадать эту тайну. Снова вспомнилась загадка Пэка: «Насколько большой должна быть взятка, чтобы красавицу не тронули?»

Шаманка Ногён предложила свой вариант: чтобы одну красавицу не тронули, нужно заменить ее на другую. Шаманка рассказала, что семь лет назад ее дочь похитили из деревни рядом с Согвипхо и отправили в империю Мин вместо другой девушки. Однако не все в этой истории звучало складно. Во-первых, слишком уж гладко подходил рассказ шаманки как ответ на загадку Пэка. А во‑вторых, если все это правда, зачем Пэк подбросил мне эту загадку? Он хотел, чтобы я узнала правду, или просто игрался со мной?

Что ж, я ее узнаю. Снова поговорю со Ссыльным Пэком. Руки дрожали от нервного напряжения, но я схватила дневник со стола, натянула чангот на голову и взяла отцовский меч чукчандо. Нельзя идти безоружной к Ссыльному Пэку.

Спрятав меч-трость под шелковой накидкой, я вышла на веранду и уже собралась сбежать вниз по каменным ступенькам, но тут вспомнила о Мэволь и остановилась.

Нет, в том, что я заподозрила шаманку Ногён, не было никакой ошибки. Мне и сейчас многое в ее рассказе казалось странным. Ошибку я сделала, когда не рассказала Мэволь о своих подозрениях, лгала ей, посчитала, что справлюсь с расследованием в одиночку. Я бы с радостью постучалась сейчас к ней и сказала бы все это, но она так обиделась, что не станет слушать.

Я сбежала вниз по ступенькам и оглянулась в последний раз на комнату Мэволь. Уже почти стемнело, нельзя было терять ни минуты.

Черные каменные хижины тонули в красновато-оранжевом тумане, лучи закатного солнца окрашивали небо в тот же оттенок. Грязь хлюпала под копытами пони, пока я не спеша добиралась до дерева, у которого мы с Мэволь в прошлый раз подглядывали за домом Пэка. Я привязала пони к ветке и пересчитала бревна в воротах чоннана. Два бревна. Ссыльный Пэк ушел и вернется не скоро. Но с улицы было видно, что в одном из окон горит свет.

Скрипнула дверь, и в проеме появилась Кахи с бельевой корзиной на голове. Одной рукой она придерживала корзину, в другой несла лопатку, которой отбивают мокрую одежду.

Мой взгляд скользнул по изуродованному шрамами лицу Кахи. Раньше кроме шрамов я ничего и не видела, но в этот вечер, возможно, заходящее солнце светило как-то по-особенному, и я заметила, как гармоничны и изящны черты ее лица. Какой красивой, должно быть, она была когда-то.

«Насколько большой должна быть взятка, чтобы красавицу не тронули?»

– Вот еще одна красавица, – прошептала я, и тут меня осенило, будто яркая вспышка молнии осветила четкую картинку. Семь лет назад похитили Сохен-Ынсук, дочь шаманки, и в то же время Ссыльный Пэк решает исполосовать ножом лицо дочери. Кахи не вырастет красавицей, и эмиссар не увезет ее с собой. Семь лет назад Кахи было двенадцать. Большинству девушек, которых увезли в империю Мин, было от одиннадцати до восемнадцати лет.

Догадка будто подтолкнула меня вперед. Я откинула чангот, сжала покрепче меч-трость и пошла прямо ей навстречу. Кахи неприветливо покосилась на меня.

– Чего тебе?

Она не сильно мне обрадовалась.

– Стираешь белье в темноте? – спросила я.

Она помолчала, но выражение ее лица немного смягчилось.

– Вечером к ручью никто не ходит, никто не прогонит меня.

Я не сразу поняла, что она имеет в виду. Днем крестьянки стирали белье в ручье, и они бы не очень обрадовались, если бы дочь Ссыльного Пэка стирала вместе с ними.

– Если ты пришла поговорить с отцом, – сказала Кахи, – тебе это не удастся, он ушел. Я не знаю куда, но пока он не вернется, мне запрещено беседовать с кем бы то ни было, особенно с тобой.

Некоторое время я молча шла рядом с ней. У ручья Кахи поставила корзину на землю и начала полоскать одежду в бурлящей прохладной воде.

– Твой отец искал Поксун. – Я сняла чангот и перекинула его через руку, меч-трость я по-прежнему держала наготове. – Я нашла ее. Она рассказала нам, что и ее похищали, просто ей удалось сбежать. Снова мужчина в белой маске.

Кахи схватила лопатку и, бросив одежду на гладкий камень, начала по ней колотить.

– Не хочу ничего знать.

– А еще в Новоне теперь новый судья. Он будет председательствовать на повторном рассмотрении дела. – На самом деле он был тайным королевским инспектором, но мне не хотелось вдаваться в пространные объяснения. – Я со многими в деревне разговаривала, все подозревают Ссыльного Пэка. Судья, конечно, тоже обратит на него внимание, особенно теперь, когда… – Легкий холодок пробежал у меня по спине. Я откашлялась. – Особенно теперь, когда нашли труп моего отца.

Лопатка замерла в воздухе. Кахи уставилась на меня, и какое-то странное чувство отразилось в ее темных глазах. Страх? Раскаяние?

– Твоего отца нашли?

– Его отравили, – прошептала я. – А потом закололи.

Кахи все глядела на меня, будто не могла понять, о чем это я говорю. Потом моргнула и отвела взгляд.

– Твой отец был добрым человеком, – тихо сказала она. – Он знал, чья я дочь, и все равно… Я почти не встречала добрых людей. Твой отец был одним из них.

– Ты разговаривала с ним?

– Да, я сказала ему… рассказала…

Кахи покачала головой и вернулась к работе.

Доброта. Вот как он заставил Кахи заговорить. Не пугал, не угрожал ей. Отец понимал, что добротой он добьется большего. У него было два подхода. Он бывал осторожным и ласковым, вел себя с подозреваемым, как с несчастной птичкой, у которой сломано крыло. А мог проявить жесткость, стать несгибаемым, как наточенный топор, и добиваться поставленной цели.

– Что ты рассказала моему отцу? – спросила я. – Он мертв и не может мне ответить, а мне важно понять, что он узнал перед смертью.

Кахи сильно скрутила одежду, выжала из нее воду.

– Говоришь, в Новоне теперь новый судья?

– Да. – Наверняка скоро так и будет. – И чувствую, скоро мы доберемся до истины. Отец часто говорил, что какой бы убедительной ни казалась ложь, правда всегда выплывает наружу. Потому что ее не остановить, она будет стремиться к свету год за годом.

Кахи молчала, безучастно таращась в бурлящий ручей. Ее пальцы покраснели от ледяной воды.

– Я выросла с мыслью, что никому не остановить моего отца, – сказала она в конце концов. – Никто не помешал ему замучить мою мать до смерти, разбить ей сердце. Никто не помешал ему… порезать мне лицо. – Она прижала к себе мокрую одежду, явно пытаясь заглушить воспоминания. Потом она аккуратно расстелила белье на траве, чтобы высушить. – Он схватил меня за горло средь бела дня. Я кричала, звала на помощь. Люди останавливались у ворот… они просто смотрели, как отец исполосовал мне лицо, приговаривая, что я не должна выделяться, иначе меня увезут отсюда навсегда, как дань императору.

Я с ужасом разглядывала шрамы на лице Кахи, мои подозрения подтвердились. Три темные уродливые борозды пересекали ее щеки, а от уголков рта в разные стороны разбегались кривые морщинки. Отец изуродовал ее. То же самое проделывали с собой и некоторые девушки на материке. Я читала в дневнике отца, что девушки расцарапывали себе лицо или поджигали его палочками мокса [29], лишь бы не попасть в гарем императора династии Мин. Они сильно рисковали, потому что наказание за такое поведение было весьма суровым: семью лишали имущества, а отца семейства – должности.

Кахи присела на корточки перед разложенной на траве одеждой.

– Отец сказал, что, если я вырасту красавицей, меня постигнет участь госпожи Мун.

Язык у меня окаменел, я смогла лишь что-то промычать в ответ.

– Он говорил, что красота – это проклятье, – продолжала Кахи. – Потому что он только что видел, как деревенский старейшина безуспешно пытался подкупить императорского посланника. – Вместе со словами изо рта у нее вылетал пар, и Кахи поднялась. – В тот же вечер я вышла на задний двор и увидела, как старейшина разговаривал с отцом. Не знаю, о чем они говорили…

Неужели старейшина Мун как-то связан с этими преступлениями? Мне трудно было в это поверить, и все же я представила, как он шепчет Пэку: «У меня есть для тебя работка. По рукам?» Он мог щедро заплатить Пэку, чтобы тот нашел для эмиссара кого-нибудь взамен его дочери.

– Потом отец вернулся в дом, – рассказывала Кахи, – и сказал, что теперь мы станем богатыми, что еды всегда будет вдоволь. А на следующий день он куда-то ушел, и его не было несколько недель. Ходили слухи, что он ездил по всему Чеджу, искал красивую девушку. Думаю, это он нашел Сохён, потому что, когда она потом вернулась в Новон – удивительно красивая была женщина, – отец очень испугался, ходил весь бледный, будто увидел привидение. Я слышала, как он пробормотал как-то, что зря он согласился помочь деревенскому старейшине.

Я оцепенела от ужаса, не могла пошевелиться, вцепилась в отцовский меч так, что на ладони у меня отпечатались все неровности бамбуковой ручки.

– Когда начнется суд, пообещай мне кое-что. – Кахи наконец подняла голову и посмотрела на меня через плечо спокойным беззастенчивым взглядом. – Обещай, что отец не вернется домой. Если он узнает, что я все это тебе рассказала, мне не жить. И моя кровь будет на твоих руках.

Мы молча смотрели друг на друга. Я внезапно ощутила всю тяжесть ее просьбы.

– Если он виновен, он не вернется. – Меня трясло, как в лихорадке. Я сжала покрепче меч. – Это я могу тебе обещать.

Из рассказа Кахи я узнала две важные вещи. Скорее всего, именно ее отец похитил Сохён, а деревенский старейшина Мун подкупил его, чтобы он это сделал.

Продрогшая и испуганная, я стояла в одиночестве у ручья – Кахи давно ушла. Что мне теперь делать? Кому рассказать то, что я только что узнала? Бежать к инспектору Ю? Еще сегодня днем я обвинила во всем шаманку. Что подумает инспектор, если я заявлюсь к нему и скажу, что у меня новый подозреваемый?

«Сначала пойми, – подсказал голос отца, будто мы вместе работали над делом, – как все это связано с «лесным делом» и с моим убийством».

Я тыкала в землю чукчандо, пытаясь сообразить, что к чему. Кахи рассказала, что ее отец похитил Сохён, но, скорее всего, он причастен не только к этому преступлению. Инстинкт подсказывал мне, что Ссыльный Пэк сотворил еще множество злодеяний.

«Думай, – подбадривал меня отец, – учти все мелочи, найди закономерность».

Я присела на корточки, запустила руку в мокрую от росы, сочную травку и начала выдергивать ее горстями, будто с каждым рывком мне открывалось что-то новое, чего я раньше не понимала.

Если Ссыльный Пэк похитил Сохён, возможно, он же и виноват в ее смерти. Он боялся, что Сохён расскажет, кто ее похититель. Он не хотел, чтобы деревенский старейшина узнал, что Сохён та самая девушка, которую он похитил взамен его дочери, и что она вернулась отомстить. Потому он и убил ее.

Вот и возможная разгадка «лесного дела».

В тот день в лесу Мэволь видела человека в белой маске с мечом. Если Ссыльный Пэк – убийца Сохён, то, возможно, это он прятался за белой маской. Маской, которую из раза в раз видели, когда исчезали тринадцать других девушек. Неясно, зачем Ссыльному Пэку понадобилось похитить еще и их, однако если он носил маску, то и с делом о пропавших он точно связан.

Я высыпала вырванную траву на землю. Главный вопрос теперь был вот каким: «Что мне делать?»

Я поднялась с земли и стряхнула с ладоней и юбки остатки травы. Потом взяла накидку и чукчандо. Отца рядом не было, но я знала, что бы он сказал, если бы был здесь.

«Собери как можно больше информации. Важен каждый слух, каждое заявление, каждое подозрение».

Ноги сами пустились в путь, сначала не спеша, потом все больше ускоряя шаг. Необходимо подкрепить рассказ Кахи доказательствами, иначе все это лишь досужие домыслы. Нужны настоящие улики, свидетельства того, что Ссыльный Пэк и Сохён как-то связаны.

Мне нужно выслушать деревенского старейшину Муна.

Я едва понимала, куда иду, но потом вдруг осознала, что вернулась в деревню и, чуть пошатываясь, шагаю по тропе, которая приведет меня прямо к Мехвадану, резиденции деревенского старейшины Муна. Я думала, что старейшина, как отец, будет помогать мне в расследовании, но теперь я сомневалась, что он, как и я, хотел раскрыть преступление. Я вспомнила то, что он рассказал мне о своей дочери, и теперь его слова обрели иной смысл. «Мою дочь тоже однажды чуть не похитили. – Только он не сказал, что ее хотели отправить в империю Мин. – Я построил для нее отдельный дом, в поместье Ёнхадан. Надеялся, что вдали от тревог ей станет лучше».

Он построил для дочери отдельный дом, чтобы спрятать ее где-то далеко, в глуши, где ни один эмиссар не сможет ее найти. Чтобы все позабыли о том, как она хороша.

Я взглянула на небо. Солнце уже почти опустилось за горизонт. Инспектор Ю вот-вот приедет за шаманкой, мне нужно быть дома, чтобы рассказать ему все, объяснить, как сильно я ошиблась. Но в первую очередь нужно поговорить с деревенским старейшиной.

И вот я стояла перед поместьем старейшины. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Я много слышала о Мехвадане. Это скромное родовое поместье было построено из лавового камня с соломенной крышей, и много лет оно переходило по наследству потомкам семейства Мун, от отцов к детям. В чоннане было одно бревно – значит, старейшина вышел, но он где-то неподалеку.

Я остановилась перед воротами и накинула на голову шелковый чангот цвета азалии, чтобы прикрыть лицо и меч-трость, который держала в руках. Я уже собралась было окликнуть слугу, чтобы он провел меня к старейшине, но вдруг остановилась. Мне стало как-то неловко, даже лицо покраснело от стыда. Молодая незамужняя женщина пришла вечером требовать встречи с мужчиной. Тетя столько раз секла меня по икрам, я должна была уже выучить урок, отличать приличное поведение от непристойного. Нужно было взять с собой Мэволь.

– И долго ты собираешься здесь стоять? – Я вздрогнула, обернулась и разглядела в темноте силуэт старейшины Муна. – Входи, раз уж пришла.

Я сложила ладони перед собой и склонила голову.

– Господин, я хотела поговорить с вами, но уже поздно, лучше приду утром.

Он кивнул, затем оглянулся.

– Чхэвон-а.

Из тени деревьев вдруг появилась молодая женщина, чье лицо скрывал зеленый шелковый чангот, повязанный под подбородком красными лентами. Мы застыли друг перед другом, две юные девушки, спрятавшиеся под шелковыми накидками. Словно мы обе испугались дождя. Я знала, что она внимательно разглядывает меня из-под вуали.

Старейшина Мун первым нарушил молчание:

– Мы решили прогуляться перед сном, это помогает Чхэвон заснуть. Не хочешь зайти, выпить с нами чаю? Мы только что говорили о тебе.

– Правда? – удивилась я.

– Проходи, – настаивал старейшина. Он снял бревно с чоннана и отошел, пропуская меня вперед.

