Бернар Вербер

Пророчество о пчелах

Если бы с лица Земли исчезли пчелы,

человечество просуществовало бы

всего четыре года.

Альберт Эйнштейн

Bernard Werber

La prophétie des abeilles

© Editions Albin Michel et Bernard Werber — Paris 2021

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Акт I. Будущее уже не то, что было прежде

1

Что сейчас произойдет?

15 июля 1099 года.

— Приготовиться! Через несколько мгновений брызнет пламя, кровь — и вы обретете славу! — громыхает могучий голос.

Мне страшно.

Над равниной встает лиловое солнце, его лучи пронзают серебристо-серый туман.

Тысяча четыреста сорок всадников, скованные толстыми стальными доспехами, обильно смазанными маслом, словно приросли к седлам взмыленных скакунов. Они воодушевлены и при этом слегка взволнованы тем, что произойдет мгновение спустя.

Перед ними высятся неприступные крепостные стены.

Они ждут повеления своего полководца.

Поднимается ветер, трепещут стяги и штандарты. В небе с карканьем вьются стаи нетерпеливых ворон.

Один всадник особенно заждался.

Скорее бы рукопашная! Сил нет! — изнывает он.

Всадник с трудом удерживает на месте коня, тот шумно выдыхает пар, перебирает копытами — уж очень ему не терпится галопом ринуться вперед.

Рыцарь на коне сжимает рукоять меча.

Я сражаюсь за тебя, матушка.

Ему вспоминается сон, в котором ангел говорил: «Завтра приготовься к великому свершению. Твоим поводырем буду я».

Нет сомнения, что он силен благодаря материнской поддержке. А вот в поддержке ангела он не так уверен.

Что бы ни случилось, я обязан победить.

Но тут выясняется, что к нему пожаловала гостья: пчела, описывавшая зигзаги перед его забралом, наконец уселась на единственную горизонталь шлема — прямо перед глазной прорезью.

Всадника, готового смахнуть насекомое, посещает внезапная мысль:

Не хватало ее взбесить! Как залетит внутрь шлема да как укусит…

Поэтому он замирает, отчаянно косясь на нежданную гостью. Пчела топорщит усики, трепещет крылышками.

От ее жужжания гудит весь железный шлем.

До всадника доходит, что ее влечет: матушкины духи!

Много лет тому назад мать подарила ему флакон духов с запахом роз. С тех пор всякий раз, когда ему хочется ощутить близость матери, он наносит каплю этих духов на свой шейный платок.

Ясное дело, пчела принимает меня за медоточивый цветок.

Он дует на пчелу, кривя губы, чтобы потоком воздуха выгнать ее из шлема.

Прочь, негодница, лети дальше! Нашла время!

Он непроизвольно делает жест, чтобы прогнать незваную гостью, но добивается именно того, чего опасался: пчела летит — но не наружу, а внутрь шлема, в пространство между носом воина и забралом шлема. Теперь ее уже не выгнать.

О, нет, только не это!

Непохоже, чтобы у окружающих его рыцарей были те же трудности. Солнце тем временем из лилового становится оранжевым.

Всадник тянется к гостье, ползущей изнутри по забралу, кончиком языка. Та жужжит все пронзительнее.

Не хватало, чтобы она цапнула меня за язык!

Тут за его спиной раздается голос офицера:

— ПЛИ!

Скрип рычагов, щелканье веревок. Десятки катапульт со свистом мечут в небо круглые камни. Тяжелые снаряды описывают дугу и врезаются в крепостную стену. Как ни тяжелы удары, стена их выдерживает, значительных проломов нет. Противник, маячащий наверху, среди зубцов, встречает жалкий результат обстрела радостными криками и оскорблениями на своем тарабарском языке.

— Двигаться вперед, обстреливать башню! — отдает приказ офицер.

Трубит труба.

Это еще не сигнал к наступлению кавалерии, пока что работает только артиллерия. Катапульты подползают ближе к стенам.

В шлеме рыцаря ни на мгновение не стихает пчелиное жужжание. Он застыл, не может ни поднести руку к шлему, ни высунуть язык.

Пшла вон!

Он подумывает, не попробовать ли снять шлем, пока солдаты перезаряжают катапульты. Подбородник шлема держится на кожаном шнурке с тугим узлом. Пока он будет развязывать этот узел, а потом снова завязывать, стену, чего доброго, проломят, и за этим успехом без промедления последует приказ «в атаку»…

Пчела спокойно ползает внутри шлема. Вот она приближается к его левому уху, принимая ушную раковину с серой за венчик цветка, полный пыльцы. Жужжание насекомого становится все назойливее, рыцарь ежится.

Пчела узнает аромат, но никак не поймет, что за странная роза ей попалась. Возвращаться в улей ни с чем ей совсем не хочется, поэтому она выбирается из уха и продолжает обследование небывалого цветка.

Всадник чувствует, как насекомое ползет вверх по его затылку, как застревает между его волосами и верхушкой шлема и там принимается жужжать с утроенной силой.

Все-таки придется сдернуть шлем.

Он снимает перчатки и начинает возиться с узлом, но поди, развяжи его! У рыцаря дурная привычка обгрызать ногти, а это как раз та ситуация, когда ногти пришлись бы кстати. Тем временем у него за спиной звучит приказ:

— ЗАРЯЖАЙ! — И почти сразу же: — ПЛИ!

Высоко в небо взмывают круглые камни. Рассеивается пыль, взорам предстает аккуратный пролом в стене. Тысяча четыреста сорок глоток издают ликующий вопль, двенадцать тысяч пехотинцев за спинами конных рыцарей тоже не молчат. Пожелтевшее солнце палит что есть мочи.

— НА ПРИСТУП! ГОСПОДИ, СПАСИ! — вопит офицер.

Поет труба, ей вторят рожки. Рокочут барабаны, задавая ритм, пехота наступает, выставив вперед копья и пики, тащит длинные лестницы и тараны.

Ну, теперь держись, пчела, я пускаюсь вскачь!

Всадник снова натягивает перчатки, пришпоривает коня, берет поводья левой рукой, той же, в которой держит щит, а правой вытаскивает из ножен меч и подхватывает вместе со всеми клич:

— ГОСПОДИ, СПАСИ!

Он уже несется к стене, усеянной врагами, но при этом его не покидает мысль:

Куда делась пчела?

А та тем временем ползет по его веку. Напуганная суматохой и нарастающим гвалтом, она отчаянно паникует и, подчиняясь рефлексу, всаживает в веко свое жало.

Всадник истошно кричит от боли, но боевой конь уже перешел в галоп, ничто не может прервать его бег в направлении высоких белых стен, даже отравленная игла, глубоко воткнувшаяся в глаз наездника, как колючка в спелую виноградину.

Что до самой пчелки, лишившейся единственного оружия — жала, то и она в смятении:

Со мной-то что теперь будет?

2. Мнемы[1]. Три цели существования

Мы рождаемся для трех целей:

1. Познание.

2. Эксперимент.

3. Исправление.

3

— А вы, что будет в будущем с вами?

Рене Толедано вглядывается в сидящую напротив него публику. Из полутьмы ему внимают четыреста пятьдесят зрителей.

— Если у вас есть желание узнать о наилучшем пути вашей собственной эволюции, то я могу предложить вам новый эксперимент. При первой медитации с сопровождением я дал вам пережить во сне вашу молодость, при второй — открыть одну из ваших прежних жизней, а теперь предлагаю третью, еще более оригинальную медитацию. Кто хочет повстречать того или ту, кем он или она станет, к примеру, через тридцать лет?

По залу пробегает одобрительный шепоток.

— Тогда закройте глаза… Дышите… Расслабьтесь… Напоминаю: если вы употребляли спиртное, принимали медикаменты, воздействующие на мозг, или наркотики, если у вас депрессия или вы в гневе, то лучше воздержаться от участия в этом сеансе медитации.

Никто не реагирует на это предостережение.

— Хорошо. Представьте, что вместо спуска по лестнице, ведущей в коридор ваших прошлых жизней, вы поднимаетесь по лестнице, приводящей в коридор будущих лет… Перед вами двери, на них цифры… Каждая цифра обозначает количество лет в будущем. Десять — десять лет, двадцать — двадцать, тридцать — тридцать… Откройте именно эту дверь. За ней вы попадаете в тот же самый мир гармонии: в залитый солнцем весенний сад с большим деревом посередине. У подножия дерева вы видите человека в белой тунике. Все вы видите разных людей, потому что этот человек — вы сами, прибавившие тридцать лет.

Рене Толедано запускает пятерню в свою каштановую шевелюру, поправляет на носу очки в тонкой позолоченной оправе. В свои тридцать три года он, бывший учитель истории, освоился наконец в новой для себя роли — гипнотизера, выступающего на публике. На нем джинсы, черная футболка, черный пиджак и мягкие черные туфли без шнурков. Он неторопливо продолжает:

— … Вы чувствуете, что этот человек, то есть вы сами в будущем, наделен мудростью, которой вам самому пока еще недостает…

Рене Толедано делает глубокий вдох.

У него за спиной на черном бархатном занавесе висит огромный, больше метра в диаметре, зеленый глаз.

Рене проникновенно вещает в микрофон, его голос эхом разносится по всему залу:

— Вот вы приближаетесь к себе будущему… Приветствуете этого человека… Говорите с ним… Спрашиваете, что бы он вам посоветовал сделать для достижения его уровня личностного расцвета… Он — или она — искренне хочет вам помочь… Он — или она — дает вам совет. Это простая короткая фраза, новая мысль, никогда еще не приходившая вам в голову: она позволит вам легче достичь этого счастливого состояния… Впустите ее в себя!

Рядом с Рене Толедано играет на арфе Опал Этчегоен, молодая женщина с длинными рыжими волосами и с большими зелеными глазами, подведенными, как у Клеопатры. Касаясь кончиками пальцев струн, она извлекает из них неспешную нежную мелодию. На ней платье цвета морской волны, обсыпанное блестками, что мерцают, как звездочки в ночи. Высокий разрез платья демонстрирует длинные стройные ноги в красных лаковых «лодочках».

— … Вы ловите эту невероятную фразу на лету… Вы понимаете ее, вы ее запоминаете…

Рене и Опал выступают со сцены «Ящика Пандоры».

Эта баржа-театр, заодно служащая им жилищем, полностью сделана из дерева. Она крупнее и просторнее одноименной баржи, которую раньше использовала Опал для своего собственного гипнотического представления. С затянутых черным бархатом стен на зрителей смотрят сотни глаз.

Рене и Опал пустили все свои деньги на приобретение, обустройство и оформление этого зрительного зала, степенно плывущего по Сене.

На беду, молодую женщину с самого утра мучает фарингит. За час до начала представления она не могла отчетливо выговорить даже коротенькую фразу. При этом билеты на все 450 мест в зрительном зале были уже распроданы. Снаружи выстроилась очередь из надеющихся попасть на действо вместо тех, у кого в последнюю минуту возникли другие планы.

Не желая отменять представление, пара решила, что Рене выступит вместо Опал. Он возьмет на себя функцию провожатого, а его партнерша ограничится игрой на арфе.

Рене нащупал правильный тон, позволяющий удерживать зрителей в напряжении. Он решил попробовать кое-что новенькое — эксперимент с посещением будущего, а не прошлого.

Зал не издает ни звука. Зрители сидят с закрытыми глазами и, блаженно улыбаясь, представляют себя в будущем.

Самое трудное позади, говорит себе Рене.

Опал Этчегоен, не прерывая игру, бросает на него заговорщический взгляд, поощряя следовать дальше по новому пути. Она делает незаметный жест — подсказывает оставить испытуемых в состоянии гипноза для разговора с тем, кого они найдут под деревом.

Ее всегда посещают хорошие мысли.

— Даю вам десять минут на разговор с тем, кем вам предстоит стать… Попросите у него советов для успеха на предстоящем жизненном пути… Ведь этот человек, без сомнения, опытнее вас…

Увлеченный собственной придумкой, баюкаемый сладкозвучной арфой, Рене решается примкнуть к эксперименту, тоже встретиться с собой через тридцать лет.

Он видит себя взбирающимся по лестнице, ведущей в коридор будущего. Там пронумерованные двери. Рене открывает дверь с цифрой «30». За этой дверью, как он и говорил, раскинулся залитый солнцем сад. Посреди сада растет дерево. К Рене приближается мужчина в тунике.

— Здравствуй, Рене.

Это я в будущем, что ли?

— Эээ…

— Здравствуйте, мсье.

— Для различения предлагаю тебе называться «Рене 33», потому что тебе тридцать три года. Меня будешь называть «Рене 63», это мой возраст.

Рене вглядывается в этого человека, так волнующе похожего на него.

Потом он начинает подмечать детали. Нос у того подлиннее, уши побольше, вокруг глаз морщины, волосы седые, заметный животик, небольшая горбатость, на руках синеют вены, кожа тоньше и светлее.

— Хватит так на меня таращиться, Рене 33, ты меня смущаешь.

— Простите. Как поживаете?

Собеседник старше, поэтому Рене 33 инстинктивно обращается к нему на «вы».

— Неплохо, благодарю. Разве что поседел, раздался вширь, обзавелся животом.

— Какую мудрую фразу вы можете мне шепнуть, чтобы направить на жизненном пути?

— Занимайся физкультурой, развивай мышцы брюшного пояса.

И все?

— Сам видишь, к шестидесяти трем годам у тебя появится брюшко и жирок на талии — что, между нами говоря, не слишком эстетично. Я отяжелел, начинаю быстро задыхаться, спину ломит и… Живот мешает увидеть собственный член! Но если ты прямо сейчас начнешь заниматься спортом, то избавишь себя от этих маленьких неприятностей.

— То есть ваш мудрый совет — это «делай упражнения для брюшного пресса»? — спрашивает Рене 33 с некоторой досадой.

— Да, сделай одолжение, ведь мне достанется твое тело.

— Что еще мне полезно знать?

Рене 63 показывает гостю из прошлого дерево посреди сада.

— Продолжай интересоваться будущим. Это дерево могло бы служить символом времени. Представь, что его корни — это прошлое, ствол — настоящее, ветви — будущее. Прошлое зарыто в землю и плохо различимо, его скорее представляешь, чем по-настоящему видишь. Оно залегает, как длинные корни, глубоко в почве. То ли дело настоящее: оно прочно, на виду, но воплощено в одном лишь стволе. А вот будущее — это все эти многочисленные ветви, ведущие к листьям. Сколько листьев, столько возможных сценариев будущего, они растут по соседству друг с другом и, значит, остро конкурируют. Некоторые листья из-за недостатка света или сока высохнут и опадут. Ветки обломятся. Этих линий будущего больше не будет. Другие ветки, наоборот, продолжат расти и укрепляться, отходя от центрального ствола, они продолжат видимое, прочное, единое настоящее. По мере роста дерева будущие его ветви можно либо поощрять, либо подавлять.

— Куда вы клоните?

— В твоих силах, Рене 33, воздействовать на ветви будущего, что тянутся к небу. Ибо таков важнейший закон, который ты должен усвоить после этого короткого визита: прошлого не изменить, на будущее можно повлиять. Но секунды бегут. Скорее возвращайся, думаю, публика тебя заждалась…

Рене открывает глаза. Зрители по-прежнему сидят в темноте, убаюканные арфой Опал.

Она показывает жестом, что теперь ему, как пилоту самолета, предстоит совершить мягкую посадку, чтобы все пассажиры пришли в себя.

Он чуть заметно кивает и берет микрофон.

— Что ж… Взгляните напоследок на себя в будущем, прежде чем с ним расстаться… Поведайте ему, как вы намерены осуществить на практике совет, полученный от него или от нее…

Опал извлекает из струн арфы еще несколько божественных аккордов.

— А теперь приготовьтесь к возвращению в настоящее… Представьте, что ваш дух снова облачается в повседневную одежду. Начинаю обратный отсчет: пять, четыре, три, два, один, ноль. Все, можете открыть глаза.

Слово «ноль» сопровождается продолжительным арпеджио.

Рене управляет со смартфона режимом освещения в зале. Театральные прожекторы все сильнее светят сквозь сиреневые фильтры. Публика в зале просыпается после третьей медитации с сопровождением, моргая, как после захватывающих сновидений.

— Перво-наперво, — продолжает Рене сладко и внушительно, — чтобы убедиться, что вы вернулись в свое тело, сделайте глубокий вдох. Пощупайте себе лицо, вспомните свои имя и фамилию. После этого постучите себя по ключицам, вот так… — Он стучит себя двумя сложенными пальцами по одному, а затем по другому плечу. Зрителям, кажется, по нраву эта легкая гимнастика.

— Первый вопрос: есть такие, у кого ничего не получилось?

Четверть зала поднимает руку.

— Как вы считаете, почему? Вот вы, мадам, например?

— Я не умею расслабляться. Голова всегда пухнет от мыслей.

— А вы, мсье?

— Я не верю в гипноз. Поэтому для меня все это — спектакль. Я даже подозреваю, что в зале сидят ваши сообщники, создающие впечатление общего порыва и доверия большинства к вашим трюкам.

Не противоречить. Плыть по течению. Улыбаться и не позволять сбить себя с толку.

— Что ж, возможно и такое.

После паузы Рене продолжает:

— Второй вопрос. У кого создалось впечатление, что опыт удался, но полной уверенности в этом у вас нет?

Руку поднимает еще четверть зала, этим людям забавно, что их скромный случай тоже принят во внимание.

— Например, вы, мадам?

— В расслабленном состоянии я кое-что чувствовала и видела, но не переставала спрашивать себя, не игра ли это моего воображения. Это не помешало мне пережить эксперимент во всей полноте. Поэтому я вас спрашиваю: все дело только в моем воображении?

— Понятия не имею. Никто не может с уверенностью утверждать, так это или нет. Ну, и наконец: у кого все прошло по-настоящему хорошо?

Руку поднимает половина зала.

— Кто из вас хочет поделиться?

Встает женщина лет шестидесяти.

— Я отчетливо видела себя в будущем, — заявила она. — Это было мое лицо, только гораздо более морщинистое, мое тело, только уже совсем старческое, наверное, старше девяноста двух лет. Она была… как бы это сказать… большой шутницей. Чувствовалось, что раньше она была любительницей веселой жизни.

В зале многие улыбаются.

— Она с вами говорила? — интересуется Рене Толедано.

— Даже посоветовала мне есть меньше сладкого, иначе мне грозит диабет. Дала и другой совет: пить ежедневно больше воды. Уточнила: «Не меньше литра». И пошутила: «Не беспокойся, все выйдет: либо как моча, либо как слезы».

В зале снова довольны.

— Спасибо. Давайте поблагодарим мадам!

Зал аплодирует, и Рене чувствует, что простое совместное хлопанье в ладоши, коллективное производство звука — способ гармонизировать энергию.

— Другие желающие поделиться впечатлением?

— Я! — Встает женщина. — Я тоже встретила под деревом старушку. Элегантную, ухоженную, с тщательным макияжем. Вот только ее совет… Его нелегко выполнить.

— Выкладывайте! Здесь собрались деликатные люди, ваше откровение не покинет этих стен.

Снова смех.

— Она призвала меня уйти от мужа и сказала, что если я этого не сделаю, то превращусь в сварливую каргу. Мол, я могла бы подыскать себе спутника жизни получше. Вот ее фраза буквально: «Смотрела бы лучше на молодых мужчин с красивыми бицепсами и с маленькой круглой попкой. Хватит искать интеллектуалов, — говорит, — бери пример с мужчин: выбирай партнеров по их внешности». Она даже посоветовала мне сходить на мужской стриптиз.

В зале уже покатываются со смеху.

Без расслабляющего смеха не передать духовного послания. Важно не переборщить с серьезностью, лучше поощрять тех, кому не страшно шутить на тему медитации.

Та же женщина считает необходимым добавить:

— А ведь это, уверяю вас, совершенно не в моем стиле.

Следующим слово берет молодой мужчина.

— Я увидел пожилого человека в джинсовом комбинезоне, с маленькой лопатой, с секатором на поясе, морщинистого, но загорелого, в очках, седого, но аккуратно причесанного. Он посоветовал мне бросить работу, потому что у меня некомпетентное начальство, да и фирма вот-вот разорится. Посоветовал скорее, пока финансы фирмы еще в порядке, потребовать у нее возмещение за понесенный ущерб, переехать жить в деревню, начать выращивать и продавать биологически чистые фрукты и овощи. Он уверял, что в предстоящие годы это будет гораздо более надежным заработком.

Новые аплодисменты.

Участники сеанса доверяются все больше и больше.

— Мне посоветовали больше путешествовать, открывать для себя другие способы жить, другие направления мысли. Особенно настаивали на поездке в Индию…

— Мне подсказали научиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Сказали, что начать можно в любом возрасте. Предложили губную гармошку…

— А мое будущее «я» было даже другого пола, с моим мужским лицом, но с женским телом…

— Да уж, будущее припасло нам немало сюрпризов, — вставляет Рене.

Опал делает жест, означающий необходимость снова завладеть залом. Рене импровизирует:

— После этого эксперимента у всех вас, как я погляжу, есть потребность высказаться. Предлагаю посвятить пять минут рассказу о пережитом соседям по залу. Знаете, это как после пробуждения: если сразу пересказать свой сон, то он лучше запомнится. Кто хочет, может записать все на свой смартфон или на бумаге.

Шум в зале. Рене наклонятся к Опал.

— Ну, что скажешь?

Молодая женщина отвечает хриплым шепотом:

— Гипноз как способ встречи с собой в будущем — таким я еще не занималась. Отличная идея! После регрессивного гипноза ты изобрел новую технику, что-то вроде… перспективного гипноза. А вот предложение участникам обсудить все это между собой я не одобряю. Ты только взгляни на этот кавардак! Не позволяй залу расслабляться. Зал — как лошадь: никогда нельзя бросать поводья.

— Как же теперь быть?

— Я сыграю на арфе арпеджио во всю мощь. Это их отвлечет, и у тебя появится секунда, чтобы завладеть их вниманием. Добьешься тишины — спроси, есть ли у кого-то вопросы о только что пережитом. И закругляйся. Следуй протоколу по завершению представления: аплодисменты, благодарность — поклон почтенной публике с прижатой к груди рукой, два выхода на бис, последняя благодарность, уход со сцены, выключение света.

Она усиливает звук. В «Ящике Пандоры» долго не смолкает громоподобное арпеджио. Как и было задумано, это восстанавливает тишину.

— Вот и настал момент расставания. Надеюсь, это представление пришлось вам по душе. До скорой встречи… в этой или в следующей жизни.

И тут происходит неожиданное: руку тянет рослая блондинка в юбке и в кожаной куртке.

— Подождите, мсье, очень вас прошу!

— Да, мадам? Хотите задать последний вопрос?

— Нет, у меня не вопрос, а просьба.

— Я вас слушаю.

— Вот что мне сказала будущая «я»: «Если ты действительно хочешь понять свое будущее, то попроси гипнотизера показать тебе не райский сад — искусственный, воображаемый, с растущим посередине деревом, а настоящую обстановку в мире спустя тридцать лет».

Такого совершенно не предусмотрено!

Рене старается не показать свое удивление и ищет способ уклониться, но женщина не намерена отступать и с вызовом смотрит на него.

— Я хотела бы прожить именно этот опыт.

Рене Толедано чувствует, что зал ждет, как он прореагирует.

Она еще будет мне диктовать, как поступить!

— Очень жаль, но это невозможно, — бормочет Рене.

Женщина удивленно приподнимает бровь.

— Почему же?

Судя по ее сухому тону, она привыкла приказывать и не терпит непослушания.

— По той простой причине, что я никогда этого не делал. Не знаю, на кого вы там нарветесь. И вообще, не факт, что это осуществимо.

Проклятье, что за неуверенное блеянье!

— Не понимаю. Вы — профессиональный гипнотизер, да или нет?

— Так-то оно так, но…

— Значит, вы должны знать, как это делается. Раз вы никогда за такое не брались, то я не возражаю стать для вас первой подопытной свинкой, пользуйтесь.

— Понимаете, какое дело…

— Я готова пойти дальше, я способная. Будущая «я», с которой вы мне позволили встретиться, это подтвердила. Могу вас ободрить: первые три этапа мне полностью удались. Это было гениально: я видела все мелочи, все ощущала, чувствовала запахи, слышала звуки. Я давно увлекаюсь личностным развитием. Практикую на высоком уровне боевые искусства. Каждое утро посвящаю целый час практике «дзен». Еще я стажировалась в США, ходила там босиком по раскаленным углям. Последствий никаких — такова сила мысли. Будущее меня не пугает.

Опал шепчет Рене на ухо:

— Действуй!

Рене Толедано старается скрыть свою неуверенность.

Поздно давать задний ход.

— Как я погляжу, вы весьма мотивированы, а это главное для успеха экспериментов такого рода. Что ж, предлагаю вам подняться на сцену. Это будет индивидуальный сеанс, сугубо для вас одной. Зрители смогут присутствовать.

Женщина подходит к сцене решительным шагом, с энтузиазмом астронавта, готового стартовать в ракете с Земли.

— Хотите подбодрить нашу героиню? Предлагаю публике встретить ее аплодисментами!

Попробуем потянуть время.

Людей в зале, заинтригованных неожиданным поворотом представления, не приходится просить дважды.

— Как вас зовут?

— Веспа Рошфуко.

— Так, мадам Рошфуко, усаживайтесь вот на этот диван.

Рене старается справиться с дрожью в голосе. Опал кивает, показывая, что он сделал правильный выбор и что она уверена в успехе нового эксперимента.

Веспа Рошфуко садится на красный бархатный диван в углу сцены, расстегивает пояс кожаной куртки, сбрасывает туфли на высоком каблуке и растирает себе пальцы ног, как будто они замерзли.

— Скажу без лести, месье Толедано, я нахожусь под глубоким впечатлением от того, что недавно пережила благодаря вам. Возвращение в мою прошлую жизнь — это что-то феноменальное. Там было все: экшн, напряжение, доведенные до совершенства декорации, как в кино. Но даже там такого нет: я чувствовала запахи, вкус, осязала, испытывала внутреннее волнение.

Чудо, а не клиентка!

— Я уверена, что, увидев мир, каким он будет через тридцать лет, сделаю новый шаг вперед в своем самосовершенствовании, — продолжает она.

— Искренне вам этого желаю.

— По-моему, вы скромничаете, месье Толедано. Вы изобрели просто-напросто машину времени, не стоящую ни гроша, зато пригодную для использования кем угодно, без денег и без технологических новшеств, и это — дух! Непонятно, как раньше никто до этого не додумался…

Веспа Рошфуко расстегивает пуговицу на своей черной кожаной юбке, пуговицу на желтой шелковой блузке и устраивается на диване поудобнее. Рене постепенно гасит на сцене свет.

Она закрывает глаза, кладет руки на живот.

— Я готова.

Отступление невозможно.

Заметив его волнение, Опал изображает губами поцелуй — это способ его подбодрить.

Рене собирается с духом. Была не была!

— Вообразите пятиметровую винтовую лестницу… Я отсчитываю ступеньки, а вы поднимаетесь и по пути расслабляетесь… Первая… Вторая… Третья… Четвертая… Пятая ступенька… Вот вы и перед дверью в будущее… Вы открываете эту дверь… Видите коридор с пронумерованными дверями… Идете к двери с цифрой тридцать, она означает, что вы перенесетесь в реальный мир, каким он будет через тридцать лет. Видите дверь?

Веспа Рошфуко долго молчит. Наконец она отвечает:

— Вижу.

— Откройте дверь, переступите порог…

— Готово.

— Что вы видите?

— Вижу сад, дерево, пожилую женщину, похожую на меня. Та же искусственная обстановка, что в прошлый раз.

— Пусть все это испарится. Позвольте предстать перед вами реальности, которая наступит через тридцать лет…

Она хмурится, видно, как под веками бегают глаза.

— Получилось, я там.

— И что вы видите?

— Я в Париже, на Елисейских Полях. Всюду люди. Сейчас взгляну на телефон… На экране время — 11:30. Дата — 25 декабря 2053 года.

В зале удивленный гул.

— На экране высвечивается новая информация, — продолжает Веспа Рошфуко. — Температура воздуха: 43,7 градуса. Относительная влажность: 4 %. Понятно, почему мне так жарко. Здесь как в духовке. Жаркое лето, вокруг толпы народу. На тротуарах не протолкнуться. Пешеходы бегают, толкаются, трутся друг о друга. Транспортный затор без начала и без конца. Какофония гудков. От шума впору оглохнуть. Все нервные, агрессивные. Я двигаюсь, пытаюсь вырваться из окружающей меня толпы. Но на других улицах такое же столпотворение. Все авеню забиты легковушками, автобусами, грузовиками. Вижу газетный киоск, разглядываю обложку журнала. На ней заголовок: «ПЕРЕНАСЕЛЕННОСТЬ: ДОКОЛЕ?» Ниже: «НАС УЖЕ 15 МИЛЛИАРДОВ, НАСЕЛЕНИЕ РАСТЕТ ПО ЭКСПОНЕНТЕ. ВЫДЕРЖИТ ЛИ ЗЕМЛЯ СТОЛЬКО ЛЮДЕЙ?» Вокруг меня плотная людская масса. Это даже хуже, чем в метро в час пик. Им всем, похоже, все равно, но я уже задыхаюсь. Меня касаются, толкают, от всех разит потом, терпеть этого не могу! Вот сейчас толпа немного редеет, потому что некоторые переходят на другую сторону авеню на зеленый свет, лавируя среди неподвижных машин. Я двигаюсь вместе со всеми. Ну и вонища здесь! Всюду едкий запах человеческого пота. Толстуха рядом очень торопится, она толкает меня плечом, я теряю равновесие и падаю. Ах! Женщина торопится дальше, не подумав извиниться. Кто-то мне говорит, чтобы я не загораживала путь другим. Я лежу на тротуаре и никак не встану. Пешеходы меня не видят, сейчас возьмут и пойдут прямо по мне, не давая подняться. У самого уха уже стучат каблуки…

Веспа Рошфуко возится на красном диване, нервно перебирает пальцами, по ее телу пробегают судороги, дыхание учащается.

Рене Толедано встревожен.

— Ну, что ж, пора назад, — говорит он. — Ждите обратного отсчета. Когда я начну, представьте лестницу, по которой на сей раз вы будете спускаться… 5… 4…

Но Веспа Рошфуко продолжает:

— Пешеходы перешагивают через меня. Думаю, меня принимают за нищую попрошайку или за алкоголичку, валяющуюся на земле. Меня не видят и того и гляди затопчут, если я сейчас не встану. Их так много… Ой, мне наступили на руку! Нога занесена над моим животом, сейчас меня…

Резкий выдох, как будто ей нанесли удар в живот.

Она распахивает глаза, вид у нее совершенно ошарашенный.

— Подождите! — кричит Рене. — Потерпите, мадам, прошу вас, подъем должен быть постепенным: 3… 2…

Но она его больше не слушает. Даже не обувшись, она спрыгивает со сцены и убегает босиком.

О, нет, только не это!

Потрясенная публика не произносит ни звука.

Рене Толедано в отчаянии смотрит на Опал, но для той все это так же неожиданно, как и для него. Решение приходит мгновенно: он должен догнать эту женщину. Рене тоже спрыгивает со сцены и покидает баржу по узкому трапу, по которому только что сбежала Веспа.

— Подождите, мадам! Так нельзя! Подождите!

Рене видит быстро удаляющуюся по набережной фигуру. Женщина упрямо шагает строго по прямой, не видя ничего вокруг.

Он кидается за ней в темноту.

— Мадам Рошфуко! Подождите меня!

Не задерживаясь на перекрестках, она по-прежнему следует прямо. Справа от нее возникает сигналящая груда металла — грузовик. На кузове изображена пчела на лепестке цветка, ниже — реклама: «ЦВЕТОК АКАЦИИ, СТОПРОЦЕНТНО НАТУРАЛЬНЫЙ МЕД».

Грузовик резко тормозит, вдалеке разносится визг резины по асфальту.

О нет, нет, нет…

Рене закрывает глаза.

Истошный крик, удар.

4

Неделю спустя. Парижский уголовный суд.

Веспа Рошфуко находится в зале, рука у нее на перевязи, голова забинтована. Передвигается она при помощи трости. Ей предлагают стул.

— Будущее ужасно! Ужас, ужас!

От избытка чувств она делает глубокий вдох и собирается с духом, чтобы продолжить свой рассказ, залпом выпив предложенный ей стакан воды.

— Ну, нет, вы уж извините, но у меня не получится… Лучше не воспоминать эти жуткие картины, эту густую зловонную толпу, азартно топчущую меня… Кошмар! Нет, я не смогу…

Веспа Рошфуко возвращается на свое место и садится, выжатая, как лимон, словно после непосильного физического труда.

Берет слово ее адвокат:

— Моя клиентка, мадам Рошфуко, — человек выдающийся. Она сильная женщина, светлый ум в здоровом теле. Она возглавляет крупный научно-исследовательский институт. Занимается спортом. Она чемпионка боевых искусств. К несчастью, она угодила в лапы к этим двум шарлатанам. Моя клиентка ранена, контужена, ее телесные страдания усугубляются психологическими. Ночами она не может спать, боясь снова пережить ту же травмирующую сцену, что во время пресловутого сеанса гипноза. Прискорбная реальность состоит в том, что гипноз в неумелых руках может превратиться в пугающее оружие ментального манипулирования. В рамках этого дела я встретился и побеседовал с другими жертвами такого рода. Им внушали уверенность, что они преодолеют свои фобии или пристрастия, похудеют или победят бессонницу одной силой мысли! Очевидно, что так не получается. Тогда гипнотизер внушает им, что нужны дополнительные сеансы, и они раскошеливаются. Поняв наконец, что столкнулись с мошенничеством, они слишком стыдятся своей наивности, чтобы подать в суд. Самое ужасное то, что вместо того, чтобы обвинять бесчестного психотерапевта, они обвиняют самих же себя в доверчивости! Поверьте мне, госпожа судья, гипноз — это новое оружие жуликов и сектантов.