Я взглянула на госпожу Мун, но тень от чангота не позволяла мне разглядеть выражение ее лица. Знала ли она о том, что натворил ее отец много лет назад? Я шла за ними через широкий грязный двор, в котором помимо основного дома уместились еще три длинные пристройки, и страшные, леденящие душу вопросы теснились в моем сознании. По своей воле Ссыльный Пэк убил Сохён и моего отца или старейшина Мун приказал ему это сделать?

Я мотнула головой: не хотелось даже думать об этом.

Мы поднялись по каменным ступеням на веранду, сняли обувь и зашли на гостевую половину дома. Пройдя сквозь несколько комнат, мы оказались перед закрытыми дверями. Тут из ниоткуда возник слуга, он раздвинул двери и вошел первым. Через несколько мгновений вспыхнул фонарь и осветил комнату. Это оказалась просторная библиотека, от пола до потолка заполненная книжными шкафами. На каждой полке стояли книги. В глубине комнаты я разглядела низенький столик и два шелковых коврика на полу.

– Мы с дочерью любим проводить вечера в библиотеке. Эти книги собирало не одно поколение нашей семьи. – Старейшина Мун снял книгу с полки. – Чхэвон читает поэзию, а я просматриваю протоколы расследований. Помню, ты спрашивала об отчете, который я составил во время «лесного дела». – Он протянул мне книгу. – Вот, прочитай, если хочешь.

Я взяла книгу и чуть не выронила ее, потому что Чхэвон отбросила с лица чангот. Будто сама луна взглянула на меня с небес, круглая и сияющая. Острый подбородок, прямой нос, тонкие брови, безупречные алые губы. Какая изысканная красота! Я никогда такой раньше не видела. Теперь неудивительно, почему семь лет назад эмиссар так стремительно покинул наш дом. Должно быть, ему сообщили, что в Новоне спрятана «жемчужина Чосона», и это дочь деревенского старейшины. Но под глазами у нее лежали глубокие фиолетовые тени. Призраки прошлого не давали ей спать по ночам.

– Ты пришла, чтобы спросить о чем-то, – сказал старейшина. – Ну так спрашивай.

Я заставила себя собраться с мыслями.

– Я хотела поговорить… – Я снова взглянула на госпожу Мун. – Возможно, вашей дочери лучше этого не слышать.

– Если ты имеешь в виду расследование, то я ничего от Чхэвон не скрываю. Все, что я знаю, знает и она. С самого детства она помогала мне в работе. Более умной и смелой девушки не сыскать на всем белом свете.

Я поправила чангот на голове, натянула его посильней. Мне хотелось спрятаться в тени и внимательно рассмотреть лицо старейшины. Нельзя ничего пропустить. Ни одной эмоции, ни одного мимолетного выражения, которое проскользнет на его лице.

– Мне рассказали, – я откашлялась, – что вы подкупили эмиссара, чтобы он не забирал вашу дочь, и наняли Ссыльного Пэка, чтобы он нашел ей замену. Что вместо вашей дочери семь лет назад забрали Сохён.

Ни один мускул не дрогнул на лице старейшины, Чхэвон тоже оставалась безучастной. Может, это шок? Трудно было понять, что они чувствуют.

– Любой отец поступил бы так же. – Он говорил так тихо, что я едва могла его расслышать. – Я заплатил большую взятку в надежде, что эмиссар отступит. Но этого ему было мало. – Старейшина хмурил брови, я наконец-то разглядела раскаяние на его лице. – Он обещал императору самую очаровательную женщину Чосона. Так он мне сказал. Я должен был заплатить еще больше, и тогда он дал бы мне месяц на то, чтобы найти другую девушку.

– И вы… наняли Ссыльного Пэка?

– Я слышал, что он жестокий, безжалостный человек. И что единственное, что его заботит в этом мире, – это его дочь. Жили они впроголодь, девочка была худющей, часто просила подаяния. Он сразу же согласился на мое предложение и отправился на поиски, а когда вернулся, назвал мне имя: Ынсук из Согвипхо. Это имя я и сказал эмиссару. Я… теперь я сожалею об этом.

Я покачала головой. Все казалось логичным, но ясной картины все равно не вырисовывалось. Деревенский старейшина Мун нанял Ссыльного Пэка, чтобы тот обыскал Чеджу и нашел для эмиссара красивую девушку. Ничего преступного в этом не было. В конце концов, это эмиссар увез Сохён-Ынсук.

– Но Ынсук, девушке, которая заменила вашу дочь, каким-то образом удалось сбежать, и несколько месяцев спустя она вернулась в Новон. Прожила в деревне два года и погибла в лесу. Очевидно, ее убили. – Я взглянула на протокол расследования, который держала в руках. На обложке черными чернилами был выведен год: 1421. – В тот же день в лесу видели человека в белой маске, который фигурирует и в деле о пропавших тринадцати…

– По всей видимости, Ссыльный Пэк действовал без моего ведома, – обеспокоенно произнес старейшина Мун. – У меня возникало такое подозрение. Не знаю, зачем ему понадобилось похищать еще тринадцать девочек.

Я никак не могла отделаться от навязчивой мысли: смерть Сохён была выгодна в деревне только одному человеку, и этим человеком был старейшина. Если Сохён узнала, что старейшина подкупил посланника, она бы всем об этом рассказала, и тогда он бы потерял все, он был бы опозорен.

Тем не менее я кивнула, решив ему подыграть.

– Я тоже так думаю. Никак не могу понять зачем.

Я взглянула на Чхэвон. Она сидела молча, опустив глаза. Не проронила ни слова во время нашего разговора.

– Должно быть, вы устали, госпожа.

Девушка пригладила зеленый чангот, сиявший при свете свечей, и ничего не сказала. Молчаливая тень отца, во всем послушная ему.

– Уже поздно, – прошептала я. – Мне пора. Инспектор Ю обещал зайти к шаманке сегодня вечером.

– Мы встречались с ним сегодня. Он ушел некоторое время назад, перед тем как мы вышли прогуляться с Чхэвон. – Старейшина Мун глянул в сторону двери. – Ночь уже на дворе.

Я обернулась к решетчатому окну, обитому бумагой ханджи. За окном все было черно, через бумагу больше не просачивался оранжевый свет заходящего солнца. Мне стало не по себе.

– Могу отправить слугу за инспектором Ю. Приглашу его сюда, в поместье. Хочешь? – Он обернулся к дочери, будто хотел попросить у нее прощения. – Я все ему расскажу, я устал скрывать правду.

– Вы не все мне рассказали?

– Нет, не все. – Старейшина нежно обнял дочь за плечи. – Ты скоро все узнаешь, как только приедет инспектор Ю.

Я вздохнула с облегчением. После объяснений старейшины наверняка все станет ясно.

– Тогда я почитаю протокол, пока инспектор Ю не приехал.

– Как хочешь. – Старейшина Мун повернулся, чтобы уйти, но неожиданно остановился: – Прими мои соболезнования, мне жаль, что твой отец погиб.

Облегчение испарилось. Острая боль вновь пронзила мне сердце.

– Я видел, в каком состоянии его останки. – Он нахмурился и недоуменно покачал головой. – Как тело могло не разложиться! Такая влажность на Чеджу. Колдовство какое-то. А пока… – Он махнул рукой в сторону низенького столика. – Почитай протокол, особенно те части, где упоминается шаманка Ногён. Мне кажется, именно на нее стоит обратить внимание.

Глава восемнадцатая

Как только я осталась одна в библиотеке, я сняла пальто, прислонила чукчандо к стене и села, скрестив ноги, перед столиком, на котором лежали протокол расследования и мой дневник. Я сравнивала записи. Все, что рассказали мне Кахи и старейшина Мун, совпадало с отчетом, вложенным в протокол. Шаманка Ногён последней видела Сохён живой, и свидетельница слышала, как Сохён сказала: «Я больше не Ынсук. Ынсук умерла в королевстве за морем, где ее лишили чести».

Теперь я поняла, что она имела в виду. Меня пробрала дрожь, не хотелось об этом думать, и потому я пролистнула поскорей несколько страниц. В тот день, когда старейшина Мун предложил мне прочитать свой отчет, он сказал мне еще кое-что. Я медленно переворачивала страницу за страницей, надеясь, что вспомню.

О чем еще мы говорили тогда?

О его дочери.

О колдовстве.

Он сказал, что его жена ездила к шаманам, чтобы они помогли их дочери справиться с бессонницей, и что сам он не верит в колдовство. И все же… несколько минут назад он заявил нечто совершенно противоположное. По его мнению, тело отца не подверглось разложению из-за колдовства.

«На несоответствия и противоречия, – читала я в третьем дневнике отца, – стоит обратить внимание».

– Агасси. – За решетчатой дверью возник силуэт. – Я принесла вам теплый чай.

Я велела служанке войти. Долговязая девушка поставила поднос на столик и сняла с него пиалу и чайник. Я делала вид, что читаю, а на самом деле пыталась вспомнить все наши встречи со старейшиной. И тут мне вспомнился еще один странный разговор. Старейшина Мун сказал, что Ссыльный Пэк не может быть преступником, что это слишком очевидный вариант и что отец наверняка арестовал бы его, если бы он был виновен. Именно поэтому я перестала подозревать Пэка. И все же именно Ссыльный Пэк нашел для эмиссара Сохён, а потом, скорее всего, убил ее. И старейшина прекрасно об этом знал.

Служанка ушла, а я взяла зеленую керамическую пиалу с теплым травяным чаем и сделала глоток. Значит, старейшина Мун пытался специально запутать меня, сбить с толку? Возможно, когда приедет инспектор Ю, все прояснится, старейшина расскажет правду. Так хотелось верить ему.

Я так глубоко задумалась, что потеряла счет времени, а когда очнулась, удивилась, что инспектор Ю так сильно задерживается. Когда же он приедет? Я встала, подошла к шкафу и поставила протокол расследования обратно на заставленную полку. На других полках было еще много разных книг: о политике, об истории, о медицине. Я выбрала книгу по медицине.

Отца отравили растением кён-по буджа. Я до сих пор была в этом убеждена. Мне захотелось прочитать подробнее об этом яде. В книге оказалось множество подробных рецептов от той или иной болезни, даже от отравления, но о кён-по буджа я ничего найти не могла. Я перелистнула несколько страниц назад, заметив что-то. Но нет, это оказался рисунок какого-то другого растения. Я вытерла лоб, в библиотеке стало очень жарко. Слишком сильно топили печь под полом, он буквально обжигал мне ступни. Я листала и листала, пока не остановилась на странице с загнутым уголком. Интересно, почему загнут уголок, видимо, здесь написано что-то важное…

Но тут книга выскользнула у меня из рук. Живот будто пронзило острое лезвие. Согнувшись пополам от боли, я рухнула на пол. «Наверное, месячные начались, – попыталась успокоить я себя, – ничего страшного». Следующая волна боли оказалась куда сильнее. Меня будто со всей силой стукнули рукояткой меча в грудь и сломали ребра. Я выкрикнула что-то нечленораздельное и прижала руки к животу. Прямо передо мной оказалась книга по медицине, раскрытая на той самой странице с загнутым уголком.

«Симптомы отравления мышьяком, – прочла я. – Острая боль в животе и в груди, тошнота, раздражение кожи, часто зуд… – симптомы все продолжались и продолжались. – Большинство жертв погибают в течение дня или быстрее, хотя некоторые несчастные умирают только через две недели».

С трудом я поднялась на ноги, схватила накидку и меч и, пошатываясь, держась за живот, направилась к решетчатой двери. Споткнувшись о низенький столик, я сбила с него фарфоровый кувшин – тот упал на пол и разлетелся вдребезги. Осколки вонзались мне в ступни, пока я шла. Перекинув накидку через руку, свободной рукой я ухватилась за медную ручку двери и дернула. Капельки пота выступили у меня на лбу. Дверь не поддавалась. Библиотека будто превратилась в раскаленную печь. Жар душил меня.

Как жарко!

И тут я все поняла. Политзаключенным добавляли мышьяк в еду, а потом хорошо топили помещение, потому что тепло ускоряло смертоносное действие яда. Моя рука безвольно соскользнула с дверной ручки.

Деревенский старейшина Мун, которого я считала защитником, почти таким же, каким был отец, решил убить меня. Но я не чувствовала ни страха, ни ярости, только глубокую печаль.

Колени подогнулись, и я опустилась на горячий пол. Ханбок прилип к телу, мокрые пряди волос облепили лицо. Вот, значит, как чувствует себя умирающий.

Я вспомнила отца и подумала, что, скорее всего, его тоже отравили мышьяком. Что ж, мы скоро встретимся. Оказывается, смерть – это совсем не страшно. Просто здесь меня больше не будет, я буду там, с ним.

Пол обжигал мне щеку. Я вдруг поняла, что рассматриваю свою руку, вытянутую на полу, а вокруг осколки фарфорового кувшина. Раскрытая ладонь, пальцы слегка согнуты. И тут я разглядела маленькую ранку на большом пальце. Там, где я специально порезала палец, чтобы залить в рот Мэволь кровь, смешав ее с соком ягод сироми.

Отец бросил ее тогда в лесу.

Он погиб, пытаясь исправить свою ошибку.

Я не могу бросить Мэволь.

Нельзя, чтобы она осталась одна.

Снова.

Я медленно осмотрелась. Из-за жары было сложно думать. Что же мне делать? Дверь заперта, сбежать я не могу. Это тупик.

«Ты сама себе придумываешь тупики. – Я почти услышала, как сестра произносит эти слова, пожимая худенькими плечиками. – Выход можно найти всегда».

И тут я осознала, что другой рукой вцепилась в ожерелье – и в деревянный свисток. Я собрала все оставшиеся силы, поднесла его к губам и дунула.

Пронзительный свист прорезал тишину. Тошнота подступила к горлу, и я свернулась клубком на полу. Подавив рвотный позыв, я снова дунула. «Пробуди ночь, – молила я, – пусть хоть кто-то услышит мой зов». Если я умру, то пусть хотя бы все запомнят, что из дома старейшины Муна в ночь моей смерти доносился какой-то странный шум.

Тут в коридоре послышались чьи-то шаги, и меня охватил ужас. Мне больше не хотелось умирать. Я оперлась на локоть, попыталась приподняться, но тошнота вновь подступила к горлу. Ничего не вышло.

– Забери у нее свисток, – раздался за дверью женский скучающий голос.

Госпожа Мун! Меня будто облили ледяной водой. Непонятно откуда взялись силы, я вскочила на ноги, а сквозь густой туман в голове словно пронесся ветер.

– Но, г-госпожа. – Это заговорила та служанка, которая принесла мне чай. – У нее меч, она ранит меня.

– Уже час прошел. В комнате так жарко, что она почти наверняка без сознания. Забери свисток, пока никто не услышал.

Послышался лязг – кто-то поворачивал ключ в замке. Практически инстинктивно я схватила осколок фарфорового кувшина и огляделась. Лампа светила только в дальнем конце комнаты, у столика, где я читала протокол. У двери было темно. Я пошатнулась, едва не рухнула на пол, но успела ухватиться за отцовскую трость и удержалась на ногах. В конце концов мне удалось спрятаться между двумя высокими книжными шкафами. Стопки книг на полках не пропускали свет в эту часть комнаты.

Наконец решетчатая дверь заскользила в сторону. Долговязая девушка медленно и осторожно зашла в комнату. Меня совсем не радовало то, что я собиралась сделать, но нельзя было позволить им выйти сухими из воды. Они убили моего отца! Одной рукой я опиралась на чукчандо, а в другой сжимала осколок кувшина, да так сильно, что ладонь начала кровоточить.

Когда служанка остановилась прямо передо мной, глядя в другую сторону, я рванулась к ней и приставила осколок к ее горлу. Девушка вскрикнула. Подталкивая ее вперед, загораживаясь ею, как щитом, я оказалась у двери. Служанка отчаянно зарыдала, и я испугалась, что случайно ее поранила, что она вот-вот захлебнется в крови.