Судья предоставляет слово государственному обвинителю, мужчине со сморщенным лицом.

— Госпожа судья, медам и месье, я буду говорить от всего сердца, не скрывая своих чувств, пусть даже в этом зале не вполне принят такой стиль. Вы позволите, госпожа судья?

— Будьте так любезны, господин прокурор.

— Сначала обозначу свою профессиональную позицию: я не выношу гипноз. Если уж совсем начистоту, я сам как-то раз присутствовал на зрелище такого рода и даже совершил ошибку — вызвался добровольцем. Гипнотизер попросил меня закатать рукав рубашки и, отвлекая своей тарабарщиной, всадил мне в руку длинную иглу. Мне не полагалось чувствовать боли. «Это древний секрет факиров, — сказал он, — владение сознанием». Какое там! Я почувствовал боль, да еще как, кровь потекла вовсю, даже испачкала мою белую рубашку. Я сказал: «Мне больно», он твердо ответил: «Ничего подобного, вы ничего не чувствуете». Кровь шла и шла, мне становилось все хуже. «Я оплачу вам химчистку», — развязно заявил гипнотизер. Боль в руке была очень острой, рубашка была испорчена, но худшее было впереди: люди зааплодировали, как будто не понимая, что гипнотизер позорно провалился. Никакой химчистки он мне, конечно, не оплатил. На мое счастье, игла не оказалась зараженной, а то мне грозил бы столбняк. «Техника факиров»? «Мысль сильнее боли»? Все это пустое, лепет, на который клюют внушаемые люди.

В зале с удовольствием внимают этому точному, неожиданному для суда рассказу. Слышится даже смех. Обвинитель, убедившись в успехе своего выступления, продолжает тем же тоном:

— И ладно бы только это! Я еще легко отделался. Один мой друг, проходивший обучение так называемому «владению мыслью при помощи самогипноза», в конце концов оказался босой на раскаленных углях. По его словам, люди вокруг поощряли его криками: «Ты сможешь! Мы с тобой! Держись! У тебя получится!» Так он дошел до края кучи углей, успел услышать похвалы и поздравления и… угодил в больницу с ожогами стоп третьей степени. Бедняга больше не может носить закрытую обувь, только сандалии, даже зимой! Я решил навести справки, и вот какими цифрами я располагаю. Из имеющих опыт хождения по горячим углям сей трюк удался менее чем трети смельчаков, а для всех остальных дело кончилось серьезными повреждениями…

Зал суда полон. У одних два драматических рассказа прокурора вызвали любопытство, у других возмущение.

— К счастью, мой друг подал на гипнотизера в суд. Приговор был обвинительным, преступник заплатил большой штраф. Таким образом, гипноз…

Он поворачивается к Опал Этчегоен и к Рене Толедано и пригвождает их взглядом к скамье подсудимых. Рене думает:

Беда гипноза в том, что многие гипнотизеры стремятся создать впечатление, будто он воздействует на всех без исключения, тогда как, судя по моему личному опыту, хорошо реагирует только один человек из двух, не больше, но и не меньше. Очень жаль, что это мало кто понимает.

Выступление прокурора продолжается.

— Бедная мадам Рошфуко, вам еще повезло: ваш ужас был недолгим, вы отделались бессонными ночами и телесными повреждениями, которые заживут. Все могло бы кончиться гораздо хуже. Вы даже могли… умереть!

Обвинитель переходит на театральную декламацию, чувствуя, что полностью владеет вниманием зала.

— Мне бы хотелось, чтобы этот судебный процесс послужил примером и чтобы после него прекратились все эти глупости: гипноз, самогипноз, медитация, повседневные гипнотические практики, софрология, любая другая модная блажь, все эти бредни, обогащающие жуликов, которые пользуются доверчивостью простодушных людей. По этому делу я требую показательного приговора: месяца тюремного заключения. Полагаю, госпожа судья, важно превратить этот процесс в прецедент, который отпугнет шарлатанов.

Затем судья предоставляет слово защитнику.

— Госпожа судья, в намерение моих клиентов никогда не входило причинить кому-либо вред.

После этого трезвого напоминания судья спрашивает Рене и Опал, есть ли у них что сказать. Те отвечают отрицательно. Тогда судья берет время, чтобы посовещаться с членами суда.

Очень скоро — Опал и Рене это время показалось вечностью — троица судей в черных мантиях возвращается.

— Оглашаю вердикт, — начинает судья. — Рене Толедано и Опал Этчегоен приговариваются к трем месяцам тюремного заключения с отсрочкой за причинение ранений, контузий и психологического шока госпоже Рошфуко, а также к возмещению пострадавшей убытков в размере пятьдесят тысяч евро. Наконец, во избежание новых несчастных случаев театр «Ящик Пандоры» закрывается.

Публика, среди которой есть несколько журналистов и гипнотерапевтов, встречает ворчанием приговор, который считает излишне суровым.

Судья обращается к обоим подсудимым:

— Вам надлежит выплатить возмещение в течение пятнадцати дней, считая с сегодняшнего, в противном случае ваша баржа будет конфискована и продана с аукциона.

Она звенит в электрический звонок и объявляет:

— Слушания завершены.

Шум в зале нарастает, люди, выходя, обсуждают приговор, журналисты фотографируют Рене и Опал. К ним подходит прокурор и отечески читает им нотацию:

— На вашем месте я бы бросил весь этот гипноз, все эти прежние жизни с реинкарнациями. Это мой вам добрый совет, для вашего же блага. Правда же, все это какие-то глупости.

5. Мнемы. Теория реинкарнации

Следы древнейших верований в реинкарнацию восходят к Х тысячелетию до нашей эры и дальше, они связаны с наблюдениями земледельцев за сезонными природными циклами.

Сама логика жизни побуждала первых оседлых земледельцев внимательно следить за сменой времен года, чтобы не ошибаться со сроками сева и уборки урожая. Нетрудно было заметить, что за осенью наступает холодная зима, когда вся жизнь замирает. Дерево, лишившись всех цветов, плодов, листвы, стоит безжизненное, с виду мертвое.

Таким образом, зима связана с представлением о смерти.

Но потом приходит весна, и дерево, казавшееся совсем угасшим, обретает новую «плоть», покрывается листвой, цветами, плодами. Оно будет расти и полноценно жить до следующей зимы — новой кончины, следом за которой опять придет весна — новое возрождение.

Все, кто переживает подобные циклы, естественным образом склонны полагать, что его собственной душе присуще зимнее увядание, а затем новая весна.

6

— Мы все потеряли. Мы разорены. Это катастрофа.

Стоя с Рене на тротуаре перед зданием суда, Опал смотрит на него своими зелеными глазищами. Удивительно, но в это мгновение она кажется ему еще красивее, чем обычно, как будто совместное испытание еще больше их сблизило.

Пока мы вместе, пока понимаем друг друга, все хорошо.

Молодая женщина, похоже, не разделяет этого ощущения.

— Все это — твоя ошибка. Зачем было отправлять ее в будущее, раз мы устраиваем визиты только в прошлые жизни?

— Это ты мне посоветовала пойти ей навстречу! — возмущается Рене.

— Не надо было меня слушаться.

Это ошибочная реакция. Она ищет виноватого, чтобы взвалить на него ответственность за всю эту историю. Кто же тут виноватый, если не я!

— Я тоже не мог знать, что будущее окажется таким жарким и перенаселенным.

— Ты не дал ей обычного обнадеживающего напутствия: «Вы заглянете в позитивную, приятную жизнь».

Должен признаться, что в пылу создания новой формы сопровождаемой медитации я забыл сформулировать это правило. Директива о безопасности препятствует попаданию в жизни, чреватые болью.

Опал с досадой роняет голову, рыжие кудри закрывают ей лицо.

— Как тебе взбрело в голову, что у тебя получится? Будущее!.. Сам видишь, все указывает на то, что будет только хуже и хуже…

— Ты хотела, чтобы в время эксперимента я думал о таких вещах?

— Надо было позаботиться о предохранителях, чтобы можно было мигом вытащить ее из Парижа будущего, превратившегося в кипящий тоннель метро, забитый до отказа в час пик! Ты запулил ее в самый настоящий кошмар у всех на глазах, Рене! Ее запинала и затоптала толпа! Как можно было так оплошать?

Рене вспоминаются слова его отца о спорах с его матерью: «Так называемые «объяснения» — просто способ друг друга бесить. Каждый, пошумев, отступает, сохранив свои прежние убеждения, не отойдя от них ни на миллиметр, зато уверенный, что другой услышал, наконец, правду».

Опал тяжело вздыхает.

— Пятьдесят тысяч евро! Судья пошла на поводу у этого чудака-прокурора. Он дал волю чувствам, прибег к так называемым «примерам из жизни». А наш адвокат? Жалкое зрелище! В общем, нас обобрали, как липку.

— Займем денег в банке. Сейчас низкий ссудный процент.

— Они пойдут нам навстречу, только если мы сумеем доказать, что у нас регулярный доход. Кредитуют только богатеньких. Помнишь, что наш театр «Ящик Пандоры» теперь на замке?

— У нас нет выбора, придется вернуться к нашим прошлым занятиям. Я узнал, что научный руководитель моей диссертации Александр Ланжевен избран президентом Сорбонны. Свяжусь с ним, вдруг сумею вернуться к преподаванию истории в школе…

Опал не против.

— У меня одно-единственное умение — гипноз. Пойду на профессиональные интернет-сайты, попробую наняться ассистенткой к какому-нибудь гипнотерапевту.

Рене делает шаг к Опал, чтобы ее обнять, но она отшатывается.

— Извини, Рене, я сейчас не в настроении. Угораздило же нас влезть в такую западню!

7

Внушительный циферблат на изящном фасаде университета Сорбонны стерегут справа и слева две музы. Рене Толедано сбавляет шаг, чтобы ими полюбоваться.

Понимание времени — вот ключ ко всему.

У дерева перед университетом задирает лапу собачонка.

Вот что отличает нас от животных! Этот песик живет только в настоящем, занят удовлетворением своих насущных потребностей и получением простых радостей: он ест, мочится, испражняется, при возможности находит сучку для размножения.

На прошлое песику наплевать. Ему неведом собственный возраст, дата своего рождения.

Он уже забыл своих родителей. Понятия не имеет, кем были его предки. Не имеет ни малейшего представления о будущем.

У него нет никакого плана. Ни на всю свою жизнь, ни даже на один свой день.

Его не мучает перспектива старения и грядущей кончины.

Он живет исключительно в настоящем. Вот оно, чистое, здоровое, но сильно ограниченное представление о самом себе.

Оно мешает ему более определенно воздействовать на все вокруг.

Между этой собакой, живущей в настоящем (и только в нем), и мной столько же различий, сколько между мной и еще более развитым человеком, который обретет умение как ни в чем не бывало путешествовать во времени.

Я начал продвигаться по этому пути, но мне еще многого предстоит достичь.

Таков расклад, таков смысл движения.

Стать этим духовным человеком с расширенным сознанием.

Изобрести эту новую личность, чей дух освоит исследование времени.

Рене застывает, погруженный в свои грезы. Это место вызывает у него воспоминания о недавних годах. Любуясь куполом и венчающим его крестом, сияющим на солнце, Рене вспоминает одного своего профессора, величавшего Сорбонну «храмом знаний».

Неподалеку, у входа в университет, студенты раздают политические листовки. Рене узнает эмблему крайне правой группировки, уделяющей особое внимание юридическому факультету.

Они пытаются закрепиться здесь, в Сорбонне, традиционно облюбованной левыми.

Мужчина с густыми усами повелительным жестом протягивает ему листовку, на которой изображен сжатый кулак в черной перчатке.

Рене, потупив взгляд, берет ее. Отойдя в сторонку, он превращает листовку в бумажный комок и бросает его в первую попавшуюся на пути урну.

Он заходит в главный двор. Это величественное место с мирной атмосферой. Под арками студенты курят, пьют кофе, спокойно читают.

Рене входит в аудиторию «Декарт», обшитую от пола до потолка лакированными деревянными панелями. Сидящий за столом соискатель защищает диссертацию перед комиссией из пяти человек. Рене тихо садится в переднем ряду.

Сам он защищал здесь диссертацию на тему Ренессанса. В конце вся приемная комиссия удалилась на десять минут, после чего вынесла вердикт: «Комиссия признает вас достойным звания доктора истории с оценкой…»

Несколько секунд он провел в неведении, а потом прозвучал конец фразы: «… с оценкой «весьма достойно».

То была высочайшая степень похвалы.

Потом его научный руководитель Александр Ланжевен, поздравляя его, сказал:

«Замечательная работа! Вы — мой лучший ученик. Если когда-нибудь пожелаете со мной работать — обязательно свяжитесь со мной».

Нынче голову Рене не покидает эта фраза. Он долго размышлял, как добиться встречи со своим профессором, пока не сообразил заглянуть в список диссертантов и найти среди научных руководителей фамилию Ланжевена.

После более чем часового изложения, которое Рене слушает то внимательно, то не очень, Александр Ланжевен жмет соискателю руку и сообщает ему о присвоении докторского звания с оценкой… «приемлемо».

Выходит, хорошие оценки не выставляются автоматически…

Рене Толедано ждет, пока Александр Ланжевен со всеми поговорит, всем пожмет руку, и подходит к нему в тот момент, когда профессор уже готов покинуть аудиторию.

Несколько минут они смотрят друг на друга. У бывшего преподавателя загорелое лицо, красивая седина, розовая шелковая рубашка с расстегнутым воротником, дорогой шейный платок, льняной пиджак, начищенные мокасины, пальцы в перстнях.

Еще при Рене Александр Ланжевен гарцевал верхом на «Харлей Дэвидсоне», пуская выхлопы и пыль в глаза студенткам.

При ближайшем рассмотрении ни на щеках, ни вокруг глаз у него не оказывается ни одной морщинки. Ланжевен всегда утверждал, что знает секрет вечной молодости. «Время можно остановить, — говаривал он, — достаточно найти себе хорошего пластического хирурга». У шестидесятилетнего президента университета чрезмерно гладкий низ лица, что отчасти лишает его выразительности.

Уже в мою бытность студентом он был карикатурой на «ложную молодость», что не мешало ему слыть лучшим профессором. Неудивительно, что его выбрали президентом Сорбонны.

— Толедано! Какой приятный сюрприз!

— Здравствуйте, мсье. Чудесно снова с вами встретиться!

— «Мсье»? Надеюсь, ты шутишь. Мы не на лекции. Зови меня Александром. Ты же Рене, да?

Он меня помнит! Это хороший знак.

— Ты больше не мой ученик, я больше не твой профессор. Мы просто два человека, живущие на одной планете, этого вполне достаточно.

Он обращается ко мне на «ты».

— Я узнал, что вас выбрали президентом Сорбонны. Примите мои поздравления!

— Я согласился только потому, что понятия не имел, какая будет нагрузка. Мой предшественник с облегчением перебросил мне горячую картофелину, уверяю тебя. Ну, а потом мне открылась неприглядная правда. Завидую боссам в частном секторе, запросто увольняющим несносных сотрудников. У меня полно таких, от кого бы я с радостью избавился… Ностальгирую по тем временам, когда был простым преподавателем, заражавшим студентов своим энтузиазмом. Ну, а ты чем занимаешься, Рене?

— Став доктором истории, я получил место преподавателя в лицее имени Джонни Холлидея[2].

— Лицей Джонни Холлидея?

Ланжевен громко хохочет. Кажется, он превратился в шумовой механизм, сразу развивший максимальную мощь и постепенно стихающий.

— Этак мы дождемся лицея Ким Кардашьян, лицея Лоаны[3], лицея Стиви[4]… А что, большинству молодежи этого и подавай: богатства и известности в обход образования, по примеру звезд телешоу. Ладно, идем ко мне в кабинет, там можно спокойно поговорить.

Профессор и его бывший ученик шагают бок о бок по коридорам, богато украшенным картинами, статуями, позолотой.

— Ну, и как тебе работается в твоем лицее Джонни Холлидея?

— Я оттуда ушел.

— Почему?

— Кое с кем познакомился.

— Женщина?

— Она сбила меня с толку.

— В смысле «сбила стрелку твоего компаса»?

Я и забыл, что он — любитель этимологии.

— Ее зовут Опал. Она гипнотизерша. На одном своем выступлении она меня загипнотизировала, я клюнул на ее очарование. Потом Опал стала учить меня своему искусству, и я занялся тем же самым, что и она. Сначала это был самогипноз, потом я принялся за зрителей.

Паркет в старых коридорах скрипит под их шагами.

— Гипноз, говоришь? В древнегреческой мифологии Гипнос — сын богини ночи Нюкты, брат-близнец бога смерти Танатоса.

— А также папаша Морфея, бога сновидения, — подхватывает Рене.

Ланжевен с сомнением качает головой.

— Никогда не понимал, в чем тут интерес — вытаскивать людей на сцену и там превращать их в посмешище, заставляя корчить из себя младенца, курицу, собачку, а то и переживать сердечный приступ…

— Вы говорите о классическом зрелищном гипнозе, а я занимаюсь гипнозом, предназначенным для раскрытия подсознания. То же самое делают психотерапевты, только я превращаю процесс в представление. Это — обновление жанра. На моей концертной афише было написано: «Вы уверены, что знаете, кто вы такой?» Я предлагал людям прибегнуть к сопровождаемой медитации, чтобы перед ними предстали хорошие мгновения их прежних жизней.

Коридорам нет конца. Университет громадный. Александр Ланжевен поворачивается к Рене и говорит с улыбкой:

— Раз люди готовы платить за такие опыты над собой, то почему бы этим не воспользоваться? Ты всегда был себе на уме. Развлечения, апеллирующие к чувству магического, обречены на успех. Желание верить в чудо — одна из человеческих констант. В нашем мире давно нет колдунов, но людям необходимо грезить. Гипноз — вид колдовства — допустим, более современный…

— Все не так просто…

— Ты хочешь сказать, что всерьез веришь в гипноз?

— Это откровение, изменившее мою жизнь. Я предлагаю другим то, что больше всего поразило меня самого.

Александр Ланжевен останавливается посреди коридора и пристально смотрит на Рене, пытаясь понять, не насмехается ли тот над ним. Но Рене выдерживает его взгляд из-за очков в позолоченной оправе.

— А еще это — способ по-другому подойти к истории, — продолжает молодой человек. — Я применяю гипноз, чтобы посещать другие эпохи, страны и цивилизации, в которых протекали мои прежние жизни.

— Ну что ж, — говорит Александр, возобновляя движение по университетскому коридору, — ты вполне разбираешься в истории, чтобы оживлять при помощи воображения эпизоды прошлого. Но что вселяет в тебя уверенность, что ты реально посещаешь прошлые жизни?

— Количество подробностей и их точность. Когда я оказываюсь в прошлой жизни, я как будто попадаю внутрь кинофильма. Место мне незнакомо, эпоха тоже, я даже своего имени не знаю, зато улавливаю запахи, слышу звуки, мне доступны вкусы, ощущения, эмоции, разнообразная точная информация, доступная проверке и оказывающаяся абсолютно достоверной.

— Тебе не кажется, что все это — всего лишь создаваемая нашим мозгом иллюзия?

— Эти путешествия снабжают меня информацией о жизни простых людей — крестьян, торговцев, ремесленников, солдат, нищих, женщин. Короче, тех, кто не оставил следов, с которыми могли бы поработать историки. Я знаю, что они едят, как хворают исчезнувшими с тех пор болезнями, вижу места, не упомянутые ни в каких исторических книгах. Я сам переживаю голод, эпидемии. Для меня это уже не только слова и даты.

— Правильнее говорить, что ты все это вообразил…

Его не убедить. Я сам-то, если уж на то пошло, еще не до конца уверен.

— Ладно, готов признать, что никогда не достигну полной уверенности в реальном существовании этих жизней. Но эти эксперименты чрезвычайно освежают сознание.

Вот и кабинет президента университета.

Стену украшает десяток боевых мечей разных эпох. Александр Ланжевен коллекционировал старинное оружие еще в студенческие годы Рене. Тут же висят щиты и палицы, стоит манекен с ног до головы в доспехах, с копьем в руке.

— Знаешь, Рене, я искренне рад, что ты заглянул к своему старому преподавателю. Создается впечатление, что студенты университета, завершив учебу, напрочь нас забывают.

— Я знаю, в каком я перед вами долгу.

— Ты — особый случай. Ты был моим лучшим учеником, я этого никогда не забуду. «Учеником» в первоначальном смысле этого слова, то есть человеком, которому я помог подняться[5]. Даже если в тебе говорит твоя природная скромность, я без колебаний провозглашаю: ты был лучше всех. Не понимаю, почему ты не сделал карьеру в университете.

Надо было прийти сюда гораздо раньше, чтобы это услышать. Наверное, мне недостает самоуважения. Если честно, я не считал себя достойным такого пути.

— Вы были моим лучшим преподавателем, я очень вам за это признателен, но…

Ланжевен слушает его с улыбкой, играя с разрезным ножом. Внезапно он перебивает его:

— Тем лучше. Признайся, зачем пришел, Рене. Вряд ли просто с невинным намерением повидаться со своим бывшим профессором и поболтать с ним о прежних жизнях, ведь так?

— В результате всевозможных происшествий, поведать вам о которых я еще не успел, я вынужден искать работу. Не могли бы вы взять меня на работу?

— Гипнотизером?

— Преподавателем истории.

Александр Ланжевен откладывает разрезной нож, встает из кресла, подходит к стене, берет шпагу — все это молча.

— Знаю, моя просьба несколько бесцеремонна… — бормочет Рене, слегка напуганный умением своего учителя обращаться со шпагой. — Думаете, это реально?

Александр Ланжевен корчит гримасу и, глядя на клинок, резко отвечает:

— Нет.

Ему нравится то хвалить, то хулить.

— Должность преподавателя исключена. Причин две. Во-первых, сейчас разгар учебного года, а договоры на сентябрь подписываются в июне. Во-вторых, у меня нет бюджета на учреждение новой штатной единицы.

Он вращает шпагой, как будто сражается с невидимым противником.

— Ты огорчен?

— Это еще мягко сказано. Я надеялся на чудо, — признается Рене.

Ланжевен не прекращает размахивать шпагой.

— И правильно делал. Потому что существует еще одно обстоятельство: я люблю принимать невозможные вызовы. Помнишь, как я однажды учил тебя азам фехтования?

Чуть не забыл! Мы пришли в фехтовальный зал, где он показал мне кое-какие приемы… Он был отменным наставником и в этом.

Александр Ланжевен сдергивает со стены вторую шпагу и бросает ее Рене. Тот рефлекторно выбрасывает вперед руку и неуклюже ловит шпагу за рукоять.

— Предлагаю тебе ордалию, «Божий суд», решение которого превосходит все прочие, ибо его исход определяется самим Всевышним. Двустороннюю ордалию, юридическую дуэль, если тебе так больше нравится. Сумеешь меня победить — получишь место штатного лектора. Вести практические занятия не нужно, зарплата выше — и свобода! Какой будет тема твоей первой лекции?

Скорее, скажи хоть что-нибудь!

— Штатный лектор?.. Тема должна быть обширной и открытой, чтобы возбудить любопытство… Сейчас соображу… «Иной взгляд на Историю»!

— Почему бы нет? Тебе остается всего лишь завоевать эту работу в бою. Решает Бог.

Потрясенный, Рене не реагирует на вызов, поэтому Александр Ланжевен угрожающе прикасается к его груди кончиком шпаги.

— Защищайся! Приготовься отразить атаку. Учти, я буду нападать по-настоящему. Ордалия так ордалия. Ради этого места ты должен рискнуть жизнью.

— Вы шутите? Прямо у вас в кабинете? Мы тут все переломаем, и вообще…

Рене Толедано не успевает договорить: его бывший учитель делает выпад, который он еле-еле отражает.

— Я серьезно. Если ты одержишь победу, то я исхитрюсь немедленно изыскать средства на новую ставку лектора. Если победа будет за мной, тем хуже для тебя. Разве не заманчиво?

Ланжевен снова атакует, Рене снова отбивается. Кончик шпаги рвет ему рубашку и до крови режет руку.

— Дерись же! Подумаешь, царапина! Если ты откажешься обороняться, то следующая будет гораздо глубже. Защищайся!

Насколько велика его готовность меня проткнуть? Не может же он так рисковать! Не убьет же он меня, просто чтобы доказать свою удаль? При том что я не могу себе позволить причинить ему вред.

Ланжевен распоясывается, он запрыгивает на свой письменный стол, чтобы угрожать Рене сверху. От следующего его выпада у Рене распорото запястье.

Тут раздается стук в дверь.

— Не сметь меня беспокоить! — кричит Александр.

— Это почта.

Не дожидаясь разрешения, входит секретарша. При виде двух мужчин со шпагами она не выражает ни малейшего удивления. Найдя место, где ей ничего не грозит, она выдвигает ящик стола и кладет туда стопку писем.

— Вы потом вспомните, куда я положила вашу почту, мсье? — осведомляется она небрежным тоном и выходит, осторожно прикрыв за собой дверь.

Ланжевен пользуется тем, что его противник отвлекся, чтобы предпринять новую атаку и зацепить Рене за рукав пиджака.

Он всерьез наносит удары!

Рене берет себя в руки, теперь и он серьезно относится к этой дуэли. Он проводит серию боковых выпадов и быстро меняет высоту своих ударов. Профессор, похоже, одобряет этот поворот.

— Наконец-то я тебя узнаю, Рене! — восклицает он.

Кажется, у меня нет выбора, если я действительно хочу получить место.

Внезапное воодушевление молодого преподавателя удваивает энергию президента университета. Новый выпад, поворот, укол в колено Рене.

— Внезапный удар! — комментирует он. — Два верховых удара, спуск и укол как можно ниже…

— …который я парирую! — Рене делает сильное круговое движение, перехватывает шпагу противника и блокирует ее.

В ответ на укол Рене Александр выпускает шпагу. Она летит через весь кабинет и вонзается в портрет одного из первых президентов университета.

Рене пользуется этой возможностью, чтобы аккуратно приставить кончик шпаги к груди своего бывшего научного руководителя. У того едва не сваливаются с носа очки в золотой оправе.

— Ну так как, получаю я место лектора? Или мне надавить посильнее?

8

Лезвие мясного ножа вонзается в антрекот, из мяса брызжет алый сок.

Опал Этчегоен отрезает кубик, цепляет его вилкой и подносит ко рту. Рене Толедано внимательно за ней наблюдает.

Они ужинают вдвоем в ресторане в Латинском квартале.

— Ты шутишь? Ты и вправду чуть не убил президента Сорбонны? — недоверчиво спрашивает она.

— Он вызвал меня на дуэль. И всерьез сражался. Экстравагантный господин!

Молодая женщина строит удивленную гримасу и пальцами отправляет себе в рот жареную картошку — гарнир к антрекоту.

— Уже после дуэли он сознался, что один из лекторов тяжело заболел и проваляется в постели весь учебный год. То есть я объявился как нельзя вовремя.

Официант приносит им баночку с горчицей.

— Я тоже нашла работу, — сообщает она. — У одного гипнотерапевта.

— Что у него за клиентура?

— Желающие бросить курить. Они прибегают к гипнозу как к последнему отчаянному средству.

— Как зовут этого специалиста?

— Маркус. Доктор Маркус.

— Так прямо «доктор»? У него медицинское образование?

— Нет, но он считает, что так лучше звучит и придает серьезности. В любом случае требовать у него диплом никто не собирается. И он щеголяет в белом халате… Даже мне слов «доктор» и «белый халат» достаточно для впечатления, что меня вылечат. В каком-то смысле это подсознательное программирование. Главный его козырь — голос. Низкий такой, очень внушительный и убедительный. У него есть еще один трюк: он берет 190 евро за сеанс.

— Как дорого!

— Сумма говорит о высокой ответственности. Тот, кто готов отслюнявить столько денег, хочет купить за них высокое качество, а значит, сам высоко мотивирован. Переступая порог кабинета, он уже наполовину исцелен.

— Какая ты циничная!

— Просто я мыслю здраво. Недаром он утверждает, что доля успеха достигает у него восьмидесяти процентов. К нему записываются за три месяца вперед.

Опал хрустит картошкой, потом задает Рене вопрос:

— Когда ты начинаешь в Сорбонне?

— Завтра утром. Александр попросил меня подготовить тему. У меня уже созрела идея. — Он целует ей руку. — Я никогда не забуду, что это ты открыла мне гипноз.

Ужин продолжается в приятной обстановке. Они заказывают одинаковый десерт — бананы «фламбе» — и не спеша наслаждаются им. Потом, глядя Рене в глаза, Опал сообщает ему:

— Доктор Маркус откровенно пялился мне в декольте…

— Хочешь, чтобы я ревновал?

Она подмигивает.

— Тебе не о чем тревожиться… Я исповедую верность, а у него вдобавок отталкивающая особенность — плохой запах изо рта. Все время дымит, как испорченная труба. Представь, заядлый курильщик лечит от пристрастия к курению!

Рене приподнимает бровь.

— «Делай, что я говорю, а не что я делаю», да?

— Главное, он принял меня на работу.

— Сколько пообещал?

— Тысячу шестьсот евро. А тебе сколько будут платить?

— Тысячу восемьсот. Погоди… — Он быстро считает на калькуляторе своего телефона. — Чтобы погасить долг, затянув пояса, нам придется пахать минимум два года, — подытоживает он.

— Через две недели наступает срок выплаты возмещения и процентов, — напоминает она.

— Что-нибудь придумаем.

Опал и Рене платят по счету и возвращаются домой, в квартиру на борту баржи-театра, пришвартованной к причалу на Сене.

В ванной Опал смывает косметику и чистит зубы. Рене заключает ее в объятия, целует в шею. Она аккуратно высвобождается.

— Прости. Со времени суда у меня не проходит беспокойство, никак не получается расслабиться.

— Никак не простишь мне пробный эксперимент с будущим?

— Это пройдет. Дай мне немного времени привыкнуть к происходящему.

Опал быстро засыпает, раскидывает руки и ноги, потом переворачивается на бок и начинает храпеть.

Но Рене не до сна. Ему не дает покоя новая мысль.

Что за перенаселенный мир будущего привиделся Веспе Рошфуко?

Убедившись, что его возлюбленная крепко спит, он без шума встает и запирается в туалете.

Над раковиной висит небольшой плакат:

ТОЛЬКО ЗДЕСЬ ИСТИННЫЙ ПОКОЙ

Для Рене это тесное помещение — настоящее святилище. Он закрывается на задвижку, опускает крышку на унитазе, садится на нее и принимает позу лотоса, подобрав ноги. Спина у него прямая, плечи расправлены, подбородок слегка опущен. Закрыв глаза, он делает глубокий вдох, потом дышит в замедленном ритме, расслабляясь.

Он представляет себе поляну, посредине которой растет большое ветвистое дерево.

Но под деревом никого нет.

В точности как на сеансе гипноза Веспы Рошфуко, он усилием мысли прогоняет искусственную обстановку, чтобы возникла реальность мира тридцать лет спустя.

Он попадает в комнату грязноватой современной квартиры. Первое ощущение — жара, второе — запах сигаретного дыма и пива. Единственное в комнате окно открыто настежь. Судя по всему, это крохотная студия площадью десять квадратных метров. В комнатушке помещается диван-кровать, стол с компьютером, стул. Мусорная корзина полна пустых пивных банок. Жару трудно вынести. В окно врывается какофония автомобильных гудков и людских голосов. Боясь попасть в то же положение, что его первая подопытная свинка, Рене намеренно выбирает внешнюю точку обзора, чтобы вникнуть в будущее того человека, которым ему предстоит стать.

На диван-кровати сидит старик, с которым он уже встречался в первое свое посещение будущего. На старике футболка с девизом панков «БУДУЩЕГО НЕТ». Рене-63 выглядит совсем не так, как в их прошлую встречу. Он небрит, седые лохмы торчат во все стороны, морщинистое лицо имеет нездоровый багровый оттенок, брюхо заметно выросло.

Заметив Рене, старик начинает суетиться. В прошлый раз он был гораздо безмятежнее.

— Наконец-то ты пожаловал! Я надеялся, что однажды ты явишься, и не ошибся. Слушай меня внимательно. Ты должен действовать без промедления. Ситуация очень серьезная. Все это — из-за твоей ошибки. Ты не должен был позволять той женщине заглянуть в будущее. Из-за тебя будущее уже не то, что было раньше. Один ты можешь исправить то, что получилось из-за твоей оплошности.

— Вы о чем? Не понимаю.

— Я уже говорил тебе это в прошлый раз: время подобно дереву, в твоих силах сделать так, чтобы та или иная его ветка стала частью незыблемого настоящего. Когда твой дух вступил со мной в контакт, ты увидел меня в искусственном саду.

— Верно, в первый раз я не увидел вашего мира. В мире, в который попала Веспа Рошфуко, на Земле жили 15 миллиардов человек при температуре выше 40 градусов…

— Что ж, это еще куда ни шло. Да, многовато народу, но хотя бы мирная жизнь. Не было страха нехватки еды и питья.

— А что же в этот параллельном, менее симпатичном будущем?

— Те же самые 15 миллиардов, но в нагрузку — третья мировая война!

Рене-63 включает ноутбук и загружает страницу канала непрерывных новостей. На экране пылающие города, уличные бои, ползущие по проспектам танки, географические карты со стрелками, показывающими вторжение вражеских армий, даже замедленная съемка атомных «грибов».

У ведущего новостей отрешенный тон, как будто лично его все это не касается. Внизу экрана бежит лента биржевых сводок с красными стрелками, указывающими вниз. Растут только военные предприятия.

Потрясенный Рене бормочет:

— Как же до такого дошло?

Рене-63 закрывает экран ноутбука, достает из холодильника банку пива и пьет прямо из нее. Рыгнув, он отвечает:

— Все из-за пчел.

— Пчелы?!

— Началось с полного исчезновения пчел. По официальным данным, последнюю живую пчелу видели в июле 2047 года. После этого уже ни разу не встречали ни одной. С того момента, как предрекал Эйнштейн, мир продержался четыре года. Мы стали свидетелями не «эффекта бабочки», когда трепет крылышек мотылька на каком-то островке вызывает бурю совсем в другом месте, а «эффекта пчелы»: это когда вымирание одного вида приводит к… к тому, что ты только что наблюдал.

Он отпивает еще пива.

— Пчелы опыляют 80 % цветковых растений, на долю которых приходится 80 % съедобной растительности. Человечество при этом не переставало расти. Решили, что опылять можно вручную или при помощи роботов, но из этого ничего не вышло. Мелкая причина — и грандиозные последствия: сельскохозяйственное производство резко упало. Одновременно рост температур вел к уменьшению урожайности зерновых. Расползались пустыни, становилось все хуже с водой и все жарче, у крестьян уже не было средств, чтобы платить за воду для орошения. В довершение зол в Азии, Африке и Латинской Америке поля стали уничтожаться огромными стаями саранчи. Железная закономерность: нехватка еды при росте населения приводит к голодным бунтам. Повсюду вспыхивали демонстрации, их подавляли…

— И это привело к войне?

— Политических трений и так хватало. Взрыв произошел на Среднем Востоке: Иран схлестнулся с Саудовской Аравией, шииты с суннитами. Старинный конфликт в конце концов расколол мир. Тут же создалось два блока: Россия, Китай, Венесуэла и Северная Корея поддержали Иран, а США, Израиль, Европа и Южная Корея выступили на стороне саудитов. В обоих лагерях хватало ядерного оружия! Заметь, я подозревал, что все эти растущие арсеналы рано или поздно пригодятся. Вот тебе и ядерная война. При таком количестве землян даже после разрушения столиц бои продолжились в менее крупных городах и в сельской местности. Это и есть третья мировая. Сейчас, в декабре 2053 года, она в самом разгаре. Плюс к тому мы подыхаем от жары и от жажды!

Он залпом допивает банку и как будто испытывает эфемерное облегчение.

— Почему исчезли пчелы?

— Я принадлежал к группе интеллектуалов, размышлявших о том, как бы остановить этот процесс самоистребления человечества. Они тоже искали ответ на твой вопрос и добрались до истоков катастрофы.

Рене-63 встает, подходит к кондиционеру, убеждается, что тот сломан, и включает вентилятор, больше производящий шум, чем гоняющий раскаленный воздух и комаров. Он утирает грязным платком пот со лба.

— Нам удалось найти самые давние причины. В 1960-е годы сложилась так называемая современная модель сельского хозяйства — с массовым использованием пестицидов, гербицидов, инсектицидов и прочих средств, достоинства которых как способов увеличения урожайности всячески прославлялись. Крестьяне были только «за». Расширение посевных площадей позволило снизить стоимость продуктов питания. Потребители сочли это развитие позитивным: ведь росла их покупательная способность. Казалось бы, успех? Как бы не так! Все это привело к гибели 70 % насекомых-опылителей. Но смертельным ударом для пчел стало наступление азиатских шершней начиная с 2004 года.

— Про азиатских шершней я знаю, есть такие, но их не так много, чтобы вымерли все пчелы…

— Тем не менее они вымерли.

— Почему вы говорите, что в этом виноват я?

— Сейчас объясню. У меня провалы в памяти из-за лекарств, которые я принимаю, чтобы не пить. Но я точно знаю, что все началось с того пресловутого сеанса «перспективного» гипноза. Помнишь тот день, когда ты выступал на барже «Ящик Пандоры» с шоу Опал?

— Как же не помнить!

— Помнишь, как ты вызвал на сцену блондинку в черной кожаной куртке, чтобы она заглянула в будущее?

Шум на улице становится оглушительным, и Рене-63 приходится почти кричать, чтобы Рене-33 его услышал. Тому тоже приходится говорить громче.

— Не вижу связи…

— Квантовая физика учит, что наблюдатель модифицирует наблюдаемое. Достаточно увидеть будущее, чтобы его изменить. Та блондинка увидела будущее — и изменила его.

— Если причина во мне, то мне и искать противоядие. Что я могу сделать, чтобы всему этому помешать?

— Хотел бы я знать! Сейчас у меня не вполне ясная голова. Мне уже не до путешествий во времени, стало трудно сосредоточиться. От лекарств и спиртного у меня мутится рассудок, но я не могу обходиться без того и без другого. Раньше сигарета помогала мне яснее мыслить, но и этот целительный эффект остался в прошлом.

— Тем не менее мы беседуем.

— Ты — единственный, кто способен до меня достучаться. С некоторых пор я уже не могу открывать двери бессознательного.

— Скажите, что я могу сделать!

Рене-63 закрывает окно. Становится еще жарче, зато не так шумно. Он закуривает сигарету, раздумывает и, наконец, говорит:

— Как я говорил, я входил в круг людей, искавших способ положить конец этой беде. На нашем последнем совещании была упомянута книга, которая могла бы повлиять на время.

— Книга?! Что за книга?

— Я помню только название: «Пророчество о пчелах».

9

По привычке Рене отматывает немного туалетной бумаги, так же машинально спускает воду, идет в ванную и моет руки. Перед ним зеркало.

ЧТО Я СДЕЛАЛ?

За первым вопросом автоматически следует вопрос:

КТО Я ТАКОЙ НА САМОМ ДЕЛЕ?

Он брызгает себе в лицо водой, трет щеки. На ум приходит фраза, которую он часто слышал от отца: «Чтобы понимать будущее, надо помнить прошлое».

Как я до этого дошел?

Он был робким ребенком, средним учеником, его ждала скучная, спокойная жизнь по примеру родителей, прививших ему вкус к знаниям. Пенелопа, его мать, преподавала точные науки. От нее он усвоил, что познание научной истины сродни полицейскому расследованию. Эмиль, его отец, учитель истории, передал ему страсть к исторической правде, которую считал актом справедливости.

Обоим была близка мысль, что наука и история не могут не изумлять.

Но школьные учителя требовали от него только запоминания имен королей, названий рек и сражений, дат, столиц. Все это было трамбованием мозгов; хорошие оценки ставили тем ученикам, кто мог как можно ближе к тексту отбарабанить заученный урок.

Книги по программе французской литературы чуть ли не вызвали у него отвращение к литературе вообще.

Это как шпинат: от него может стошнить, если не добавить соус бешамель.

Благодаря некоторым преподавателям и своим родителям юный Рене все же уяснил, что надо постигать отрасли науки как игру ума, а не просто как блоки информации.

«Все, что нас окружает, красиво, надо только проявить внимание», — говорил ему отец. «Все, что нас окружает, достойно восторга, надо только постараться понять, как все это устроено», — дополняла его мать.

От всего этого у Рене появлялось желание лезть под капот машины и наблюдать за двигателем, заглядывать за холодильник, чтобы понять, откуда берется холод. Он разобрал на мельчайшие детали старый механический будильник, чтобы понять… что такое время.

Тем не менее желание понять, что такое на самом деле наш мир, делало его мать тревожной. Каждое утро, послушав по радио новости, она удрученно вздыхала и закуривала, как будто хотела выдохнуть вместе с дымом всю черноту мира.

Она слишком много курила и в конце концов умерла от рака легких. Потом, в 55 лет, заболел болезнью Альцгеймера его отец. Наверное, чтобы забыть утрату — свою большую любовь.

Теперь отца содержали в специальном санатории.

Рене унаследовал профессию родителей — тоже стал учителем.

Он тоже хотел показать своим ученикам, что история — это забавно, увлекательно, удивительно, что все эти странные люди, жившие в прежние времена в разных странах, совершали поразительные поступки — как к добру, так и к худу.

А потом он повстречал Опал Этчегоен, выступавшую в плавучем театре с удачным названием «Ящик Пандоры».

Ему вспоминается первый его сеанс гипноза…

Открыв дверь 109 в коридоре своих прежних жизней, он оказался солдатом Первой мировой войны во время смертельного «наступления Нивеля».

Я думал, что знаю, кто я такой, но не знал, кем был раньше.

За тем первым опытом последовали тяжелые дни. Чтобы исправить это нарушение в спокойном ритме своей жизни, он снова отыскал гипнотизершу и потребовал, чтобы та излечила его от ментальных нарушений, вызванных путешествием в прошлое.

Она объяснила, что его прошлую жизнь не поменять, зато есть возможность открыть для себя другие свои прежние жизни. Лучшим способом забыть болезненное путешествие она назвала другое путешествие в иную, более приятную жизнь.

Она научила его сознательному применению этого нового инструмента для исследования мозга.

Рене стал погружаться в свои прежние жизни и знакомиться с другими персонажами, то есть с собой прежним. Среди всех этих регрессий самой поразительной была та, что позволила ему повстречать за дверью номер 1 самое древнее свое «я».

Это был мужчина, живший в глубокой древности на берегу моря. Рене вступил с ним в диалог. Человек настоящего связался с человеком из седого прошлого, и тот ответил на его вопросы: его город стоял на большом острове между Америкой и Африкой, носившем имя «Атлантида». Рене знал, что острову суждено быть проглоченным океаном.

Уже экстренная ситуация…

Он подсказал древнейшему своему воплощению по имени Геб построить корабль и покинуть остров, пока не началось наводнение, которое погубит его цивилизацию.

Геб поблагодарил свое будущее «я» за совет, после чего Рене вернулся в настоящее.

Эксперимент показался ему потрясающим и плодотворным. Рене влюбился в Опал, красавицу-гипнотизершу, распахнувшую ему глаза и сознание.

Они решили отправиться в путешествие, на этот раз в настоящем. Опал продала свою баржу. Они добрались до Египта, предположив, что там побывал Геб. Они нашли следы его пребывания и его влияния, воплотившегося в строительстве пирамид.

В конце концов они очутились на Бермудах, где создали с компанией друзей группу для исследования прежних жизней, просуществовавшую несколько месяцев.

Потом Опал и Рене вернулись в Париж и купили новую баржу, чтобы показывать на ней представления — регрессивный гипноз.

Жизнь улыбалась им довольно долго — пока не произошел инцидент с Веспой Рошфуко.

Теперь им за две недели нужно найти 50 тысяч евро.

Рене вздыхает. Он снова ложится под бочок к своей возлюбленной, чтобы еще поспать.

Он представляет, как Геб приплывает в Египет.

10. Мнемы. Путешествия души в Древнем Египте

Мифы Древнего Египта повествуют о том, что все началось с прибытия по морю великанов. Приплыли они с расположенного на западе острова, из утраченного рая, захлестнутого водами потопа. Понемногу из этих первоначальных мифов сформировалась религия египтян.

Иероглифы расшифровал в 1822 году француз Шампольон[6]. Немец Карл Рихард Лепсиус[7] перевел в 1842 году текст под названием «Выйти на свет», который он назвал «Книга Мертвых в Древнем Египте».

В этом тексте «свет» понимается как символ жизни, как дорога к просветлению и к бессмертию души, как противоположность темноте, смерти и забвению. У египтян было принято класть свиток папирусов с этим текстом в могилы умерших и в саркофаги. Его автором считался бог Тот, известный как «Повелитель Времени».

В «Книге Мертвых в Древнем Египте» подробно описано путешествие души усопшего после гибели его телесной оболочки.

Первая часть: душа отделяется от плоти.

Вторая часть: усопший провозглашает свою готовность к возрождению. Он обретает «имя своей первоначальной души».

Третья часть: усопший, узнавший, наконец, свою истинную сущность, приобретает волшебные познания, чтобы предстать перед судом богов за все хорошее и дурное, содеянное им на Земле. Если его сердце окажется легче пера, то он сможет выбрать положительное перевоплощение. В противном случае он обречен на страдания — возмездие за дурные дела.

Четвертая часть: усопшему показывают двери возможных перевоплощений и то, что находится за каждой из них. Он выбирает себе следующую жизнь.

11

Когда Рене просыпается, Опал еще спит. Стараясь не шуметь, он принимает душ, одевается, готовит завтрак.

Из головы у него не выходит диалог с человеком, которым он будет через тридцать лет.

Не похоже, чтобы он работал.

Наверное, он на пенсии.

Бедный будущий я…

Я стану обшарпанным субъектом, живущим в возрасте 63 лет в одиночестве в студенческой комнатушке, глотающим снотворные, курящим, чтобы успокоиться, пьющим пиво, чтобы забыться, и уже не способным даже на регрессивные медитации.

Рене тянется за смартфоном.

Как называется книга, которую он мне посоветовал разыскать?

Он рыщет в интернете, попивая кофе. Оказывается, книга «Пророчество о пчелах» существует. Ее автор — некий Сальвен де Бьенн. Судя по рекламе издательства, он был рыцарем-крестоносцем, участником штурма Иерусалима в 1099 году. Видимо, там ему явился ангел-хранитель, надоумивший его изложить на листах пергамента нечто, предвещающее будущее. Сочинение было закончено в 1121 году от Рождества Христова. Впоследствии эти листы были собраны в кодекс и столетиями кочевали из рук в руки. При открытии архивов КГБ в 1991 году их, наконец, обнаружил профессор истории Патрик Ковальски.

В своем предисловии к изданию Патрик Ковальски рассказывает, что русские секретные службы изъяли кодекс в конце Второй мировой войны из нацистского архива в Берлине, куда он попал из варшавской библиотеки после уничтожения местного еврейского гетто в 1942 году.

Ковальски проработал «Пророчество о пчелах», снабдил его предисловием и издал в 1994 году в издательстве Albin Michel.

Рене перебирает все сайты по продаже старинных и подержанных книг, но эту никто не предлагает.

Тогда он сосредоточивается на профессоре Ковальски, но не находит ни одной его фотографии, ни одной ссылки на него, ни одного интервью с ним.

Любопытство распаляется, Рене расширяет поиски и все же находит критический отзыв о книге, автор которого — журналист Жан Вилен:

«Эта работа меня взволновала, и я с любопытством начал ее читать. Но чем дальше я переворачивал страницы, тем больше находил несуразностей. Самая вопиющая — это упоминание открытия Америки. Как крестоносец, якобы живший в 1121 году, умудрился прознать о континенте на западе Атлантики? Жаль, что издателю не хватило честности признать, что эта книга — всего лишь имитация пророчеств Нострадамуса. И последняя подробность, настоящий смертный приговор: нас уверяют, будто текст составлен неким рыцарем-крестоносцем Сальвеном де Бьенном, якобы участвовавшем во взятии Иерусалима в 1099 году. Однако больше нигде этот персонаж не упомянут, что дает все основания сомневаться в его существовании. На мой взгляд, Патрик Ковальски — это псевдоним, Сальвен де Бьенн — вымышленный рыцарь, а само пресловутое «Пророчество о пчелах» — дурное подражание стилю старинных колдовских книг. Вывод однозначен: это фальшивка».

12

— Что есть подлинность и что есть фальшь?

Рене читает лекцию в одной из малых аудиторий Сорбонны. Ее стены расписаны под потолком замысловатыми фресками на исторические сюжеты. Под фресками блестят лаком деревянные панели, паркет скрипит даже от легчайшего шага.

Лекцию внимательно слушают человек сто.

Рене ставит свой ноутбук на кафедру, откашливается и вещает:

— Обширная тема. Есть соблазн заявить, что все на свете так или иначе лгут и что всякий в конечном счете начинает верить в собственную ложь. Некоторые лгут сознательно, некоторые — бессознательно. Лгут из желания навредить, от страха, от лени, от неведения. Не зная, что произошло на самом деле, человек, спасая лицо, придумывает нечто, кажущееся ему правдоподобным или по тем или иным причинам его устраивающее. Он собирает в один пучок самые противоречивые элементы. Наполеон Бонапарт говорил: «История — это сплошная ложь, с которой все согласились».

В аудитории слышен смех.

— В наши дни правильнее будет сказать так: история — это компромисс между официальными версиями экспертов и теориями заговора из интернета. Цена этого компромисса — количество «лайков» в социальных сетях.

Аудитория одобряет услышанное веселым гулом.

— Тема этого цикла лекций — «Иной взгляд на Историю». Сегодня я начну с рассказа о фундаменте профессии историка. Историк расследует, как в действительности происходили события в контексте конкретной эпохи, учитывая ментальность тех времен, а не взгляд человека XXI века с его снисходительным отношением к прежним поколениям.

Слушатели бодро записывают.

— Но сначала полезно будет вспомнить, как постигается история. Один из ответов на этот вопрос — «по текстам». Без текстов никуда. Слово «предыстория» означает «историю до истории», то есть до появления письменности. Но кто пишет? Наши источники — это в основном писцы или писатели, которые зарабатывали на жизнь, работая на власть предержащих. Кто из наших современников может похвастаться тем, что имеет официальную биографию? Политики, знаменитые актеры, гангстеры на пенсии… Некоторые, кстати, совмещают все три позиции, потому что они не противоречат одна другой…

Снова смех.

— И именно их станут вспоминать через сто лет, когда захотят узнать, кто был лицом нашей эпохи. Так что же такое наше истинное прошлое? Истина в том, что не все наши предки были прекрасными, высокоморальными людьми. Большинство совершало постыдные поступки или являлось сообщниками в их совершении. Мы — потомки каннибалов, кровосмесителей, душегубов, воров, насильников, грабителей, трусов. Но мы можем искупить их грехи, если вспомним правду вместо того, чтобы преумножать ложь. А еще мы — потомки изнасилованных женщин, рабов, жертв побоищ, осужденных за деяния, которых они не совершали, жертв дискриминации. Именно поэтому мы и занимаемся этим прекраснейшим из ремесел — ремеслом справедливости. Мы чиним разбитое, проливаем свет на спрятанное. Рассказывая правду — настоящую, а не привычную, подсовываемую пристрастными книгами, — мы возвращаем жертвам украденное у них достоинство. В нашей власти вернуть исчезнувшим цивилизациям их великолепие вопреки клеветнической пропаганде их разрушителей.

Один студент поднимает руку.

— Как же в таком случае узнать, что произошло на самом деле?

— Узнать это с уверенностью нельзя. В лучшем случае можно приблизиться к истине. Для этого необходимы три вещи…

Рене встает и подходит к большой грифельной доске у него за спиной. Он пишет на ней мелом: «ДВА РАЗНЫХ ИСТОЧНИКА + ГЛУБОКАЯ УБЕЖДЕННОСТЬ».

Слова просит молодая женщина.

— Как бы вы определили эту самую «глубокую убежденность»?

— Можно сказать иначе: это присущая всем нам интуиция… женская интуиция.

Видя реакцию некоторых, Рене говорит:

— Здесь нет ничего смешного! Каждый из нас оснащен бессознательным детектором лжи, позволяющим улавливать в информации несообразность. Помнится, когда про радиоактивное облако Чернобыля в 1986 году говорили, что его остановили Альпы, в моей голове сработал детектор лжи. Я сказал себе: выходит, облако затронуло Монако, Швейцарию и Бельгию, но ни одной французской деревни?.. Разве вам не знаком этот рефлекс?

Слушатели кивают.

— Есть историки-пропагандисты, либо проплаченные, либо врущие из своих политических убеждений, а еще есть историки-глупцы…

В зале снова веселье.

— Эти воображают, что нечто знают, но судят вкривь и вкось и в конечном итоге совершенно не понимают реальных событий. Никогда не забывайте, что большинство людей прошлого жили с квазимагическим пониманием событий, которых не могли осмыслить и которые впоследствии получали научное толкование.

— Например? — интересуется студентка.

— Возьмем солнечные затмения, задававшие ритм политической жизни царей инков. Они не знали, что это такое, отсюда мистически-политическая интерпретация затмений. Или молния, считавшаяся у древних греков божьей карой. Европейцы жили с ощущением, что вокруг них кишат ангелы, следящие за христианами из невидимого мира. Таков смысл барельефов на фасадах готических соборов.

— Но послушайте, — не унимается та же самая студентка, — раз все историки прошлого не заслуживают доверия, то откуда у сегодняшних историков возьмется надежда, что уж они в своих трудах не соврут?

Прежде чем Рене успевает ответить, вмешивается кто-то еще:

— …из споров с лектором Сорбонны, лучше всех остальных знающим, что правда, а что ложь, что разумно, а что глупо, что есть суеверие, а что наука…

Рене улыбается, чтобы не показать, что этот баламут сбил его с толку.

— Вы правы, — подхватывает он. — Никому не верьте, даже мне. Я не непогрешим: я всего лишь человек, образование, полученное от родителей и от общества, в котором я живу, снабдило меня весьма субъективными рамками интерпретации мира. Сама наша сущность не позволяет нам претендовать на объективность, но по крайней мере здесь мы это сознаем. Будьте бдительны. Исходите из принципа, что вами часто пытаются манипулировать, чтобы заставить поверить в ложь…

У него мелькает мысль:

… и в фальшивки, вроде пророчества Сальвена де Бьенна…

13

В окна университетской столовой сочится солнечный свет.

Рене Толедано двигает поднос вдоль прилавка самообслуживания, берет рыбу в сухарях с картофельным пюре и йогурт и устраивается за столиком в углу.

Вкус столовской еды вызывает у него любопытство, он с ностальгией вспоминает свои студенческие годы. Он поглощен вкусовыми ощущениями и сначала не замечает подошедшего к нему Александра Ланжевена.

— Можно?

Не дав Рене времени на ответ, наставник садится напротив него.

— Мне рассказали о твоей лекции сегодня утром. Похоже, получилось забавно. Публика оценила.

— Я стараюсь, чтобы слушатели учились составлять собственное мнение. Цель не в том, чтобы они повторяли вдолбленное. Не скажу, что вызвал всеобщее воодушевление, кое-кого я шокировал и многих, похоже, раздразнил.

— По крайней мере, не усыпил. Мой навязчивый страх — заметить в разгар лекции, что кто-то дрыхнет, а кто-то печатает эсэмэс.

Жестом он привлекает внимание Рене к обедающим за столиками вокруг них. Большинство играет со смартфонами, даже пришедшие вдвоем. Мало кто ведет личную беседу.

— Мы — рассказчики, не больше и не меньше, — продолжает Александр. — Разве есть занятие чудеснее этого? Я вообще считаю, что будущее принадлежит рассказчикам историй…

Рене раздумывает, теребя нож, а потом спрашивает:

— Вот скажите, Александр, вы, большой знаток Средневековья, слыхали о пророчествах некоего Сальвена де Бьенна?

Ланжевен досадливо морщит лоб.

— Сальвен де Бьенн? Нет, никогда о таком не слыхал. А что?

Приятно хотя бы раз назвать имя, которое для него — пустой звук.

— Один знакомый посоветовал мне навести о нем справки. Этот Сальвен де Бьенн — автор текста под названием «Пророчество о пчелах». Там про крестоносца, якобы участвовавшего в штурме Иерусалима в 1099 году и оставившего предсказания будущего вплоть до 2101 года.

— За четыреста пятьдесят лет до Нострадамуса?

— Я нашел в интернете критическую статью, в ней этот текст назван фальшивкой.

— Знакомый, рассказавший тебе об этом средневековом пророчестве, достоин доверия?

— Я знаю его с недавних пор. Совсем недолго, если уж на то пошло, всего несколько дней.

— Он историк?

— Пенсионер, бывший профессор истории.

Рене только-только разошелся, но Александра Ланжевена уже посетила другая мысль.

— Сейчас я познакомлю тебя с коллегами.

К ним подходит молодая невысокая женщина, кареглазая шатенка с рыжей прядью. На ней красная блузка и красные джинсы. Рядом с ней мужчина в коричневом свитере, с густыми, как у Ницше, усами.

Рене сразу его узнает: это он раздавал листовки у входа в Сорбонну в тот день, когда Рене пришел к Ланжевену.

— Знакомься, Мелисса, это Рене Толедано. Рене, это моя дочь Мелисса Ланжевен, а это Бруно Мустье, ее жених. Оба преподают здесь историю.

Бруно протягивает Рене руку.

— Вы — новый лектор, которого привел Александр? Учтите, все уже в курсе этой истории, профсоюзу она не понравилась.

Александр спешит на помощь к Рене.

— Рене Толедано — не абы кто. Когда-то он был моим лучшим аспирантом, написал блестящую диссертацию о Ренессансе. Так что он имеет право на исключительное обращение. Было бы плачевно не найти применения его таланту.

— Это вызов для всех нас, его соперников, — иронизирует Бруно.

Мелисса и Бруно ставят свои подносы на их столик и тоже садятся.

— Дочь увлекается этимологией, как и я, а то и больше, — говорит Александр. — Она хочет понимать происхождение каждого слова. Она думает, что имя человека — ключ к его личности, в какой-то степени программирующий ее поведение.

— Что вы скажете о моем имени?

— Рене? Исходное слово — латинское «renatus» — «родившийся во второй раз». Возможно, это объясняет ваш интерес к Ренессансу…

— А по-моему, это чистая случайность. Впрочем, эта случайность мне более чем подходит, — уступает Рене. — Скажите, а что означает имя вашего отца?

— Имя «Александр» греческого происхождения. В нем две части: «alexo» — глагол, имеющий значение «отталкивать», и «andros» — «человек». Значение имени — «отталкивающий человека», то есть «отбивающий врага».

— Имя воина вполне для меня годится.

Бруно берет со своего подноса бутылку вина и предлагает налить всем сидящим за столом.

— Ты пьешь в обеденное время? — удивляется Александр.

— Даже когда все остальное провалится в тартарары, во Франции останется вино, сыр, хлеб, круассаны, — говорит Бруно. — Я пью даже эту столовскую бурду. Трапеза без вина для меня — все равно что праздник без музыки. Предлагаю чокнуться!

Бруно залпом опрокидывает темную бурду и наливает себе еще. Рене замечает, что Мелисса не одобряет эти замашки.

— Расскажи о себе еще немного, — просит Александр.

— Я преподаю историю Античности, — начинает Бруно. — Обожаю эту эпоху! Римляне и греки были мастерами устраивать оргии. Большинство мужчин были гомосексуалистами и проводили время в попойках и в домах терпимости. Одна из заповедей римлян гласила: женщины — чтобы делать детей, мужчины — чтобы получать удовольствие. К тому же у них не было проблем с обслуживающим персоналом. Рабы выполняли всю работу, а их хозяева возлежали у бассейнов, в прекрасных цветущих садах. Тех, кто отлынивал, били или убивали. По-моему, чудесные были времена! Видели фрески в Помпеях? Не иначе, это был город сплошных борделей…

Ага, за это и был выжжен и похоронен под лавой извергнувшегося Везувия! — думает Рене.

— Занятно, — вмешивается в разговор Александр, — что мы четверо — специалисты по разным периодам. А вместе покрываем всю историю человечества! Думаю, выбор периода для изучения свидетельствует об особенностях мышления. Бруно избрал Античность, я — Средневековье, Рене — Ренессанс, Мелисса — двадцатый век.

Бруно продолжает с полным ртом:

— Я выбрал Античность не только по вышеназванным причинам, но и потому, что тогда все началось: демократия, философия, математика, театр, спорт. Ничего по-настоящему нового с тех пор не изобрели.

Александр считает своим долгом подхватить:

— Признаюсь, я выбрал Средневековье из любви к периоду возведения огромных соборов. Средневековье привлекает меня чувством чести. Даже на войне соблюдался рыцарский кодекс. Дав слово, люди боялись его нарушить, так как это было чревато муками ада. Слова обладали весом. Даже отношения мужчины и женщины зиждились на уважении и на рыцарстве.

— А как же закрепощение, суеверия, неграмотность, не говоря о грязи? А ведь во всем этом жили в Средние века три четверти населения, — возражает Бруно, снова с набитым ртом.

Александр, справившись с гримасой раздражения, обращается к своему визави:

— А ты, Рене?

— Что ж, я выбрал Ренессанс, потому что это эпоха выхода из мракобесия. Не обессудьте, Александр! При Ренессансе просыпается желание вкладывать средства в искусство, а не в оружие. Ренессанс подарил нам Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рабле, фламандских живописцев, перспективу в изобразительном искусстве. Мир расширяется, происходит открытие Америки, Китая. С научной точки зрения это эпоха понимания того, как работает человеческий организм. Приходит понимание, что думают мозгом, а не сердцем. Наконец, человек осмеливается допустить, что Земля не центр Вселенной. А появление и развитие книгопечатания!

Мелиссе надоедает молчать.

— Что до меня, то я выбрала двадцатый век как эпоху резкого ускорения истории. Две мировые войны, русская, китайская, кубинская революции, сексуальная революция 1970-х годов, компьютеризация, современная медицина, феминизм, рок-н-ролл, кинематограф, фотография, авиация, ракеты, первые шаги человека на Луне… Не спорю, Ренессанс был началом пробуждения сознательности, а с 1900 года началось прощание с гуманизмом, который в некотором смысле является наивным идеализмом, и осознание необходимости покончить с неравенством — будь то между рабочими и работодателями, мужчинами и женщинами, Югом и Севером.

Бруно аккуратно берет кончиками большого и указательного пальцев кусочек цветной капусты и показывает его как символ ядерного взрыва.

— Русская революция привела к двадцати миллионам смертей, китайская — к шестидесяти миллионам! — напоминает он. — Безумные диктаторы уничтожают собственное население во имя идеала коммунизма — хорош прогресс!

— А ты, наверное, предпочитаешь фашистских диктаторов! — фыркает Мелисса.

Александр чувствует, что разговор грозит перерасти в перепалку, и пытается унять разошедшуюся пару предназначенным для Рене объяснением:

— Мелисса у нас, так сказать, прогрессистка.

— Я не боюсь более четкого определения — «левачка». Я — член Революционной коммунистической лиги. Бруно обожает Цезаря, но лично я предпочитаю Че Гевару.

— Порой я даже удивляюсь, как вам удается сохранять гармонию при диаметрально противоположных политических взглядах, — вздыхает Александр Ланжевен.

— Мы с Бруно одинаково не выносим центристские правительства, вялый консенсус, буржуа, уклоняющихся от военной службы, и всех трусов, жаждущих компромисса любой ценой, лишь бы избежать необходимых радикальных решений.

— Мы с Мелиссой верим в революцию. Она стремительнее и эффективнее, чем любые полумеры.

Бруно с довольным видом допивает свой бокал. Он высказал свое политическое кредо, для него это важно. Мелисса, судя по всему, огорчена тем, что ее жених столько пьет. Она пожимает плечами и делает попытку отодвинуть от него бутылку, но он не дает и упрямо наливает себе новый полный бокал, залпом его осушает, воинственно обводит всех взглядом и заявляет:

— Кончайте с целомудренностью! А то вы не знаете, что историю двигают вперед люди крутого нрава, а не слабаки!

Высказавшись, он резко встает, швыряет на стол салфетку и уходит, не попрощавшись.

Троица изумленно переглядывается. Александр меняет тему.

— Рене ищет информацию о некоем рыцаре Сальвене де Бьенне, якобы написавшем в 1121 году книгу пророчеств.

— 1121 год? — Дочь президента Сорбонны вздыхает. — Это же твоя любимая эпоха, папа. Помочь ему сможешь только ты.

— У нас насчитывается три миллиона томов, в том числе несколько сот пергаментов, написанных монахами. Сейчас в библиотеке ремонт, но на следующей неделе она должна открыться…

Рене внимательнее приглядывается к Мелиссе и приходит к выводу, что где-то ее уже видел.

14. Мнемы. Фараон Эхнатон

В конце концов первые великаны, приплывшие по морю с запада, умерли от старости. Их духовное завещание оказалось искажено, окарикатурено и забыто. Власть захватила жреческая каста, объявившая, что только жрецы сохраняют память об учении гигантов-чужестранцев.

Пришедшие к власти жрецы Амона назначали фараона, правителя-марионетку, которым манипулировали по своему усмотрению. Не находясь на виду, они присвоили себе привилегии, всевластие и богатство.

Наконец в 1355 году до нашей эры молодой фараон Аменхотеп IV решил, что хватит жрецам Амона эксплуатировать наивность и суеверие народа, и отмежевался от политического выбора собственного отца, Аменхотепа III. По его мнению, наступила пора вернуться к первоначальным верованиям — к культу солнечного света, именовавшегося по-древнеегипетски «Атон».

От изощренного многобожия он перешел к простому монотеизму. Свое собственное прежнее имя Аменофис, означавшее «Амон удовлетворен», он сменил на имя «Эхнатон»[8], «посвященный Атону».

Покинув город Фивы, он основал свою собственную столицу на новом месте, севернее старого, которую назвал «Ахетатон» («Горизонт Атона»).

Эхнатон во всем был противоположностью своему отцу.

Вместо того чтобы вести войны на всех границах, он употреблял свою энергию на строительство новых городов или на обустройство крупных старых поселений (Гелиополиса, Карнака, Мемфиса), на прокладывание новых дорог и оросительных каналов.

Он лишил жрецов Амона их привилегий.

Он сделал свою жену Нефертити соправительницей (а не просто женой фараона, как раньше), впервые наделив женщину политической властью.

То была не просто религиозная, но и политическая, социальная, художественная революция. По мысли этого фараона, искусство должно было уже не служить царственной семье и прославлению ее войн, а отражать повседневную жизнь людей, изображать природу, животных.

Эхнатон оказался также хорошим писателем: это один из редких фараонов, кому приписывают авторство литературного произведения — «Большого гимна Атону», найденного итальянским археологом Джованни Бельцони в 1816 г. в Долине обезьян.

Он повелел стереть все упоминания об Амоне, в том числе иероглифы с именем своего отца, что вызвало скандал. Жрецов Амона разогнали, божкам с головами животных, сопровождавших жрецов, больше не поклонялись. Фараон Эхнатон перестал строить большие закрытые храмы, собиравшие толпы близ больших городов, вместо них он сооружал по всей стране маленькие открытые молельни. Он считал, что ввиду отсутствия крыш в них будут проникать лучи солнца, несущие свет Атона. Он поощрял составление на папирусных свитках летописей, излагавших все события эпохи, чтобы они не были забыты.

15

Рене Толедано подходит к дому 22 по улице Юиган в XIV округе Парижа, близ бульвара Монпарнас и одноименного кладбища.

После храма знаний он очутился перед храмом книги — издательством Albin Michel.

Он звонит, входит в стеклянную дверь и обращается к девушке-администратору:

— Здравствуйте, я ищу одно издание, которого не нахожу ни в книжных магазинах, ни в интернете: его нет ни на торговых платформах, ни на сайтах коллекционеров.