– П-п-пожалуйста! – молила девушка. – Не убивайте меня! П-п-пожалуйста!

Госпожа Мун стояла перед нами, спрятав руки в длинные рукава платья. Она была удивительно спокойной. Ее лицо совершенно ничего не выражало, будто она уже умерла и не испытывала никаких чувств.

– В сторону! – Я старалась говорить как можно более свирепо. – Или я убью ее.

– Не кричи так громко, – сказала Чхэвон. – Услышат. В доме полно слуг.

Она отступила в сторону, и я увидела совсем рядом открытую входную дверь. Она что, отпускает меня? Или это ловушка?

Раз, два, три.

Я оттолкнула служанку и выскочила на улицу. Холодный воздух ударил мне в лицо. Странно, как у меня хватило сил продержаться так долго? Как только я выбежала на дорогу, боль в животе и груди скрутила меня. Израненные осколками кувшина ноги кровоточили. Я оперлась на меч-трость, чтобы не упасть, и оглянулась через плечо. Никто меня не преследовал. Пока, во всяком случае.

Госпожа Мун, скорее всего, поспешила к отцу, чтобы сказать ему, что я сбежала.

К горлу вновь подступила тошнота, хуже, чем в первый раз. Я с трудом сдержала ее. Я шагала вперед, прижимая руку к животу. Если меня вырвет, я не смогу больше идти – упаду на колени, – и тогда любой, кого они послали вдогонку, легко меня поймает.

Убийца в белой маске. Он наверняка уже охотится за мной.

Почти дошла. Я привязала пони к дереву рядом с хижиной Ссыльного Пэка. Только бы дойти до него, только бы ускакать отсюда подальше. С каждым шагом сил становилось все меньше, я еле волочила ноги. Страшная боль разрывала меня изнутри. Я рухнула на землю и схватилась за живот.

– Госпожа Мин? – услышала я вдруг чей-то знакомый голос. Это была Кахи. Она держала в руках бумажный фонарь и смотрела на меня с тревогой и любопытством. – Я думала, ты давно уехала.

– Нет, как видишь, – прошептала я.

Она встревоженно огляделась.

– Тебе лучше поторопиться. Отец вот-вот вернется.

– Помоги мне дойти до дерева, – выдавила я из последних сил.

Тут Кахи все-таки поняла, что со мной что-то не так. Она присела на корточки, приобняла меня и перекинула мою руку себе через плечо. Навалившись на нее всей тяжестью, я медленно поднялась на ноги. Постепенно, шаг за шагом, мы приближались к высоким деревьям, сквозь темные ветви которых звезды лили свет на землю.

– Что… что с тобой?

– Яд. – Я высвободилась из крепких рук Кахи и, пошатываясь, подошла к своему пони. – Возвращайся домой, я справлюсь. Поеду обратно к…

На меня обрушился новый приступ боли. Я упала на землю и застонала.

– Может… мне позвать твою сестру? Она приезжала сюда недавно.

– Что?

– Хотела поговорить со мной. Я рассказала ей, что и ты недавно приходила, расспрашивала об отце. Она увидела твоего пони и попросила передать, если ты вернешься, что она будет ждать тебя на постоялом дворе.

Деревенский старейшина пытался меня убить. Возможно, ему это удалось. Я почти разгадала его тайну, а это значит, что и Мэволь в опасности.

– Мне надо найти сестру. – Я попыталась встать. – Надо найти ее скорей, иначе Муны опередят меня.

Кахи поставила фонарь на землю и осторожно тронула меня за рукав.

– Тебе лучше отдохнуть, ты плохо выглядишь. Упадешь с пони, разобьешь голову…

Стук лошадиных копыт нарушил ночную тишину. Я схватилась за отцовский меч, боясь, что вот-вот из темноты появится всадник в белой маске. Но к счастью, я ошиблась. Это оказалась моя сестра. Она спрыгнула с лошади и испуганно бросилась ко мне.

– Крестьянин сказал мне, что ты шла в эту сторону… – Она опустилась на колени рядом со мной. Фонарь лишь наполовину освещал ее лицо, все остальное было скрыто в тенях. – Что с тобой? Почему ты дрожишь?

Я попыталась что-то сказать, даже открыла рот, но не смогла произнести ни звука.

– Ее отравили, – ответила вместо меня Кахи.

Мэволь в ужасе уставилась на меня. Шок, страх, возмущение, краткая задумчивость – тысяча эмоций пронеслась по ее лицу.

– Не бойся, я не дам тебе умереть, – пообещала она, потом обернулась к Кахи. – Принеси немного теплой соленой воды.

Кахи кивнула и кинулась выполнять поручение.

– Зачем… – с трудом сдерживаясь от боли, проговорила я. – Зачем соленая вода?

– Шаманка Ногён лечит боль в суставах ядовитым растением кён-по буджа. Я всегда боялась, что когда-нибудь она примет слишком много яда, и спросила у женщины-врача, что делать в таком случае. Она ответила, что лучше всего выпить соленой воды, чтобы вызвать рвоту.

Кахи быстро вернулась с миской соленой воды. Мэволь попыталась влить мне ее в рот, но очередная волна боли вновь скрутила меня, и половина пролилась на землю. Я проглотила соленую жидкость, и меня тут же вырвало на траву. Легче от этого не стало.

Кахи всплеснула руками.

– Надеюсь, мы делаем все правильно.

– Да, правильно, – отрезала Мэволь. Страх мелькнул в ее глазах, она явно сомневалась, что поступает верно. – Это должно помочь.

– Принесу еще воды.

Кахи ушла, а я прислонилась спиной к стволу, запрокинула голову и уставилась на звездное небо, просвечивавшее сквозь ветви. Нужно собраться с силами и рассказать все Мэволь.

– Если ничего не поможет, у меня не будет времени, чтобы…

– Не говори так.

– Выслушай меня.

Мэволь замолчала, лицо ее было бледно – и побледнело еще сильнее, когда я описала, что произошло в Мехвадане. Я рассказала ей о противоречивых словах старейшины Муна, о травяном чае, о его дочери.

– Она послала служанку, чтобы та забрала у меня свисток, но потом позволила мне сбежать.

Мэволь нахмурилась.

– Зачем ей отпускать тебя?

– Не знаю.

– Может быть… таким и был план. Она нашла повод приказать служанке отпереть дверь, чтобы отец не подумал, будто она его ослушалась.

Мне захотелось возразить Мэволь, но потом я подумала, что, возможно, она права. Вдруг Чхэвон так же боялась своего отца, как и Кахи. Преступления их родителей были слишком тяжелы для этих двух девушек.

– Главный вопрос в другом, – продолжала Мэволь, – почему старейшина Мун решил убить тебя?

– Вероятно, он как-то связан с пропавшими девушками.

– Какой яд он использовал, ты знаешь?

– Нет. Но в книге по медицине, которую я читала в Мехвадане, – я замолчала, чтобы перетерпеть очередной приступ боли. Сил оставалось все меньше, – у одной страницы был завернут уголок. Как будто ее специально отметили. Там было написано про мышьяк. Симптомы совпадают.

– Мышьяк! – Мэволь схватила меня за рукав. – Этим ядом отравили отца!

Я непонимающе уставилась на сестру.

– Когда мне нужно в чем-то разобраться, я всегда иду на постоялый двор, – объяснила Мэволь. – Там есть кого порасспросить. И теперь я знаю, почему тело отца не разложилось.

– Почему?

Мэволь махнула рукой.

– На этот остров ссылают осужденных. Ты ведь знаешь, как их казнят, если они приговорены к смерти?

– Да. Им дают мышьяк.

– На постоялом дворе мне рассказали, что когда через несколько лет эксгумировали тела казненных, то увидели, что они совсем не разложились. Так действует мышьяк.

– Значит, отца точно отравили мышьяком, – пробормотала я.

– Вот именно, – кивнула Мэволь.

– На некоторых мышьяк действует не сразу, проходит две недели, прежде чем человек погибает, – прошептала я. – Вот почему отец сумел доехать до Поксун и вернуться обратно.

– И кто знает, – мрачно добавила Мэволь, – может быть, Муны пытались отравить отца еще в первые дни после его приезда. Если бы он погиб сразу, все бы решили, что он заболел.

– Но он выжил…

– И тогда они подослали к нему убийцу, потому что яда оказалось недостаточно.

– Наверное, отец раскрыл преступление, – догадалась я. – Муны как-то связаны с исчезновением девушек. Но как? – Я замолчала, зажмурилась в надежде, что тошнота отступит, но она не отступала. – Хёнок… нашли убитой в лесу. – Пот тек по лицу, я старалась изо всех сил сохранить самообладание. – И остальных двенадцать видели у леса… перед тем, как их похитили.

Мэволь наклонилась вперед и вытерла мне пот.

– Та хижина в лесу, которую мы с тобой нашли, была, должно быть, перевалочным пунктом. Потом человек в маске куда-то увозил девушек. – Она накрыла мою руку своей. – Сестра, тебе нужно отдохнуть.

Но я не могла отдыхать, я должна была понять, что происходит.

Сохён тоже нашли в лесу. Она что-то знала. Поэтому она все поняла, взглянув на бумагу, выкраденную подругой у человека в белой маске. Девять кругов. «Сумрак и туман», – прошептала тогда Сохён. Что это значит?

Я взглянула на Мэволь и вспомнила, как изменился ее взгляд, когда Поксун произнесла два этих слова.

– После того случая в лесу, – прошептала я сквозь стиснутые зубы, – ты сказала, что я бормотала тогда два слова: «сумрак» и «туман». Ты помнишь что-нибудь еще?

– Мы рассказали старейшине Муну, что ты это говорила, и когда он спросил тебя, что это значит, ты ответила, что не помнишь.

– А как он выглядел… когда расспрашивал меня?

– Он… – Мэволь застыла и напряженно уставилась на траву. Она явно пыталась вспомнить. – Встревоженным… немного напуганным. Мне показалось тогда, что он просто очень хочет узнать правду, найти преступника. Но теперь я думаю, что, возможно, эти слова «сумрак» и «туман» указывают каким-то образом на него.

– Нужно это выяснить, – прокряхтела я, наклонилась вперед и схватила чукчандо.

– Что ты делаешь?

– Хочу написать эти слова.

Фонарь, оставленный Кахи, отбрасывал неяркий свет. Я расчистила землю от веток и листьев и мечом-тростью написала слово «сумрак». Одним иероглифом ханча [30], как принято у нас в Чосоне.

– Мэволь-а, тебе нужно будет выяснить, почему эти слова так важны для Мунов…

– Прекрати, – слезы заблестели в глазах у сестры. – Не говори так, будто тебя со мной не будет. Мы поймаем преступника вместе.

– Может, и не будет. Ты единственная, кто мне дорог, Мэволь-а. Мне больше не о ком заботиться. Я хочу, чтобы ты… – мой голос дрогнул. – Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты ведь тоже в опасности.

Мэволь шмыгнула носом.

Я моргнула, чтобы смахнуть слезы. Что толку плакать.

Некоторое время мы сидели молча, боль в теле не утихала. Я сняла бусы, на которых висел деревянный свисток, и протянула их Мэволь.

– Вот, возьми папин свисток. Он много раз выручал меня.

Мэволь колебалась мгновение, но потом надела свисток на шею.

– Мы вместе поймаем преступника.

В ее голосе звучало непобедимое упрямство. Но тут на ее лице появилось другое выражение: удивленное любопытство. Сестра взяла чукчандо и рядом с моим иероглифом написала еще один, который обозначает «туман».

Мы внимательно разглядывали два слова, которые Сохён сказала Поксун, а перед смертью, видимо, успела шепнуть и мне. Иероглиф «ён» обозначает «сумрак», а «ха» – «туман».

– Ёнха… – сказала Мэволь, – Ёнха…

Мы одновременно взглянули друг на друга.

– Ёнхадан! – тихо произнесли мы с сестрой хором.

Второе поместье семьи Мун. То, которое старейшина построил специально для дочери.

Глава девятнадцатая

– Закрой глаза, пусть отдохнут, – велела мне Мэволь.

Веки стали тяжелыми, будто толстые одеяла, и я послушалась ее. Я думала вздремнуть совсем ненадолго, но когда открыла глаза, поняла, что проспала много часов. Небо больше не было черным, как смоль, его расцветили фиолетово-розовые лучи восходящего солнца. И лежала я не под деревом, а в кладовой в доме Ссыльного Пэка, закутанная в чангот. На ногах чужие соломенные сандалии на размер больше, рядом тряпка с окровавленными осколками фарфорового кувшина, которые кто-то вытащил из моих ступней, и отцовский меч.

– Ты очнулась!

Кахи склонилась надо мной, я разглядела темные тени под ее глазами.

– Я ухаживала за тобой всю ночь, – сказала Кахи. – Отец так и не вернулся, и мы решили, что в доме тебе будет теплее, чем под деревом.

– Где моя сестра? – спросила я.

Кахи на мгновение замялась и отвела глаза.

– Она рассказала мне, кто такой на самом деле ученый Ю, и пошла за ним. Она скоро вернется.

– Где моя сестра? – повторила я, леденея от страха.

– Я же сказала, она пошла за инспектором Ю…

– Ты лжешь.

У Кахи вытянулось лицо, даже шрамы как будто покраснели.

– Я… – Она испуганно посмотрела на меня. – Я пыталась остановить ее, но она не послушалась.

Страх сдавил мне грудь. Стало трудно дышать, тяжело думать.

– Она сказала, что пошлет за инспектором Ю, – напряженно проговорила Кахи, не поднимая глаз. – Он приедет сюда вместе с врачом.

Меня начало трясти. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но она только усиливалась. Я знала, на что способна моя безрассудная упрямая сестрица.

– Она поехала в Ёнхадан, ведь так?

Кахи сунула руку в карман и вытащила оттуда записку, какими мы уже обменивались в доме шаманки, просовывая их под дверь. Кахи протянула мне записку, и я узнала быстрый, чуть неряшливый почерк Мэволь.

«Поправляйся, сестра, – прочла я, – я добуду необходимые доказательства».

Я и разозлилась на нее, и испугалась одновременно. Глупая, глупая девчонка! Запахнувшись поплотней в шелковый чангот, чтобы согреться, и схватив отцовский меч, я с трудом встала. Новая волна боли поднялась откуда-то изнутри. Опираясь на стену, я вышла из кладовки. Кахи шла следом.

– Если ты сейчас уйдешь, – сказала она, – сестру не догонишь, погибнешь по дороге.

Я покачала головой, пряди распущенных волос упали мне на лицо.

– Мэволь не понимает, во что ввязывается. Этот человек перехитрил даже отца. Ей нужна моя помощь.

Отчаянный взгляд Кахи жег мне спину. Я медленно оглянулась на нее через плечо. Мне хотелось отблагодарить ее за все.

– Кахи, ты очень помогла нам, спасибо. Но… твой отец наверняка тоже замешан в этом преступлении.

Губы у Кахи были бледные и потрескавшиеся.

– Я знаю, – прохрипела она. – Я поняла это, когда Мэволь рассказала мне о поместье Ёнхадан. Я как-то раз проследила за отцом, когда он туда приезжал.

Я вытащила из кармана листок бумаги ханджи, который отдала мне Поксун. Сохранила его на всякий случай. Теперь я поняла, что это карта, указывающая путь.

– Ты не знаешь, что тут нарисовано?

Кахи взглянула на листок.

– Девять кругов – это девять потухших вулканов. Линии изображают реки, а точки – это, должно быть, деревни. Вот деревня, откуда родом Сохён. – Она указала на ближайшую к кругам точку. – Туда и поехала Мэволь, там она узнает, как добраться до Ёнхадана.