— Не могли бы вы сказать, как оно называется?

— «Пророчество о пчелах». Вы издали эту книгу в 1994 году.

— Я посмотрю, что можно сделать. Не возражаете немного подождать? — Она указывает Рене на салон для посетителей рядом со входом.

Рене опускается в кресло. Стены вокруг увешаны портретами звездных авторов издательства. Ему кажется, что знаменитости смотрят на него, это его пугает.

Администратор куда-то звонит и принимает звонки, но Рене не знает, занимается ли она его запросом. Люди входят и выходят, Рене любопытно, есть ли среди них писатели. Некоторые любезно приветствуют его кивком, кто-то здоровается, есть и такие, кто в упор его не видит. В этой веренице людей Рене с удивлением узнает министра.

Каждый рано или поздно пишет «свой» роман из страха забвения. Это место — не только издательство, но и небольшая фабрика бессмертия.

Бегут минуты.

Наверное, мне лучше уйти.

— Это вы ищете «Пророчество о пчелах»?

Маленький человечек в больших толстых очках, похожий на крота, подходит к Рене и представляется:

— Серж Боннафу, директор коллекции. Это я издал книгу, которую вы ищете.

— О, здравствуйте, зря я вас потревожил, я просто хотел найти эту книгу, надеясь, что она еще осталась у вас на складе.

— Вы ее не найдете.

— Почему?

Человечек устраивается в кресле напротив Рене.

— По той простой причине, что это невозможно, — отвечает он любезнейшим тоном и наклоняется к Рене. — Не скажете мне, дорогой мсье, почему вы заинтересовались этой книгой?

— Я преподаю историю, читаю лекции в Сорбонне. Один мой друг, тоже профессор истории, сказал, что эта книга содержит ответы на волнующие меня вопросы.

— Вам известно, о чем она?

— Полагаю, это книга пророчеств, написанная в 1121 году крестоносцем и обнаруженная в 1991 году в русских архивах профессором Патриком Ковальски.

— И все?

— В ней рассказано, что будет происходить в будущем, до 2101 года.

— И вас это занимает? — спрашивает издатель, рассматривая Рене поверх своих толстых очков. Взгляд у него лукавый, насмешливый.

— Честно говоря, я не знаю, что подумать, ведь я ее не читал. Поэтому мне показалось, что проще всего будет прийти сюда и попробовать ее раздобыть.

— Что еще вам известно?

— Еще я нашел в интернете статью, где утверждается, что это фальшивка.

— Статью Жана Вилена, не так ли? Это единственный журналист, который заговорил о книге. Это не принесло ему удачи: через некоторое время после появления статьи он умер.

— Что об этом думаете вы сами, издатель текста? — спрашивает Рене. — Что это, оригинальный документ эпохи или подлог?

Серж Боннафу делает глубокий вдох, как будто готовится к серьезному испытанию, и долго хранит загадочное молчание.

— Эта мысль, — начинает он, — посетила одного из лучших моих авторов, Патрика Клотца. В то время были в моде пророчества Нострадамуса. Некоторые издательства, наши конкуренты, с успехом публиковали тексты такого рода. Вот Клотц и говорит мне: «Я накропаю пророчества, которые перещеголяют древностью Нострадамуса». Патрик был автором-хамелеоном: он умел подражать любым стилям и обладал феноменальными историческими познаниями. Полагаю, для него это было своеобразным вызовом: изобрести «свое» пророчество.

Боннафу ностальгически кивает головой, как будто вспоминает несчетные чудеса, сотворенные его плодовитым автором.

— Клотц был большим профессионалом, но при этом графоманом. Он писал по тридцать страниц в день! Трудился с шести утра до полудня. И никогда не брал отпуск. Писать для него было то же самое, что для других — говорить. При этом он был тот еще болтун. Представьте человека, который постоянно рассказывает истории, просто не может иначе. Понемножку — еще туда-сюда, но когда получается перебор, то это становится утомительно для окружающих. Ох уж эти мне писатели-графоманы, со многими из них я знаком… Как мне жалко их жен! Жить с человеком, строчащим не переставая, думающим только о текущей рукописи — это же с ума сойти можно, вы со мной согласны?

— Безусловно.

— Вы, конечно, историк, вы пришли за вашей историей пророчеств, а до моих издательских страданий с сонмом писателей-графоманов вам нет никакого дела, верно?

— Что вы, вовсе нет! — протестует Рене.

Боннафу вздыхает и продолжает уже серьезно:

— Сочинение «Пророчества о пчелах» было для него игрой. Когда он поделился со мной своим проектом, я счел это задачей, достойной такого крупного писателя, как он, и такого уважаемого издательства, как наше. Словом, мы решил рискнуть. Мы придумали загадочного Патрика Ковальски, чтобы создать эффект «таинственного автора в маске», по примеру романа Ромена Гари «Вся жизнь впереди»[9].

— Сами вы читали это самое «Пророчество о пчелах»?

— У меня больше сорока авторов. Нет у меня времени заниматься каждой их книгой. Достоинство такого писателя, как Клотц, в том, что его рукописей не нужно было даже касаться. Все и так уже было доведено до совершенства. Редкость, но бывает. К тому же он не выносил, когда в его текстах меняли даже запятую.

— Как приняли книгу?

— Я до конца надеялся, что прием будет хорошим. А тут этот критикан Жан Вилен, наткнувшийся на анахронизмы и поставивший под сомнение существование Патрика Ковальски! Знаете, парижские критики — как панурговы бараны: стоит хотя бы одному из них сказать о какой-то книге хорошее или дурное, как все остальные принимаются блеять ему в унисон. Учитывая, что у большинства в этом узком мирке тоже нет времени на чтение, мнение одного становится мнением всех. Вот вам и объяснение, почему лучшие из лучших — Эдгар По, Герман Мелвилл, Франц Кафка, Эмили Бронте, Борис Виан — не попали на глаза критикам своего времени и обрели только посмертную славу. Даже Жюль Верн не фигурировал в литературных хрониках своего времени, о нем заговорили как об уникальном писателе только через пятьдесят лет после его смерти.

— После критики Вилена на книгу набросились другие журналисты?

— Ничего подобного. Хватило одной его критической статьи. Ни один журналист не рискнул выступить против этого журналистского шедевра и защитить измышления не значащегося в летописях рыцаря, раскопанные так называемым экспертом, не давшим ни одного интервью и не фигурирующего ни на одной фотографии. Так что этим все и завершилось.

— А продажи?

— Поскольку книга не получила прессы (не считая Вилена), ее быстро сняли с полок. Если я правильно помню, мы отпечатали несколько тысяч экземпляров, а куплена была от силы сотня. Книгу зачислили в категорию «убытки».

— Куда девались непроданные экземпляры?

— Пошли на макулатуру. Были переработаны в бумажную массу и стали другими книгами… После статьи Вилена Клотц распсиховался. Сказал, что его книга — все равно что бисер для свиней. Что люди не умеют ценить его пророчеств и вообще их не заслуживают.

— Что стало с самим Клотцем?

— Умер в 2010 году, во сне. Так и не вскрылось, что автором пророчеств Сальвена де Бьенна был он. Ныне эта книга никого не интересует. Но Клотц продемонстрировал этим проектом свою историческую эрудицию и способность придумать лжепророчество — но к чему оно? Проблема в том, что все это известно одному мне. У Клотца был потрясающий талант фальсификатора — умельца выдавать на-гора произведения, превосходящие качеством оригинал.

— Можете подарить мне экземпляр?

— Увы, нет. Повторяю, Клотца вся эта история взбесила. Он потребовал, чтобы я истребил все следы его текста: рукопись, гранки, контрольный оттиск. Думаю, он лично похитил экземпляры, отправленные, как того требует закон, в Национальную библиотеку. Пятнадцать лет он выискивал проданные экземпляры по одному и в конце концов все их обнаружил и уничтожил. Хотите услышать самое удивительное? Вы — первый, кто задает мне вопросы об этом произведении, и, соответственно, вы становитесь единственным, не считая меня, кто знает эту историю.

Серж Боннафу умолкает, разглядывает Рене и добавляет:

— И еще одно. Незадолго до его смерти мы с ним обедали, и он сказал: «Между прочим, ты не все знаешь о «Пророчестве о пчелах». С этой книгой связана одна большая тайна». Сказал — и очень странно на меня посмотрел. Нас прервали общие знакомые, и разговор зашел о другом. Так я и не узнал, на что он намекал.

16

Вернувшись домой, Рене Толедано без сил опускается в низкое кресло и вкладывает в один глубокий вздох все свои мысли, не дающие покоя.

Почему будущее завело меня в этот тупик? Пресловутого рыцаря Сальвена де Бьенна окружают одни фальшивки.

Гостиная баржи украшена масками различных эпох и стран. Рене кажется, что они смотрят на него и насмехаются.

Этот издатель — самый настоящий фейк. Подделка, причем неудачная.

Он смотрит в иллюминатор на Сену. Мимо проплывают баржи.

Тем не менее это, похоже, единственный путь, предлагаемый мне Рене-63, чтобы не дать разразиться в его эпоху третьей мировой войне…

Чтобы изменить ход своих мыслей, Рене берет пульт от телевизора и машинально включает канал непрерывных новостей.

Ведущий читает:

«… Совещание по глобальному потеплению в Париже. Страны Запада требуют, чтобы развивающиеся страны лучше контролировали свои выбросы. Те возражают, что со стороны стран, уже изрядно загадивших атмосферу, несправедливо запрещать им выброс тепличных газов и тем самым препятствовать экономическому росту, подобному западному. Тем временем температуры растут. Многие метеорологические институты бьют тревогу, предупреждая о жаре в ближайшие месяцы.

Соединенные Штаты. Демонстрации после гибели афроамериканца, убитого полицейским при обыкновенной проверке документов, переросшей в драку. Шествия, организованные движением Black Lives Matter, собрали десятки тысяч участников, в Лос-Анджелесе они вылились в мятежи, приведшие к поджогам и к грабежам магазинов.

В Турции, где в 2020 году превратили храм Святой Софии в мечеть, государство решило закрыть все церкви и запретить христианские богослужения на турецкой территории. Совет Европы заявил протест, но президент Турции напомнил, что он ни перед кем не отчитывается и что речь идет о внутренней политике страны. Арестовано множество журналистов и руководителей оппозиционных турецких газет, занимавших светские позиции.

У берегов острова Маврикий снова произошло крушение нефтеналивного танкера. Судно под панамским флагом с сомалийской командой принадлежало украинскому судовладельцу. По первым сообщениям, это одна из «плавучих помоек», бороздящих моря под флагами, не подпадающими ни под какой контроль. Эта экологическая катастрофа грозит рыбам, птицам, местной флоре. Правительство Маврикия грозит судебным иском в компетентные инстанции в связи с преступным экоцидом…»

Рене слышит поворот ключа в замке, скрип двери. Входит Опал. Она тоже падает в низкое мягкое кресло напротив Рене и, совсем как он несколько минут назад, тяжело вздыхает.

— Ну, как твой первый рабочий день? — спрашивает ее Рене.

Опал скидывает туфли на высоком каблуке и массирует натертые пальцы ног. Потом она встает, наливает себе стакан воды, снова садится.

— Оказывается, Маркус — хронический меланхолик. Он все видит в черном свете. Из-за этого курит, как паровоз. Сильнее всего меня угнетают его приступы «зачемства».

— Это еще что такое?

— Это когда постоянно нудят: «Зачем это нужно?» «Зачем мыть руки? Зачем работать? Да и жить — зачем?»

— Забавно.

— В этом нет ничего забавного, уверяю тебя. Это психическое заболевание, называется «гебефрения». Он сам мне признался, что страдает этим недугом. Он характеризуется исчезновением всех желаний.

— Со мной тоже такое случается, но ненадолго. Съем пирожное, посмотрю хороший фильм — и все, прошло.

— А у него почти никогда не проходит. Самого себя он называет прохвостом.

— Кажется, это называется «синдром самозванца» — чувство несправедливости собственного успеха.

— Так или иначе, мне приходится постоянно его утешать. Он грозится покончить с собой, вернее, как он сам говорит, избавить мир от своей вредной персоны. Хорош психотерапевт, а? В промежутке между двумя посетителями он меня спросил, не стыдно ли мне работать на субъекта, пользующегося слабостями людей, чтобы вытряхивать из них денежки.

Рене улыбается.

— Он трезво мыслит. По крайней мере, ему не чужды угрызения совести.

— Разуй глаза! Стоит пройти приступу гебефрении, как он мигом превращается в тирана. Иногда я даже его боюсь.

Опал встает и бредет в кухню, чтобы достать из холодильника все необходимое для сэндвича: колбасу, помидоры, сыр, корнишоны. Рене присоединяется к ней, достает тарелки, стаканы, приборы, делает сэндвич себе.

— Я реалистка, — говорит Опал. — Такая работа, не заставляющая сильно напрягаться и хорошо оплачиваемая, — большая редкость. Меня вот что беспокоит: открываю как-нибудь утром дверь его кабинета — а он висит под потолком на галстуке. Довел до конца свое «зачемство».

Рене не успевает ее успокоить: в дверь баржи звонят. Он идет открывать. На пороге стоит мужчина в сером пальто и в круглой шляпе.

— Прошу прощения за опоздание, — с ходу произносит он. — Только сейчас смог вырваться.

— Мы никого не ждем. Вы кто?

— Я судебный исполнитель, — уверенно отвечает нежданный гость. — Моя задача — произвести оценку этой баржи и переписать ваше имущество. Хотел бы также узнать, имеется ли здесь мебель, которую можно выставить на продажу. Но сначала вопрос: у вас здесь напряжение 220 вольт или 12, как обычно бывает на плавсредствах?

Прежде чем Рене догадывается выставить его за дверь, судебный исполнитель просачивается в квартиру при плавучем театре. Выхватив из сумки планшет, он делает фотографии. На глазах у пораженных Рене и Опал он так же фотографирует баржу снаружи и, вежливо попрощавшись, уходит довольный.

Несколько минут Опал и Рене стоят как громом пораженные, потом молча ужинают, готовятся ко сну и ложатся.

В постели Рене пододвигается к Опал и гладит ее волосы. Но она опять отвергает его ласки.

— Подожди, — спокойно говорит она. — Не сегодня.

Она отворачивается и засыпает. Рене смотрит на электрические часы, на них 23:23 — время его ежевечерних погружений в прошлые жизни.

Мучаясь от приступа ностальгии, он уходит в туалет, запирается там и садится по-турецки на крышку унитаза, прямо под плакатом: «ТОЛЬКО ЗДЕСЬ ИСТИННЫЙ ПОКОЙ».

Он набирает в легкие побольше воздуху, как фридайвер перед нырянием, закрывает глаза, медленно дышит.

Рене мысленно спускается по винтовой лестнице, ведущей к двери его подсознания. Вставляет ключ в большой железный замок. Открывает дверь. Переступает через порог.

Вот он и в коридоре своих прошлых жизней.

У него ощущение, что он попал в старую гостиницу, где когда-то проводил отпуск.

Стены в коридоре белые, двери красные, на них позолоченные номера.

Так, теперь формулирую желание.

Хочу в ту мою прошлую жизнь, где найдется мудрец, который подскажет, как не допустить, чтобы в 2053 году разразилась третья мировая война.

Одна из дверей начинает светиться. На ней номер 27. Он встает перед этой дверью. Открывает ее. Входит.

Он стоит на бульваре.

Как только сознание осваивается с прежним телом, Рене рассматривает свои руки, чтобы ответить на три вопроса, без которых не понять, в какую инкарнацию он попал: какого цвета его кожа? Какого он пола? Сколько ему лет?

Похоже, это руки взрослого белого мужчины.

Теперь — ноги.

На нем сапоги, штаны, длинная кольчуга.

Поверх кольчуги грязная светлая накидка, на ней намалевано подобие креста. К опоясывающему его ремню прицеплены длинные ножны, он держит щит, на плечах плащ.

Подняв глаза, он убеждается, что на голове у него шлем с прорезью для глаз.

Рене ждет, пока вокруг персонажа, в которого он вселился, рассеется туман. Его сильно трясет.

Обстановка требует ответов на еще три вопроса: день или ночь? Внутри или снаружи? Один или в окружении других? Ответы не заставляют себя ждать.

Он понимает, что сидит на лошади, мчащейся галопом по серой каменистой земле в разгар дня, вместе с многочисленной толпой.

К нему возвращается слух, и он слышит собственное оглушительное дыхание, отдающееся внутри железного шлема. Снаружи раздаются более резкие звуки: крики, металлический звон, ржание его лошади, издали доносится гудение труб и рокот барабанов.

Воздух, который он втягивает через прорезь в шлеме, пропитан запахом пота — его собственного и скакуна. Он взъерошен во всех смыслах этого слова, в одно и то же время исполнен воодушевления и ужаса.

Боже, что творится?

17

— ГОСПОДИ, СПАСИ! — вопит некто в доспехах рядом с ним, высоко воздевая меч.

Он видит через прорезь в своем забрале тысячи всадников, одетых так же, как он. На их туниках тоже кресты, они тоже размахивают мечами и мчатся галопом.

Так, все это мои, то есть наши.

— ГОСПОДИ, СПАСИ! — кричат голоса вокруг него.

Неподалеку, на зубчатой стене, видны солдаты, одетые по-другому, в тюрбанах, поверх которых нахлобучены островерхие шлемы.

А это, должны быть, враги.

Всадники скачут к пролому в крепостной стене. Все происходящее залито слепящим солнцем.

Он поправляет щит на левом предплечье, не выпуская поводьев; правой рукой он крепко держит рукоять меча, правый рукав слегка задран.

Я — конный рыцарь, участник штурма какого-то города.

Вот в какое тело угодил Рене Толедано, вот чьими глазами он видит, вот чьими ушами слышит, вот чьей кожей осязает; но о том, чтобы слиться с его личностью, пока что нет речи. Скорее, он за ней наблюдает, слушает ее, открывает для себя этого незнакомца, которым некогда был.

— Ааааааа! — голосит кто-то совсем рядом.

Рене оглядывается и видит корчащегося в доспехах всадника, так невыносима его боль. Из его шлема вылетает пчела. Лошадь бедняги знай несется вперед. Рыцарь сдирает железный шлем и прижимает к глазу руку в перчатке.

Не иначе, пчела укусила его в голову!

Но сейчас Рене не до сочувствия, нужно смотреть вперед.

Передовые всадники сминают защищающих крепость пехотинцев, топчут их копытами своих лошадей. Обороняющиеся умело пробивают копьями железные латы лошадей. Всадники, свешиваясь с коней, орудуют мечами, как серпами, срубая головы пехотинцев, как колосья.

— ГОСПОДИ, СПАСИ! — дружно орут воины, в рядах которых находится Рене.

Крестоносцы?

Первая сотня, доскакавшая до стены, мешает тысячам других, скопившихся теперь вокруг них.

Рыцарю, в которого вселилось сознание Рене, тоже не удается вступить в бой. Гарцуя на месте, он ждет, пока перед ним откроется путь и он врежется в массу неприятеля.

— Дайте проехать! Прочь! — кричит он.

Но другие увлечены атакой и не хотят посторониться.

— Мессиры, будьте же великодушны! — гневается он. — Пропустите тех, кто скакал за вами, дайте и им место в бою!

Но товарищи по оружию даже ухом не ведут.

Что до защитников крепости в островерхих шлемах, то те слишком заняты сдерживанием вражеского натиска, чтобы отвлекаться на его гнев.

До чего трудно терпеть тем, кого обогнали в атаке и теперь не подпускают к неприятельским порядкам!

Он успокаивает своего коня, у которого идет ноздрями пена от нетерпения и который месит копытами пыль, потому что тоже огорчен позорным промедлением.

Кроме звучащих вокруг призывов к божьей помощи, Рене слышит хрип солдат, лишающих друг друга жизни. Между ними завязываются свирепые дуэли.

Повсюду вокруг него злодействуют смерть и разрушение, царит хаос из зловония, пыли, сверкания клинков, потоков алой крови и душераздирающих воплей.

— ГОСПОДИ, ПОМОГИ! — голосит пехотинец у самого его стремени — и тут же получает стрелу прямиком в лоб.

Рене пронзает мысль:

Неужто такова Господня воля?

Рыцарь, в которого он вселился, по-прежнему лишен возможности нанести хотя бы один удар.

Порыв ветра сечет песком его забрало, через прорезь песок попадает внутрь шлема. У него щиплет глаза, он чихает. Чихать в шлеме неприятно. Сердце так колотится, что гудит не только грудная клетка, но и яремная вена, бурление крови докатывается до запястий.

Бездельничать так долго в разгар боя не годится. Рене высматривает местечко, где можно было бы отличиться, потеснить неприятеля. Он смещается вдоль стены и удаляется от пролома, рядом с которым все сгрудились, мешая друг другу.

У подножия стены он видит дверцу, из нее появляется горстка защитников крепости. Устав ждать, он пришпоривает коня и скачет к ним.

— Господи, помоги! — повторяет Рене, вращая для пущей бодрости мечом. Богатырский взмах! Вес оружия придает удару силы. Его тяжелая рука разит без промаха. Он метит своим жертвам под подбородок.

Им овладевает первобытное возбуждение, удовольствие убивать.

Слыша собственный голос «Господи, помоги!», он убеждает себя, что в этих словах содержится рациональное объяснение его смертоносного безумия.

Раз такова воля Божья, то убивать всех этих людей, совершенно ему незнакомых, — не только благое, но и необходимое занятие. Все равно что прополка огорода. Вот с какими мыслями орудует мечом рыцарь:

Это варвары.

Это безбожники. Они не приняли Крещения, их души попадут в ад.

Он воспален от убийств, которые только что совершил, а еще от привилегии оставаться в живых, невзирая на все то, что с ним происходит с начала сражения.

Скольких врагов он сумел зарубить? По меньшей мере десяток. Даже его конь, кажется, гордится каждым смертоносным взмахом меча своего седока. Иногда он встает на дыбы, разгоняя тех, кто пытается его окружить. Вражеские копья ломаются при этом, как щепки.

Даже конь понимает, что происходит, и желает седоку победы.

Внезапно ему наносят удар в спину — на счастье, обезвреженный кольчугой. Он хочет оглянуться, увидеть, кто на него напал.

Рене думает:

Кто бы поднял проблему ограниченной видимости в рыцарском шлеме? Приходится крутить головой, и все равно мало что видишь — щель-то узенькая! Это побуждает сосредоточиться на фронтальном бое, о панорамном обзоре здесь не заикнешься.

Конь бьет задними копытами и отшвыривает докучливого копейщика. Другой противник, тоже с копьем, смекнул, что к чему, и, согнувшись, чтобы остаться вне зоны видимости, вонзает саблю коню в живот. Кишки вываливаются на землю, животное валится на бок.

Клянусь Богом, моя лошадка убита!

Всадник еле успевает отбросить стремена, чтобы не оказаться раздавленным. При падении он больно ударяется плечом о камень и теряет шлем. Теперь его лицо открыто.

Дюжина людей в тюрбанах и шлемах торопится к нему с воинственными криками, означающими, видимо, то же самое, что «Господи, помоги!» у христиан.

Рене Толедано чувствует, что рыцарь, внутри которого оказалась его душа, теперь сражается от отчаяния, чтобы как можно дороже продать свою шкуру.

Он вращает мечом, чтобы удерживать неприятеля на расстоянии, но кольцо вокруг него неуклонно сжимается.

Болит плечо, трясется рука, едкий пот, уже не удерживаемый ресницами, жжет глаза, он все сильнее задыхается, сердце вот-вот разорвется.

Вижу, эта реинкарнация произошла не в самый подходящий момент, думает Рене.

Его руку, сжимающую меч, рубят вражеские сабли, меч клонится все ниже, он моргает от страха и от пота, заливающего глаза.

Внезапно его загораживает чей-то щит, в который втыкается стрела арбалета. Чудо, что она не угодила ему в правый глаз и не пробила ему насквозь голову!

— Садись! — ревет рядом с ним чей-то голос.

Рыцарь в шлеме — узнать его нельзя, потому что он сидит в седле спиной к солнцу — протягивает ему руку. Он вскакивает на круп лошади позади своего спасителя.

Держа левой рукой щит, правой он продолжает наносить удары мечом. Человек в седле отбросил свой щит с торчащей из него стрелой арбалета и одной рукой держит поводья, другой тоже орудует мечом.

Как ни странно, рыцарь, в которого вселился Рене, уже не чувствует боли в плече. Можно подумать, что инстинкт выживания заставил мозг выработать вещества, необходимые для продолжения боя, а удивительная мышечная оболочка перестала ощущать боль.

Лошадь с двумя всадниками похожа на трехголовое чудище с двумя длинными клинками, косящими любого, кто дерзнет приблизиться.

Два всадника с крестами на туниках убивают неприятельских пехотинцев одного за другим. У каждого из них они успевают найти уязвимое место между защитными щитками и рубануть туда мечом.

Белое солнце уже в зените. Жара стала невыносимой, рубаки утомились и хотят пить.

Удивительно, до чего нескончаемы сражения, думает Рене. В книгах и фильмах показывают только ключевые моменты. По ним невозможно представить, как это утомительно — сражаться долгими часами. Эта работа мясника требует сверхчеловеческих сил. К тому же я умираю от жажды. Я так истек потом в этих латах, что мне грозит полное обезвоживание.

Они медленно продвигаются по уже захваченному городу, но их лошадь ранена, она падает. Оба всадника превращаются в пехотинцев.

Рыцарь-спаситель поднимает забрало своего шлема, и Рене видит, наконец, лицо человека, которому его бывшее «я» обязано тем, что осталось в живых.

Это белокурый бородатый великан. У него длинные волосы и серые глаза. От жары и от перенапряжения глаза почти вылезли из орбит, на висках набухли жилы.

Я еще не видел себя в зеркале, наверное, я выгляжу не лучше.

Бородач тяжело дышит, от него валит пар.

— Благодарю, что спасли меня, прервав полет стрелы, — говорит рыцарь, в которого вселился Рене.

— Ненавижу арбалеты, — следует ответ. — Это оружие трусов, убивающих на расстоянии, вместо того чтобы сойтись с неприятелем лицом к лицу. Вперед, освободим храм Гроба Господня!

Храм Гроба Господня? — думает Рене. — Так этот город — Иерусалим? Тогда понятно, почему на нас кресты. Мы и вправду крестоносцы…

Вокруг них еще не стих бой, но он, глубоко вдыхая, улавливает в раскаленном воздухе нежданные ароматы. К запахам крови и дыма примешивается запах жасмина. Балконы беленых домов неподалеку, увенчанных круглыми крышами, увиты цветами.

Какая красота!

Он задыхается от нахлынувших чувств, но белокурый рыцарь уже увлекает его за собой. Вокруг кишат кошки, безразличные к людской суете. Некоторые, правда, лижут кровь лежащих на земле раненых и убитых.

Из-за угла выбегают трое вражеских пехотинцев.

Снова приходится драться.

Правое плечо рыцаря, в которого вселился Рене, еще побаливает, поэтому он перекладывает свой меч в левую руку. Эта рука не такая сильная, но так ему легче. Он дышит все глубже, с хрипом.

Вдвоем они избавляются от троих воинов и бегут дальше.

Вот ведь утомительное занятие — убивать! — говорит себе Рене.

Теперь перед ними не солдаты в тюрбанах и в островерхих шлемах, а простые горожане, издающие при виде их крики ужаса, как при появлении кровожадных волков.

Эти-то почему так нас пугаются?

Человек, в которого вселилась душа Рене, продвигается по городу, тяжело дыша. Его гонит вперед запах собственного пота. Под кольчугой он весь взмок.

Перед ними то и дело возникают враги, свои, простые жители. Все что-то отрывисто кричат друг другу, потому что ни у кого нет времени выговаривать слова целиком, тем более строить понятные фразы. Всюду царит хаос.

Белокурый спаситель, похоже, знает, куда идти, чтобы достигнуть храма Гроба Господня.

Они быстро шагают по узким улицам Иерусалима. Бой как будто стих, но крестоносцы все еще рубят безоружных людей, слышны крики женщин, горят лавки, крестоносцы тащат всевозможное добро, явно награбленное: ковры, керамику, медные подносы с чеканкой, одежду, обувь, ткани.

Рене не шокирован, но все же огорчен поведением этого войска, в рядах которого дерется.

Нет на это Божьей воли. Или это не Бог любви.

Над ними кружат черные птицы, подбадривая их своим карканьем. Сражение привлекает мух и воронье. Рене слышит гудение.

На любой беде кто-то да пирует.

На пересечении двух улочек оба рыцаря видят кучку крестоносцев, баррикадирующих снаружи дверь молельни. Изнутри в дверь отчаянно стучат. Крестоносцы поливают стены вонючей черной жижей. Рене узнает запах: это горючая смола.

— Эй, мессиры! Что вы делаете?

— Это евреи! Сейчас мы зажарим их прямо в их синагоге! Лучшего они не заслуживают! — отвечает воин, командующий остальными — рыжебородый, с завязанным глазом.

— Мы — рыцари, наш кодекс чести запрещает убивать безоружных! — грохочет белокурый бородач.

— Я — барон Урсулен де Гравлен. Куда вы лезете?

— Мы не можем пройти мимо, мессир Урсулен.

— У этих людей рыльце в пушку, это же евреи, на них кровь Христа, они должны поплатиться за то преступление.

— С тех пор прошло более тысячи лет.

— Не важно, они потомки тех, кто погубил нашего Господа.

Рыцарь, в которого вселился Рене, должен сказать свое слово.

— Кажется, вы запамятовали, мессир, что Христос сам был евреем…

— Откуда ты взял эти бредни?

— Из Библии. Он родился в Вифлееме, неподалеку отсюда. Его мать звали Мириам, отца Иосиф, они были евреи. Иисус был обрезанным, молился по-древнееврейски в синагоге. Окажись Он здесь сейчас, Он, вероятно, был бы среди этих людей, которых вы вознамерились сжечь. Вы бы стали Его убийцами.

— Будь я проклят! Ты называешь меня убийцей Христа? За это оскорбление ты заплатишь жизнью, жалкий клеветник! — вопит человек с завязанным глазом.

Он приближается, и в этот самый момент рыцарь, в которого вселился Рене, улавливает аромат розового благовония.

Урсулен де Гравлен душится, чтобы пахнуть розой?

Рыцарь-Рене не намерен шутить на эту тему, чтобы не злить противника еще больше, но тот слишком враждебно смотрит на него своим единственным глазом.

— Защищайся, висельник! — вопит Урсулен де Гравлен.

Следует сильный удар мечом, который рыцарь едва успевает отбить.

Два рыцаря рубятся с одноглазым и с его приспешниками так же яростно, как раньше рубились с людьми в тюрбанах и в островерхих шлемах. Рыцарь, в которого вселился Рене, успешно обороняется и выбивает из руки Урсулена меч.

Тот в потрясении ползает на четвереньках, тянется к своему оружию, но рыцарь уже наступил на меч. Приспешники одноглазого, видя, что тот повержен, решают прекратить бой.

Обезоруженный Урсулен де Гравлен отступает, но пышет гневом.

— Вы, крестоносцы, вступаетесь за евреев? Позор! Изменники! Вы поплатитесь за свое вероломство!

Но пока что он предпочитает ретироваться.

Двое рыцарей убирают бревно, перегораживавшее дверь, и выпускают евреев, сидевших взаперти в своем молитвенном доме.

Выходят человек сто, большинство, судя по одежде, — ремесленники и крестьяне. Один, похоже, кузнец, один, весь в древнееврейских письменах, — раввин. Из двери видны звезды Давида на перемычке высокого окна с цветными витражами и подсвечник с семью ветвями, стоящий на возвышении перед скамьями.

Рыцарь впервые видит синагогу и находит в ней большое сходство с церковью.

Молодая женщина, спасенная от расправы, подходит к нему и смотрит ему прямо в глаза. Ее длинные черные волосы сильно вьются. Изысканные одеяния и драгоценности указывают на ее принадлежность к аристократии города. Не сводя с него черных миндалевидных глаз, она произносит:

— Мерси.

Она говорит по-французски.

Она подошла к рыцарю так близко, что он чувствует исходящий от нее аромат флердоранжа. Привстав на цыпочки, она целует его в лоб и убегает.

После пережитой только что вспышки насилия он столбенеет от нежного прикосновения губ незнакомки.

Белокурый сероглазый крестоносец, видя, как он потрясен этим поцелуем, хлопает его по спине, а потом ведет к фонтану. Там они утоляют жажду и споласкиваются, прежде чем продолжить путь к храму Гроба Господня. Каждый глоток воды — райское наслаждение. Кстати, у Рене появляется, наконец, шанс увидеть свое отражение. У него треугольное лицо с подстриженной острой бородкой, голубые глаза, на щеке — старый шрам в форме буквы Y.

Спаситель протягивает ему руку.

— Меня зовут Гаспар, Гаспар Юмель. А как твое имя, благородный рыцарь?

— Сальвен, Сальвен де Бьенн.

Рене резко распахивает глаза.

Боже, это был я.

От изумления он возвращается в XXI век и едва не падает с унитаза, на который взгромоздился.

Он приходит в себя и испытывает смесь любопытства и сильного волнения.

Выходит, он и вправду присутствовал при взятии Иерусалима 15 июля 1099 года!

Он усиленно размышляет.

Раз так… если Сальвен был реальным лицом… и если действительно участвовал в этом решающем сражении, то, возможно, он и написал в ту эпоху «Пророчество о пчелах». Вот и объяснение упоминания Патриком Клотцем тайны, связанной с этой книгой.

Он делал вид, что пишет пародию, а на самом деле и вправду мог раскопать пророческий кодекс Средневековья!

А значит, древнее воплощение Рене располагало в некий момент бесценными сведениями о будущем, которыми пока что не обладает он, современный человек.

Возможно ли, чтобы этот Сальвен, живший в далеком прошлом, мог остановить мировую войну, которой суждено разразиться в далеком будущем?

Рене меряет гостиную все более нервными шагами.

Но я не нашел ничего такого в его мозгу. Выходит, он еще об этом не знает. Пока что он — всего лишь один из крестоносцев.

Рене глубоко вздыхает, чтобы прояснить свои мысли и понять происходящее. Картины невероятной битвы, пережитой ее участником, запечатлелись в его сознании, как эпизоды сна, соперничающего с самой что ни на есть вопиющей реальностью.

Он видит себя в разные критические моменты. Падение. Вонзившаяся в щит стрела арбалета. Двое верхом на коне. Стычка с одноглазым бароном.

Он — рыцарь, защитивший евреев от своих собратьев, христиан-крестоносцев.

18. Мнемы. Яхвисты

Проведенные в 1995 г. археологические раскопки показали, что в горах Сеир (между Мертвым и Красным морями) жил более четырех с половиной тысяч лет назад народ, одним из первых начавший делать предметы из металла.

Главная трудность с получением этого металла (чаще всего — бронзы) состояла в том, чтобы делать печи, в которых можно было бы получить достаточную для расплавления породы температуру.

Описываемый народ решил проблему при помощи конкретной технологии — нагнетания воздуха к углям. Так были изобретены кузнечные горны, состоявшие из емкости для углей и из больших мехов.

В отличие от растениеводства и скотоводства, представляющих собой всего лишь сбор в одном месте природных элементов, открытие металлургии наделило человека силой творца. Благодаря горну он мог изготовлять совершенно новый материал, не существовавший в природе.

Вследствие своего изобретения этот народ стал боготворить само понятие дыхания и нарек этого Бога-дыхание именем, происходившим от издаваемого кузнечными мехами звука, — «Яхве».

Древнейший документ, раскрывающий существование народа, поклонявшегося Богу-дыханию Яхве, — это египетская надпись, датируемая 2100-ми гг. до нашей эры. В ней упомянут город «Рушалим, в земле Ханаан, где живут поклоняющиеся Яхве».

Впоследствии в архивах фараона Эхнатона нашли упоминание яростного сопротивления этого народа кузнецов-монотеистов в городе Рушалим (впоследствии именовавшемся «Иерусалим», на иврите «Иерушалаим»), оказанного во время кампании по вторжению в Ханаан его отца, фараона Аменхотепа III.

В отличие от своего отца, фараон Эхнатон не проявлял враждебности к этому странному народу верующих в Бога, подобному дуновению. Вместо того чтобы пойти на него войной и снова завоевать, Эхнатон пригласил его в свою новую столицу Ахетатон — только что построенную и малонаселенную.

19

— Я тебе не верю!

Александр Ланжевен выслушивает рассказ Рене Толедано с недоверием, переходящим в восхищение. Он молча смотрит на него, потом громко хохочет.

— Вот это да! Давненько я не слышал ничего столь же…

Смехотворного?

— … поразительного! Так ты говоришь, что оказался в Иерусалиме 1099 года благодаря своей технике регрессивного самогипноза?

Перед ними остывает обед.

— Благодаря практике этого умственного упражнения я неплохо натренировался. Это как ныряние под воду, только вместо спуска в жидкую бездну ты преодолеваешь слои своего собственного серого вещества и открываешь дверь своего бессознательного. Или, если прибегнуть к компьютерной метафоре, это сродни поиску в корневой памяти. Там скапливается кэш-память, доступ к которой обеспечивает специальная программа.

Они наконец принимаются за свой желтый кускус с мергезом — жалким кусочком белой курятины, с двумя переваренными морковками, с противными ломтиками кабачка и с пакетиком острой приправы — так выглядит блюдо, выдаваемое за праздничное.

— А твоя программа глубоководного погружения — это и есть регрессивный гипноз?

— Может, есть и другие: шаманский бубен, танец кружащихся дервишей, традиционный перуанский напиток из лианы «аяуаска», галлюциногенные грибы, ЛСД, еще какие-нибудь наркотики… Что мне нравится в регрессивном гипнозе — это отсутствие «отходняка», приступа шизофрении или паранойи. Тебя не рвет, ты ничего не платишь. Перемещение мгновенное, его можно совершить где угодно (главное — спокойствие), риск привыкания отсутствует. Из этого состояния можно моментально выйти, оно никак не влияет на память, разве что поддерживает ее.

Александр недоверчиво кривится.

— Говоришь, это доступно любому?

— Все как всегда: дело движется, когда у тебя есть желание. Занимаясь этим со зрителями, я убедился, что посещать прежние жизни получается только у половины из их числа. У другой половины не получается от страха. Люди задают себе слишком много вопросов, боятся, что у них ничего не выйдет, а все дело в недостаточном расслаблении.

— А ты?

— Я принимаю этот странный опыт. Я кидаюсь в воду, и происходит то, что должно произойти. Я просто внимателен к деталям и к своим ощущениям в прошлой жизни.

Александр все еще полон сомнений. Рене ищет другие аргументы.

— Это отчасти сродни пари Паскаля. Паскаль предлагает пари, что Бог существует, потому что считает, что с этой уверенностью проще жить. Я предлагаю пари, что у нас были прошлые жизни. Никто никогда не будет твердо уверен, что это существует или не существует. На мой взгляд, те, кто говорит о своей уверенности в прошлых жизнях, так же глупы, как те, кто говорит наоборот. Лучше признать, что ничего не знаешь. Никто ничего не знает.

— Зачем тогда ты этим занимаешься?

— Это позволяет мне… шире взирать на жизнь.

Александр пожимает плечами, лакомясь мергезом.

— У каждого свои причуды.

Рене не оставляет попыток его переубедить.

— Знаете, когда вы попадаете в прошлую жизнь, то первое ваше доминирующее ощущение — чесотка, по той простой причине, что в былые времена не заморачивались гигиеной. Второе ощущение — это очень часто голод, потому что в былые времена у людей было мало возможностей досыта наесться. Я пережил периоды голода и могу вас уверить, что теперь умею провести различие между понятиями «аппетит» и «голод». Когда вы голодны, вы готовы есть даже землю! Если бы не мой регрессивный гипноз, то я бы не сумел познать это так остро, всеми органами чувств.

Говоря это, Рене цепляет вилкой кусочек курятины, отправляет его в рот и с наслаждением, жмурясь, жует.

Александр забавы ради, желая его передразнить, так же жмурится и смакует кружок кабачка.

— То есть ты утверждаешь, что вчера вечером смотался в Иерусалим 1099 года, как раз в момент его штурма крестоносцами? Как тебе тамошняя погода? Как обстановочка?

Рене сознательно игнорирует сарказм и отвечает совершенно серьезно:

— Я очутился в седле, мой конь несся вскачь в разгар наступления.

— В чем разница между сеансом регрессивного гипноза и простыми грезами? Вдруг твоему подсознанию приспичило внушить тебе, что ты там был, и навеяло тебе такой сон?

Он не ошибается. У меня нет никаких доказательств, что это не простой сон, но если я это признаю, то на этом наш разговор кончится.

— Разница — в связности подробностей. Их не счесть.

Александр хранит молчание. Они завершают трапезу.

К ним присоединяются Бруно и Мелисса, на их подносах такие же тарелки с кускусом.

— О чем беседуете? — интересуется Мелисса.

— Рене объясняет, как он пользуется регрессивным гипнозом для возвращения в свои прежние жизни и для наблюдения за тем, что тогда происходило на самом деле, — отвечает Александр совершенно бесстрастным тоном, как будто произносит обыкновенную банальность.

Бруно, уже собравшийся отправить в рот крупу, разражается смехом и случайно брызгает желтой жеваной пищей в лицо Рене, сидящему напротив.

— Извините, — говорит он, протягивая пострадавшему салфетку. — Какой, говорите, гипноз?

— Регрессивный, — бормочет Рене, вытирая лицо.

— Объясни им, Рене.

Только спокойствие!

— В общем, так… Как бы это сказать? Утром, только проснувшись, вы неплохо помните ваш последний сон? Если вы его запишете, то он останется у вас в памяти, иначе вы его забудете. Вот и здесь примерно то же самое. Разница в том, что память не о сне, а о вашей прежней жизни.

— Для меня это антинаучно, более того, вы уж не обессудьте… это чушь какая-то!

Говорит прямо как адвокат Веспы Рошфуко!

— А твое мнение, Мелисса? — спрашивает Александр.

Молодая черноглазая женщина внимательно смотрит на отца.

— Такое же, как у Бруно. Ни секунды в это не верю. И вообще, по-моему, после смерти ничего нет. Как и до рождения.

Бруно, ободренный ее поддержкой, заключает:

— Такова грустная реальность: мы рождаемся благодаря слиянию сперматозоида и яйцеклетки и завершаем жизнь кучей разложившегося мяса, пожираемого червями. Понятно, что изобретаются всякие увертки, чтобы не признавать эту болезненную истину.

Бруно удовлетворен собственным нехитрым и ясным объяснением и наливает себе в честь своей победы в дебатах полный бокал вина.

Дальше обед протекает в молчании. Пара, пришедшая последней, уходит первой — торопится на дневные занятия. Александр, помявшись, говорит:

— Вообще-то я не до конца уверен, что это, как выразился Бруно, просто чушь. Я не прочь попробовать.

— Что заставило вас передумать?

Александр размышляет, прежде чем ответить:

— Знаешь, на твой взгляд я, наверное, успешный человек, но лично мне кое-чего недостает. Я президент престижного университета, считаюсь хорошим специалистом по Средневековью, но мне всегда хотелось написать что-нибудь эпохальное. Моя тайная мечта — стать Жюлем Мишле[10] XXI века. Но для этого надо найти оригинальную информацию из первых рук. Пока что все уже сказано в опубликованных книгах и диссертациях. Вдруг благодаря твоей технике визуализации я доберусь до новых источников? Даже если у меня есть один шанс из тысячи, я хочу поэкспериментировать.

В том, что он передумал, сыграло роль и враждебное отношение Бруно…

— Когда?

— Зачем ждать? Хоть сегодня вечером, если ты не против. Дорогой Рене, я приглашаю тебя к себе на ужин. Попробуем твою технику! Выкроишь для меня время? Прямо здесь, в университете, в восточном крыле, у меня служебная квартира.

— В таком случае я должен предупредить мою партнершу, Опал, что я не буду с ней ужинать и что могу вернуться поздно.

20

На улице темно.

Рене жмет на копку звонка и слышит звук колокольчика.

Александр тепло его принимает. На нем шелковый халат, на шее неизменный шелковый платок.

У президента университета огромная служебная квартира, служащая продолжением его кабинета. Александр показывает гостю особую комнату со столиками на козлах. На каждом воспроизведена в уменьшенном масштабе, в исполнении оловянных солдатиков, какая-нибудь прославленная в истории битва.

Стремясь к точности, он вылепил из гипса холмы и покрыл их зеленым мхом, изображающим траву, утыкал пластмассовыми деревцами. Для каждой сцены он использовал сотни солдатиков.

— Перед тобой истоки моей страсти к истории. Начинал я с электропоездов, потом перешел к оловянным солдатикам…

— Узнаю Азенкур![11]

Рене разглядывает крохотных вояк. Каждый тщательно разрисован от руки, на лице у каждого глазки и ротик.

— Какая красота! — восклицает Рене.

Александр, довольный, что произвел впечатление на гостя, ведет его к следующей батальной сцене.

— Здесь то, что должно заинтересовать тебя сильнее всего.

Рене узнает рыцарей-крестоносцев и их противников — одетых по-восточному солдатиков в островерхих шлемах.

— Штурм Иерусалима в 1099 году?

Александр протягивает гостю лупу для лучшего изучения всех деталей макета. Он превращается в мальчишку, радостно хвастающегося своими игрушками.

— Мне было интересно взглянуть на картину сверху, так, как ее видит… сам Бог.

Рене наклоняется над макетом. Ему вспоминается боевой клич «Господи, спаси!».

Если Бог желал этого, если с удовольствием наблюдал, как верящие в Него множат Его славу, то наверняка взирал на происходящее с этого же угла.

— Вы воспроизвели даже спешно сложенные крестоносцами бревенчатые башни! Вот эта, по-моему, башня Годфруа Бульонского, а эта — Раймона IV, графа Тулузского. В этом рву граф засел, уступив честь победы Годфруа.

— Они самые. Какое удовольствие беседовать с экспертом!

Вот только с места, где я находился, этого не было видно. Зато он не воспроизвел ни катапульт, ни пролома в стене.

— На какие источники вы опирались, работая над этой реконструкцией Иерусалима?

— На планы города того времени. Сам-то ты что видел, вернее, думаешь, что видел?

— Насколько я помню, наши войска, я хочу сказать, крестоносцы-франки, сумели проломить стену вот в этой точке. Еще я нашел дверцу, через которую проник вот на эту улицу…

Он тычет пальцем в разные места макета.

Александр берет фломастер и рисует треугольник — дверцу — в указанном Рене месте.

— По-моему, здесь, в Верхнем городе, находилась синагога, из которой я вывел невооруженных евреев.

— Идем ко мне в кабинет, мне не терпится начать эксперимент. Думаю, сперва это, ужин потом. Лучше на пустой желудок, налегке, с ясной головой.

— Вообще-то да, — соглашается Рене. — Перед подобными медитациями лучше воздерживаться от спиртного и от мяса.

Они устраиваются в комнате, полной доспехов в человеческий рост, мечей, щитов, секир, копий, палиц. Это здесь Рене дрался с Александром на дуэли и победой добился места лектора.

Александр вытягивается на диване с медными подлокотниками.

— Здесь нормально?

— Главное — удобство, чтобы вас не отвлекали никакие неприятные ощущения.

Александр сжимает и разжимает пальцы.

— Расслабьтесь, — советует ему Рене. — Снимите обувь. Расстегните ремень. Часы тоже снимите.

Александр повинуется. Он расстегивает верхнюю пуговицу на брюках, чтобы не было давления на живот.

— Закройте глаза. Приготовьтесь пережить нечто очень приятное — опыт посещения одной из ваших прежних жизней. Готовы?

— Да.

Повелительно, твердо, но при этом вкрадчиво, он предлагает Александру расслабиться, представить винтовую лестницу с пятью ступеньками, подойти к двери своего подсознания, взять ключ, отпереть дверь, переступить порог. За дверью тянется коридор с пронумерованными дверями в прошлые жизни.

— Я уже там.

— Хорошо. Сейчас вам нужно сформулировать желание, относящееся к прошлой жизни, которую вы хотите посетить сегодня. Обратите внимание, вам можно попроситься только в позитивную жизнь. Например, в ту, где вы пережили величайшую историю любви, в ту, где вам была дарована величайшая мудрость, в ту, где вы делали больше всего добра другим. Вам нет хода в жизнь, где вы испытывали лишения, где умирали в муках, где пережили травмирующий опыт. Замысел состоит в том, чтобы нанести недолгий туристический визит в приятную жизнь. Вы согласны? Так каково ваше желание?

— Хочу побывать в той жизни, где я познакомился с тобой, Рене.

Гипнотизер удивлен, но продолжает, не вставая с места:

— Попросите, чтобы осветилась дверь, которая приведет вас в ту жизнь, где… где мы с вами уже были знакомы в прошлом.

Немного погодя Александр докладывает:

— Вижу мерцающую дверь.

— Какой на ней номер?

— Пятнадцать.

— Встаньте перед дверью номер пятнадцать. Вы вставите ключ в скважину и повернете. Дальше — как с дверью в подсознание: если дверь не откроется, вы не будете напирать на нее плечом, а вернетесь назад и подниметесь по винтовой лестнице. Значит, сейчас неподходящий момент.

Проходит несколько секунд.

— Дверь открылась.

— Раз так, войдите. Переступив порог, вы очутитесь в тумане. Первым делом закройте за собой дверь.

— Готово.

— Вы в тумане?

— Да.

— Вот вы и в теле вашего старого воплощения, вашей пятнадцатой жизни. Вы готовы узнать, кем тогда были?

— Да.

Рене знает, что на каждом этапе надо ждать подтверждения и только потом делать следующий шаг.

— Представьте, что прошлый вы поднимаете перед собой руки.

— Я вижу свои руки.

— Зафиксируйте три параметра зрительной информации: 1) цвет кожи, 2) пол, 3) возможный возраст.

Александр морщит лоб — хочет все проверить, прежде чем отвечать.

— Белый, мужчина, взрослый.

— Хорошо. Приглядитесь к своим рукам. Что вы видите?

— Руки немытые, под ногтями грязь.

— Кольца?

— Толстый перстень с печаткой.

— Волосы?

— Редкие, жесткие, светлые, курчавые.

— Так, теперь посмотрите на ноги. Что вы видите?

— Кожаные сапоги, на пятках шпоры.

— Смотрим выше, что там?

— Штаны, белая накидка поверх металлической кольчуги. Широкий ремень, на нем ножны почти до земли.

— Что еще?

— Щит. Бежевый плащ. Может, раньше он был белым, но сильно испачкался. Крест. Железный шлем. В нем жарко, в шлеме слышно мое дыхание, я потею. У меня светлая колючая борода.

— Так, теперь разгоните туман вокруг себя и приглядитесь. Вам нужно ответить еще на три вопроса: 1) день сейчас или ночь? 2) где вы находитесь, внутри или снаружи? 3) вы одни или вокруг вас другие люди?

Немного помедлив, Александр отвечает, отчетливо выговаривая каждый звук:

— 1) сейчас день, 2) я нахожусь под открытым небом, 3) окружен массой людей. Я сижу в седле, держу левой рукой щит, правой — меч. Вокруг меня клубы пыли.

— Что вы слышите?

— Слышу, как дышит моя лошадь. Издали доносятся крики. Орут сотни глоток, слышны даже вопли.

— Хорошо. Благодаря вашей способности к визуализации вы очутились в другой эпохе, в другом пространстве. А теперь расскажите мне, что там у вас творится.

У Александра под веками ходят туда-сюда глазные яблоки, руки подрагивают.

Он там.

— Невероятно!.. Я скачу галопом на лошади, мы с ней закованы в латы. Все очень тяжелое, а тут еще жара… Я сжимаю в мокрой ладони рукоять меча и боюсь его выронить из-за льющегося пота. Все отчетливее слышу собственное дыхание, отдающееся внутри шлема. Вижу вокруг тысячи других всадников в таких же доспехах, на всех намалеваны кресты. Вижу флаги с Богородицей и с Иисусом Христом. Где-то бьет барабан — это наступает наша пехота. Когда рокот ускоряется, в такт ему ускоряется и мое сердцебиение. Мне не терпится поскорее оказаться там, где кипит бой с турками. Знаю, их надо опасаться, они хорошие бойцы, глупо их недооценивать. Знаю, что рискую погибнуть уже через несколько секунд, но уже смирился с этим риском и вверил свою участь Богу. И потому подхватываю боевой клич «Господи, спаси!». Надеюсь, Богу угодна гибель тех, с кем мы деремся, а не наша. Всадники вокруг меня дружно несутся вперед, я тоже. Наша цель — пролом в стене, где сгрудились воины обеих сторон. Но всадники образуют затор. Все мы друг другу мешаем. Я жду, пока сутолока рассосется, и вдруг вижу, как один из всадников отклоняется влево. Думаю, он собрался поискать другой проход. Мне это кажется хорошей идеей, и я следую за ним. Он напарывается на кучку пехотинцев и навязывает им бой. Он доблестно дерется, но под ним погибает лошадь. Рыцарь падает на землю, его окружают турки. Я спешу ему на выручку. Мое внимание привлекает нечто среди зубцов на гребне стены. Я различаю арбалетчика, выпускающего стрелу, и успеваю загородить лицо упавшего своим щитом. Стрела вонзается в щит и остается торчать в нем.

Боже! Это был он!

Рене позволяет Александру дальше делиться своим опытом штурма Иерусалима. Он тоже помнит возбуждение боя, что-то такое, чего не поймет тот, кто этого не пережил.

Александр лежит с закрытыми глазами и увлеченно ведет рассказ.

— Мы скачем вдвоем на моем коне и рубим тех, кто подбирается к нам с обеих сторон…

Слушая подробный рассказ Александра о приключениях и об обуревавших его тогда чувствах, Рене отрывочно вспоминает пережитое накануне им самим.

Проведя полчаса в шкуре крестоносца, Александр блестит от пота, задыхается, весь трясется.

— Пришло время возвращаться, — предупреждает Рене.

— Нет, дай мне побыть там еще немного! — просит президент Сорбонны и продолжает описывать то, что видит: — Холодная вода фонтана, брызжущая мне в лицо, — как чудесно! Судя по отражению в воде, я совершенно обессилел, но мне хорошо! Меня сотрясают конвульсии удовольствия. Наконец-то мы освободили Святые Места! Мне так хочется закатить в таверне пир!

Александр, лежа с закрытыми глазами, улыбается, посмеивается, глаза не переставая движутся под веками, пальцы скрючиваются и разгибаются.

Он переживает радостный момент. Жаль, что я не пробыл там дольше.

Александр подергивается, все активнее двигается.

Он пляшет на празднике в честь победы!

Наконец он замирает.

— Все? Вы готовы вернуться?

— Еще нет…

Рене ждет еще минут десять.

— Ну теперь точно пора.

— Еще нет!

— Пора, больше нельзя медлить.

— Нет, прошу тебя, дай насладиться чудесными мгновениями! Обожаю этот город, этих людей, эту эпоху!

Так проходит еще четверть часа, и Рене, потеряв терпение, решает прервать сеанс.

— Александр, надо вернуться!

— Нет.

— Надо, это приказ. Потом повторите, если захотите.

Президент смиряется и разочарованно вздыхает.

— Хорошо. — Рене облегченно переводит дух. — Сейчас у вас за спиной появится дверь с номером 15. Откройте ее. Но прежде чем покинуть это пространство, выберите там какой-нибудь предмет, сувенир, который позволит определить, что находится за этой дверью. Что вам хочется прихватить с собой?

— Ясное дело, мой меч.

— Прекрасно. Положите ваш меч перед входной дверью, потом заприте дверь на ключ, пройдите по коридору до двери подсознания. Откройте ее, переступите через порог, заприте и эту дверь на ключ. Перед вами винтовая лестница, ведущая в наше настоящее, в вашу жизнь Александра Ланжевена. Поставьте ногу на пятую ступеньку… на четвертую… на третью. Можете шевелить пальцами рук и ног. На вторую… Ваши руки и ноги могут начать двигаться. Первая ступенька… и… вот и все! Можете открыть глаза.

Александр блаженно улыбается.

— ЭТО БЫЛО СКА-ЗО-ЧНО!

Его взгляд еще не сфокусирован. Он садится на диване, берет руку Рене, сидящего перед ним на стуле, и стискивает ее.

— Спасибо. Это какая-то фантастика! Никогда еще не получал таких сильных впечатлений. Это самый потрясающий опыт, какой я приобрел за всю жизнь, с самого рождения! Спасибо, спасибо, спасибо!!!

Он привлекает Рене к себе и заключает его в горячие объятия.

— Подумать только, ведь я мог бы прожить жизнь, так и не узнав, что такое бывает! Теперь я понимаю, почему меня так привлекали Средние века! Я сам был рыцарем! Это же был я! Господи, я! Какое имя я носил? Гаспар… Юмель!

Пора немного его успокоить.

— Где-то — не помню, где — я прочел такую фразу: «Души любят гулять, когда им предоставляют эту возможность». Вы всего лишь отпустили свою душу на прогулку, это был пространственно-временной туризм.

— Прогулка? Я вырвался из здешнего узилища! Я теперешний обернулся молодым рыцарем, да еще в разгар решающей битвы в истории!

Таких людей я и называю «хорошими клиентами». До чего меня радует его энтузиазм!

Александр вытирает потный лоб.

— Ослепительное озарение! Я вспомнил, кем был больше девятисот лет назад!.. А все ты, Рене!.. Раз мне захотелось с тобой повстречаться, значит, рыцарем Сальвеном де Бьенном был ты.

Он тяжело дышит, закрывает глаза, чтобы перед ним снова предстали недавние сладостные картины.

— Во всяком случае, вы видели примерно то же самое, что и я, — соглашается Рене.

— Гаспар Юмель… Поскорее проверим, есть ли в интернете упоминания этого имени.

Александр хватает свой ноутбук, вводит это имя в поисковик — и ничего не находит.

— Я тоже не значусь на сайтах с именами рыцарей, прославившихся при штурме Иерусалима в 1099 году, — горюет Рене. — Но не забывайте, что в том штурме участвовали тысяча четыреста рыцарей.

— Это имя давало некоторую надежду. Но ты прав, это было излишнее самомнение. Меня прежнего забыли, как и большинство моих современников.

— Раз о нас не написал ни один историк, значит, мы обречены на забвение. Наши дети, если они у нас будут, запомнят нас, внуки тоже, а может, и правнуки, но это все. А потом все сведется к словам: «Похоже, один из моих предков был таким-то и таким-то…» Следующее поколение уже забывает наши имена и род деятельности.

Но глаза Александра еще горят огнем надежды.

Можно подумать, что он принял что-то галлюциногенное и продолжает витать в облаках. На поверхность вырвалось из глубинных залежей трепетное воспоминание.

Александр проверяет в интернете мельчайшие подробности, перепрыгивает с одного исторического сайта на другой, пробегает тексты специалистов именно по этому сражению.

— Помните, как я спросил вас два дня назад, знакомы ли вы с Сальвеном де Бьенном?

— А как же! Когда ты о нем заговорил, ты еще сомневался, существовал ли он.

Александр не сводит глаз с экрана компьютера, по которому бежит информация о рыцарях-крестоносцах, ворвавшихся в Иерусалим.

— Я не все вам сказал на эту тему.

— Твой Сальвен написал в 1121 году пророчества, ты об этом?

— Да, только я вам не рассказал, как узнал о Сальвене и его пророчествах.

— Ты сказал, что тебе поведал о нем знакомый, профессор истории на пенсии.

— Я не раскрыл, кто такой этот знакомый на самом деле и почему он заговорил со мной о Сальвене.

Была не была, сейчас я все ему выложу.

Выделяя каждое слово, Рене чеканит:

— Эта книга содержит способ не дать разразиться в 2053 году третьей мировой войне.

— Третья мировая? В 2053-м? Интересно… — тянет Александр тоном человека, думающего совсем о другом.

— Эта война будет каким-то образом связана с исчезновением пчел. Отсюда и название книги — «Пророчество о пчелах».

— Занятно…

Ему все равно. Он думает только о себе, о своем прежнем «я».

Рене смотрит на свои часы.

— Жаль, но мне пора идти. Надо быть в форме, завтра у меня лекция.

Александр даже на него не смотрит, он сейчас слишком увлечен сайтами о Крестовых походах.

— Брось, оставайся ужинать, — бормочет он, но это дань вежливости. — Я разогрею тебе замороженное блюдо. Выпьем по бокалу хорошего бургундского.

— Я не голоден. До свидания, Александр.

Рене надевает куртку, выходит из кабинета, закрывает за собой дверь и в задумчивости шагает по длинным университетским коридорам.

Подойдя к барже, он видит, что там не горит свет.

Опал нет дома?

Он звонит ей на мобильный, но она не отвечает.

Отказавшись от попыток с ней связаться, он пытается заснуть, но мешает беспокойство, что в его жизни мужчины XXI века не все в порядке.

Решение моих теперешних проблем коренится в прошлом. Там же находится и решение моих будущих проблем. И не только моих…

21. Мнемы. Иосиф и фараон

Иосиф, сын Иакова, был евреем. У него было одиннадцать братьев, но отец любил Иосифа больше остальных. Братья из ревности продали его работорговцу, угнавшему его на запад, в Египет.

Там Иосиф поступил на службу к фараону и стал его военачальником.

Иосиф был отменным администратором, благодаря его усилиям дела его господина пошли гораздо лучше. Жена Потифара попыталась соблазнить Иосифа, но он ее отверг. Оскорбленная, она обвинила его в попытке надругательства. Иосифа бросили в темницу.

В заключении у него открылся талант толкователя снов. Весть об этом достигла дворца. Фараон вызвал его к себе и рассказал о своем тревожном сне, значение которого хотел бы узнать. В этом сне было семь жирных и семь тощих коров. Иосиф объяснил, что это семь урожайных лет, за которыми последуют семь лет голода. Поэтому он посоветовал фараону запасать зерно в тучные годы. Фараон поверил ему и назначил его министром. Иосифу был поручен надзор над запасами сначала в тучные, а потом в голодные годы. Иосиф оказался на высоте. Но пришла весть, что его семья, оставшаяся в Ханаане, умирает от голода. Тогда он попросил у фараона дозволения на переcеление его семьи в Египет, где благодаря ему еды было в избытке. В Библии нет точного указания на то, в какие именно годы Иосиф находился в Египте, но он мог положить начало первому еврейскому поселению в Египте примерно в 1340-х гг. до н. э.

А это было во времена правления фараона-реформатора Эхнатона.

22

Как обычно по утрам, он пытается нащупать рядом с собой теплое и нежное женское тело, но рука натыкается на пустоту.

Рене Толедано удивленно открывает глаз и убеждается, что лежит один на большой кровати, на скомканной простыни.

Опал не ночевала дома.

Он трет глаза, чтобы убедиться, что это не сон.

Боже, куда она подевалась?

Он вспоминает, что у Опал есть привычка ходить на девичники с подругами, но она всегда возвращалась не позже двух часов ночи, иногда слегка навеселе. В этот раз она вообще не вернулась.

Где она ночевала?

Рене встает и принимает ледяной душ, чтобы окончательно проснуться.

Он уже представляет себе худшее, несчастный случай.

Или, может, подруга, к которой пошла Опал, живет слишком далеко и она решила заночевать у нее?

Рене одевается и готовит себе завтрак с витаминами и с капсулами масла из печени трески, полезного для памяти.

Он вспоминает свой вчерашний вечер в компании Александра.

Тот сохранил способность восторгаться. Это резко отличает его от других начальников, упивающихся властью, истощающих друг друга борьбой и интригами, лишь бы залезть на вершину иерархии и застрять там, помышляя только о власти над кучей прожженных лизоблюдов.

По своей утренней привычке Рене включает радио, чтобы послушать новости. Ведущий сообщает:

«…Конференция по глобальному потеплению в Париже. Выдвинуты предложения о штрафовании предприятий, загрязняющих атмосферу, и о запрете вырубки лесов. Ожидаются новые предложения с целью остановить рост температур.

Одновременно в Париже Государственный совет разрешает временно вернуться к применению неоникотиноидов на свекловичных плантациях. Этот инсектицид, прозванный «убийцей пчел», находился под запретом, но производители сахарной свеклы добились его отмены, утверждая, что он грозит им разорением, так как не позволяет бороться с тлей, переносчицей свекловичной желтухи.

В Кашмире растет напряженность между правительствами Индии и Пакистана, борющимися друг с другом за водные ресурсы реки Инд. Сильная засуха поразила обе страны, из-за чего вода превратилась в мощное политическое оружие. Взаимные обвинения Нью-Дели и Исламабада становятся все резче. Напомним, что обе стороны обладают ядерным оружием.

Нигерийская группировка «Боко-харам» похитила 600 школьниц. «Школьное обучение противоречит нашей вере. Это грех, особенно для женщин, отвлекаемых образованием от их обязанностей жен и матерей. Мы вернем к вере тех, кто ее утратил, и обратим этих молодых женщин в рабынь. Так они поймут, что учеба бесполезна и только баламутит мысли», — объяснил главарь «Боко-Харам». Правительство начало переговоры с целью освобождения школьниц».

Азербайджан продолжает ракетные обстрелы армянских христианских церквей в Нагорном Карабахе. Президент России, выступающей посредницей в разрешении этого кризиса, говорит о своей озабоченности ситуацией, но не осуждает агрессию, так как Азербайджан имеет для России решающее геостратегическое и экономическое значение ввиду его энергоресурсов и проложенных по его территории газопроводов.

Национальный институт исследований в области сельского хозяйства, продовольствия и окружающей среды (INRAE) проведет в Городке науки и индустрии Ла-Виллет выставку, посвященную инвазивным видам животных и растений. Там будет представлена живущая в наших прудах флоридская черепаха и тропические растения-айланты, растущие на обочинах дорог. На следующей неделе пройдет цикл конференций, на которых выступят специалисты со всего мира».

Услышав поворот ключа в замке, Рене выключает радио.

Входит Опал в пальто и с сумочкой.

— Привет, — неуверенно произносит Рене.

— Привет, — отвечает нейтральным тоном Опал.

Она кладет сумочку, снимает пальто, садится напротив него и наливает себе кофе.

— Выспалась? — интересуется Рене.

Она пьет кофе, потом кладет в тостер ломтики хлеба и достает из холодильника масло. У нее бегающий взгляд.

— Вчера, когда пришла твоя эсэмэс об ужине с патроном, мой патрон оказался у меня за спиной, прочел ее и говорит: «Раз твой друг вечером занят, я с радостью приглашаю вас в ресторан».

— Вот как?

— За десертом я предложила ему сеанс регрессивного гипноза.

Какое совпадение!

— Представь, он никогда ничего подобного не пробовал. Мы пошли к нему, и там…

Опал сомневается, надо ли продолжать. Тут тостер с шумом выбрасывает поджаренный хлеб, и она пользуется этим предлогом, чтобы улизнуть за тостами и медом.

— Ему захотелось узнать, в какой жизни мы с ним познакомились, потому что, едва меня увидев, он подумал, что уже меня знает.

Она намазывает на тост масло и мед.

— Все получилось. Он увидел себя в пещере, рисующим на стене двумя пальцами, которое макает в плошку с черно-красной жижей, похожей на кровь. Одет он был в звериные шкуры, у него были длинные волосы. В пещере позади него сидела женщина, она жарила на ветке-вертеле, лежавшем на двух сучках-подпорках, освежеванного кролика. Наверное, это была я. В пещере эхом разносилось шипение жира, капавшего в огонь. Мы не разговаривали и не смотрели друг на друга, потому что были сосредоточены на своих занятиях. Снаружи лил дождь, громыхал гром, небо разрезали молнии. Нам было уютно у горячего огня, в сухой пещере.