– Как она это узнает?

– Крестьяне из деревни Сохён расскажут ей. Я как-то расспрашивала их о поместье, они все о нем знают.

Я кивнула.

– Они не замечали раньше ничего подозрительного?

– Нет. Обычный особняк, кивачип [31], хоть и построен на отшибе. – Кахи сложила карту и вернула ее мне. – Но одной карты мало, ты заблудишься. Я провожу тебя, но дальше леса, окружающего поместье, не поеду. Если… если там мой отец, я не хочу, чтобы он меня увидел.

– Да, да, конечно, – согласилась я. – Но почему ты помогаешь мне?

– Из-за твоего отца. – Она чуть дернула ртом, а потом зашептала встревоженно и грустно: – Он сказал мне кое-что, и с тех пор, как он исчез, я думаю об этом каждый день.

– Что же он сказал?

– Только детектив Мин по-настоящему разглядел меня, разглядел во мне желание помочь, разглядел мой страх. Я так ничего и не смогла сделать, но он все равно назвал меня храброй. Он говорил, что я храбрая, раз у меня такой отец. А сказал он вот что: «Можешь промолчать, но подумай, к каким последствиям приведет твое молчание через много лет».

На мгновение я увидела Кахи такой, какой ее, должно быть, видел отец. Не просто очередным свидетелем, а несчастной девочкой, которая могла бы ему помочь, но слишком боялась своего отца. Детектив Мин переживал о Кахи, о Сохён, о пропавших тринадцати девушках.

Возможно, они напоминали ему дочерей.

– Я поняла кое-что важное, когда решила, что помогу тебе. – Она посмотрела мне прямо в глаза, и мне показалось, будто в темном ночном лесу вдруг зажегся далекий огонек. – Когда делаешь что-то, становится страшно. И вместе с тем чувствуешь свободу.

Три часа подряд мы ехали сквозь маленькие деревушки, широкие поля, колышимую ветром траву, мимо разбросанных повсюду лавовых камней и наконец въехали в лес, окутанный голубым туманом. Здесь было холодно и сыро. Тропинка, по которой мы ехали, бежала вверх по крутому склону, и я все спрашивала себя, когда же подъем закончится, когда же мы спустимся в долину.

– Почти приехали, – тихо сказала Кахи.

Жуткая тишина царила в этом лесу. Не было слышно ни птиц, ни зверей, мы будто оказались под огромной прозрачной чашей, блокировавшей все звуки.

– Где мы сейчас? – прошептала я, громко разговаривать в такой тишине казалось мне неестественным.

– В кратере. Если взберемся наверх, увидим, что края смыкаются кругом над котловиной.

Схватившись за поводья, чтобы не упасть, я запрокинула голову. Надо мной на вершине холма шумели сосны. Казалось, будто огромная зеленая волна вот-вот обрушится на меня и потащит в морскую бездну.

– Скорей, – сказала Кахи. – Сюда.

Я поехала за ней, и чем дальше мы ехали, тем холоднее становилось.

– Ты тайком проследила за своим отцом? – спросила я Кахи, и пар вылетел у меня изо рта.

– Да.

– Почему?

– Мне стало интересно, куда он все время уходит. Он брал с собой хлопковый мешок.

– А что он в нем прятал?

«Может быть, белую маску?» – подумала я.

– Я пыталась посмотреть один раз, но он поймал меня и сказал… – Кахи замолчала, и я знала, что, если бы я заглянула ей в лицо, я бы увидела безрадостный взгляд, пустой, как небо в морозную погоду. – Сказал, что, если я еще раз попробую это сделать, он переломает мне пальцы.

Я прикусила губу. Что можно сказать на это?

– Странно, – продолжала она. – Отец, видимо, считает, что старается ради нас, но мне это совсем не по душе. – Она помолчала. – Я не просила его продавать душу ради моего будущего. Но он это сделал. Продал ее «ради» меня.

Я понимающе кивнула. Отец много чего сделал ради меня и Мэволь, о чем я его не просила. Например, рисковал жизнью, чтобы поймать похитителя девушек. Иногда я жалела, что он не был эгоистичным трусом.

– Ты любишь своего отца? – спросила я и вдруг поняла, что задала вопрос не Кахи, а самой себе. Я быстро добавила: – Прости, можешь не отвечать.

Неважно, любит ли Кахи отца или нет, на расследование это никак не повлияет. Просто я буду чувствовать себя виноватой, когда его посадят в тюрьму.

Кахи не проронила ни слова, и я подумала, что она уж и не ответит.

– В детстве я верила, что люблю его, – тихо произнесла она, – а потом выросла. – Она отвела ветку от лица и продолжила: – Отец делал все что мог, чтобы обеспечить меня. Всякий раз, как я вспоминаю об этом, я чувствую благодарность и одновременно укор совести, потому что знаю, что он не всегда поступал честно. Я знаю, что он преступник… но не могу забыть, как он отрывал от себя последний кусок, лишь бы я не голодала.

Тяжелое молчание повисло в воздухе. Отец написал в дневнике, что не существует полностью хороших людей, как и полностью плохих. Раньше я не понимала, что это значит, пока Кахи не рассказала мне о своем отце, Ссыльном Пэке.

Наконец, впереди, между густыми зарослями, замаячил просвет. Перед нами раскинулась равнина, и в самом ее центре возвышался особняк кивачип, похожий на те, которые я видела на материке, только черепичная крыша казалась куда чернее. Покрытые каменной плиткой стены тянулись вокруг особняка на сотни шагов, а за стеною я разглядела еще множество построек с такими же черепичными широкими крышами.

«Мэволь-а, ты здесь?» – мысленно вопрошала я. Мне так хотелось, чтобы сестра услышала мои мысли.

Мы с Кахи стояли на краю леса, тишина давила на меня, будто я несла на плечах тяжеленный мешок. Меня снова тошнило, но на этот раз виноват был не яд. Я посильней натянула чангот себе на голову, чтобы лучше спрятаться. Капли росы закапали с пурпурной накидки мне на лицо.

– Агасси. – Кахи повернулась ко мне, в глазах у нее блестели слезы, а кончик носа покраснел. – Дальше я идти не могу. Пожалуйста… пожалуйста, будь осторожна, чтобы я не пожалела о своем решении.

Пальцы окоченели от холода и не слушались, мне с трудом удалось привязать к дереву пони. Я спрятала его далеко в лесу, где его никто не заметит. Потом стянула с головы шелковую накидку и повесила ее на ветку. Вновь оказавшись у кромки леса, я любовалась видом на Ёнхадан, отодвинув мешавшие ветки отцовским чукчандо.

Особняк хранил какую-то тайну, из-за которой погиб мой отец. Сестре погибнуть я не позволю.

Я думала, стоит ли броситься бегом через кратер, но до особняка было так далеко, и меня легко бы разглядели на открытом пространстве. Я ждала и ждала, не зная, что придумать. Неожиданно я поняла, что неосознанно ищу предлога остаться в безопасности, в лесу, среди деревьев. «Сейчас, – услышала я внутренний голос, – иди сейчас же».

Я бросилась бежать, хотя от страха у меня гудело все тело. Ноги стали ватными, и несколько раз я плюхнулась в траву, испачкав юбку. Я старалась изо всех сил, но будто ни на шаг не приблизилась к особняку. Он маячил на горизонте все таким же крошечным пятнышком размером не больше моего большого пальца. Быстрее, нужно бежать быстрее.

Где-то через полчаса я добралась до каменной стены, окружавшей дом. Мэволь бы перелезла через нее. Я отступила на несколько шагов назад, потом разбежалась и прыгнула. Мне удалось схватиться за стену, и я бессильно повисла на ней. После этой ночи, когда меня столько раз рвало, у меня совсем не осталось сил, чтобы подтянуться и перелезть на другую сторону. Я разжала руки и рухнула вниз, на землю.

Попробовала еще несколько раз, но тщетно. Надо найти другой способ. Может, я сумею влезть на что-нибудь, и тогда перелезть будет проще? Я осмотрелась, прошлась немного вдоль и тут заметила приоткрытую калитку – вход для слуг. Здравый смысл подсказывал мне, что не стоит пользоваться этим входом, я могла наткнуться на кого угодно, но другого варианта не было.

Я робко заглянула во двор. По земле стелился странный пар, возникавший будто бы ниоткуда. Было очень тихо, никаких признаков жизни. Потными липкими пальцами я сжала чукчандо и шагнула внутрь. Пар валил из пустой кухни. На глиняной плите стоял горшок. Внутри его в разварившихся, слипшихся овощах кипела рыба, и ее белые глаза уставились прямо на меня.

Какое странное место.

Во дворе, на расчищенной площадке стояло множество корзин, полных чеснока, моркови, фруктов и кукурузных початков в зеленых листьях. Вдоль стены стояли большие коричневые горшки. Я сняла крышку и заглянула в каждый из них. Некоторые до краев были наполнены маринованными овощами, некоторые сливовым вином. Еды хватит на целый пир, но где же гости?

Я оставила двор для слуг позади, прошла сквозь калитку и оказалась в следующем дворе. Ёнхадан был большим поместьем, и, как и все подобные поместья, делился на несколько дворов, в каждом из которых красовался дом с черепичной крышей. И чем дальше я шла, тем страшней мне становилось.

Это место выглядело как заброшенная деревня – но чистенькая, ухоженная деревня. Все дворы и веранды аккуратно выметены, бумага ханджи в решетчатых дверях в великолепном состоянии, не поврежденная ни ветрами, ни дождем, который частенько случается на Чеджу. В одном из домов я заметила приоткрытую дверь и заглянула внутрь. Свет солнца играл на фарфоровой посуде, лакированной мебели, ковриках из золотистого шелка с вышитыми на них лотосами. И тут я поняла, что в комнате кто-то есть.

Паника всколыхнулась во мне. Передо мной за низеньким столиком сидела Чхэвон Мун. Если она здесь, значит, и ее отец тоже. Значит, как только я сбежала, они сразу же сюда приехали. Надо скорей найти Мэволь.

Я начала медленно отступать назад, но тут отцовский меч с лязгом стукнулся о колонну. Проклятье!

Чхэвон повернулась в мою сторону. Наши взгляды встретились. Мы молчали, напряженно вглядываясь друг в друга.

Я облизала пересохшие губы и прошептала:

– Солдаты идут.

Она чуть побледнела и ответила:

– Врешь. Ты одна.

– Неужели ты думаешь, что я стала бы так рисковать и приехала бы сюда, никому ни о чем не сказав? Они знают о вашем поместье, знают, что твой отец отравил меня. Думаешь, сестра поехала бы сюда, не предупредив инспектора Ю? – Я быстро оглянулась и убедилась, что мы по-прежнему вдвоем в комнате. – Скажи, где моя сестра. Если поможешь мне, я попрошу инспектора пощадить тебя.

Она медленно покачала головой.

– Я тебе не верю.

– Пусть мой отец будет проклят в следующей жизни, если я лгу, – сказала я и сама испугалась своих слов. Я надеялась, что Мэволь и правда сообщила обо всем инспектору Ю. Она была безрассудна, но не глупа. – Твоего отца скоро арестуют.

Губы госпожи Мун побелели в тон щекам.

– Ты ведь помогла мне сбежать, – сказала я.

Она ничего не возразила, и тогда я продолжила уже смелее:

– Помоги найти младшую сестру. Обещаю, я расскажу инспектору о твоей помощи…

– Я не собиралась тебя спасать. Я хотела забрать у тебя свисток.

– Но потом решила отпустить меня.

Чхэвон не сводила с меня глаз, как будто не до конца понимала, что происходит, как ей поступить.

– Что сделают солдаты?

– Заберут твоего отца и казнят его, конечно. – В этом я не сомневалась, и мне хотелось посмотреть, как он пьет мышьяк из чаши. – Он же убил чиновника при исполнении, детектива Мина, то есть моего отца. Отравил его мышьяком, так же как вы вчера пытались отравить меня.

– Нет. – Она нахмурилась. – Отец сказал, что это не он…

– Можешь сама осмотреть труп моего отца, если хочешь. Целый год прошел, а его тело не разложилось. Так действует мышьяк. Его отравили мышьяком.

Чхэвон замолчала. Она долго сидела, уставившись на столик и стоявшую на нем посуду: дымившийся чайник и стоявшую рядом чашу.

– Как холодно, – прошептала она.

Я удивленно моргнула.

– Что?

– Растопи для меня печь ондоль, и тогда я не скажу отцу, что ты здесь. – Она помолчала. – И даже расскажу, где твоя сестра.

Кто она – коварное чудовище или невольная сообщница? В любом случае выбора у меня не было. Я быстро обежала вокруг дома и нашла небольшое помещение, в котором была печь. Там уже горел огонь. Топить печь ондоль я научилась в доме у шаманки Ногён, поэтому мне было несложно разжечь костер посильнее, чтобы дым распространился под полом и согрел его. Потом я выбежала во двор, готовая столкнуться нос к носу со старейшиной Муном. Но во дворе никого не было. Тишина вокруг.

– Дело сделано, – задыхаясь проговорила я, вернувшись в дом. – Скажи теперь, где моя сестра.

– А ты прислушайся.

Шум крыльев. Я резко обернулась. Какая-то птичка устроилась на облицованной черной плиткой стене и посвистывала.

Я стиснула зубы. Что она имела в виду?

Птица свистела. Такой странный пронзительный звук.

С каких это пор птицы… И тут я все поняла!

Не птица издавала этот пронзительный звук – то был свисток отца.

– Откуда? Откуда идет звук? – выкрикнула я.

Никакого ответа. Я повернулась к Чхэвон, но она будто не слышала меня.

– Я спрашиваю, откуда этот звук?

Она наливала чай в чашу и тупо глядела, как жидкость, перелившись через край, растекается по столу.

У меня не было времени на эти игры.

Я побежала на звук. Он то прекращался, то возобновлялся, как будто Мэволь останавливалась, чтобы набрать больше воздуха в легкие, а потом снова начинала дуть. Капли холодного пота выступили у меня на лбу, я металась по дому, пытаясь понять, откуда идет звук.

На тенистом заднем дворе на земле лежал большой деревянный круг, напоминавший по виду крышку колодца и придавленный каменной плитой. «Какой-то слишком широкий колодец», – подумала я. Я пробежала мимо него несколько раз, но в третий раз что-то заставило меня остановиться.

«Неужели она там, внизу?» – в ужасе подумала я и тут же услышала далекий слабый свист.

Я присела на корточки, положила чукчандо на землю и попыталась сдвинуть деревянную крышку. Изо всех сил я толкала и толкала, но с каждым усилием крышка сдвигалась едва ли на кончик пальца. Я взмокла от пота, платье прилипло к спине, мокрые пряди волос свисали перед глазами. В животе что-то кололо, видимо вчерашнее отравление давало о себе знать, и чем больше я напрягалась, тем сильнее становилась боль. Но останавливаться было нельзя.

– Мэволь-а, я отыщу тебя, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, навалившись всем телом на крышку. – Я найду тебя и отвезу домой.

С дрожащими от напряжения руками я сумела сдвинуть крышку и приоткрыть на четверть вход в глубокий колодец. Внизу я разглядела широкие каменные ступени. Прихватив отцовский меч, я заползла в отверстие. Неясный дневной свет освещал влажные ступени и покрытые мхом стены.

– Мэволь-а? – тихо позвала я.

Тишина.

Я затаила дыхание и начала не спеша, ступень за ступенью, спускаться куда-то вниз, в темноту. Лестница казалась бесконечной. Меня душил страх. Если бы вдруг из темноты вынырнула белая маска, я бы развернулась и убежала.

– Мэволь-а!