Опал жадно ест свой бутерброд, подливая себе кофе и глядя вдаль через иллюминатор баржи.

— Это была первая картина. Потом я предложила ему скачок во времени, дальше в прошлое, но в рамке этой же жизни — в какой-нибудь приятный момент его детства. Он увидел себя новорожденным, на руках у отца, в окружении женщин, криками поздравляющих роженицу. Разумеется, я не могла назвать ни эпоху, ни страну. Скорее всего, это было более пятнадцати тысяч лет назад, еще до зарождения земледелия, потому что мы жили в пещере.

— Примерно та эпоха, к которой относятся наскальные рисунки в пещерах Ласко? — предполагает Рене.

— На момент его рождения в его племени было полсотни человек. Я предложила ему представить момент нашей с ним встречи. Он был молод, лет тринадцати, я была его ровесницей. Наши родители принадлежали к разным племенам, они познакомили нас, чтобы наши племена заключили союз. Потом был праздник — наша свадьба. Мы ели мясо. Потом мы удалились от остальных, чтобы искупаться голышом в озере и заняться любовью среди папоротников.

— В тринадцать лет?

— В те времена люди созревали быстрее, что логично, ведь и умирали они еще молодыми. Но самое сильное впечатление оставил сам акт. Сначала он был очень неуклюжим, я тоже. Потом, лаская друг друга, мы сообразили, что к чему. Это было великолепно… Быстро, но великолепно. Я про первый раз. Потом он продолжил, и получилось еще лучше.

Она пьет кофе, Рене не сводит с нее глаз.

— И?..

Опал по-прежнему не смотрит ему в глаза. Он тоже жует, чтобы подбодриться.

— Я испытала оргазм.

Рене давится.

— Ты теперешняя или та доисторическая женщина, вышедшая замуж в тринадцать лет?

— Собственно… мы обе.

Рене никак не откашляется.

— То есть мы трое, — поправляется Опал. — Даже четверо, потому что кончили и он древний, и он теперешний.

Вот не думал, что можно найти регрессивному гипнозу такое применение! А главное, мне не приходило в голову, что это может привести к оргазму. Знаю, все современные технологии — телефон, компьютер, интернет — часто используют для удовлетворения всевозможных страстей, но чтобы регрессивный гипноз стал сексуальным инструментом… Нет, это уже слишком.

— Главное, я усмотрела в этом знак. Мы встретились не просто так. Мы — две старые связанные друг с другом души. Мы еще до рождения договорились обрести друг друга. Уже много жизней мы вместе, Маркус и я.

— А кто такие мы с тобой?

— Переходный этап. Ты готовил меня к этой встрече. Он только что расстался с женой, и я должна была находиться в «зале ожидания», пока он закончит с той, прежней историей. Все прекрасно совпало.

Я — зал ожидания? Даже не знаю, как к этому относиться.

— Я расстроена, но ты имеешь право узнать правду: для меня это очевидно. Эта регрессия в доисторические времена открыла нам глаза. Тот момент был не просто банальным сеансом регрессивного гипноза, это была долгожданная встреча после затянувшейся разлуки.

— А наша с тобой история уже не в счет?

Опал смотрит в сторону.

— Твоя проблема в неумении любить! — выпаливает она. — Ты сдерживаешь эмоции из страха, что они тебя переполнят, а на самом деле они могли бы даровать тебе блаженство. Сохраняя самоконтроль, ты лишаешь себя великого опыта.

Так, подсудимый — я. Она не просто бросает меня, но и еще собирается доказать, что я сам в этом виноват!

— Знаю, может показаться, что все это слишком внезапно, — продолжает Опал, — но я приняла решение. Нельзя терять ни секунды. Я ухожу от тебя и переезжаю к Маркусу. Баржу я оставляю тебе. Он перевезет все мои вещи на своей машине.

— Когда?

— Прямо сейчас. Он ждет меня снаружи.

Рене подходит к иллюминатору баржи и видит «ренджровер». За рулем кто-то сидит.

— Это он, владелец большой тачки?

— Да, это практично, в нее много влезает. Не уверена, что мы справимся за один раз, может быть, придется еще вернуться.

Спокойствие! Не показывать своих чувств, это все только ухудшит.

— Ты не слишком торопишься? Может, нам лучше все это обсудить?

— Для меня все ясно, как день, тут не о чем говорить. Я всегда была за то, чтобы сразу бросить омара в кипяток, а не постепенно повышать температуру, причиняя ему лишние страдания.

Срочно найти логичные доводы, чтобы не дать разразиться катастрофе!

— Ты же не думаешь, что…

Но слова застревают у него в горле.

— Ты даже не представляешь, как сильно меня нервирует твоя манера не заканчивать начатые фразы! Не выношу этот твой новый пунктик. Суть в том, что нет никаких «но». Ты не в состоянии меня понять, потому что не знаешь этого чувства — любви. Я бы предпочла не говорить тебе этого, но это может тебе помочь разобраться в наших отношениях: представь, у меня никогда не было ощущения, что ты по-настоящему меня любишь! А он снова и снова признавался мне в любви вчера вечером, этой ночью, этим утром. А сколько раз признавался мне в любви ты?

— Вообще-то…

Сначала обвинение, потом приговор. Мне не предоставлено шанса оправдаться.

— НИ РАЗУ! «Я тебя люблю» — неужели так трудно это выговорить?

Не иначе, она забыла. Мне как раз кажется, что я это говорил. Хотя мне тоже не очень припоминается…

— Я тебя люблю… — лепечет Рене.

— Нет, теперь уже поздно. Надо было думать раньше.

Рене никак не соберется с мыслями. Она уходит в свою комнату, собирать вещи.

Ясно, я свалял дурака.

Он не сводит с нее глаз, дверь открыта. Опал кидает в большую дорожную сумку платья, блузки.

Надо что-то ей сказать.

— Ты не можешь вот так взять и бросить меня.

— Могу. Откровение есть откровение. Мы с Марком — близкородственные души.

— А как же я?

— Мы можем остаться друзьями. Если я вдруг тебе понадоблюсь, можешь обращаться: считай это «послепродажным обслуживанием» наших отношений. Я всегда готова тебе помочь. Телесно мы будем врозь, но духовная связь не прервется.

Опал выносит из квартиры битком набитую сумку, чтобы загрузить ее в багажник машины, садится справа от водителя и захлопывает дверцу. Машина уносится, выстрелив из выхлопной трубы облачком сизого дыма.

Несколько секунд Рене видит себя под стенами Иерусалима, в шкуре рыцаря Сальвена де Бьенна, вопящего «Господи, спаси!» и рубящего из седла врагов. Хорошо бы и сейчас быть закованным в латы, загораживаться щитом, рассекать мечом недругов! Но за неимением всего этого ему остается только рыдать, что он и делает: крик вырывается из самых глубин его естества. Так он рыдал практически во всех своих жизнях. Этот первобытный вопль выпускает наружу все накопившееся в нем напряжение — и приводит в ужас соседей.

— АААААААААА!!!

У него подкашиваются ноги.

Он чувствует себя одиноким, брошенным, растоптанным. На ум приходит фраза отца: «Один идешь быстрее, вместе — дальше». Теперь, без Опал, он недалеко уйдет. Ускорит ли он шаг?

Рене надо готовиться к своей лекции в Сорбонне. Чтобы вернуться к привычной жизни, он включает радио и слышит:

«Сегодня во всех школах Франции пройдет минута молчания в честь учителя истории Самюэля Пати, убитого 16 октября 2020 года».

23

— Историки — это герои. Чаще всего это герои-одиночки, потому что они вступаются за правду, а большинство не желает ее слышать.

Рене Толедано выступает с лекцией в Сорбонне после минуты молчания в память о Самюэле Пати.

— Мы провели минуту молчания, но в некоторых лицеях ученики при этом хихикали или говорили: «Поделом ему, заслужил!» В своей последней работе я исследовал отношение историков к правде и ко лжи и сравнил их со следователями. Добавлю, что историки — еще и бойцы: обнаружив правду, они ее распространяют. Беда в том, что правда чаще всего мало кому нравится. Мой отец говорил: «Привыкшим жить во лжи правда всегда кажется подозрительной».

Рене пишет мелом на большой грифельной доске: «ИСТОРИЯ ИСТОРИКОВ».

— Если попытаться выяснить, кто первым сказал себе: «Расскажу-ка я, чем на самом деле занимались наши предки», то придется заняться временами 15-тысячелетней давности, когда появлялись настенные рисунки в пещерах Ласко и в других местах, первые изображения сцен охоты и племенных войн. «Вот чем занимались наши пращуры», — следует из этих рисунков. Такова одна из гипотез о смысле первобытного искусства.

Рене невольно вспоминает Маркуса, малюющего на стене пещеры в своей прежней жизни.

Это уже слишком — восхвалять похитителя моей женщины!

— Потом, шесть тысяч лет назад, одновременно в трех разных местах возникла письменность. Перечислю эти места в том порядке, в котором их открыли археологи: сначала Шумер на территории нынешнего Ирака, потом Египет, наконец, древние евреи на территории нынешнего Израиля.

Эти виды письменности, естественно, не похожи друг на друга. У шумеров это пиктограммы, у египтян — иероглифы, у евреев — идеограммы.

Самый древний из известных нам историков — Гильгамеш. За 2600 лет до нашей эры он рассказывает о подвигах царей Урука. Следующим можно назвать фараона Эхнатона, продиктовавшего в 1350-е годы до нашей эры тексты о жизни своего народа, а не только его правителей. Наконец, в 1300 году до нашей эры пророк Моисей продиктовал первые пять книг Библии, среди них — Бытие, где рассказано о сотворении мира, и Исход — о выходе еврейского народа из Египта.

Совершим огромный прыжок во времени: в 480 году до нашей эры родился Геродот. Этот древнегреческий историк и географ посвятил жизнь подробному и самостоятельному, не под диктовку правителя, перечислению событий своего времени, мест и дат. Это уже свободное повествование, не подчиненное никакому политическому проекту.

Рене пишет на доске «Геродот Галикарнасский» и даты его жизни и смерти.

— Далее, я хочу напомнить вам о другом греке, Ксенофонте, старавшемся усовершенствовать геродотовскую технику «объективного» изложения в повествовании о Пелопоннесской войне Афин и Спарты. Закончу «греческий» раздел Полибием, резюмировавшим в хронологическом порядке все события по годам.

Говоря, Рене Толедано расхаживает между рядами.

— Переходим к римлянам, которые обычно просто подражают грекам. Светоний в своей «Жизни двенадцати Цезарей» кладет начало жанру исторической биографии.

Он дает слушателям время записать услышанное, а потом продолжает:

— Теперь мы сделаем прыжок в две тысячи лет и две тысячи километров, во Францию 1833 года, к Жюлю Мишле, возрождающему интерес Франции к ее собственной истории своей монументальной «Историей Франции» из шести больших блоков, на которой основаны все школьные учебники, издаваемые с тех пор. Однако только в 1877 году, после разгрома, устроенного французам немцами под Седаном, наши власти поймут важность преподавания молодежи национальной истории. Они проведут реформу, в результате которой в университетах появятся позиции лекторов по истории. До того этот предмет, считавшийся второстепенным, был частью других дисциплин — религии и философии. Вот почему сейчас Сорбонна и другие университеты Франции готовят преподавателей истории, те дают знания ученикам, и так далее.

Рене Толедано заключает:

— Преподавать историю — нелегкое ремесло. Что бы ни говорил историк, найдутся не согласные с его представлениями. Нужно готовиться к непониманию. И под конец — маленький совет, фраза Оскара Уайльда: «Хотите говорить людям правду — смешите их, иначе им захочется вас убить».

24

Уже полдень, лекция завершена, Рене стоит вместе с Александром в парадном дворе Сорбонны.

В этот раз студенты тоже раздают листовки, только не крайне правого, а крайне левого движения. Активист подходит к ним и протягивает листовку. Рене косится на нее и читает: «Нет сионизму», «Палестина победит», «Солидарность с угнетенными народами», «Освободить оккупированные территории!» Тут же изображен сжатый кулак, только не черный, а красный.

У Александра раздосадованный вид.

— Это друзья моей дочери. У правых и у левых активистов разный словарь, но по сути они очень похожи.

— Противоположности притягиваются, — подхватывает Рене.

— Даже перед самой Второй мировой войной, при подписании советско-германского пакта 23 августа 1939 года, некоторые левые деятели предпочли примкнуть к правым, сторонникам Германии. Например, Жак Дорио, один из лидеров французской компартии, без всякого смущения сколотил открыто коллаборационистскую, пронацистскую группировку. Сам Сталин не скрывал своего восхищения Гитлером.

Александр берет листовку, комкает ее и баскетбольным броском отправляет в урну.

Студенты вокруг них курят, пьют кофе, работают на ноутбуках.

— Вижу, ты недоволен, Рене, — говорит Александр. — Тебе не дают покоя фашисты и коммунисты?

— Вовсе нет, я равнодушен к этой публике.

— Тогда в чем дело?

Рене качает головой. Александр дает ему сигарету, он не отказывается.

— Сегодня утром от меня ушла Опал, моя подруга. Ушла к своему новому патрону. До кучи позавчера явился судебный исполнитель с предупреждением о скорой продаже с торгов баржи, служащей мне домом.

— Да, не везет…

— Жизнь — череда проблем. Просто сейчас их скопилось слишком много.

Александр достает трубку, закуривает, дает прикурить Рене. Они молча курят.

— Я рассказал Мелиссе о нашем сеансе регрессивного гипноза вчера вечером, когда я узнал о своей жизни крестоносца в Иерусалиме в 1099 году.

— Она сохраняет скептицизм?

— Говорит, страсть к Средневековью доведет меня до веры в сказки с рыцарями, принцессами и драконами.

— Ваш вчерашний энтузиазм дал слабину?

Александр грустно кивает.

— Ты на меня не сердишься?

— Нет, — отвечает Рене. — Эта ситуация напоминает мне о платоновской аллегории пещеры: тех, кто видел наружный мир и рассказывает о нем, поднимают на смех или обвиняют во лжи. Они сами уже сомневаются, что видели свет. Часто бывает трудно положиться на собственный опыт, проще довериться мнению большинства сородичей. Такова человеческая натура.

Александр выдыхает дым.

— Знаешь, это все же перебор — твой коридор с дверями в прошлые жизни…

— Если бы я сам этого не пережил, то ни за что не поверил бы, — соглашается Рене.

— Как же тогда понять, правда это или сон?

— Полной уверенности все равно никогда не будет. Но при этом три четверти планеты верит в Бога, хотя Его они тоже никогда не видели… Опыт регрессивного гипноза имеет, по крайней мере, то преимущество, что оставляет память об очень четких ощущениях.

Александр хлопает Рене по плечу.

— Ответ засчитан! Дочь мотает мне нервы. Почуяв мой энтузиазм, она решила из принципа меня охладить. На это способна только она. Уже заставила меня бросить покер, видеоигры и приложения для знакомств. «Папа, ты уже не в том возрасте, чтобы ребячиться!» — твердит она.

Рене улыбается.

— Она хочет сохранить контроль над отцом, — говорит он. — Эдипов комплекс бывает и у девочек. Мальчики влюбляются в своих матерей, девочки в отцов.

— Дочь, влюбленная в отца, — это не миф об Эдипе, а миф о Мирре из «Метаморфоз» Овидия, — уточняет Александр.

Александр и Рене следят, как двор заполняется студентами, за болтовней не отлипающими от смартфонов.

— Так или иначе, у Мелиссы не получилось сделать из меня полного скептика. И знаешь, почему? Меня поразили три вещи: ощущения, изобилие наблюдаемых подробностей, которых я не знал бы, если бы сам не пережил, и запахи. Боже, ну и вонища там, в Средневековье! Там все дурно пахнет, люди не приучены мыться, особенно солдаты. Всюду запах навоза, пота и всякой дряни!

Оба хохочут.

— Я уж не говорю о запахе крови и разлагающихся трупов, — добавляет Александр, посерьезнев.

Лично мне понравился запах флердоранжа, исходивший от той, которая меня поцеловала.

Александр подмигивает Рене.

— Полная уверенность недостижима, но важно вот что: дал ли мне этот эксперимент что-то хорошее? Ответ — да, дал. Оказался ли он полезным? Да, оказался, потому что я лучше понял прошлое.

Какое-то время они наблюдают за студентами, которые, как можно понять, переругиваются из-за того, что по-разному относятся к антиправительственным демонстрациям.

— Хочу обратно! — заявляет Александр. — Решение принято. Продолжим сегодня вечером. Ужинаем у меня, идет?

25. Мнемы. Падение Эхнатона

14 мая 1337 г. до н. э. произошло полное солнечное затмение. Жрецы Амона решили истолковать это событие как знак прекращения поклонения Солнцу и богу Атону. Возник заговор с участием военных, пленивших фараона Эхнатона. Жрецы, вернувшие себе власть, принудили Нефертити, вдову фараона, отречься от мужа и от культа света.

Жречество Амона обрело прежние привилегии и запретило солнечный культ, возродив поклонение богам-гигантам с головами животных. Вернулся политеизм. На трон был возведен младший сын фараона девятилетний Тутанхатон (это имя означает «живой образ Атона»), которого заставили публично отречься от отца. По этому случаю его переименовали в Тутанхамона.

Ему пришлось покинуть новую столицу Ахетатон, построенную его отцом, и вернуться в прежнюю столицу, Фивы. Жрецы навязали юному фараону Тутанхамону первого министра Хоремхеба, принявшегося систематически разрушать все построенное Эхнатоном. После смерти Тутанхамона в 1327 г. в возрасте 18 лет (вероятно, его тоже отравили) Хоремхеб взошел на трон и довел до конца свою миссию по стиранию памяти о правлении Эхнатона.

Он издал указ о damnatio memoriae (дословно «проклятие памяти», которое учреждал спустя много веков римский сенат: запрещалось любое упоминание Эхнатона и его правления, чтобы предать забвению само его существование. Даже произнесение вслух его имени стало преступлением, караемым смертью.

Тем не менее спустя три тысячи лет археологи сумели раскопать в древнем городе Ахетатоне (впоследствии названном Амарной) множество документов, относящихся к правлению фараона-еретика, а также гравюры, скульптуры, рисунки. Все это было спрятано и сохранено его приверженцами.

Что касается бывших жрецов единого бога Атона и евреев, прежде пользовавшихся покровительством фараона, то их превратили в рабов.

Так в Египте прервался культ света.

26

Близятся сумерки. Солнце поочередно меняет цвет с белого на желтый, оранжевый, розовый, красный.

— Делаем так же, как в прошлый раз? — спрашивает Александр, провожая у окна заходящее солнце.

Рене не может отвести глаз от средневековых предметов, украшающих гостиную президента университета.

Да, мне придется потрудиться, чтобы узнать побольше и нащупать связь с тем, что мне сказал Рене-63. Я должен разобраться с этим своим воплощением, чтобы определить, каким образом Сальвен де Бьенн, живший в XII веке, способен спасти человечество от третьей мировой войны XXI века.

— У меня есть более заманчивое предложение, Александр. Думаю, будет интересно проникнуть дальше, в глубь времен и познакомиться с прошлым тех наших воплощений, с их молодостью и жизненными путями, чтобы понять, что предшествовало славному утру 15 июля 1099 года.

— Блестящая идея!

Александр запирает дверь на ключ, чтобы их не беспокоили, выключает смартфон. Оба садятся рядышком, в два больших кресла, разуваются, снимают очки, расстегивают ремни и стараются расслабиться.

— Сначала я побуду вашим проводником, как при нырянии под воду, а потом вы будете сами исследовать молодость «вашего» Гаспара Юмеля, хорошо? Вы будете совершать прыжки во времени и попадать в нужные моменты, как при перемотке видеофильма. Я тоже буду исследовать детские и юношеские воспоминания «своего» Сальвена де Бьенна. Потом мы встретимся и обменяемся впечатлениями.

— Как все просто… — пытается шутить Александр.

Рене смотрит на часы. 20:31.

— Вы готовы? — спрашивает он. — Начинаю обратный отсчет.

Рене не терпится удрать из своей эпохи, от своих личных проблем, не терпится перестать думать об Опал, о том, где взять 50 тысяч евро, о судебном исполнителе.

Он закрывает глаза.

Одной лишь силой духа оба отправляются в Средние века.

27

Когда Рене открывает глаза, часы показывают 21:45.

Александр уже очнулся и курит трубку, распространяя сильный запах табака и карамели. Он ровно дышит, лицо выражает одновременно радость и сосредоточенность, как после какого-то важного события.

— Ну как, получилось? — осторожно спрашивает его Рене.

Александр озабоченно смотрит в потолок и не спешит с ответом.

— Все в порядке?

— Это было совершенно невероятно, потому что пропали опасения, не покидавшие меня в первый раз. Мне пригодились знания, полученные при стажировке на киностудии. Я менял точку обзора, как режиссер: то находился в шкуре своего персонажа, то смотрел на все со стороны. Субъективная камера, широкий план, приближенный план, замедленная съемка, ускоренная съемка… Думаю, я хорошо овладел техникой изучения прошлого.

В комнате темно, но Александр не спешит зажигать свет. Он встает, берет со стола большой канделябр с двумя десятками свечей и спокойно зажигает их одну за другой. Потом достает из маленького бара бутылку и две коньячные рюмки, наливает обе и дает одну Рене.

— Как ты и предлагал, я отправился в молодость Гаспара Юмеля. Первая сцена его детства: он с матерью в захламленном обветшалом домишке, среди валяющейся всюду грязной одежды и бутылок горячительного… Вошел какой-то мужчина, и он… Нет, прости, не могу говорить о Гаспаре «он», ведь это я сам… Словом, я спрятался и увидел, как пришедший занимается с моей матерью любовью, а потом оставляет ей деньги. Я сбежал, стал слоняться по улицам ближайшего города. Это был Страсбург. Я спал под мостами. Я стал воришкой, срезал кошельки прохожих острой бритвой, которую прятал в ладони, и убегал со всех ног. Меня ни разу не поймали. Логика требовала, чтобы я продолжил профессиональный рост и стал грабителем. Я лазил по стенам, цепляясь за плющ и за трубы, прыгал с крыши на крышу, влезал в комнаты через окна.

На этом этапе жизни я встретил шайку разбойников, и они взяли меня к себе. Мы скрывались в лесной чаще и нападали на путников, ехавших верхом и в повозках, преграждая им путь срубленными стволами. Они останавливались, мы выскакивали из засады и обирали их до нитки. Некоторых брали в заложники, чтобы требовать у их родных выкуп. Это удваивало нашу добычу. Но однажды обмен сорвался, мы попали в ловушку, устроенную местным ополчением. Я спасся, потому что очень быстро бегал. Потом я прибился к шайке взрослых, организованных разбойников. Те не разменивались на заложников: убивая путников, они продавали их мясо на рынке, называя свой товар «лесной дичью». Главарь научил меня пользоваться всеми тогдашними видами оружия: метательным ножом, луком, арбалетом, копьем, алебардой, булавой, палицей, топором. Лучше всего у меня получалось драться на мечах. Я подрос, стал сильным и быстрым, освоил приемы победы в поединке. Этим талантом я завоевал уважение сообщников.

Чтобы не попасться конным и пешим патрулям, мы все время кочевали, переходили из леса в лес. Свои деньги мы осторожно тратили в окрестных деревнях. Моей бедой была неграмотность. Я попросил главаря банды, чтобы он научил меня грамоте, но он сам оказался неграмотным. Я завидовал всем книгочеям и убивал их при малейшей возможности. Бывало, я пожирал их мозги, чтобы позаимствовать частицу их ума. Я чувствовал свою ограниченность. Главная трудность была в том, что мне не хватало слов для описания своих чувств. Я все больше пил, становился агрессивным, дрался с другими членами банды, убивал, бывало, просто от злости, что не знаю слов, которыми мог бы выразить свои ощущения.

Шли годы, я все ловчее орудовал мечом. Свой талант я оборачивал против ненавистных грамотеев. Так продолжалось до того дня, когда я натолкнулся на странствующих нищих монахов. Городские ополченцы нагрянули до того, как я успел сбежать, поймали меня и бросили в темницу. В моей камере было зарешеченное оконце, в которое можно было разглядеть эшафот, где казнили приговоренных. Я слышал их вопли, пока их забивали до смерти или четвертовали. Толпа встречала каждый вопль злорадным хлопаньем в ладоши. Жуткие времена для всех! Мне нечасто попадались примеры христианского человеколюбия или сострадания.

Однажды ко мне в камеру явился священник и сказал, что настал мой черед. Я смирился со своей участью: вор, убийца, каннибал, я совершил столько бесчинств, проявлял такую лютую жестокость, что мне не было оправдания. У меня были дурные задатки, я пошел по опасной дорожке, и вот наступила расплата. Поднимаясь на эшафот, я жалел об одном: что не научился читать и писать. Моему взору предстали палачи и их подручные, добивавшие последнего несчастного. Боже, что они с ним сделали! Он превратился в кусок кровоточащего мяса. Толпа, наслаждавшаяся этим зрелищем, кричала, что ненавидит меня, из первого ряда беснующихся в меня летели плевки.

Я смиренно брел, твердя про себя, что всех презираю. Ко мне подошли два монаха со словами о покаянии и об отпущении грехов. Я ответил, что жалею о том зле, которое сеял, и что если бы мне было позволено все изменить, то я внял бы Христову посланию, которое теперь понял. Ревностность моего раскаяния произвела впечатление на одного из монахов, и он что-то зашептал на ухо другому. Второй монах повернулся ко мне и спросил: «Ты искренне раскаиваешься?» Я ответил: «У меня одно желание — исправить причиненное зло». Монах сказал: «По словам других заключенных, ты искусно, лучше остальных, орудуешь мечом, так ли это?» — «В бою я бесстрашен. Увы, я использовал свой талант для низменных целей», — сознался я сокрушенно.

Монахи стали тихо шушукаться. Люди вокруг в нетерпении ждали продолжения представления. Эти секунды показались мне часами. Второй монах сказал: «Турки не пускают христианских паломников в Иерусалим, и наш Папа предлагает отпущение грехов тем, кто пойдет войной на безбожников. Нужны воины, чтобы изгнать их из святого города, люди, умеющие сражаться. Хотел бы ты в этом участвовать?» Со всей доступной мне убежденностью я вскричал: «Если бы только это спасло мою душу!» В тот момент лопнула цепочка моих несчастий. Монахи обратились к стражникам. Меня развязали, мое место на колесе занял другой разбойник из нашей банды, и ему сразу переломали железным ломом руки и ноги.

Назавтра я оказался в аббатстве, где меня на первое время сделали садовником. Как бывший разбойник с большой дороги, я хорошо знал замашки этой братии и помог улучшить оборону аббатства, научил монахов, как сопротивляться при нападении. Мне говорили, что я отправлюсь в крестовый поход, но моя жизнь в монастыре затянулась.

Я попросил монахов научить меня читать и писать. Они согласились, и я оказался прекрасным учеником. Мой измученный жаждой дух расцвел, как щедро политый цветок. Аббат предложил мне принять сан, и я охотно согласился. Для него это было доказательством, что заблудшую овцу можно спасти, для меня — бесценным даром. Я долго целовал руки своему благодетелю и клялся, что буду примерным монахом. Я с головой погрузился в чтение, я собирал слова, как жемчужины для ожерелья, ведь это были бесценные сокровища. Грамматика стала нитью, связующей слова. У меня бывали моменты экстаза, когда я зачитывался стихами, заучивая их наизусть, повторял их про себя и, засыпая, улыбался.

Как же мне повезло! Ведь меня запросто могли колесовать! А тут у меня под рукой была редчайшая ценность, самое драгоценное, чем была богата эпоха: книги. Я вдыхал их аромат, как будто это вкуснейшие блюда, которые мне поднесли. Ах, этот запах пергамента и кожаных обложек! Утром я вставал чуть свет для молитвы и чтения. Днем я учил монахов драться на мечах, чтобы и они могли отправиться в крестовый поход. По ночам я сочинял стихи. Что до блуда, то раньше я насиловал пойманных путниц; в аббатстве же я открыл для себя нечто иное, более изысканное: любовь других монахов.

Мое монастырское образование затянулось на десять лет. Это были десять лет счастья, 1087–1096 годы, от моих восемнадцати лет до двадцати восьми. Наконец начался крестовый поход. Мы выступили в августе 1096 года. Вел нас Гуго Вермандуа[12]. Мы шли севером Италии. Целый год мы добирались до Константинополя. В июне 1097 года я участвовал в осаде Никеи, но через месяц турки сдались без боя, чем сильно меня разочаровали. Наш путь продолжился, при Дорилее[13] мы сразились с войском султана Рума. Там на меня обратил внимание сам Готфрид Бульонский[14]: я спас ему жизнь, оттолкнув в сторону, когда в него летела стрела. Он в знак признательности произвел меня в рыцари. У меня появилась лошадь, доспехи, хороший меч. В Киликии к нам присоединились армяне. В ноябре 1097 года мы начали осаду Антиохии, затянувшуюся до июня, когда мы, наконец, взяли город. Но ты все это и так знаешь. Короче, я перебил уйму турок и за два года крестового похода сочинил уйму стихов, пока не оказался под Иерусалимом в тот знаменательный день, когда повстречал тебя и оказался вместе с тобой в стенах этого священного города.

Удобно устроившись в кресле посреди своей квартиры в Сорбонне, Александр Ланжевен, весь дрожа от удовольствия, повествует о том, что испытал при погружении в прошлое. Инстинктивно он проводит ладонью по лицу, как будто запамятовал, какой формы у него голова.

Потом он опять набивает трубку, закуривает и выдыхает дым в сторону канделябра со свечами. Пламя пускается в пляс, отбрасывая на предметы в гостиной танцующие тени.

Рене Толедано позволяет Ланжевену вернуться в настоящее и снова осознать себя, не торопясь с вопросами. Через короткое время Александр сам возобновляет разговор:

— А ты, Рене? Какой была молодость твоего старинного «я»? Я слушаю.

Рене медленно пьет коньяк для увлажнения нёба.

— Захотев вспомнить детство Сальвена, я очутился в большом зале, за одним столом со своими четырьмя братьями и тремя сестрами. Всюду были расставлены большие подсвечники. Во главе стола сидел мой отец. У него за спиной виднелся наш семейный герб с кабаном. На другом конце стола, спиной к большому очагу, сидела моя мать. Ваш Гаспар, кажется, не знал своего отца и не имел дружной семьи, это, наверное, его и мучило. Я, наоборот, страдал от избытка внимания.

Мой папаша, граф де Бьенн, был крупной фигурой местного масштаба. Он был очень высок, но на все вокруг себя взирал с осуждением. Наша фамилия происходит от реки Бьенн, истоки которой находятся в горном массиве Юра. Наш замок стоял неподалеку от города Сен-Клод во Франш-Конте. Я задыхался в этом семействе, где был младшим из мальчиков. Отец считал меня слабым ребенком и неустанно осыпал упреками. Братья и сестры тоже надо мной насмехались. Отец дарил нам жеребят, маленьких мулов, пони, чтобы мы с самых ранних лет ездили верхом. Мы ездили на охоту, учились драться на мечах, но я отставал в физическом развитии. Зато меня привлекало чтение. Библию я обожал, считал фантастическим повествованием и зачитывался ею, как сейчас зачитываются научной фантастикой. Изгнание Адама и Евы из рая, вражда их сыновей, Каина и Авеля, Ной и Всемирный потоп, Вавилонская башня, тянущаяся к Богу, Содом и Гоморра, жена Лота, превращающаяся в соляной столп… Все эти сюжеты были неиссякаемыми источниками моих грез. Их действие разворачивалось в Израиле, поэтому я рвался туда, мечтал увидеть эти волшебные места, где рождались несчетные легенды.

Дома мне было неуютно. Я знал, что замок и земли вокруг достанутся в наследство только моему старшему брату. Нам, младшим, предстояло искать себе другие занятия. Как я уже сказал, я был среди них самым неловким. Мать всегда за меня заступалась, называя хрупким ребенком. Отец в ответ на это твердил: «Тем хуже для этого неудачника, сделаем из него кюре».

И вот в возрасте пятнадцати лет я оказался в аббатстве Люксёй на юге Вогезов, располагавшем, на мое счастье, богатейшей в стране библиотекой, где хранились рукописи многовековой давности. Там я освоил древнееврейский язык, чтобы читать Библию в оригинале.

В те времена, как вам известно, рукописи были величайшей редкостью и стоили головокружительно дорого. В Люксёе книжные полки гнулись под их тяжестью. Отцы-настоятели, заметив мою страсть к этим произведениям, предложили мне стать монахом-переписчиком. Я целыми днями просиживал в скриптории. Нас таких там набиралось до двух десятков.

Занимаясь раскраской иллюстраций, я часто перебарщивал с цветами. Хороший копировщик экономит чернила, хотя и в меру. У меня не получалось набрать на кончик гусиного пера ровно столько, сколько нужно, поэтому часто выходила мазня, я ставил кляксы, и главный хранитель библиотеки, вечно на всех кричавший, заставлял меня все переделывать.

Он строго следил за расходованием материалов. Чернила, пергамент, переплеты считались большой ценностью, их следовало использовать рачительно. Пропустить один-единственный знак или нечетко его прописать считалось серьезным проступком. Более одаренные получали доступ к редким материалам — порошку лазурита и чистому золоту.

Кто посочувствует одиночеству монахов-копиистов с трясущимися руками? На них обрушиваются упреки. Их все чаще отстраняют от работы, в конце концов им приходится довольствоваться выскабливанием старых пергаментов для вторичного использования. Меня занимало содержание рукописей, а не их внешний вид. Вечерами я посвящал долгие часы чтению, причем не только священных текстов, но и древнегреческих и древнеримских авторов. Моим любимцем был Лукиан из Самосаты, грек, живший во II веке н. э., которого я случайно обнаружил на полке библиотеки. В его сочинении «Правдивая история» описан полет на Луну и бой с инопланетянами, похожими на гигантских пауков.

— Писатель-фантаст римской эпохи? — удивляется Александр.

— Во всяком случае, он подействовал на меня вдохновляюще. Я либо читал этих авторов, либо сочинял собственные безумные истории о космических сражениях в манере Лукиана. По сравнению с этим творчеством коллективные молитвы навевали на меня скуку. Что за интерес в ежедневном повторении и заучивании наизусть молитв, ровно ничего для меня не значивших? В один прекрасный день все это так мне надоело, что я покинул аббатство. К счастью, оно не было тюрьмой. Монахи не пустились за мной в погоню. Для них проживание в таком святом месте было привилегией. Там были кормежка, кров, безопасность, доступ к богатой библиотеке. Раз я не смог оценить все эти достоинства, значит, я был их недостоин. Для них я был неблагодарным глупцом, и они больше не приняли бы меня, если бы я передумал. Я стал скитаться по соседним деревням. На мне еще было монашеское одеяние, и мне охотно подавали милостыню. Я освоился с попрошайничеством. Случалось, на меня нападали одноногие и однорукие нищие, видевшие во мне ряженого, хитрого конкурента. Не переживи я этого сам, я бы не знал, какое яростное соперничество существует среди нищих. У каждого из них своя строго ограниченная территория.

— Ясное дело, война нищих, — комментирует со вздохом Александр.

— Но мне хотелось путешествовать. Рукописи привили мне вкус к великим эпопеям, я мечтал отправиться в Святую землю, где происходили самые невероятные чудеса, описанные в Библии. Я решил держать путь на Восток. Однажды я увидел длинную колонну солдат, подошел к ним и узнал, что они идут освобождать Иерусалим. Я попросил их взять меня с собой, объяснив, что им нужен священник для всяческих таинств: благословений, исповедей, погребений. В повозках места для меня не нашлось, поэтому мне предложили ехать верхом: мол, «там» придется сражаться. Меня даже научили обращению с мечом. Как ни странно, от неуклюжести, которую я демонстрировал, когда меня обучал отец, теперь не осталось следа: с новыми учителями я многого добился. Причина была, видимо, в том, что я знал, что от моего нового умения будет зависеть выживание в пути. В Турции, по пути, мы увидели пирамиду из черепов. Один рыцарь мне объяснил, что она осталась от первого крестового похода, неудачного «похода оборванцев». Эти фанатики-босяки грабили все города на своем пути, прежде чем были перебиты турками. Те возвели мрачные монументы из черепов для устрашения христиан, если те вздумают снова к ним вторгнуться.

Я вел дневник, где описывал племена, с которыми мы встречались, зарисовывал их одежды, архитектуру, типичные лица местных жителей. Вечерами я пересказывал рыцарям прочитанное в монастырской библиотеке. В отличие от вас, поэта, я был рассказчиком. Я пересказывал мифы Древней Греции, живописал завоевание Луны, населенной пауками. Мои рассказы имели больше успеха, чем проповеди. Спасибо, Лукиан из Самосаты! Рыцари стали меня ценить и, боясь меня лишиться, стали еще усерднее учить меня бою на мечах. Со временем мне пришлось вступать в настоящие бои. Всякий раз меня защищали, но во мне самом проснулся вкус к драке. У меня окрепли мышцы, я уже мог сам за себя постоять.

В гуще боя меня охватывал героический раж. Удивительно, но я, боязливый младший де Бьенн, бывший монашек, теперь кидался в бой и проявлял себя мужественным рубакой. Все вокруг были уверены, что меня, монаха, бережет ангел. «Ясное дело, надо мной парит ангел-хранитель!» — бахвалился я.

По пути, сначала на Рейне, потом в Болгарии и в Венгрии, я не раз становился свидетелем вырезания нашим войском еврейского населения. Но не все крестоносцы были кровожадными убийцами, набрасывавшимися на безоружных. Пользуясь своим статусом священника, я читал им укоризненные проповеди, обещая адские муки убийцам и насильникам женщин, детей, безобидных людей. Это не мешало мне упорно биться с турецкими солдатами. От сражения к сражению возрастало мое боевое умение. Рыцари учили меня сложным комбинациям: «ловушке дофина», «двойному винту», «бретонскому сапогу».

В конце концов я превратился в страстного любителя единоборств — не из жажды убийства, а из пристрастия к поединку двух умов. Здесь, как в шахматах, нужно было найти слабое место в чужой обороне и разработать стратегию для ее преодоления. Как-то раз один из самых видных рыцарей, Гуго де Пейн, предложил мне самому стать рыцарем. Он лично провел церемонию посвящения и вручил мне отменный меч.

С этим мечом я участвовал в осаде и взятии Маарат-ан-Нумана, был в войске Раймунда Сен-Жильского, графа Тулузского. Дальше наш путь вел на юг: Триполи, Бейрут, Тир, Вифлеем. 15 июля 1099 года я очутился под стенами Иерусалима, где мне повезло повстречать некоего Гаспара Юмеля…

Рене отпивает еще коньяка.

— Ну, что скажете? Все эти сцены — плод нашего воображения? Если да, то мы с вами — готовые романисты!

Александр от души хохочет, потом встает и смотрит в окно, на звездное небо.

— Удивительное дело! — говорит он. — Ты прошел путь от монаха до солдата, а я — наоборот, от солдата до монаха.

— Но в конце концов мы оба совместили обе премудрости — книги и меча.

Неожиданно раздается звонок в дверь.

— Кто это пожаловал в столь поздний час? — удивляется Александр.

На небольшом мониторе охранной системы виден женский силуэт. На женщине темные очки, у ее ног стоит чемодан.

28

— Мелисса! Почему на тебе темные очки ночью? — удивляется отец, впуская дочь в квартиру.

Он видит на ее щеках дорожки туши, смешанной со слезами. Она задыхается. Сначала она отказывается снять очки, но потом уступает. Под глазами у нее «фонари», неумело замазанные крем-пудрой.

— Кто это сделал?

Мелисса закрывает дверь, но остается стоять на пороге.

— Он не виноват. Просто иногда, когда выпьет, теряет самоконтроль.

— «Он» — это кто? Бруно? Я его убью! — ревет Александр.

Он тянется к вешалке за курткой. Дочь виснет на его руке.

— Нет, папа, подожди…

— Никто не смеет поднимать руку на мою дочь! Никто!

— Он такой. На него иногда находит, но он быстро остывает. Просто в этот раз получилось немного… неожиданно.

— Что? Такое уже бывало?

— Потом он просит прощения, и все становится хорошо. Это как гроза: погремит и пройдет. Не думай, это бывает не часто, только когда он перепьет. Пьяный он становится сам не свой. А потом умоляет его простить, валяется у меня в ногах, искренне раскаивается.

Синдром доктора Джекила и мистера Хайда, думает Рене, слышащий из гостиной весь диалог.

— Это не причина, чтобы… Господи!

Александр сжимает кулаки, Мелисса не пускает его к двери.

— Он уже состоит в «Анонимных алкоголиках», но иногда срывается.

— Все равно я его уволю!

— Только не это! Будет еще хуже. Люди поймут, что произошло. Я не хочу, чтобы кто-то узнал…

— Что? Что ты — его жертва?

Мелисса заливается слезами.

— Услышь меня, папа! Хотя бы раз сделай так, как я прошу, если ты меня любишь. Я не хочу, чтобы это просочилось. Иначе я больше никогда ничего тебе не расскажу.

Александр готов взорваться, но усилием воли немного успокаивается. Мелисса прижимается к нему.

— Пожалуйста, папа… Если ты меня любишь, сделай так, как я говорю.

— Он же тебя…

— Не хочу, чтобы меня увидели такой, не хочу, чтобы догадались! Пожалуйста, папа! Я пришла к тебе за помощью, а не для того, чтобы ты все усложнил. Можно у тебя переночевать?

— Ты…

— Наши с ним отношения — это мое дело. Никто, кроме нас двоих, не должен знать, что произошло, слышишь?

Александр старается взять себя в руки и, с трудом сдерживая волнение, бормочет:

— Прости меня, доченька.

Он крепко ее обнимает, гладит по длинным каштановым волосам с рыжей прядью. Она такая миниатюрная, что тонет в его объятиях.

— Ты не представляешь, сколько отваги мне понадобилось, чтобы сюда прийти…

— Но это же…

— Умоляю, папа, помолчи. Я пробуду здесь несколько пасхальных дней. Пусть поволнуется, пусть поймет, что так не может продолжаться. Я забрала все свои вещи.

— Но он же…

— Наплюй на него. Алкоголизм — это болезнь. Он достоин жалости, а не осуждения.

Отец и дочь нежно обнимаются.

Это хуже всего: жертвам стыдно, они чувствуют себя виноватыми в происшедшем, думает Рене, застрявший в гостиной. Он кладет ногу на ногу, от этого движения под ним скрипит паркетина.

Мелисса замечает его только сейчас и быстро надевает очки, чтобы спрятать следы побоев. Рене встает, подходит к ней и здоровается.

— Добрый вечер, Мелисса. Простите, я должен был обозначить свое присутствие, просто не успел и не захотел вам мешать.

Мелисса вздыхает и, не отвечая, нервно закуривает сигарету и опускается в кресло.

Рене забирает свою куртку и собирается ретироваться.

— Лучше останься, Рене, — говорит она, выдыхая мутное облачко дыма.

Рене замечает, что в домашней обстановке, в отцовской квартире, она обратилась к нему на «ты». Александр пожимает плечами и делает жест — мол, присядь.

— Ты, наверное, голодна, — говорит он дочери. — Пойду приготовлю что-нибудь перекусить для нас троих.

Александр быстро готовит еду, и они усаживаются за стол в кухне. Еда успокаивает бедняжку. Она понемногу приходит в себя. Александр приносит десерт — тирамису. Глядя на дочь, он ласково говорит:

— Ты — любительница этимологии. Знаешь происхождение слова «тирамису»? Оно восходит к итальянскому выражению «подними мне настроение».

Дочь смеется сквозь слезы и жестом показывает, какой молодец ее отец.

Вот она, сила слов! Их объединяет общая страсть к этимологии.

Мелисса выпивает большой стакан воды и обращается к Рене дрожащим голосом:

— Ну, как, Рене, ты нашел книгу средневековых пророчеств, которую искал?

Александр отвечает вместо него:

— Рене только что расстался со своей подругой.

— Она пьянствовала и колотила тебя? — иронизирует Мелисса с улыбкой, смахивая слезу.

Рене, застигнутый врасплох ее шуткой, не знает, что ответить.

— Шучу, — говорит Мелисса. — То есть пытаюсь шутить на эту тему, чтобы к ней привыкнуть. Как царь Митридат, глотавший по утрам немного мышьяка, чтобы стать нечувствительным к этой отраве. Не надо мышьяка, папа, а вино у тебя найдется? Я тоже буду бороться с ядом при помощи яда.

Александр приносит бутылку бордо и наполняет бокалы. Мелисса, подняв свой, говорит:

— Выпьем за царя Митридата!

Они молча пригубливают вино. Рене чувствует себя не в своей тарелке.

— Чем вы занимались перед моим приходом? — интересуется Мелисса.

Александр, помявшись, сознается:

— Мы проживали свою «средневековую молодость» при помощи регрессивного гипноза.

— Опять прежние жизни, о которых ты говорил мне сегодня утром?

— Теперь я в них поверил, — говорит ей отец.

— У меня впечатление, что у тебя богатое воображение, не хуже, чем у Рене.

— Представь, у меня получилось! Хочешь тоже попробовать? Ты ничего не теряешь.

Мелисса качает головой.

— Мне дороги остатки собственного достоинства. А вы, по-моему, совершенно распрощались с вашим рацио. А еще профессора… Эзотерические практики — вот чем вы здесь занимаетесь. Это настоящее…

Уж не колдовство ли?

— … сумасшествие! Держите язык за зубами, а то Министерство высшего образования, не ровен час, прознает, что президент Сорбонны в компании одного из своих лекторов предается странноватым сеансам…

Рене удивлен ее непримиримостью.

В своем незавидном положении она еще находит силы на отпор! Хотя для нее это — способ укрепиться в своих убеждениях. Не зря мой отец говаривал: «Непонятное ты подвергаешь осуждению и воображаешь, что торжествуешь над этим».

— Откуда столько сомнений? — спрашивает у дочери Александр.

— По-моему, все это — заурядное бегство от реальности.

Эти слова дочери задевают Александра. Он встает, подходит к окну кухни и смотрит в темноту. Раскурив трубку, он нервно ею попыхивает.

— Почему бы туда не отправиться? — выпаливает он.

— Куда? — спрашивает Рене.

— В Святую землю, по следам наших прежних жизней. Проверить, возникнет ли у нас там чувство дежавю.

Рене и Мелисса так поражены, что проглотили языки.

— Я серьезно. Завтра начинаются пасхальные каникулы, так? У нас впереди целых шестнадцать свободных дней. Воспользуемся этой возможностью! Предлагаю немедля лететь втроем в Израиль.

Я не ослышался?

— Ты, Мелисса, все равно не посмеешь отсюда высунуться из страха предъявить знакомым свое лицо. А ты, Рене, сказал, что от тебя ушла подруга и что твою баржу вот-вот возьмут в осаду судебные исполнители. Это знаки судьбы. Пора сняться с места!

— Лететь в Израиль? — Рене пожимает плечами. — Александр, у меня нет денег на авиабилет и на номер в гостинице.

— За все плачу я. Вернее, правительство. Я не только президент университета. Еще у меня статус ученого Национального центра научных исследований, подразумевающий расходы на археологические работы на местности и право взять с собой двух ассистентов.

— Нельзя ехать вот так, без подготовки, — возражает Мелисса.

Александр улыбается.

— Мой израильский друг и коллега — президент Иерусалимского университета Менелик Айяну. Он поможет нам попасть на места раскопок.

Это предложение удивляет Мелиссу так же сильно, как Рене.

— Я люблю действовать стремительно, — говорит Александр. — Если долго рассусоливать, пропадает весь кураж.

Он смотрит в свой смартфон.

— Значит, так: первый доступный рейс завтра в 23:50. Отлично! Полет в аэропорт Бен-Гуриона длится пять часов. Поспим в самолете.

29. Мнемы. Спасенный из воды

После убийства Эхнатона жрецы-еретики продолжили тайно поклоняться Атону. Убежище от преследования они находили у евреев. Их сближало единобожие: жрецы Атона поклонялись солнечному свету, евреи — Богу-дыханию.

Неизвестно, до какой степени слились эти два верования к временам Иосифа, но интересно отметить, что по-древнееврейски «Бог» — «Адонай», корень этого слова — «Адон», что созвучно слову «Атон».

К тому же многие места Библии напоминают гимны Атону. Так, гимн о зверях весьма похож на псалом 104, где тоже говорится о близких человеку животных.

Фараон Эхнатон предоставил племени левитов, жившему в городе Мал-Леви (буквально «город левитов») право отправлять богослужения в храме Атона. После запрета культа Атона левиты лишились этой привилегии. Гонения на жрецов Атона совпали с гонениями на членов еврейской общины, прежде пользовавшейся покровительством фараона.

Согласно предсказанию, данному астрологом новому фараону Сети I, родившемуся у евреев ребенку было суждено устроить небывалый бунт. Сети I отнесся к пророчеству со всей серьезностью и тут же повелел умертвить всех новорожденных еврейских мальчиков.

Тем временем в племени левитов, у некоего Амрама и у его жены Йохевед родился сын. Мать три месяца прятала свое дитя, а потом, чувствуя, что его могут найти, положила его в корзину и пустила по водам Нила. Корзину подобрала дочь фараона Батья. Она усыновила малыша и нарекла его Моше, что значит по-древнеегипетски «спасенный из воды».

30

Рене возвращается на баржу поздно ночью. Он долго не может уснуть, взбудораженный предстоящим путешествием, но когда все-таки засыпает, его покидают все давешние заботы.

Утром Рене будит ощущение, что он не один.

Опал уносит свои последние пожитки, сложенные в три больших чемодана.

Видно, что она полна решимости уйти от меня навсегда.

За рулем машины сидит Маркус. Перед ним возникает Рене, они враждебно смотрят друг на друга сквозь лобовое стекло.

— Я все забрала! — сообщает Опал, тряхнув рыжими волосами.

— Ты уверена в своем выборе? — бубнит сонный Рене.

— Я уверена, что хочу начать жить по-другому, — отвечает она и захлопывает крышку багажника.

Тут появляется судебный исполнитель в сером плаще и в котелке, который приходил к ним три дня назад.

— Здравствуйте, прошу меня извинить, я забыл кое-что замерить. Это займет всего несколько минут.

Рене покорно закрывает глаза. Опал проводит рядом с ним несколько мгновений.

— Не смотри на меня так! — фыркает она. — Того и гляди посыплются упреки. На других не повлияешь, повлиять можно только на самого себя. Задай себе вопрос: что поменять в своем поведении, чтобы быть счастливым?

— Ты ставишь меня в положение, от которого…

Она по-матерински гладит ему подбородок.

— … от которого тебе будет только польза. Уверена, ты найдешь женщину, которую устроит твой характер, как я нашла для себя Маркуса.

Мы с ней тоже переживем доисторическую эротическую сцену в пещере, на звериных шкурах?

Она улыбается.

— Может, и ты обретешь наконец любовь с подходящим для тебя человеком. Кто знает, вдруг ты тоже встретишь родственную душу. От всего сердца желаю тебе этого.

Опал чмокает его в щеку, садится в машину и захлопывает дверцу. Маркус срывается с места.

Молодой судебный исполнитель подходит к Рене.

— У вас тоже проблемы в семье? Мне досталась сложная женщина, все ставящая под сомнение. Она говорит, что проблема у меня. Я пошел к психоаналитику…

Только спокойствие!

— Прошу прощения, но у меня нет никакого желания слушать про вашу жизнь, мсье. Делайте поскорее то, что требуется, и уходите.

— Не сердитесь. Я просто хотел вас успокоить.

Только не убивать!

Рене ждет, пока нудный субъект уберется, и возвращается в гостиную баржи, где любуется масками всех эпох и стран, развешанными на стене. У большинства разинутые рты, как будто они поражены тем, что с ним творится.

Он тоже достает чемодан и складывает в него одежду для поездки. Закончив, он принимает в низком кресле позу «лотос».

Надо понять связь между Сальвеном де Бьенном с его пророчествами и будущим исчезновением пчел. Это покажет, как предотвратить третью мировую войну.

Ключ, без сомнения, спрятан в прошлом. Сейчас я должен отправиться в тот момент своей жизни, где таится ответ.

31

Со времени взятия крестоносцами Иерусалима минул месяц. С тех пор все стихло. Сальвен де Бьенн прогуливается по извилистым улочкам города. Внезапно его внимание привлекает мелькнувший в отдалении силуэт.

Это та самая женщина, пахнущая флердоранжем, благодарившая его за спасение синагоги. Длинные черные волосы струятся по ее спине, на ней длинное черно-желтое платье со сложным искусным шитьем. Он настигает ее, обгоняет, заставляет остановиться.

Молодые люди изучают друг друга. Рене чувствует, что должен что-то сказать, дальше молчать нелепо.

— Узнаешь меня? — спрашивает он по-древнееврейски.

— Ты говоришь на нашем языке? — удивляется она.

— Прежде чем взяться за оружие, я был монахом. Я научился читать на древнееврейском, языке Иисуса.

— А я могу по-вашему, — говорит она по-французски.

Она уже готова продолжить путь, но он опять ее останавливает.

— Меня зовут Сальвен, Сальвен де Бьенн. Я хочу с тобой потолковать, можно?

Она смотрит на него сначала удивленно, потом весело.

— А ты не боишься, что тебя увидят со мной?

— Мне все равно, что подумают мои товарищи. Но я пойму твой отказ, страх перед осуждением твоих соплеменниц.

Она улыбается и говорит:

— Меня зовут Дебора, Дебора Смадиа. Я живу с отцом. Я шла на рынок. Если хочешь, встретимся в таверне напротив, когда я закончу.

Она указывает на дом с надписью на древнееврейском и на латыни: «Таверна Бетесда».

Он заходит туда. В одном углу солдаты играют в кости, в другом напиваются пьяницы. Проститутки осаждают купцов, приведших караван. Сальвен устраивается за отдельным столиком у окна и заказывает кувшин вина, две чаши, две порции растертого нута с блинами. Ему кажется, что ожидание длится не один час. Наконец, в двери появляется молодая женщина, находит его взглядом, подходит, садится напротив.

— Про что ты хочешь со мной толковать?

— Я хочу лучше тебя узнать, Дебора.

— Узнать меня? — повторяет она со смехом. — Откуда у франкского рыцаря интерес к еврейской девушке?

Она снова смотрит ему в глаза, и он уже не знает, что говорить и что делать. Дебора сама нарушает напряжение между ними:

— Налей мне немного вина.

Она подставляет свою чашу. Он торопливо наливает вино, отчего обстановка становится еще более свойской.

— Ты проявил отвагу, схватившись со своими, чтобы нас спасти. Обычно наши жизни ничего не стоят. Так я думала, пока не появился ты и не рискнул собой ради нас. Нас редко кто защищает.

— Настанет день, когда наши народы заживут в мире, — говорит Сальвен. — Предвидя этот день, я должен делать все от меня зависящее, чтобы его подготовить. Вот сейчас я сделал то, что считал необходимым, ради этого прекрасного будущего.

Она улыбается.

— Отец рассказывал мне о людях, предрекающих будущее. Хочешь послушать?

— С радостью.

Дебора изящным жестом отбрасывает с лица длинную черную прядь и начинает:

— Идет человек по дороге, встречается ему Чума. Он спрашивает, куда она направляется. «В Багдад, там я убью десять тысяч человек», — отвечает Чума и продолжает путь. Спустя несколько месяцев тот же человек встречает на той же дороге Чуму, идущую в противоположную сторону. Останавливается она и говорит: «Дело сделано». «Ты мне солгала, — возмущается человек. — Обещала убить десять тысяч, а убила сто тысяч!» «Нет, я убила только десять тысяч, — возражает Чума. — Все остальные умерли от страха, когда ты объявил, что я иду».

Сальвена заинтересовала эта история.

— А что это значит для тебя, Дебора?

— Страх будущего — наш худший враг. У нас давно сообщали о приближении крестоносцев. Но, вместо того чтобы вооружаться, бежать, позаботиться о защите, мы молились и готовились к гибели. Возможно, некоторые из нас и впрямь умерли со страху. Мы — народ по натуре, как бы это сказать, тревожный… То, что совершил месяц назад ты, Сальвен, ради нашего спасения, кое-что поменяло в этих настроениях. У нас все только об этом и говорили. Теперь все знают, что не все вы — бессовестные насильники. Есть среди вас и такие, кто готов рисковать жизнью своих соплеменников, чтобы спасти нас, ничего не получив взамен. Страх немного унялся, стала возвращаться надежда. Ты обладаешь великой силой, рыцарь де Бьенн: ты превращаешь отрицательные чувства в положительные. Мы стали сплачиваться, чтобы обороняться или спасаться, вместо того, чтобы обреченно ждать, когда разразится катастрофа. Вы сделали, что могли: хотя бы немного уняли тревогу моих сородичей. Потому я и приняла твое приглашение.

Сальвену хочется сказать что-то важное, но он ничего не может придумать и только повторяет:

— Я сделал то, что должно было приблизить лучшее будущее.

Дебора запускает пальцы себе в волосы, и Сальвен явственно ощущает аромат флердоранжа.

— Тебя и вправду волнует будущее? — спрашивает она.

— Я прочел книгу такого Лукиана Самосатского[15], написанную в 160 году нашей эры. Он рассказывает, что однажды люди окажутся на Луне и встретят ее жителей, похожих на огромных пауков.

Она хохочет.

— Пауки на Луне? Признаться, я тоже не прочь узнать, произойдет ли такое в будущем.

Она съедает немного растертого нута и запивает вином.

— Мой отец — лекарь, — сообщает она. — Я ему помогаю. Еще он — каббалист. По его словам, человек способен путешествовать во времени одной силой духа.

Она достает из сумы лист папируса и сильно, до крови кусает себя за кончик пальца.

От нажима укушенным пальцем на папирусе остается сначала одно, потом, в другом углу листа, второе круглое алое пятно. Сложив лист по линии посередине между двумя пятнами, она заставляет их соприкоснуться.

— По словам отца, это и есть тайна скитания духа во времени, — объясняет она.

Сальвен хмурится.

— Это какое-то ваше еврейское колдовство? — недоверчиво спрашивает он.

— Это нехитрое волшебство, — отвечает она. — Складываешь посередине — и кружочки сходятся.

— Твой отец утверждает, что таким способом можно заглянуть в будущее?

Она утвердительно кивает.

— Он говорит, что это и есть ключ к путешествию во времени.

Они долго, много часов болтают за вином. Он рассказывает ей о нерелигиозных книгах, которые прочел в аббатстве, она ему — о медицине и каббале.

С наступлением темноты они расстаются, договорившись снова встретиться назавтра в этой же таверне «Бетесда» и продолжить разговор. У них нашлось много общего, они много смеются и часто ощущают тесную связь.

Так они встречаются по вечерам целый месяц. Иногда она возвращается к теме двух кружков на сложенном папирусе, но загадка остается. Она всегда завершает этот разговор словами:

— Решение надо найти самому, иначе ничего не выйдет.

Как-то вечером, в который раз нахохотавшись до икоты, они умолкают, глядя друг другу в глаза. Дебора сама протягивает руку, Сальвен сначала мнется, потом накрывает ее руку своей.

— Я еще не знал женщин, — сознается он, не поднимая глаз. — Сначала был монахом, а потом, став рыцарем, не испытывал никакого желания брать женщин силком, как делали другие. Платить за любовь мне тоже не хотелось.

Дебора все смотрит на него, не убирая руку. Другие посетители таверны, что франки, что евреи, неодобрительно на них косятся. Идиллия между такими разными людьми воспринимается враждебно. Дебора и Сальвен улавливают эту неприязнь, но она их не охлаждает, наоборот, создает ощущение, что они одни против всех. Бдительный Сальвен на всякий случай держит руку на рукояти меча, но желающих их разлучить не находится.

В голове у него звучат голоса из детства. Самый громкий — голос отца, графа де Бьенна: «Ничего у тебя не выйдет, ты слишком слаб». Голос матери: «Она чужестранка, это запретные люди». Голос брата: «Для тебя она слишком красива». Голос сестры: «Она зарится на твои деньги». Наконец, голос Годфруа Бульонского: «Нет крепостей, которые нельзя взять».

Сальвен преодолевает робость и решает рискнуть:

— Я тоже знаю одну историю. Путник шагает по узкой улице. Мимо него идет женщина, она кажется ему воплощением Любви. Он спрашивает, куда она направляется, она отвечает: «На рынок. Мы можем встретиться потом». И воплощение Любви уходит. Через несколько часов, вернувшись, она говорит ему: «Вот и я».

— Как же кончается эта история? — весело спрашивает Дебора.

— Они беседуют, лучше узнают и понимают друг друга, невзирая на различия в культуре. И путник завершает свой путь.

Лица Сальвена и Деборы медленно сближаются, он закрывает глаза, их губы соприкасаются. Она не отшатывается, не отворачивается. Вокруг них звонкая враждебная тишина. Все привыкли наблюдать, как проститутки забавляются с солдатами в глубине таверны, но хорошо одетая еврейка, целующаяся с франкским рыцарем, — это скандал. Что до Сальвена, то ему в голову в этот момент закрадывается новая мысль.

Стойко перенеся ссоры с братьями и сестрами, отцовские укоры, годы молитв, трудов, скитаний и боев, он в свои 26 лет спохватывается, что жизнь дана ему не только для страданий, выживания и смертоубийства. В жизни может так случиться, что тебе встретится женщина, которая попросту откроет для тебя неведомое прежде поле возможностей. Эта женщина — она, Дебора Смадиа. Впервые в его жизни появился кто-то, способный не только его понять, но и поделиться с ним неведомыми ему тайнами.

Этот край, который он так мечтал открыть, сдерживает обещание. Недаром он предчувствовал, что именно в этих местах случаются откровения.

32. Мнемы. Обетованная земля

Повзрослев, Моше-Моисей узнал о своих еврейских корнях и, попав однажды на строительство пирамиды, обнаружил, что его порабощенный народ подвергается дурному обращению. Спасая рабочего, которого били смертным боем, он убил и зарыл в землю стражника, после чего сбежал в землю Мадиамскую. Там он женился на женщине по имени Сепфора и стал пастухом, коим пробыл большую часть жизни.

И вот 80-летним старцем увидел он сон о том, как с ним говорит Бог. Бог повелел ему освободить еврейский народ от рабства, отвести его в землю Ханаанскую, заключить завет с Богом и учить народ Закону.

Сначала Моисей отказался, понимая всю трудность этой миссии, но, согласно Библии, Бог снабдил его доводами для убеждения фараона. То были десять казней египетских. Моисей грозил фараону Рамсесу II этими казнями в ответ на его отказы отпустить еврейский народ. Десять раз отказывал ему фараон, и десять раз на Египет обрушивались казни: воды Нила превратились в кровь; произошло нашествие жаб, потом — кровососущих насекомых; размножились страшные песьи мухи; скот поразил чудовищный мор; люди покрылись язвами и нарывами; урожай побило огненным градом; потом все посевы уничтожило нашествие саранчи; три ночи длилась тьма египетская (позднее историк Иосиф Флавий сообщил, что тогда же тьма накрыла и другие страны); наконец, разразился поголовный мор первенцев в египетских семьях.

Рамсес II уступил только после того, как последняя казнь затронула его старшего сына: еврейским рабам было позволено покинуть египетскую землю. Произошло это примерно в 1250 году до н. э. По Библии, из Египта вышли 600 тысяч семей, то есть более 2 миллионов человек. Это был Исход.

Дойдя до подножия горы Синай, Моисей в одиночку поднялся на ее вершину и обрел там Скрижали Завета с десятью заповедями:

1. Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской.

2. Не сотвори себе кумира и никакого изображения, не поклоняйся им и не служи им.

3. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно.

4. Шесть дней работай, а день седьмой — суббота Господу.

5. Почитай отца твоего и мать твою.

6. Не убий.

7. Не прелюбодействуй.

8. Не укради.

9. Не лжесвидетельствуй.

10. Не возжелай чужого.

Во время Исхода несколько раз вспыхивали бунты (в частности, когда часть евреев пожелала вернуться к египетским культам и стала поклоняться золотому тельцу), но несмотря на истощение, жажду и голод, еврейский народ продолжал следовать за Моисеем на север.

Сорок лет длился Исход. Согласно Библии, Моисей хотел, чтобы никто из рожденных в Египте не попал в Землю Обетованную, пускай она и была родиной их предков, потому что у них оставалось рабское сознание. Ступить туда позволено было только их детям.

Сам Моисей умер на горе Нево в возрасте 120 лет, он смог только увидеть Ханаан, но не попасть туда.

Так примерно в 1200 г. до н. э. евреи вернулись в Израиль.

33

Рене Толедано смотрит в иллюминатор самолета на усыпанное звездами небо. Он в восторге от того, что преодолевает за пять часов расстояние, которое потребовало от первых крестоносцев целого года пути.

Александр храпит; Мелисса, соседка Рене, читает газету.

Рене берет бумагу и ручку и рисует две окружности. Потом складывает лист вдвое и совмещает два кружка.

— Что это такое? — интересуется Мелисса.

— Загадка.

— Обожаю загадки! Каково условие этой?

— Его нет. Вчера дома я провел регрессию и повстречал женщину — себя прежнего. Она познакомила меня с этой загадкой как с объяснением возможности путешествовать во времени.

— Листок с двумя кружками? Видела я загадки, но эта… Нет, ничего не понимаю, — сознается Мелисса, хватая листок.

Она складывает и расправляет его, силясь постичь механизм.

— Похоже, это загадка из двенадцатого века, ее решение давно кануло в Лету, — шутит Рене.

Мелисса задумчиво теребит листок, раз за разом совмещая два кружка.

Стюардесса приносит еду, Мелисса жестом просит ее не будить Александра. Поужинав и отдав стюарду поднос, она говорит Рене:

— Я все равно не усну. Я не прочь поэкспериментировать с твоим регрессивным гипнозом.

— Прямо здесь, в самолете?

— Впереди еще два часа лету, этого ведь хватит?

Она садится в кресле поудобнее, и он выполняет с ней привычный протокол. Закрыть глаза. Расслабиться. Представить винтовую лестницу с пятью ступеньками вниз. Спуститься по ступенькам, останавливаясь на каждой. Перед тобой дверь твоего подсознания. Взять ключ, вставить в скважину, повернуть.

— Ну, как, отпирается?

Она морщится.

— Нет.

— Пробуй еще.

— Что-то мешает.

Черт!

— Тогда оставь, значит, момент неподходящий. Поднимись по ступенькам на сознательный уровень. Я проведу обратный отсчет, и ты сможешь открыть глаза. Пять, четыре, три, два, один, ноль.

Она хлопает глазами, огорченно смотрит на Рене.

— Почему у меня не получается?

— Получается только у тех, кто верит в возможность регрессии.

Мелисса удрученно качает головой.

— Это просто смешно, сама не знаю, что меня заставило попытаться. Это немыслимо, иррационально.

Она уже приводит в порядок свои волосы, чтобы приличнее выглядеть.

— Главное, это антинаучно.

Рене пожимает плечами.

— Чтоб ты знала, отношение ко всему новому проходит пять этапов: 1) насмешки, 2) сопротивление всем, кто защищает смехотворную гипотезу, попытки доказать ее ложность, 3) согласие, что она возможна, но отношение как к чему-то маловероятному, 4) признание ее правоты, удивление, что истина так долго оставалась непонятой, 5) гипотеза перешла в категорию очевидностей, все уже забыли о первоначальных сомнениях. Так происходило с признанием того, что Земля круглая, и того, что человек произошел от обезьяны.

— Бесспорно. Но что поделать, если на меня это совершенно не действует! Мне очень жаль.

Надо приуменьшить неудачу.

— Если бы ты сумела войти в ту дверь, то в какую прошлую жизнь ты хотела бы попасть?