Я чуть не вскрикнула, случайно наступив на что-то. Это оказался деревянный фонарь, обитый бумагой. Рядом с ним валялась коробка с кремнем. Руки так сильно дрожали, что мне не сразу удалось выбить огонь из кремня. Фонарь загорелся, теплый свет, пробившийся сквозь рисовую бумагу, осветил зияющую пропасть под ногами, будто тигр разинул на меня огромную пасть.

Снова раздался свист, на этот раз громче, чем раньше, но все же было ясно, что он доносится откуда-то издалека. Я на мгновенье засомневалась. Вдруг мне это всего лишь чудится?

«Мэволь-а, я иду!»

Я бросилась вниз по ступенькам, меня трясло от страха и холода. Ледяной воздух будто пронзал меня насквозь. Я словно попала в лютую зиму.

Где же я?

Сверху с потолка что-то равномерно капало. Кап, кап, кап. После каждого падения от стен, пола, потолка разлеталось эхо, и мне показалось, что потолок где-то очень, очень высоко.

Я медленно подняла фонарь и запрокинула голову. Сквозь темноту я разглядела острые кончики застывшего, свисавшего с потолка, как сосульки, известняка. Я в пещере, в длиннющем туннеле, образованном когда-то давно лавой. Лавовая трубка была такой широкой, что разглядеть толком потолок я не могла.

Я осторожно ступала по скользкому неровному полу, опираясь на отцовскую трость, чтобы не споткнуться. Пещера тянулась и тянулась, она казалась бесконечной, будто я умерла, а потом очнулась где-то в подземном мире. И тут кто-то снова подул в свисток. Сестра где-то здесь. Или же это человек в маске прячется в темноте, сжимая в руках отцовский свисток. Возможно, сейчас он наблюдает за мной.

Страх будто подгонял меня. Я глубоко вздохнула, а потом крикнула:

– Мэволь-а!

Мой голос эхом прокатился по бесконечной пещере. Молчание в ответ.

– Мэволь-а! Мэ…

Я не смогла закончить, рыдания сдавили мне горло.

Неужели это просто игра воображения?

Такое бывало, когда я жила с тетей Мин. Несколько раз мне казалось, что отец вернулся… Я вскакивала с циновки, услышав скрип калитки, ждала, что вот-вот послышатся тихие шаги отца, а потом вбегала в темную и тихую прихожую, непроницаемую и безмолвную, как сама смерть.

Я рухнула на пол пещеры, закрыла глаза, и передо мной вдруг возникла маленькая Мэволь, несчастная малышка, брошенная в лесу отцом. Раз, два, три… Она верила, что за ней вернутся, нужно только досчитать до ста три раза. Девяносто восемь, девяносто девять…

Наверняка так же думали и другие похищенные девочки. Целый год они ждали, когда же родные придут за ними, найдут их. Но никто их не искал. Все, кто знал правду, погибли или были на грани смерти: Сохён, отец, Хёнок.

Наверное, и я отсюда не выберусь.

Отчаяние буквально придавило меня к земле, сил подняться на ноги не было. Все тщетно. Судья Хон оказался прав. Зло торжествовало, тех же, кто стремился к добру, втаптывали в грязь…

И снова свист, на этот раз где-то поблизости.

Значит, и правда кто-то зовет на помощь!

Я вскочила. Нельзя терять ни минуты! Уверенно и упрямо я шла вперед сквозь темноту. Мэволь зовет меня, а если даже это не она, все равно нужно помочь.

Я шла и шла, и вдруг под ногами засверкало мое отражение. Посреди пещеры плескалось глубокое, кристально чистое озеро. У берега стояла лодка с одним веслом. Я в первый раз видела такое озеро. Я бы оглядывала все, разинув рот, если бы меня привели сюда просто показать это место, но передо мной стояла задача спасти сестру и остальных девушек, и потому вид темных вод лишь наполнил меня ужасом.

Подавив тошноту, я забралась в лодку и начала грести. Был слышен только плеск весла, рябь разбегалась по воде в разные стороны. Я старалась не смотреть вниз. Лучше не думать о том, насколько долго я буду тонуть, если упаду в воду. Плавать я не умела. Я перестала грести и подняла фонарь повыше. Лодка плыла по узкому коридорчику, и справа, и слева высились стены.

Я снова начала грести и плыла, пока не увидела впереди сушу и что-то темное на ней. Из последних сил я погрузила весло в воду. Ладони жгло от изнеможения, но я не остановилась, пока лодка не причалила к берегу. Я ступила на пол пещеры, сделала несколько шагов по лавовому полу и наткнулась на клетку.

Большую деревянную клетку, в которой сидело четыре девочки.

Послышался шепот:

– Это… это не она!

– Нет.

– Мне послышался ее голос.

– Это не дочка Муна, – прозвучал вдруг знакомый голос. Свет фонаря упал на до боли знакомое и родное лицо, покрытое синяками. Глаза Мэволь яростно сверкали. – Это моя сестра.

Я почувствовала огромное облегчение, но вместо того чтобы обрадоваться, сразу же накинулась на сестру:

– Что ты тут делаешь? – Я готова была разрыдаться. – Почему ты пошла без меня?

– А что мне было еще делать?

Я покачала головой. Меня и расстраивало, и восхищало бесстрашие сестры.

– Надо было позвать меня.

– Мне не хотелось идти одной. – В кои-то веки в голосе Мэволь слышалось искреннее раскаяние. – Но я сделала это ради тебя.

Я вытерла слезы и немного успокоилась.

– Что ж, я нашла тебя. Теперь надо придумать, как выпустить тебя отсюда.

Глава двадцатая

Девушки сияли как жемчужины, спрятанные в глубине моря. Больше года они провели здесь. Широко распахнув глаза, они наблюдали, как я обыскиваю ту часть пещеры, где, как они сказали, лежали ключи от клетки. Их там оставили слуги, которые иногда приносили еду и чистили ночные горшки. Я долго искала и в конце концов наткнулась на гвоздь, вбитый в стену, на котором на веревке висел даже не один, а множество ключей.

Я вернулась к клетке вместе с ключами.

– Который из них?

– Мы не знаем, – ответила Бохуи, круглощекая девушка четырнадцати зим от роду. Она была самой старшей. – Здесь ключи от всех клеток.

Я посветила фонарем и замерла от ужаса. Тьма рассеялась, будто откинули темный покров, и я увидела перед собой бесконечный ряд пустых клеток. Ему не было конца, фонарь не мог осветить их все. У меня заныло сердце. Сколько же девочек здесь спало, кричало, плакало?

– Здесь были и другие девушки, – прошептала Кёнджа. – По крайней мере, в этих двух клетках. – Она указала куда-то в темноту. – Ынву и Каюн их звали. Они долго здесь прожили.

Мари, ей было не больше двенадцати, все время молчала, но теперь вдруг заговорила.

– Мы узнали их секрет, – тихо сказала она.

– Какой же? – улыбнулась я.

– Много лет назад девушка по имени Сохён нашла эту пещеру. Это было еще до того, как нас похитили. Наверное, она догадалась, для чего все эти клетки.

У меня перехватило дыхание. Все сходится!

– Ей удалось сбежать. Нам рассказали об этом девочки, которые были здесь раньше, а они услышали об этом от слуг.

Да, Сохён сбежала, но в конце концов Ссыльный Пэк нашел ее и убил за то, что она раскрыла тайну старейшины Муна.

– Теперь остались только мы, – рассказывала Мари. – Ынву и Каюн исчезли, как и остальные, и когда я спросила у старейшины, куда они делись, он ответил, что их забрали домой.

– Он соврал, – прошептала Мэволь, вцепившись в деревянные прутья так сильно, будто собиралась переломить их. – Они по-прежнему числятся пропавшими.

Нужно поскорей выбираться отсюда. Я быстро подошла к клетке и схватилась за латунный замок в форме рыбы. Он был размером чуть больше моей руки. Рыбьи глаза смотрели предостерегающе и свирепо. Такие замки часто вешают на шкафчик, только на этот раз под замком были живые девушки, а не нефритовые кольца, серебряные шпильки для волос и рулоны шелковой ткани. Вот они передо мной: Бохуи, Кёнджа и Мари – три девушки, запертые в клетке.

– Как вы здесь оказались? – спросила я, пробуя один ключ за другим.

– Мы были в лесу, собирали хворост, – объяснила Бохуи. – Родители хотели, чтобы мы пошли вместе, а потом появился человек в маске.

Я кивнула.

– И что он сказал?

– Он приказал нам следовать за ним, – прошептала Кёнджа. – У него был меч, поэтому мы послушались.

Я вставила в замок следующий ключ.

– А что случилось потом?

– Он отвел нас в лесную хижину. – Распахнув свои красивые оленьи глазки, Мари внимательно следила за тем, что я делаю. Я пыталась повернуть ключ в замке, даже потрясла его, но у меня не получалось. – Он связал нам руки и велел сидеть тихо. Я очень испугалась и хотела сбежать, но он сказал, что если я ослушаюсь или хотя бы пикну, он сбросит меня со скалы, как сбросил уже однажды какую-то девушку. До ночи мы просидели в хижине, а потом человек в маске вернулся и отвез нас в дом старейшины Муна.

– А старейшина не обижал вас? – спросила я.

– Нет, – ответила Кёнджа. – Он говорил, что, если мы будем хорошо есть и выполнять все его приказы, он позволит нам вернуться домой.

Что за странный человек этот старейшина? «Я бы гордился тобой, – сказал он мне тогда так искренне, – будь ты моей дочерью». Как может один человек вмещать в себе две разные личности? Один – добрый, заботливый отец, так похожий на моего, а другой – жестокосердный убийца…

Щелк.

Мы с удивлением уставились на шестой ключ, который неожиданно повернулся в замке. Замок открылся.

– Поболтать еще успеете. – Мэволь надавила плечом на дверь, распахнула ее и выскочила наружу. Она махнула рукой остальным девчонкам. – Скорее.

Девочки побежали к лодке вслед за мной и Мэволь. Только у самого берега я поняла, что в лодку больше трех человек не поместится. Сестра сразу же предложила решение.

– Я перевезу сначала Бохуи и Мари, потому что Бохуи старшая и сможет утешить Мари и спрятать ее, если понадобится, – сказала Мэволь. Дикая пони, ей всегда были нипочем житейские бури. – А потом вернусь за сестрой и Кёнджой.

Все согласились с этим предложением. Фонарь я тоже отдала Мэволь, чтобы она видела, куда плыть. Мы с Кёнджой остались в полной темноте, я не могла разглядеть даже свои руки. Я чувствовала себя духом в мире небытия.

– Скоро слуги вернутся, – прошептала Кёнджа в темноте.

– Почему ты так решила?

– У меня живот урчит… приблизительно в это время они и приходят. Устраивают для нас целый пир.

Я вспомнила двор рядом с кухней, заваленный едой, и мне стало не по себе.

– Нас так хорошо кормили, – продолжала Кёнджа. – Слуги обычно не разговаривают с нами, но однажды одна служанка сказала, что мы должны хорошо питаться, что это полезно для нашего организма, мы сможем родить много хорошеньких детишек. Я не поняла, к чему она это сказала, и до сих пор не могу понять.

Тошнота подступила к горлу. Девочек откармливали, как свиней перед пиршеством. Но кто собирался пировать? Я задумчиво постукивала пальцем по рукояти меча и тут вдруг все поняла!

Пир должен был состояться в империи Мин.

Пазл постепенно сложился, раскрыв передо мной ужасную правду. Поксун, сумевшая сбежать, рассказала, что похититель собирался отвезти ее в империю Мин. Кёнджу, Мари и Бохуи тоже собирались отправить именно туда. Чхэвон Мун удалось избежать этой участи, но зачем теперь ее отцу похищать девушек? Почему? Ему так нужны были деньги?

Я не успела расспросить Кёнджу подробнее – над озером возникло теплое желтоватое пятнышко, которое увеличивалось с каждой минутой. Мэволь вернулась за нами.

Мы плыли по бездонному озеру глубоко под землей, и все же я не сомневалась, что мы скоро будем в безопасности. Мне даже казалось, что я чувствую прикосновение ласкового ветерка и теплый медово-сладкий солнечный свет на коже.

Кёнджа не разделяла моих надежд.

– Об этой пещере рассказывают страшную легенду. Я не могу перестать о ней думать с тех пор, как здесь оказалась, – дрожащим голосом пробормотала она. – Давным-давно судья сражался здесь с гигантским змеем-людоедом. – Она с ужасом уставилась в темноту, будто увидела над водой чешуйчатую змеиную голову. – Вдруг гигантский змей подстерегает нас.

– Все будет хорошо, – твердо сказала я. – Мы переплывем озеро, пройдем еще немного вперед, поднимемся по лестнице и выберемся наружу. Свобода близко, Кёнджа-я.

Когда выберемся из пещеры, спрячемся в лесу, среди деревьев нас не найти. Я взяла весло у выбившейся из сил сестры и уверенно погрузила его в воду. Я довезу девочек до противоположного берега, скоро мы все будем свободны.

– Надо будет сразу поехать в Чеджумок, к инспектору Ю. – Я вытерла предплечьем пот со лба. – С ним безопаснее всего.

Когда мы наконец вышли из лодки, я сжимала в руках отцовский меч, а Мэволь несла фонарь. Она держала его высоко над головой, чтобы он освещал нам путь. Мы побежали поскорей к тому месту, где сестра оставила Бохуи и Мари. Девочки забились в самый темный угол пещеры и выглядели очень напуганными.

– Что такое? – спросила Мэволь. – Что с вами?

Бохуи схватила сестру за руку и приложила палец к губам.

Мы замерли, все пятеро. Я слышала лишь капание воды с потолка и наше испуганное дыхание. Мне показалось даже, что я различаю, как стучит мое сердце.

Прошло довольно много времени, и я уже решила, что девочкам просто что-то почудилось. Но тут мы все услышали чьи-то шаги.

Мари прижалась к стене и чуть не всхлипнула, но Мэволь зажала ей рот. Бохуи и Кёнджа взялись за руки. Я повернулась к девочкам и тихо, почти одними губами, проговорила:

– Возьмитесь за руки и постарайтесь не шуметь. Если он пройдет мимо, мы на ощупь проберемся к выходу.

Потом я нагнулась и задула фонарь.

Шаги приближались, каблуки стучали все ближе. Я зажмурилась, меня ледяной волной наполнил страх – он поднимался откуда-то снизу, пока не подкатил к самому горлу. Я вцепилась в рукоятку чукчандо так сильно, что у меня заболели пальцы, а другой рукой сжимала чью-то холодную дрожащую ладонь.

Пожалуйста, пожалуйста, пройди мимо!

И тут я почувствовала, что свет бьет мне прямо в лицо. Я медленно открыла глаза, молясь, чтобы это оказался инспектор Ю. Глаза не сразу привыкли к свету, но потом я моргнула и в ужасе уставилась на человека, державшего факел.

Знакомые черты лица: точеные скулы и черные проницательные глаза. Темные волосы собраны в пучок на макушке, в котором поблескивает серебряная заколка. Однако теплота во взгляде исчезла, словно смытая с пола краска, он больше не притворялся. Бесстрастный, каменный взгляд. Он плотно сжал губы, и трудно было понять, улыбается он или злится. Глаза тоже казались пустыми и непроницаемыми.

Передо мной стоял деревенский старейшина Мун. Одной рукой он придерживал меч, свисавший с пояса, в другой держал факел. Пляшущий огонь отбрасывал причудливые тени на его лицо.

Зло во плоти.

Мне вдруг стало ясно, почему я никак не могла разгадать этого человека. Я представляла злодея рогатым, клыкастым монстром, а не респектабельным и добропорядочным господином. «Иногда, – снова шептал мне в ухо голос отца, – доброта оказывается фальшивой». Доброта старейшины Муна оказалась дешевой фальшивкой, как медь, окрашенная в золото.

– Ты прямо как отец, – равнодушно произнес он, – никак не угомонишься. Придется тебя убить.

– В-в-вы отравили его, – заикаясь, пробормотала я.

– Я хотел, чтобы он ушел мирно и тихо, но мышьяк никак не действовал.

Слезы навернулись мне на глаза: я снова представила, как отца закололи. Представила адскую боль, вгрызавшуюся ему в спину, коловшую ему грудь, представила яд, настолько пропитавший все его тело, что даже после смерти оно не подверглось разложению.

– И вы приказали Ссыльному Пэку заколоть его?

Старейшина усмехнулся.

– Пэк привозил девочек в Ёнхадан, на большее он не был способен.

Из меня будто высосали весь воздух.

– Значит, вы сами закололи отца? – спросила Мэволь.

Он не ответил, но само его молчание послужило нам ответом. У меня закружилась голова, так потрясло меня признание старейшины.

– А Сохён? – продолжала Мэволь. – Сохён тоже вы убили?

Я покачала головой:

– Нет, не может быть. Это Ссыльный Пэк. В лесу видели человека в маске…

– Я одалживал Пэку маску, когда нужно было, чтобы он привез девочек в Ёнхадан, но в остальное время…

Старейшина Мун поднял руку и медленно опустил маску на лицо. Я отшатнулась, споткнулась обо что-то и рухнула на землю. Отцовский меч с грохотом упал рядом. Свет от факела осветил чукчандо, старейшина повернулся в его сторону, но потом отвел взгляд. Он не понял, что в трости скрывается меч.

– Сохён каким-то образом пробралась в эту пещеру, – говорил старейшина равнодушным, невыразительным голосом. – Она собиралась все отнять у меня, но в итоге унесла мою тайну с собой в могилу. Мне пришлось убить ее. Поэтому я и надел маску. Спрятавшись за маской, можно творить все что угодно, даже мешать полицейскому расследованию. Потому ваш отец и запутался. Он думал, что маска – это один человек, а на самом деле нас было двое.

Человек в маске в лесу пять лет назад и человек, убивший моего отца… это старейшина Мун!

– Так нельзя, – прохрипела я, – нельзя было так…

Он присел на корточки, и его длинный наряд цвета оникса чуть зашуршал. Белая улыбающаяся маска замаячила передо мной. От страха мне захотелось завизжать, но я не могла. И, похоже, не одну меня душил ужас: никто из девочек даже не пискнул.

Я вздрогнула, когда он протянул руку и ласково коснулся пальцем моего подбородка.

– Хвани-я, тебе кажется, что так нельзя, – прошептал он, спрятавшись за нарисованными улыбающимися красными губами, – а для меня это был единственный выход.

Меня пробрала дрожь.

– Я сказал эмиссару, который хотел забрать мою дочь, что принадлежу к благородному роду Нампён Мун и что я деревенский старейшина. Но он и его солдаты только посмеялись надо мной. – Он опустил руку и замер, будто превратился в камень, будто за маской никого и не было. Свет факела осветил глаза в прорезях. Темные зрачки наблюдали за девушками, стоявшими позади меня. Он заговорил, и нотка отвращения послышалась в его голосе: – Они назвали меня деревенщиной. Я никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Обид я никогда не забываю.

– А другие похищенные девочки, – тихо сказала Мэволь, – остальные десять. Нет, Хёнок погибла… значит, девять. Что с ними случилось?

– Я заключил сделку с другим посланником, эмиссаром Ли. Если какой-нибудь высокопоставленный чиновник даст ему взятку за свою дочь, а эмиссар потребует выдать ему взамен другую девушку, я эту девушку найду. И я сохраню в тайне этот обмен, если чиновник проявит благосклонность к моей дочери в выборах наследной принцессы.

– Зачем вы нам это рассказываете? – прошептала я.

– Затем, что я чувствую себя в долгу перед вами с сестрой, ну а вы все равно никому об этом поведать не сможете. – Старейшина распрямился и вытащил меч из ножен. Острый клинок сверкнул в темноте, будто угли горящего костра. – Нельзя допустить, чтобы вы выбрались отсюда, иначе мы с дочерью все потеряем.

Я тоже медленно поднялась на ноги. Страшная картинка мелькнула у меня перед глазами. Пять окровавленных тел, похороненных в пещере, и никто не узнает правды. Я вздрогнула. Кто-то коснулся моей руки. Это была Мэволь.

Мэволь! Сердце болезненно сжалось, когда ее пальцы переплелись с моими. Я крепко сжала ее руку. Моя сестра, младшая сестренка!

Мэволь вздернула подбородок, всем своим видом показывая, что она не боится. И все же ее голос дрогнул, когда она спросила:

– Вы готовы убить нас, лишь бы п-получить то, что вам н-нужно… Неужели вся эта пролитая кровь того стоит?

– Стоит ли она того? – мягко переспросил старейшина. – Моя дочь вот-вот станет принцессой. Мы в этом месяце уезжаем в столицу, начинаем новую жизнь. Чхэвон будет жить в павильоне при дворце, где ее обучат всему необходимому.

Он говорил, а я вытирала пот со лба и осматривалась по сторонам. Факел горел достаточно ярко, освещая черную бугристую землю, кончики сталактитов, свисавших с потолка пещеры, мерцающую темную поверхность озера в четырех шагах от нас. Взгляд упал на бамбуковую трость, по-прежнему лежащую у моих ног. Я совсем позабыла про нее из-за всего этого кошмара.

– Высокопоставленные чиновники, задолжавшие мне тут и там, замолвят словечко за мою дочь. – Острый клинок его меча сверкнул в свете факела. Девочки испуганно жались к стене, я же напряженно следила за всеми движениями старейшины и отпустила руку сестры. – Скоро я стану отцом наследной принцессы, а вас не будет на этом свете, так что никто не расскажет о моем преступлении.

Он внимательно разглядывал клинок, будто любовался на наши испуганные лица, отражавшиеся в нем.

– И ради этого вы погубили с-стольких девушек? – продолжала Мэволь. – А сейчас еще собираетесь нас убить.

– А знаешь, сколько девушек погубило правительство Чосона? Каждые три года они отправляют невинных девочек как дань ко двору императора династии Мин. Сотни! Девочки пропадают каждый день. Несчастные жертвы в политической игре.

Я нащупала ногой отцовский меч. Если я попытаюсь нагнуться и схватить его, старейшина опередит меня и заколет. Я взглянула в сторону озера. Может, попробовать запрыгнуть в лодку и переплыть на другую сторону, где он не сможет навредить нам?

– А кто решает, кого следует принести в жертву, а кого нет? – не унималась Мэволь. – Чудовища в‑вроде вас? Именно из-за вас родиться ж-ж-женщиной – настоящее проклятье.

– Достаточно болтать.

Старейшина Мун, должно быть, заметил, что я смотрю в сторону озера, и сделал несколько шагов, чтобы преградить нам путь к бегству. Факел отбрасывал тени на наши лица, гибель казалась неминуемой.

Лужа крови на полу пещеры. Израненные безжизненные тела. Вытаращенные остекленевшие глаза.

– Не смотри так испуганно, – прошептал он Мэволь, самой сильной из нас.

«Нет, нет, нет», – стучало у меня в ушах. Старейшина обнажил меч, а младшая сестра покорно скрестила перед собой руки.

– Когда-нибудь смерть приходит к каждому из нас.

Старейшина отвел меч, готовясь ударить.

Я быстро нагнулась, схватила чукчандо и выдернула лезвие из ножен. Старейшина испуганно вытаращился и резко повернулся ко мне. Клинки лязгнули, столкнувшись друг с другом. От неожиданности Мун выпустил из рук оружие, и меч со звоном отлетел куда-то в темноту.

Я попыталась атаковать, но старейшина увернулся, и лезвие воткнулось в камень. От сильного удара меч выскользнул и у меня из рук. Я поняла, что не успею поднять чукчандо, старейшина Мун вот-вот схватит свой меч, и тогда нам всем несдобровать.

– Чукчандо! – выкрикнула я Мэволь. – Найди его и атакуй, если надо!

С этими словами я бросилась вперед и с разбегу врезалась в старейшину. Мы оба потеряли равновесие и рухнули в озеро. Факел зашипел и погас, оказавшись в воде.

«Я больше не хочу умирать», – мелькнуло у меня в голове.

Я зажмурилась и вцепилась в старейшину Муна. Недавно мне хотелось расквитаться с жизнью, я даже написала предсмертное письмо, так тошно мне было без отца.

Теперь же больше всего мне хотелось увидеть счастливые лица родителей, когда их дочери вернутся домой.

«Хочу жить!»

Вода сомкнулась над моей головой.

Ледяной холод проникал прямо в сердце. Я не могла ни дышать, ни кричать, лишь захлебывалась в безмолвной темноте. Ничего разглядеть я тоже не могла, только чувствовала руки старейшины, который пытался высвободиться. Я не выпускала его одежду, тянула его на дно. Мы дрались. Темнота будто просачивалась в меня, наполняя сердце страхом. Мун в отчаянии дергал меня за волосы, вцепился мне в горло, но я не поддавалась. Я совершенно окоченела от холода, мне казалось, еще немного, и мое тело просто разлетится вдребезги, как хрупкий сосуд.

«Я не могу умереть.

Я не умру».

Силы мои были на исходе, голова кружилась. Я ослабила хватку. Больше я не чувствовала пальцев старейшины, пропало и его вздымавшееся вокруг меня пальто. Он отпихнул меня, и я поплыла куда-то вперед в черную пустоту.

«Я не могу умереть.

Я не умру!»

Я пыталась грести, но руки не слушались меня, не поднимали меня на поверхность из водных глубин. Они не двигались, и длинные пряди волос обвивались вокруг них. Голова так кружилась, что мне вдруг показалось, как наверху сияет и раскачивается из стороны в сторону какой-то круг.

Веки стали тяжелыми, на меня снизошло неожиданное спокойствие.

Должно же быть у этого озера дно?

Опущусь на него, свернусь калачиком и посплю наконец.

Я устало моргнула и увидела, как светящийся круг вдруг замер, словно вглядываясь в меня. Вокруг поднялись оранжевые пузыри. Ко мне медленно приближался неясный силуэт. Мимо проплыла белая ткань, мелькнули чьи-то руки. Я почувствовала, как они поднимают меня вверх, тащат сквозь воду.

Рывок, и вот я лежу на спине. На суше. В ту же секунду я начала хватать ртом воздух, хотя грудь мне разрывала боль, а легкие наполняла вода. Чьи-то сильные руки усадили меня и начали бить по спине, раз, другой. В конце концов я сумела вдохнуть. И только тут я заметила Мэволь. Она была насквозь мокрой, с длинных волос капала вода. Сестра испуганно смотрела на меня. Бохуи, Кёнджа и Мари стояли рядом. За ними еще какие-то люди.

Я встрепенулась.

Еще люди?

Трое мужчин в черной форме, а рядом с ними инспектор Ю. Волна облегчения накрыла меня. Наконец-то мы в безопасности. Но я все равно с тревогой вглядывалась в лица, в темные уголки пещеры. А куда делся старейшина Мун?

Люди вокруг тихо перешептывались. Я не могла разобрать, о чем они говорят, будто до сих пор смотрела на них со дна озера. Но тут сестра коснулась моей руки, и я словно вынырнула из-под воды.

– Мы прибежали, как только услышали крики, – сказал инспектор Ю.

– Это я, – призналась Мари. – Я завизжала, когда ты упала в воду.

Мне казалось, что черная вода озера все еще внутри меня, в моих легких, вгрызается в меня холодом.

– А где старейшина Мун?

Все уставились на озеро.

– Я прикажу обыскать пещеру. Но, возможно, он утонул.

Возможно…

Я откинула с лица мокрые волосы.

– Как вы нас нашли?

– Ко мне приехала Кахи и рассказала, где вы. Она сказала, что Мэволь отправила мне записку, но я ее не получал. А потом дочка Муна объяснила, где вас найти. – Он вздохнул. – Мои люди сейчас обыскивают поместье.

Инспектор Ю двинулся вперед, высоко подняв факел, а мы, дрожа и спотыкаясь, последовали за ним. Другие солдаты остались обыскивать пещеру. Я оглянулась через плечо, свет их факелов мерцал вдали и уменьшался с каждым нашим шагом.

– Не думаю, что он утонул, – прошептала я. – Вдруг ему удалось сбежать…

Истошный крик разорвал тишину.

Мы замерли.

– О боги! – прошептала Мэволь. – Что это?

Инспектор Ю задрал голову и нахмурился.

– Это откуда-то снаружи.

От страха у меня скрутило живот. Я почему-то сразу поняла, что кричит она – та девушка, которая не могла спать ночами, потому что ее мучили призраки жертв ее отца, и которая позволила мне сбежать из натопленной библиотеки.

И я побежала.

Сзади донеслись шаги, и вскоре инспектор Ю и Мэволь догнали меня. Мы быстро поднялись по покрытым мхом каменным ступеням и вылезли наружу из колодца. После темной пещеры солнце буквально ослепило меня. Я прикрыла глаза рукой и подождала, пока они привыкнут к свету.

На земле во дворе виднелись мокрые следы: кто-то прошел здесь несколько минут назад. Мы шли по темно-коричневым грязным следам, и с каждым шагом мне становилось все страшней. Наконец мы поднялись на террасу и оказались у комнаты, где я недавно разговаривала с госпожой Мун.

Я замедлилась. Мне вдруг захотелось повернуться и уйти, не открывать дверь, не смотреть. Я слишком многое пережила за последние часы.

Я остановилась перед двойными дверьми. В первый раз, когда я заглянула сюда сегодня, они были лишь слегка раздвинуты, но сейчас они были нараспашку. Я медленно подняла взгляд по мокрым следам.

Мимо шелкового коврика на полу. Мимо перевернутой чаши. Мимо низенького столика… который покрывало что-то белое, похожее на соль.

Старейшина Мун, сгорбившись, сидел на полу. Вода капала с его распущенных волос и бороды. На коленях у него лежала дочь. Ее рука безжизненно свешивалась на пол, ладонь была раскрыта, пальцы неподвижны.

Маски на старейшине не было: должно быть, он потерял ее в озере. Он в ужасе глядел на дочь, осторожно гладя ее по щеке.

– Чхэвон-а, – он потряс ее за плечо. – Проснись, Чхэвон-а. Не сердись, я же делал все это ради тебя.

Словно в тумане, я шагнула вперед. Пол обжег мне ступни. Я подошла к перевернутой чаше, подняла ее с пола и сразу же почувствовала сильный запах – не пришлось даже принюхиваться.

Так же пах чай, который мне подали тогда, в библиотеке. Чай с мышьяком.

Я взглянула на госпожу Мун. Она лежала неподвижно, на губах у нее выступила кровавая пена. Чаша выскользнула из моих рук.

Госпожа Мун выпила яд.

После все было как в тумане. Солдаты, ворвавшиеся в комнату, веревка, руки, скрученные за спиной. Шелк, кровь. Застывшие глаза госпожи Мун. Рыдающий голос ее отца, все окликающий ее по имени. Но она не отвечала. Жестокость старейшины отняла у него то, чем он дорожил больше всего.

– Чхэвон-а! – Он все звал ее и звал, словно мог голосом дотронуться до ее щек, раз руки были связаны. – Абоджи вернулся за тобой, Чхэвон-а.

Разве это справедливость?

Какое-то оцепенение сковало мое тело. Я села на горячий пол, по моему лицу стекали пот вперемешку с водой из озера. Я прижала к груди ладонь, пытаясь облегчить боль в горящих легких. Раны так быстро не затянутся. Трещины так и будут зиять темнотой, а в них будет задувать холодный ветер. Многие пропавшие девушки так и останутся пропавшими. Погибших девушек не воскресить.

Не знаю, сколько я так просидела, прежде чем Мэволь дотронулась до моего плеча. Она протянула мне руку и помогла подняться. Мы стояли и смотрели, как солдаты укладывают тело госпожи Мун на деревянные носилки. Сверху ее накрыли соломенной циновкой. Ее руки с накрашенными бледно-оранжевыми ногтями торчали из-под соломы.

– Бальзамин, – прошептала Мэволь.

Я пристальнее вгляделась в запачканные ногти. Мэволь права, госпожа Мун собирала цветки бальзамина, растирала их, превращая в массу, которой дети любят красить ногти. Существовала примета: если цвет не сойдет до зимы, с первым снегом придет первая любовь.

Плечи у меня поникли. Госпожа Мун – Чхэвон – была всего лишь девчонкой, как каждая из нас. Мэволь тоже понурилась. Одинокая слезка скатилась по ее щеке, но она быстро вытерла ее рукавом.

– Почему мне так плохо? – хрипло спросила она. – Как будто мы проиграли.

Рядом возникла высокая тень. Инспектор Ю. Широкие поля шляпы отбрасывали тень на его лицо, так что я не могла рассмотреть выражение его лица. Он молча смотрел на тело, накрытое соломенной циновкой.

– Мы проигрываем каждый день. Такова наша работа. – Инспектор повернулся ко мне и Мэволь. – Кого-то нам удается спасти, но в основном мы терпим поражение. Такова жизнь.

Я покачала головой, лучше мне от его слов не стало. Теперь мне было понятно отчаяние судьи Хона. Вот оно – ощущение бессилия. Ужас от того, что невозможно никого спасти. Это отбирает силы, лишает мужества, опустошает.

– Но есть два типа людей, – тихо добавил инспектор Ю. – Некоторые отступают, жмутся друг к другу, как испуганные птички, прячутся от темноты, что пугает их. А некоторые готовы сражаться, они борются за свободу, свободу для всех. Свет будет всегда сиять для тех, кто стремится к нему.

Он нагнулся, поднял чашу Чхэвон и засунул ее в мешок с уликами.

– Возьмите себя в руки, Мин Хвани и Мин Мэволь, – улыбнулся нам инспектор. – Мы должны отвезти девочек домой. Родные ждут их.

Глава двадцать первая

Девушки, которых мы спасли, ехали по кратеру, настороженно оглядываясь. Они вздрагивали от любого шума, суеты в деревнях, через которые мы проезжали, грохота запряженной телеги и даже тявканья мелкой собачонки. Инспектор Ю велел им ехать впереди, перед солдатами, подальше от телеги, на которой везли тело Чхэвон. Ее отец, превратившийся в тень, шел пешком со связанными за спиной руками. В отличие ото всех остальных, старейшину Муна заставили идти пешком – девочкам инспектор Ю нашел лошадей.

– Как долго мы были в плену, – прошептала Бохуи, крепко держась за седло.

При дневном свете кожа трех пленниц выглядела бледной и тусклой. Девочки удивленно оглядывались, словно позабыли о тепле солнца, о том, как выглядит мир. Будто новорожденные малыши, они запрокинули головки и рассматривали каждый листик, каждую веточку.

«Страшно провести под землей целый год, – подумала я, – слишком долго».

Я тоже начала смотреть по сторонам. Роса, повиснув на иглах сосен, сверкала, как драгоценные камни. Трава колыхалась на ветру – казалось, что травяное одеяло накинули на воду, а под ним бурлят волны. Мы будто оказались в центре зеленого моря. Облака, огромные как киты, неслись по небу и накрывали нас тенью. А вдалеке на горизонте маячили величественные холмы.

– Что теперь будет, господин инспектор? – спросила Мэволь. Она ехала рядом со мной и другими девушками.

Инспектор Ю оглянулся через плечо.

– В ближайшее же время я вернусь в столицу и отчитаюсь обо всем, что здесь произошло. Упомяну в отчете имя эмиссара, слуг, всех высокопоставленных чиновников, которые участвовали в преступлении. Не сомневаюсь, что на допросе старейшина Мун всех назовет. Не гибнуть же ему в одиночку.

Я устояла перед искушением оглянуться и посмотреть на человека, виновного в гибели и несчастьях стольких людей. Но чувствовала, как его пристальный взгляд сверлит мне спину. Вероятно, он считал меня виновницей смерти его дочери.

– А вы, госпожа Мин? – неожиданно спросил инспектор, отвернувшись. – Вы вернетесь в Мокпхо?

Я удивленно уставилась на сестру, затем быстро отвела взгляд.

– Не знаю.

Спустя мгновение Мэволь выпалила:

– Тебе лучше вернуться. – В ее голосе звучала обида. – Тебе все равно здесь не место. Слишком тут все дикое и нецивилизованное.

А я и не представляла, где теперь мое место. Не было больше ни мамы, ни папы, не было места, которое я могла бы назвать домом.

– Сестру ждет новая прекрасная жизнь, – продолжила Мэволь сладеньким голоском. – Она помолвлена с мужчиной вдвое старше ее. Они поженятся и переедут на другой край королевства, и Хвани будет прислуживать его родне, как рабыня.

Я вспыхнула. Такой была судьба всех женщин в нашей стране, но Мэволь преподнесла это как нечто крайне возмутительное.

– Хм. Вы вместе с сестрой раскрыли тупиковое дело, – заметил инспектор Ю, замедлив коня. Он весело улыбнулся, как улыбался, когда притворялся пьяницей-ученым. – Вы вполне можете поступить на службу к королю, вести сложные дела, распутывать преступления.

Я опустила глаза. Зачем мне все это теперь? Всю жизнь я стремилась угодить отцу, а теперь его нет.

Еще две деревни остались позади, потом мы снова выехали в поле. Вокруг все тянулись то зеленые просторы, то скалистые холмы. Я почти не моргала, просто смотрела вперед. Не могла ни о чем думать с тех пор, как увидела смерть Чхэвон.

Но когда мы подъехали к каменной ограде деревни Новон, я очнулась. У ворот собралась толпа крестьян. Нас встречали и молодежь, и старики. Их глаза покраснели от слез, а смуглые лица избороздили глубокие морщины.

– Омони ![32] Абоджи!

Бохуи узнала своих родителей. За ней радостно закричала Мари, потом Кёнджа. Девочки соскочили с лошадей и побежали сквозь толпу в объятия родных. Отцы, матери, братья, сестры, бабушки, дедушки – все кинулись обниматься. Время от времени они разрывали объятья и пораженно смотрели на своих девочек, трогали их за руки, гладили по голове, будто не верили, что те наконец дома.

Я сама почти почувствовала тепло этих объятий. Почти.

Потом я снова повернулась к толпе. Люди удивленно переговаривались.

– Мы все знаем! – выкрикнул один крестьянин. – Слуга приезжал из дома судьи и все рассказал нам.

– Мы сначала не поверили, – сказал другой. – Решили, что нас обманывают, когда услышали, что сестры Мин нашли убийцу. Никто не поверил.

Инспектор Ю остановил коня: вокруг нас столпилось довольно много крестьян.

– Солдат Чхве, – крикнул он сквозь шум. – Арестуйте Ссыльного Пэка, пока он не узнал, что мы вернулись, и не сбежал.

Солдат кивнул и ускакал.

– Солдат Син. – Ю повернулся в нашу сторону. – Проводи дочерей детектива Мина домой.

Я оглянулась, чтобы поблагодарить на прощанье инспектора, но он уже исчез в толпе, окружившей старейшину Муна. Люди кричали и размахивали кулаками в бессилии и ярости, ведь другие похищенные девочки так и не вернулись домой.

Ко мне подъехал солдат Син.

– Агасси, я провожу вас с сестрой туда, куда вам нужно.

– В хижину шаманки Ногён, – сказала Мэволь. – Нам туда нужно.

В молчании мы проехали через деревню. Гора Халла будто наблюдала за нашим молчаливым путешествием сквозь поле, где царил один лишь ветер. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем страшней мне становилось. Шаманка Ногён потеряла родную дочь, а я лишь усугубила ее страдания.

Мы спешились и повели пони в конюшню – их привели нам солдаты после того, как мы рассказали, где оставили бедняжек. Потом мы медленно пошли к хижине.

Шаманка встречала нас у дверей в белом ханбоке, что развевался на ветру. Новости дошли и до нее.

Я старалась избегать ее взгляда, но когда наши глаза встретились, она кивнула мне в знак прощения.

– Вы обе, наверное, жутко устали, Мэволь-а, – она помолчала, – Хвани-я.

Деревянный пол веранды скрипел под ногами, мы шли каждая в свою комнату. Шаманка шла следом.

– До меня дошли слухи, что ваш отец погиб, – сказала она. – И я кое-что вспомнила. Год назад, когда детектив Мин был здесь, я очень беспокоилась за него, мне казалось, что он болен. Я не догадалась, что его отравили. И тогда я сказала, что лучше ему вернуться домой. Я спросила его, что, по его мнению, лучше для его дочерей. Если он побережет себя и выживет или если умрет во время расследования и оставит девочек сиротами?

Мэволь открыла дверь и пробормотала сонным голосом:

– Конечно же, он выбрал смерть.

Я вдруг поняла, что не в силах больше сопротивляться невероятной усталости, которая накатывала на меня волнами. На пороге комнаты я остановилась, заметив на столике обгоревший отцовский дневник. Сверху на нем красовался старый браслет, который я сплела для отца.

Я опустилась на колени перед вещами, которые когда-то считала ценными уликами. Теперь они превратились в единственное, что сохранилось от отца, ушедшего навсегда.

Я прижала к груди эти жалкие остатки былого и свернулась калачиком на циновке. Потом решу, что с ними делать. Слезы текли по лицу, и, в конце концов, выбившись из сил окончательно, я заснула.

Заснула глубочайшим сном с тех самых пор, как бледный и угрюмый капитан Ки опустился на колени перед моей тетей и произнес: «Детектив Мин не вернется домой».

Эпилог

Прошло три месяца

Снег падал пушистыми белыми хлопьями, медленно покрывая одинокий холм, с которого открывался прекрасный вид на далекое море. Здесь была могила матери, и потому мы с сестрой решили похоронить на этом холме и отца.

До похорон нам пришлось много чего решить, ведь я была мат-санджу – распорядителем траурной церемонии, а Мэволь-санджу – дочерью в трауре по родителям. Отец был сторонником древней традиции и потому оставил все свое имущество дочерям. Новая система, ориентированная в основном на мужчин, ему не нравилась. И потому мы обязаны были похоронить его согласно всем традициям, а каждый год в полночь, в день его смерти, совершать чесу – поминальную церемонию.

Подготовка к похоронам отца занимала, к счастью, все мои мысли. Но как только похороны состоялись, нас с Мэволь привлекли к следствию, которое вел инспектор Ю. Как он и подозревал, старейшина Мун, терзаемый яростью и горем, выдал всех своих соучастников: Ссыльного Пэка, эмиссара Ли, восемнадцать слуг и всех высокопоставленных чиновников, которые тоже хотели спасти своих дочерей и умоляли его найти им замену.

Несколько недель спустя вердикт был вынесен в соответствии с судебным кодексом династии Мин. Старейшина Мун безучастно и равнодушно принял свою судьбу, как будто он уже был мертв. За убийство его должны были обезглавить, а Ссыльного Пэка, как сообщника, удушить. Что же касается эмиссара Ли и других высокопоставленных чиновников, король должен был самолично решить, каким образом наказать преступников.

– Дело закрыто, – произнес инспектор Ю, когда главный двор у дома судьи опустел. Еще минуту назад тут толпилось множество народу, пришедших поглазеть на вынесение приговора. – Что ж, жизнь продолжается. Вы подумали о моем предложении?

Я взглянула на стул, к которому еще несколько минут назад был привязан деревенский старейшина. Его белый ханбок покрывали пятна крови, пряди черных волос спадали на изможденное, лишенное эмоций лицо.

– Какое предложение, господин инспектор?

– Поступить на службу во дворец. Завтра я возвращаюсь в столицу и, если вы согласны, могу поговорить об этом с королем. Точно обещать ничего не могу, но местечко во дворце для вас наверняка найдется. Умные молодые женщины всегда нужны.

Я опустила голову.

– Спасибо вам за предложение, но это не то, чего я хочу.

Этот путь казался мне слишком опасным. Во дворец стремились лишь вероломные люди вроде старейшины Муна, которым были важны только их эгоистичные цели, и неважно, сколько людей ради этого придется убить. К тому же мне не хотелось бросать Мэволь одну.

– Чего же вы хотите? – спросил инспектор Ю.

Я неуверенно покачала головой.

– Всю жизнь я хотела только одного – угодить отцу.

Уголки его губ приподнялись, глаза весело заблестели. Меня вдруг охватило неожиданное раздражение. Он смотрел на меня как на глупого ребенка.

– Вы не такая уж послушная и обыкновенная девушка, какой себя считаете, – мягко возразил инспектор. – Обыкновенные девушки не сбегают из тетушкиного дома, не переплывают море и не топят убийц в холодных подземных озерах. – Он внимательно разглядывал меня, но потом взгляд его смягчился. – Вы умеете разгадывать тайны. Уверен, что с загадкой о том, что вам делать в жизни, вы с легкостью разберетесь. Возможно, найдете ответ на нее здесь, на Чеджу.

Я не до конца поняла, что имел в виду инспектор Ю, но однажды во двор к шаманке Ногён прибежала крестьянка. Но ей не нужно было колдовство шаманки – она пришла за советом ко мне.

Мне было всего девятнадцать, и я очень удивилась, что крестьянке нужна моя помощь, но тут она сказала:

– Произошла очень странная вещь.

Меня будто кто-то толкнул и разбудил, мурашки побежали по телу.

– Кто-то ворвался в мой дом и разбил там все кувшины. Наверное, хотел за что-то отомстить. Я поссорилась кое с кем в деревне, – прошептала она. – Кроме вас, госпожа, никто мне не поможет.

И тут я поняла, чего хочу: хочу быть как мой отец. Не потому, что он мой отец, а потому что я выросла на его дневниках и здесь, на Чеджу, научилась распутывать самые сложные узлы. Каждая распутанная загадка помогала мне лучше понять этот мир и все несчастья, что происходят в нем.

Я взяла дневник, положила его на низенький столик и окунула кисть для каллиграфии в чернила.

– Скажите мне, – спросила я, – когда вы вернулись домой?

Зима на Чеджу не была суровой. Снег шел редко, и хотя дул прохладный ветерок, мне не хотелось кутаться в теплые вещи. Потом пришла весна, и вокруг разлился сладкий душистый запах рапса. Ярко-желтые цветки этого растения устилали дороги, поля и высокие холмы. Будто маленькие огоньки, они светили повсюду, остров вспыхнул ярким цветом, а заодно вспыхнули и давно забытые детские воспоминания.

– Навестим сегодня маму и папу? – спросила я как-то утром, когда мы ели суп из морских водорослей.

Мэволь пожала плечиками. Я решила, что она не хочет идти, надела лучший траурный ханбок и заглянула на кухню. Там я взяла бутылку макколли и пиалу – рисовое вино отец очень любил, особенно вечером после тяжелого дня.

– Я готова.

Я выглянула из кухни и увидела Мэволь. Она была в белом, волосы запутаны и растрепаны.

– Давай причешу, – вздохнула я и взяла ее за запястье.

Мы устроились в моей комнате, чтобы распустить ее небрежно заплетенные косы и расчесать их заново.

– Ай, – вскрикнула Мэволь и взглянула на меня сквозь бронзовое ручное зеркальце. – Больно.

Как только мне удалось распутать все колтуны и расчесать сестру, я взяла шпильку и аккуратно разделила густые волосы на три пряди. Потом я принялась заплетать их в косу.

– Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как закончилось следствие, – сказала Мэволь. Ее голос звучал слишком равнодушно и спокойно, как будто она много раз репетировала эту фразу. – Что ты решила, уедешь или останешься?

Я замерла. Мне вспомнилось письмо тети Мин, в котором она приказывала мне вернуться. Я не собиралась подчиняться ее приказу, к тому же мне не хотелось бросать Мэволь. Внезапная робость овладела мной, и вместо того чтобы дать сестре четкий ответ, я пробормотала:

– Пока не знаю.

Мэволь пожала плечами.

– Можешь уехать, если тебе хочется комфортной жизни в богатом доме. Если хочется не выходить из дома. Не иметь права распоряжаться собственным наследством. Тетя Мин или твой будущий муж будут хозяйничать за тебя.

– Мне этого не хочется, – тихо возразила я.

Сестра всплеснула руками.

– Тогда зачем тебе вообще возвращаться?

Я доплела косу и перевязала ее красной ленточкой.

– Я бы не смогла так жить, не по душе мне все их правила. – Мэволь потерла край бронзового зеркальца. – Здесь на Чеджу все по-другому.

Она была права. На Чеджу жизнь очень непроста: нищета, лишения, голод… тут не до жестких правил и строгих традиций. И женщины тут чувствовали себя свободнее. Многие из них работали хэнё – ныряльщицами, сами зарабатывали деньги и иногда уезжали далеко от дома. Здесь меня не сковывали бы правила, что нужно делать, что не нужно.

– Я думала о том, чтобы остаться на Чеджу, – призналась я наконец. Сестра старалась сдержаться, но я увидела в отражении зеркальца, что она готова расхохотаться от счастья. – Все больше крестьян приходят ко мне за советом. Помощь им нужна довольно примитивная. Пока, во всяком случае, но все равно.

Мэволь радостно вздохнула.

– В деревне до сих пор не выбрали нового старейшину. Им не к кому пойти, кроме как к тебе.

Это и имел в виду инспектор Ю.

Я глянула в сторону книги, лежавшей на столике. Инспектор Ю иногда писал мне, он продолжал искать девять пропавших девушек и слал мне новости об успехах и неудачах своего расследования. Нелегко было найти их в империи династии Мин. В одном письме он спросил меня, как мои дела, и я рассказала ему, что теперь помогаю крестьянам в Новоне. В ответ инспектор Ю прислал мне руководство по криминалистике, составленное Ван Юем, которое должно было «помочь мне в будущих расследованиях».

– Если я останусь здесь, то, наверное, перееду в наш старый дом. – Имение отца принадлежало теперь мне. – Нам троим здесь тесновато.

И громковато. Я часто просыпалась посреди ночи от страшного шума: шаманка звенела погремушкой, а Мэволь била в барабан. И все это под громкие стенания какой-нибудь несчастной крестьянки.

– Поговори с Кахи и Бохуи, – радостно пропищала Мэволь. – Можешь нанять их как помощниц. Думаю, они согласятся, работа им нужна.

– А ты?

Я так ярко вдруг представила себе эту новую жизнь на Чеджу в деревне Новон. Подняв с пола бутылку вина и пиалу, я обернулась к Мэволь.

– А ты чем будешь заниматься?

– Буду и дальше помогать шаманке Ногён.

– А потом станешь шаманкой?

– Ын [33], – ответила она.

– Ты правда этого хочешь?

Мэволь вышла за мной на веранду.

– Лягушка из болота видит только кусочек неба, но считает, что перед ней вся Вселенная. – Она нагнулась и надела соломенные сандалии. – Горе и отчаяние – это все, что видят здешние жители… – Мэволь распрямилась и взглянула на голубое небо, холмистое поле и ограды, возведенные из черных камней. – Но я не эта лягушка. Я тоже вижу только кусочек неба, но для меня открывается и то, что за ним, что не видно простым глазом. Потому я и призвана быть шаманкой. Потому к нам в хижину и приходят крестьяне, которые хотят, чтобы я рассказала им, что я вижу.

– И что ты видишь? – тихо спросила я.

Мэволь вздохнула.

– Точно сказать не могу. До меня доносятся лишь отголоски другого мира, который люди обычно совсем не чувствуют.

Верхом на пони мы прискакали на вершину высокого холма к могиле отца. Надмогильная насыпь выступала из земли, как панцирь огромной черепахи, окруженный двойной стеной из сложенных в ряд камней.

Мэволь наполнила пиалу рисовым вином и передала ее мне. Я закатала длинный рукав ханбока и вылила содержимое чаши на могилу. Потом мы долго сидели, прислонившись к каменной стене, и наблюдали, как желтое солнце, сливаясь с яркими цветками рапса, поблескивает в траве.

– Тебе помочь распутать сложное дело? – спросила Мэволь.

– Хм. – Я вытащила дневник, который всегда носила с собой, и пролистала его. – Вот. Кто-то вломился в дом крестьянки Соби и разбил там все кувшины.

Мэволь задумалась. Склонившись друг к другу, мы разглядывали мои записи и размышляли вслух о том, что же случилось. Потом сестра улыбнулась.

– Как в детстве… ты постоянно решала какие-то загадки, а я помогала тебе, ходила за тобой повсюду. Вот почему отец прозвал тебя «тэнги мори тамджон».

– А тебя он называл «мусури».

– Дворцовая служанка! Я и забыла. А все потому, что ты понукала мной, как рабыней.

Я хихикнула.

– Нет, совсем не поэтому. Он объяснил мне, что называл тебя так потому, что ты не боялась тяжелой работы и всегда была позитивно настроена.

Мэволь довольно кивнула и больше не спорила. Мы замолчали, я огляделась вокруг. Мы многое потеряли в этом путешествии. И все же я видела над собой чистое голубое небо и зеленые деревья у подножия холма. Шелестела трава, пели птицы, я чувствовала тепло земли под ногами.

И вдруг будто кто-то шепнул мне на ухо: «Хвани-я. Мэволь-а».

Я резко оглянулась. Рядом не было никого, кроме сестры. Она хмурилась, будто тоже что-то услышала. Высокая трава гнулась к земле, щебетали птицы. Снова показалось. Последнее время мне постоянно мерещился голос отца.

И тут в ветре мне снова послышался шепот. В ушах звучал глубокий и мелодичный отцовский голос.

«Чаль иткола».

Слова прощания и пожелание счастья.

Я прикрыла глаза рукой и, прищурившись, посмотрела на мерцающую голубую воду, на тени лавовых скал, спускавшихся в море. Белые пенистые волны разбивались о них.

Отец действительно ушел. Он не стал «чуксани» – беспокойным духом, блуждающим среди живых. Он мог стать духом, ведь его смерть была жестокой и несправедливой, но мы с Мэволь восстановили справедливость, раскрыв дело. Вместе.

– Мэволь-а. – Я вскочила на ноги и стряхнула траву с юбки. – Гаджа [34].

– Куда? – спросила она.

Я вздохнула глубоко-глубоко. Мне было так легко и радостно на душе. Интересно, видит ли нас сейчас отец. Наверное, он бы очень обрадовался, если бы увидел, потому что его заветная мечта осуществилась: его дочери снова вместе.

– Домой.

Историческая справка

Я выросла, слушая истории о кореянках, которыми торговали во время Второй мировой войны. Их называли «женщины для утешения». Но я не знала, что нечто подобное происходило и раньше в истории Кореи. «Коннё» означает «красивая женщина». Несчастных забирали из дома и отправляли в другую страну как дань императору.

Мне не давала покоя эта история, и я решила посвятить ей книгу. В книге «Корея в письмах» я прочла одно письмо, датированное 1337 годом. Автор письма обращается к императору Монгольской империи Юань и умоляет его запретить практику похищения кореянок. Цитирую отрывок, который привлек мое внимание и стал основой для «Леса пропавших дев»:

«Мне говорят, что когда у кого-нибудь рождается дочь, ее тут же прячут, чтобы никто не знал, что родилась девочка, даже соседи. Всякий раз, когда приезжает эмиссар, они бледнеют от страха… Солдаты ходят по домам и ищут спрятанных дочерей… Из тех, которых находят, выбирают несколько, как привлекательных, так и некрасивых. Бывает, что эмиссару платят взятку, тогда даже красавицу могут не взять. Если за красавицу дают взятку, то вновь идет обыск в домах, чтобы найти ей замену».

Корея в XIII веке находилась под властью Монголии, и девушек отбирали в качестве дани, как лошадей или мех. Некоторых девушек из знатных семей специально посылали в Монголию, чтобы наладить тесные связи с монгольской элитой, но в большинстве своем кореянок забирали против воли и самих девушек, и их семей. Считается, что за восемьдесят лет две тысячи девушек отправили в качестве дани.

К сожалению, и в эпоху династии Чосон эта практика не была отменена, потому что после падения Монгольской империи в Китае установилась династия Мин, и Корея снова стала вассальным государством. Велась точная запись количества женщин: 114 женщин были доставлены в империю Мин в течение семи миссий по сбору дани. Однако многие кореянки были похищены незаконно, в частном порядке, посланниками, знатью и чиновниками. Это были незамужние девушки в возрасте от 11 до 18 лет.

Только в 1435 году Корея наконец прекратила поставлять девушек императору.

Благодарности

Мне было довольно трудно написать эту вторую книгу. Слишком много страхов и сомнений переполняло меня. Но в результате получилось замечательно во многом благодаря поддержке друзей и коллег.

Хочу поблагодарить своего агента Эми Элизабет Бишоп. Спасибо, что вы были на моей стороне. Меня мучила неуверенность, я несколько раз хотела бросить работу. Но вы так поддерживали меня, что я вновь обретала смелость работать дальше.

Хочу поблагодарить блестящего редактора Эмили Сеттл, которая распознала жемчужину в беспорядочном черновом варианте моей книги. Ваш энтузиазм пробудил энтузиазм и во мне, а ваши заметки вдохновили меня. В вас скрыта удивительная суперсила, которая позволяет вам делать то, что вы делаете.

Большое спасибо издательской команде «Feiwel and Friends», в том числе замечательному пресс-агенту Бриттани Перлман, редактору Эрике Фергюсон, художнику по обложке Педро Тапе, производственным редакторам Дону Райану и Кэти Вельгош, дизайнерам Мишель Генгаро-Кокмен и Ричу Диасу и менеджеру по производству Селесте Касас.

Мария Донг, спасибо вам за то, что вы первая прочли мою книгу и спасли мою психику. Мне надо было написать ее в сжатые сроки, что повергло меня в панику, но вы помогли мне составить график работы, и все наладилось. Еще я хочу поблагодарить Керри Селджак-Бирн за то, что она поддерживала меня во время работы над второй книгой.

Я очень благодарна «Команде писателей Торонто» за то, что помогали мне в работе. Так здорово, что можно обратиться к вам за советом, когда он необходим. Отдельное спасибо Кесс С. за то, что она прочла все мои рукописи. Мне нравится, как ты пишешь. Я всегда рядом и готова тебя подбодрить!

Джейми, Ынис Ким и Мудан! Спасибо вам за помощь в исследовании! Спасибо дорогому папе (я очень тебя люблю!), уроженцу Чеджу, за рассказы о жизни на острове.

Хочу перечислить книги, которые помогли мне в работе: «Корейские женщины: история с древних времен до 1945 года» Юнчун Ким, «Тайный отравитель: век убийств» Линды Стратманн, «Корея и Монголия в XIII–XIV веках» Чонго Ли, Юань-кан Ван «Гармония и война: конфуцианская культура и политика Китая» Институт корейских исследований Кюджангак, 조선 사람의 세계 여행, «Корея в письмах» Чахюн Ким Хабуш, «Письма в коммуникативном пространстве Чосона, 1392–1910», «Источники корейской традиции» Питера Х. Ли, том 2, «Жизнь женщины Хан Хи Сук во времена династии Чосон», «Остров Чеджу» Энн Хилти, «Суть красоты». А также интернет-портал, откуда я почерпнула много информации: www.jeju.go.kr

Черновик «Леса пропавших дев» я написала во время беременности, потом работала над книгой, ухаживая за новорожденным, и вносила правки во время пандемии. Это было непростое время, но моя семья очень помогла мне.

Спасибо Шэрон за то, что нашла время посидеть с ребенком и помочь мне по хозяйству, и Чарльзу за то, что он покупал для меня средства по уходу за кожей. Выражаю бесконечную благодарность родителям за их молитвы и поддержку, а также родителям мужа за их помощь. И отдельное спасибо мужу, Боско. Ты мой единомышленник, и я ценю, что ты всегда следишь за тем, чтобы я не забывала поесть, если у меня не горят сроки. И спасибо тебе, что посоветовал мне поехать и изучить остров Чеджу. Кроме того, большое спасибо дочери Джоанне, что научила меня работать по-настоящему.

И последнее: я благодарю Иисуса, моего Господа и Спасителя, за то, что Он любит меня, пусть я и не всегда знаю, куда идти и каков мой истинный путь.

Примечания

1

Японские пираты, контрабандисты, которые разоряли берега Китая и Кореи. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Национальный традиционный костюм жителей Кореи.

3

Куртизанка, обученная музыке, танцам, пению и поэзии. Умела поддержать разговор, развлекала мужчин высших классов.

4

Суффиксы – а/-я (кор. – 아 / – 야) в конце имени используются в неформальном общении в качестве уменьшительно-ласкательных.

5

Пять конфуцианских канонических книг. Древнейший китайский литературный памятник.

6

Бумага из коры тутового дерева.

7

Дзельква – немногочисленный вид деревьев, принадлежащий семейству вязовых, или ильмовых.

8

Каркас, или каменное дерево, – род листопадных, реже вечнозеленых деревьев.

9

Аджумма – уважительное обращение к замужней женщине, как правило, среднего возраста, аджиман – то же обращение на диалекте Чеджу.

10

Обращение к молодым незамужним девушкам.

11

Обряд общения с духами в Корее.

12

Слово, обозначающее целую гамму эмоций: ярость, беспомощность, тоску, неразрешенную обиду, желание отомстить.

13

Национальная корейская женская одежда состоит из чогори – блузки с открытым воротом – и чхимы, то есть юбки.

14

Мужская шляпа.

15

Дом с черепичной крышей. В таких домах жила знать, дворяне.

16

Отец.

17

Камень овальной формы для растирки туши, чернильный камень. Использовался в каллиграфии и живописи для смешивания туши (чернил) с водой.

18

Орымы – это небольшие вулканические конусы с отдельными кратерами, простирающимися от горы Халла. Потухшие вулканы.

19

Профессиональная ныряльщица, зарабатывающая на жизнь добычей моллюсков и других деликатесов с морского дна.

20

Корейская традиционная шпилька для волос.

21

Верхняя одежда, которую женщины периода династии Чосон носили в качестве вуали, чтобы скрыть лицо.

22

Мера объема в древней Корее, один маль равен 18 л.

23

Мера объема в древней Корее, один туэ равен 1,8 л.

24

Традиционная система обогрева домов в Корее. Тепло идет из-под пола, и на этом полу люди спят, принимают гостей и работают.

25

Тетя по материнской линии.

26

Женщина-врач, которая лечит только женщин. Существовали в эпоху династии Чосон в Корее.

27

Агасси (кор. 아가씨) – «госпожа», уважительное обращение к незамужней даме.

28

Поджаренная рисовая лепешка.

29

Сушеная полынь в форме палочки, которую используют для медицинских целей.

30

Китайские иероглифы, которые используются в корейском языке.

31

Дом с черепичной крышей.

32

Обращение к матери.

33

Да.

34

Пойдем.

Content

Джун Хёр
Лес пропавших дев

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Историческая справка

Благодарности

Примечания