— В ту, где нашлось бы объяснение, почему у меня проблемы с мужчинами, почему я вечно выбираю самых неподходящих.

Самолет входит в зону турбулентности, звучит предупреждение стюардессы застегнуть ремни. Самолет сильно трясет.

Мелисса косится на отца, тот по-прежнему крепко спит.

— Поразительно то, — говорит она, вдруг смягчившись, — что на тебя и на моего отца гипноз действует. Если вы в это верите и если у вас получается, то непонятно, почему я должна подвергать ваш опыт сомнению.

Все-таки она нам немного завидует.

Рене ждет, пока она тоже уснет, и решает использовать свободное время для нового путешествия в прошлое. В этот раз он рассчитывает совершить новый скачок во времени, чтобы попасть в важный момент жизни Сальвена де Бьенна, имеющий отношение к его «Пророчеству о пчелах».

34

Со времени взятия крестоносцами Иерусалима минуло четырнадцать лет.

Стемнело, Сальвен де Бьенн ужинает со своей женой Деборой, другом Гаспаром и его женой Мириам в таверне «Бетесда».

Обоим рыцарям, познакомившимся в двадцатилетнем возрасте, скоро стукнет сорок. Тем не менее у них нет детей. Время от времени они отправляются охранять караваны паломников или купцов, а в промежутках ведут спокойную жизнь со своими женами. Дебора уже не помогает своему отцу-лекарю, у нее появилось новое занятие — изготовление украшений на пару с сестрой.

— Прошлой ночью мне приснилось, что ко мне спустился ангел, — делится с друзьями Сальвен де Бьенн.

Гаспару подавай подробности.

— Я слышал голос моего ангела-хранителя. Он назвался «святым Рене».

— Что же тебе поведал твой «святой Рене»? — интересуется Дебора.

— Удивительное дело, я в некотором роде «почувствовал», что он дал мне совет: создай, мол, орден монашествующих воинов.

— Для такого важного дела нас двоих будет мало, — говорит Гаспар, — понадобится поддержка влиятельного сеньора. Твой сюзерен Гуго де Пейн — вон он сидит — это тот, кто нам нужен.

Они подходят к столу, за которым Гуго играет в карты с шестью другими рыцарями. Картами им служат деревянные дощечки с кое-как намалеванными жезлами, мечами и цифрами. Все семеро спорят из-за денег, и, похоже, скоро у них вспыхнет ссора.

Дождавшись конца игры, Сальвен посвящает Гуго де Пейна в свою идею ордена монашествующих воинов.

Гуго де Пейн и его друзья слушают и раздумывают.

— Нечто подобное уже существует, — говорит Гуго. — Это орден госпитальеров святого Иоанна, им заправляет брат Жерар, повинующийся нашему святому папе Паскалю Второму. Ты опоздал с твоим предложением, дружище, идея витала в воздухе, ее претворили в жизнь до тебя.

— Штаб-квартира госпитальеров расположена в Риме, — возражает Гаспар Юмель, — а мы могли бы учредить наш орден монашествующих воинов прямо в Иерусалиме, где был распят Христос.

— Здесь есть над чем подумать, — соглашается Гуго де Пейн. — Но нам все равно не обойтись без разрешения короля Балдуина[16] или папы Паскаля[17].

Закипает горячий спор. Внезапно о лицо Сальвена разбивается гнилой плод. Его метнули от ближнего стола. Сальвен и Гаспар без труда опознают обидчика, рыжего бородача с перевязанным глазом.

Барон Урсулен де Гравлен!

Несмотря на прошедшие годы, он не простил им того давнего вмешательства. Он встает и направляется к ним, сопровождаемый дюжиной рыцарей.

— Это они, — громыхает он, — те самые негодники, защитники евреев, спящие с их женщинами!

Гуго де Пейн силится его унять:

— У тебя один глаз, рыцарь. Вдруг ты ошибся, вдруг обознался?

Сальвен вытирает лицо и помалкивает.

— Когда мы отбивали город у нехристей, меня ужалила в глаз пчела, — рычит Урсулен. — Но знай, я счастлив заплатить эту цену во славу Господа нашего. Мне довольно и одного глаза, чтобы разглядеть этих плутов. До чего же мне охота пронзить этих изменников моим собственным острым жалом!

Урсулен де Гравлен выхватывает из ножен меч, его спутники поступают так же и грозно наступают.

— Успокойтесь, мессиры, — требует Гуго де Пейн. — Все мы рыцари. Нам хватает турок, негоже ссориться между собой.

— Не встревай, Гуго, дай нам разобраться с этими вероотступниками! — требует Урсулен.

— Мессиры! Не станете же вы, тринадцать человек, драться всего с двумя!

— Я тоже его узнал, — вставляет свое веское слово Гаспар. — Этот трусливый рыцарь предпочитает драться с безоружными женщинами, стариками и детьми.

— А еще от него разит духами! — добавляет Сальвен де Бьенн.

Урсулен делает вид, что поджимает хвост, но уже в следующее мгновение нападает, отталкивает Гуго де Пейна, еще не извлекшего свой меч, и кидается на Гаспара, застигая его врасплох. Стремительнее остальных оказывается Сальвен: он отбивает удар, который, если бы не его прыть, раскроил бы его другу череп. Но у Урсулена припасен в рукаве кинжал, и он с размаху всаживает его в левую руку Сальвена.

Сообщники Урсулена окружают Сальвена и Гаспара. На помощь к этим двоим приходит Гуго де Пейн вместе с шестью рыцарями.

Бой идет почти на равных и сопровождается опрокидыванием столов, табуреток и скамей, разбиванием глиняных тарелок и кубков. Испуганные посетители таверны жмутся к стенам. Заведение представляет собой печальное зрелище, бою не видно конца.

Раздается свисток, в таверну вбегают два десятка солдат с гербами короля Балдуина. Взяв дерущихся на прицел арбалетов, они требуют, чтобы те бросили оружие.

Через несколько минут две группы крестоносцев запирают в двух разных камерах тюрьмы, устроенной во дворце короля, а дворец этот — бывшая мечеть Аль-Акса на Храмовой горе.

— Порой вражда позволяет добиться того, чего не дождешься от дипломатии, — рассуждает Гуго де Пейн. — Эта стычка навела меня на полезные мысли. Полагаю, Сальвен, твое предложение создать военно-монашеский орден заслуживает рассмотрения.

Сальвен кое-как остановил кровотечение из пронзенной кинжалом руки и, превозмогая боль, отвечает слабым голосом:

— Благодарю.

— Не все крестоносцы мыслят одинаково, и мне кажется, что полезно собрать под одним стягом рыцарей, придерживающихся строгого кодекса морали. Раз нас собрали здесь, здесь и учредим этот орден. Предлагаю простое название — Militia Christi, Христово воинство.

Все согласны.

— Мессиры, предлагаю всем нам познакомиться, — предлагает великий предводитель. — Я Гуго де Пейн родом из Шампани.

— Годфруа де Сент-Омер из Бургундии.

— Пайен де Мондидье из Пикардии.

— Гондемар д’Амарант из Португалии.

— Жоффруа Бисоль из Эно.

— Аршамбо де Сент-Аман из Оверни.

Представляются и оба виновника свары:

— Сальвен де Бьенн из Франш-Конте.

— Гаспар Юмель из Эльзаса.

Рыцари разглядывают друг друга, чувствуя важность и торжественность момента. Гуго де Пейн с воодушевлением обращается ко всем:

— Лучше места, чем эта тюрьма, не придумать. Королевский дворец стоит на месте храма Соломона и синагоги, где проповедовал Христос, и здесь рождается христианское воинство. Пока мы не признаны королем или папой, предлагаю, братья, принести клятву не жалеть жизни ради нашего ордена.

Все с чувством клянутся.

— Я придумал символ для ордена, — говорит Гаспар Юмель.

Уколов острием ножа палец, он собственной кровью рисует на беленой стене крест с расширениями на всех четырех оконечностях.

— Красный, как кровь Христа, — объясняет он. — Широкие концы — символ могущества.

— Отлично придумано! — одобряет рисунок Пайен Мондидье. — Налицо наше отличие от госпитальеров с их белым крестом на черном фоне.

— А я придумал девиз, братья, — подхватывает Годфруа де Сент-Омер. — «Вера, Сила, Мудрость, Доблесть». Что скажете?

Девиз тоже все одобряют. Все девять режут себе ладони, берутся за руки, образуют круг и хором скандируют:

— ВЕРА! СИЛА! МУДРОСТЬ! ДОБЛЕСТЬ!

Гуго де Пейн закрывает глаза и произносит:

— Да родится ныне, 18 февраля года 1113, милостью Божьей на месте сём наш орден монашествующих воинов Militia Christi, и да живет он вечно, и да прогремит его неповторимый глас в бесконечности пространства и времени!

Входит солдат со связкой ключей, отпирает решетку и жестом предлагает пленникам выйти.

— Вам повезло: король Балдуин всех вас знает и чтит ваши заслуги, посему не намерен длить ваше пленение. Он считает случившееся следствием неумеренных возлияний. Мое мнение — что пьяные крестоносцы, дерущиеся в иерусалимских кабаках, подают христианам дурной пример. Вам вернут ваше оружие, но знайте: при малейшей попытке устроить новую потасовку вы надолго окажетесь в куда менее удобной тюрьме.

Гуго де Пейн предлагает отпраздновать освобождение все там же — в таверне «Бетесда». Они застают ее пустой, один лишь хозяин пытается навести порядок. Они помогают ему убрать с одного из столов, поднимают с пола табуреты.

— Братья, — берет слово Гуго, — предлагаю тост: за рождение нашего нового ордена монашествующих воинов!

Он поворачивается к кабатчику:

— Симон, вино теперь нам запрещено. Так подай нам твой мед, который отныне станет нашим излюбленным питьем.

Прибегает Дебора, узнавшая об их освобождении, и кидается на шею к Сальвену. Он морщится от боли в раненой руке.

— Покажи мне рану! — требует она.

Он разрывает рукав. Она разглядывает рану и удивляется, какая она глубокая.

— Я приведу отца, он поймет, как тут быть.

Спустя несколько минут рану Сальвена рассматривает бородатый старик.

— Выбора нет, если быстро не ампутировать руку, разовьется гангрена.

В считаные минуты благодаря помощи рыцарей таверна «Бетесда» превращается в операционную.

Сальвен выпивает целый кувшин хмельного меда, потом его крепко привязывают к скамье, суют в рот дощечку и велят крепко стиснуть ее челюстями. Отец Деборы просит налить большой таз горячей воды и макает в него руки.

— Зачем ты моешь руки перед операцией? — удивляется Годфруа де Сент-Омер. — Это какое-то еврейское суеверие, вроде вашей миквы?

Доктор Смадиа не отвечает, он очень сосредоточен.

— Больше свечей, больше света! — требует он. — Дайте пилу.

— Сдается мне, евреи обязаны своими познаниями в медицине Древнему Египту, — шепчет Гуго де Пейн.

— Приготовьте жаровню, чтобы раскалить в ней меч. Когда я распилю кость, надо будет сразу прижечь обрубок руки раскаленным мечом.

Дебора крепко сжимает мужу руку. Лекарь стягивает руку жгутом выше раны, подносит к руке пилу и водит ею туда-сюда. Сначала он с душераздирающим звуком пилит кожу, потом — кость.

Хлещет кровь, нарастает боль. Она, как могучая волна, подхватывает Сальвена, несет его, ему кажется, что у него сейчас лопнет голова. Потом все исчезает.

35

У Рене Толедано чешется рука. В конце концов он засыпает, навалившись на подлокотник. В салоне самолета включают свет и объявляют о скорой посадке. Городское освещение превращает город в иллюминаторе в торт, утыканный помигивающими свечками.

— Выспался? — спрашивает Александр.

— Только уснул — и уже будят… — ворчит Рене.

Самолет снижается, шасси касаются посадочной полосы. Пассажиры дожидаются разрешения забрать свои вещи и покидают самолет по рукаву.

Трое французов прибыли в аэропорт имени Бен-Гуриона. У Рене Толедано возникает странное чувство.

Мне знакомо это место.

Он опускается на колени, кладет на пол ладонь.

Не иначе, эта земля наделена особым магнетизмом.

Я чувствовал примерно то же самое и раньше: в Бретани, в лесу Броселианд, в замке Мон-Сен-Мишель, но там этому как будто было логическое объяснение — излучение гранита.

Все смотрят на него с удивлением. Приходится встать и идти дальше.

Пройдя паспортный контроль и забрав свои чемоданы, они садятся в такси и едут в Иерусалим.

Уже шесть утра, занимается заря. Пейзаж вокруг совершенно не такой, как он думал: вместо пустыни — леса, возделанные поля. Похоже на Испанию или Италию.

Рене смотрит на зеленые холмы.

Так ли все было девятьсот лет назад? Это ли видел Сальвен?

Такси подвозит их к отелю «Царь Давид». По настоянию Александра они вселяются именно в этот отель, больше похожий на дворец. «Исторический отель в насыщенном историей городе», — объяснил он свой выбор. В качестве президента Сорбонны он имеет возможность останавливаться за счет университета в шикарных гостиницах.

В огромном лобби они наслаждаются прохладой, создаваемой кондиционерами.

Александр, уже бывавший здесь, рад блеснуть своими познаниями и не прочь выступить в роли гида.

— Отель построили в 1929 году, — рассказывает он. — Он прославился тем, что здесь было совершено покушение на штаб английских колониальных войск. Взрыв устроил «Иргун»[18], вооруженное крыло еврейского движения сопротивления.

Он указывает на черно-белые фотографии на стене: отель «Царь Давид» в разные годы.

— 22 июля 1946 года, — продолжает Александр, — в ответ на арест 2500 евреев «Иргун» присылает британцам предупреждение: «Мы заминировали отель. Немедленно эвакуируйте из него людей». Но старший британский офицер сэр Джон Шоу, ознакомившись с письмом, говорит адъютанту: «Мы не станем подчиняться евреям». Он запрещает покидать здание всем, даже обслуживающему персоналу. В полдень гремит первый слабый взрыв, его цель — рассеять прохожих. Члены «Иргуна» помогают арабским уборщикам и работникам кухни сбежать через черный ход. В 12:30 страшный взрыв убивает 91 человека: 28 британских офицеров, 41 араба и 17 евреев. Один из немногих, кто находился в здании, но остался невредим, — это… сэр Джон Шоу. После этого британцы постепенно покинули страну, дав понять, что предпочитают позволить евреям и арабам убивать друг друга, не вмешиваясь в их разборки.

На фотографиях английские солдаты в безукоризненном обмундировании курят в креслах трубки. Официанты наклоняются к ним с подносами. На них бутылки бренди и виски.

— С такими же мыслями они покидали год спустя, в 1947 году, Индию, — напоминает Мелисса. — Они считали, что без них мусульмане и индуисты перебьют друг друга.

— Удивительно, сколько крови пролито на этой земле, почитаемой как святая, — качает головой Александр.

— Наверное, все дело в ее святости, — говорит Рене.

— В таком случае я предпочитаю земли без громких эпитетов, — отвечает на это Мелисса.

— Скорее заносим вещи в номера! — командуем Александр, не желающий спорить на эту тему с дочерью. — Встреча через десять минут у бассейна.

Они поднимаются в свои комнаты, моются, переодеваются. Немного погодя трое французов в купальных костюмах уже пьют фруктовые смузи у бассейна в саду гостиницы, в тени величественных пальм.

— Я договорился встретиться со своим другом Менеликом Айяну, президентом университета Иерусалима, прямо здесь, у бассейна. Он сейчас придет.

Рене Толедано не может не восхищаться решительностью и ловкостью Александра. Немногим больше чем за одни сутки он совершил свою первую регрессию, решил предпринять поездку в Израиль, заказал билеты на самолет и номера в отеле «Царь Давид», успешно связался со своим здешним другом…

Мелисса угадывает мысли Рене и соглашается с ним:

— Мой отец всегда торопится. Он все делает так, будто через считаные минуты мы умрем. Сначала это впечатляет, но быстро начинаешь мечтать о передышке.

— Передышка? Разве сейчас у нас не передышка — у этого великолепного бассейна, с упоительными коктейлями? — притворно гневается Александр.

— Тебе бы, папа, хоть разок расслабиться, насладиться тем, что у тебя есть, а не жаждать большего! Можно подумать, что ты несешься во всю прыть в постоянном ослеплении.

Она поворачивается к Рене, призывая его в свидетели.

— В этом он весь. Он все время хочет все обо всем узнавать, а потом показать, что все обо всем знает. Боюсь, в вашем лице он нашел того, кто толкает его еще дальше по этому пагубному пути.

— Я в восторге! Дочь упрекает меня в избытке любознательности! — говорит Александр с широкой улыбкой.

— Я упрекаю тебя в неумении остановиться и насладиться тем, что вокруг тебя. Знаешь, кроме прошлого и будущего, есть замечательное место для души — настоящее. Цени свою жизнь здесь и сейчас!

— Боже, по-моему, я на это неспособен, — сознается ее отец.

— Лично я ценю это мгновение с вами обоими и не думаю о том, что будет дальше, — сообщает Рене, потягивая коктейль.

— Библия повествует об изгнании Адама и Евы из рая, — размышляет Александр вслух. — А вдруг изгнания не было? Вдруг мы по сей день в раю? Такое разнообразие обстановки, растительности, зверья, плодов, цветов — это же невероятно, не правда ли? Это небо, это солнце, все неисчерпаемое множество форм, красок, запахов, птичьих трелей… Вокруг нас развертывается бесконечная феерия, а мы не отдаем себе в этом отчета. Я — первый.

— В таком случае именно мы, люди, так и не осознали, что пребываем в раю, и силимся переделать его… в ад, — горюет Мелисса.

Да уж, ведь я повидал перегретое и перенаселенное будущее… Она даже не знает, насколько права, — мелькает в голове у Рене.

Он смотрит на Мелиссу. На ней красный купальник, темные очки скрывают синяки под глазами. На Александре цветастые гавайские шорты, он уже намазался кремом для загара.

Рене молча восхищается бежево-оранжевым фасадом отеля, проглядывающим за колеблющейся листвой пальм, и вспоминает перипетии, предшествовавшие этому мгновению. С наслаждением дыша теплым благоуханным воздухом, он говорит себе:

Да, эта секунда здесь и сейчас — момент чистого счастья, который надо сберечь в моей коллекции бесценных моментов.

Мелисса надевает вместо темных очков очки для плавания, тоже зеркальные, и грациозно прыгает с бортика в воду.

Александр и Рене тоже заходят в бассейн, чтобы поболтать у его края.

— Признаться, — начинает Александр, — мне невдомек, почему моя дочь, эта отъявленная левачка, связалась с таким ультраправым субъектом, как Бруно. Я рад, что затащил ее сюда, пусть увидит Израиль собственными глазами. Она член Революционной коммунистической лиги. Заядлая антисионистка. Она даже раздавала пропалестинские листовки, ходила на все демонстрации в поддержку палестинцев, носила плакаты сомнительного содержания.

— Антисемитского?

— Скажем, антисионистского. И вот теперь здесь, в стране, которой она отказывает в праве на существование, она купается и заряжается энергией…

— Все увидеть собственными глазами — опыт, которому ничего нельзя противопоставить.

Молодая женщина разрезает воду изящным, умелым кролем.

— Но вряд ли она изменит свое отношение к этой стране. Просто ей нравится отдыхать в шикарном отеле, вдали от драчливого жениха, — возвращается к реальности Рене.

Все трое вылезают из воды и надевают халаты, чтобы быстрее высохнуть. Рене просит официанта принести ему лист бумаги и карандаш, рисует два кружка, складывает лист пополам, как делала Дебора на глазах у Сальвена, и объясняет Александру, что к чему.

Троица недоуменно разглядывает головоломку.

— Все слишком просто, — говорит Мелисса. — Маловато элементов. Два кружка и сгиб.

Рене расправляет и снова складывает листок, словно сгиб — тоже часть загадки.

Внезапно молодая женщина вскрикивает:

— Кажется, я поняла!

Она отнимает листок у Рене и снова складывает его так, чтобы совместить два нарисованных кружка.

— Вообразим, что этот лист — символ пространства-времени, — начинает она. — По-моему, Эйнштейн уже использовал этот принцип, показывая, что планета может одной своей массой изогнуть плоскость, как будто пространство — это гладкая растянутая мембрана или… — чистая страница.

Надо же, она сечет даже в астрофизике. Похоже, я ее недооценивал.

— Представим, что мы находимся здесь, в этом пространстве-времени. — Она указывает на один из двух кружков. — А хотим переместиться вот сюда. — Она указывает на второй кружок.

Рене пододвигается к ней, чтобы ничего не пропустить в ее рассуждениях.

— Два разных места, две разные эпохи… Пока что у нас нет разногласий. Как же этого добиться? С научной точки зрения пока что это за пределами наших познаний, — признает она.

Мелисса опять складывает листок, чтобы два кружка соприкоснулись.

— Тем не менее вы оба достигаете этого при помощи вашего регрессивного гипноза. Наверное, дело в вашем воображении, но вы убеждаете себя, что побывали там, в другом пространстве-времени, что всё там видели, слышали, чувствовали. Все происходит достаточно реалистично для того, чтобы потом беседовать так, будто вы оба пережили в прошлом эти сцены.

Она ухватила что-то такое, что ускользает от нас.

— Верно, — соглашается Александр. — Куда ты клонишь?

— Вы духовно связываете два пространства-времени, символизируемые двумя этими кружками!

Мелисса расправляет и снова сгибает лист, разнимая и снова совмещая кружки.

— Все дело в искусстве складывать пространство-время для создания связей.

Она ждет, пока ее поймут.

— Продолжай! — теряет терпение Александр.

— Скажем так: благодаря вашей психотехнике вы заделались «сгибателями времени». «Загнутое время» — вот что вы создаете.

Акт II. Загнутое время

36

Загнутое время?

В сознании Рене происходит вспышка.

Он и Александр заворожены этой игрой слов. Мелисса продолжает объяснять лекторским тоном:

— Если я правильно поняла, вы учредили орден монашествующих воинов Militia Christi? Думаю, это не окончательное название.

Александр обнимает дочь.

— Ну, конечно! — грохочет он. — Эти имена с самого начала что-то мне говорили. Господи, Гуго де Пейн! Он же основатель ордена… тамплиеров!

Рене находит на своем смартфоне страницу об ордене и вскидывает брови.

— Подождите! В списке рыцарей-основателей ордена тамплиеров значится Гуго де Пейн и еще шестеро, но нет никаких Гаспара Юмеля и Сальвена де Бьенна.

Александр делает то же самое и тоже обескуражен отсутствием в списке этих двух имен.

— У меня готово объяснение! — восклицает он. — Двоих тамплиеров из списка, Арнальдо де Дордоня и Роллана де Прованса, впоследствии оспаривали. Значит, появляется место для двух неназванных рыцарей…

— Для нас с вами?

Оба переполняются энтузиазмом, Мелисса тем временем вертит своим листком с двумя кружками, оказавшимся для нее неисчерпаемым источником размышлений.

— Раз так, — шепчет Александр, — наша Militia Christi должна стать орденом Загнутого Времени, то есть орденом тамплиеров[19].

— Действительно, орден Бедных рыцарей Христовых сменил название, когда они проявили интерес к истории евреев на этой территории и к храму царя Соломона. После этого Militia Christi назвалась «Рыцарями Христа и храма Соломона». Дальше это название поменялось на «Рыцарей Храма», то есть «храмовников», и, наконец, на «тамплиеров».

Рене и Александр победно переглядываются.

— По-моему, — говорит Александр Рене, — мы с тобой попали в правильное время, в правильное место.

37. Мнемы. Первый царь Израиля

Выйдя из Египта и возвратившись в Израиль, евреи создали коллективную власть: все решения принимали голосованием представители двенадцати колен, носивших имена Иосифа и его одиннадцати братьев: Рувима, Симеона, Левия, Иуды, Иссахара, Завулона, Иосифа, Вениамина, Дана, Неффалима, Гада, Ашера.

Каждое племя имело свою территорию. Сначала при нападениях соседей евреи защищались силами солдат-земледельцев. В войну мужчины, трудившиеся в поле, образовывали армию обороны. Но атаки филистимлян, живших севернее, становилось все труднее сдерживать («филистин» означает на древнееврейском «агрессор»). Пришлось племенам создавать профессиональную армию, содержавшуюся на налоги. А для этого понадобилась администрация, возглавляемая высшими управленцами и царем.

Так, попробовав коллективную жизнь, евреи вынужденно перешли к централизованной иерархической системе египетского типа с одним правителем и его министрами.

Первым царем был Саул. Он начал править в 1045 г. до н. э.

В начале его правления народ жил в мире и довольстве. Потом к нему явился пророк Самуил, сказавший, что получил послание от Бога: Саул должен был передать трон Давиду, молодому пастуху из Вифлеема. Саул согласился сделать юного Давида своим придворным и научить его воинскому искусству.

В новой войне филистимляне выставили вперед непобедимого воина Голиафа. Согласно древним источникам, рост этого воина был 6 локтей и 1 пядь, то есть 2 м 20 см. Две армии сошлись. Голиаф бросил евреям вызов: пусть со мной сразится ваш лучший воин. На протяжении сорока дней Голиаф убивал по одному человеку утром и днем.

Так продолжалось до тех пор, пока вызов не принял Давид. Он вышел на бой безоружный, но додумался метнуть при помощи пращи камень, который, угодив Голиафу в лоб, поверг его наземь, после чего Давид прикончил противника.

Это превратило Давида в героя. Саула стала тревожить конкуренция со стороны пастушка, к чьему воинскому таланту добавились другие достоинства: поэтический дар и умение играть на арфе.

Саул отдал за Давида свою дочь Мелхолу. Шли годы, он все больше ревновал к славе зятя, становившегося все популярнее.

Саул подбивал своих сыновей убить Давида, но один из них, друг Давида Ионафан, предостерег его, благодаря чему Давид успел бежать.

После гибели Саула в очередном бою с филистимлянами Давид сумел занять трон Израиля. Начав править в 1000 г. до н. э., он сделал своей столицей Иерусалим.

При нем царство процветало еще лучше, чем при его предшественнике.

В конце правления Давид задумал возвести на горе Мориа большой храм для хранения скрижалей Моисеева Закона. Он начертил план храма, но умер еще до начала строительства. Перед смертью он попросил своего младшего сына Соломона осуществить эту его мечту.

38

— Трудитесь в поте лица?

К ним подъезжает мужчина в электрическом инвалидном кресле. На нем голубая рубашка с короткими рукавами, руки у него черные, иссохшие. Лицо длинное, с прямым и тонким носом, на макушке каким-то чудом держится синяя вязаная кипа.

— Менелик! — радуется Александр.

— Алекс! Счастлив новой встрече!

Они чмокают друг друга в щеку.

— Познакомься: моя дочь Мелисса, профессор истории Рене Толедано, я только что взял его в Сорбонну лектором.

Мелисса и Рене с улыбкой приветствуют Менелика.

— А это мой друг Менелик Айяну.

— У вас хороший французский! — хвалит его Мелисса.

— Я учился в Сорбонне. Правда, тогда Алекс еще не был ее президентом.

— Менелик скромничает. Он бегло говорит на многих языках: на латыни, греческом, абиссинском, арамейском. Еще он — мастер расшифровки египетских иероглифов: он читает их, как бегущую строку.

— В какой стране говорят по-абиссински? — интересуется Рене.

— Как вы могли, наверное, понять по цвету моей кожи, я родился в Африке, а именно в Эфиопии. Абиссинский — язык эфиопов.

— Вы уж простите, — говорит молодая француженка, — я не знала, что бывают чернокожие израильтяне.

— Я — эфиопский еврей. Нас принято называть «фалаша». Мы считаем себя потомками царя Соломона и царицы Савской. Я переехал из Эфиопии в Израиль в возрасте тринадцати лет.

— Как вы познакомились? — спрашивает Рене.

— Это произошло два месяца назад, на конгрессе президентов университетов в Стэнфорде. Менелик был там единственным, кто не носил галстук и позволял себе шутить. Все остальные воспринимали самих себя с излишней серьезностью. С тех пор мы не прерываем контакт.

— Я удивился, когда ты сказал, что летишь сюда. Зря ты не предупредил меня раньше. Я бы поселил тебя у себя в кибуце[20].

— Отель «Царь Давид» выше всяких похвал. С возрастом я стал ценить роскошь старых дворцов, пропитанных историей.

Менелик Айяну ловко подъезжает в своем электрическом кресле к столику. Заказав официанту несколько блюд и напитков, он поворачивается к французам.

— Итак, в чем причина вашего столь приятного мне и неожиданного визита?

— Вот этот юнец, Рене Толедано, изобрел, возможно, машину времени и решил испытать здесь ее механизм.

— Где же ваша машина? — спрашивает Менелик.

Александр тычет указательным пальцем себе в висок.

— Она у нас в головах. Благодаря этому она мобильна, ничего не стоит и общедоступна, надо только овладеть управлением.

Мелисса не удерживается от усмешки, но не рискует перебить отца.

— Рене использует технику, которую называет «регрессивным гипнозом». Она нехитрая: закрыть глаза и повиноваться голосу гипнотизера или своему собственному внутреннему голосу.

— Ваш приезд в Иерусалим связан с этой гипнотической историей?

— Мы с Рене нашли то место, где впервые познакомились в прошлом. Дело было у стен этого города 15 июля 1099 года. Нам показалось… то есть у нас, у Рене и у меня, создалось впечатление… В общем, благодаря этой технике «регрессивного гипноза» мы оказались в шкуре рыцарей-крестоносцев, штурмовавших в тот день город Иерусалим.

Менелик Айяну пристально смотрит на Александра, потом переводит взгляд на Мелиссу. Та закатывает глаза.

— Вы серьезно? — спрашивает он. — Вы не считаете, что это было скорее подобие… сна?

Официант приносит ему четыре стакана морковного сока с мороженым, и он пьет, жмурясь от наслаждения.

— Согласен, это звучит невероятно, — уступает Александр. — Лично я тоже сперва не поверил. Но о том, что все это реальность, а не сны, не игра воображения, свидетельствуют некоторые подробности, эмоциональные и физические ощущения. Словом, я ни секунды не сомневался, что очутился в шкуре «своего» рыцаря.

— Что это были за подробности?

Подумав, Александр отвечает:

— Скажем, одна совсем простая штука: тогдашняя одежда была колючей — что льняные сорочки, что кольчуги. С тех пор, как я побывал «там», я не перестаю наслаждаться прикосновением к телу простой хлопковой ткани. Раньше я на такое не обращал внимания. Или взять прекращение всякой жизни с наступлением темноты. В Средние века люди были, как ящерицы: жили при свете дня и прятались в убежище с заходом солнца. Когда на улице нет фонарей, темнотища хоть глаз выколи, ночь вселяет страх. Все это я не осознавал так отчетливо, пока сам не пережил.

— Или такой момент, — подхватывает Рене. — В отличие от нынешних времен, тогда не было туалетов, недавнего изобретения. Приходилось справлять нужду в кошмарных углах, под оглушительное жужжание мух, и бежать оттуда сломя голову… Подтирались камнем, листом, тем, что попадалось под руку…

— Или музыка. Как ни смешно, это то, что меня поразило: никакой возможности ее записать. Нравится песенка — напевай без конца про себя ее мелодию и тверди слова, чтобы запомнить.

Мелисса не может удержаться от улыбки, слушая эти вроде бы незначительные подробности.

— А однообразие еды? — не унимается Рене. — День за днем одно и то же: похлебка, хлеб. Если повезет или в праздник — сало.

— Червивые фрукты и овощи! В наши дни этого нет, червей повывели, но тогдашняя еда кишела червями.

— Зубы не чистят! У всех воняет изо рта.

— Всюду мухи, потому что мусор сваливают в желоба посреди улицы. Вместо дворников собаки, кошки, свиньи, крысы, — вспоминает Александр.

— Ни тротуаров, ни канализации.

— Стаи бездомных собак и кошек, того и гляди набросятся!

— Стайки детей, скорее всего, сирот. Должен сказать, меня это удивило. Эти тоже могут накинуться, — вспоминает Рене, словно это какой-то удивительный туризм.

— Ослы! В наши дни их уже не встретишь, а в те времена их было на улице больше, чем лошадей.

— Кого я еще приметил, так это деревенских дурачков. Люди мало путешествуют — слишком опасно, поэтому всю жизнь проводят на одном месте, заключают браки с родственниками — кузинами и кузенами, племянниками и племянницами. Отсюда куча болезней из-за кровного родства. Никаких специальных заведений для умалишенных нет, поэтому подобный люд встречается на каждом шагу.

— А еще люди на балконах! Это впечатляет. Старикам скучно, вот они и липнут к окнам и весь день глазеют на то, что творится на улице. Это ведь тоже можно приметить, только очутившись «там».

Менелику весело все это слушать. При этом не сказать, чтобы он был склонен насмехаться над рассказчиками.

— Вы обнаружили все это благодаря вашему «регрессивному гипнозу»?

— Я чувствовал то, что чувствовало мое прежнее «я», — не унимается Александр. — Видел то, что видело оно, слышал то, что слышало оно, испытывал страх, волнение… Как будто залез к нему в голову!

— Но можно выбрать и другие точки обзора, чтобы увидеть себя со стороны, — уточняет Рене.

— В разгар боя я знал, что мой шанс погибнуть — один из двух. В наши дни достигнута небывалая степень безопасности. В те времена для рыцаря-крестоносца каждый новый день жизни был маленьким чудом, которое назавтра надо было повторить. Никогда у меня не бывало настолько сильных чувств, — говорит Александр.

— Даже как у президента университета? — шутит Менелик.

— Да, порой приходится биться с начальством, с забастовавшей профессурой или с недовольным студенчеством, но все же без риска для жизни.

— Так или иначе, этой занятной практике я по меньшей мере обязан удовольствием видеть вас здесь, — заключает Менелик. — Какие ее «механизмы», как вы выражаетесь, вы намерены проверить в Иерусалиме?

— У нас возник вопрос, не усилится ли на месте событий эффект дежавю.

Менелик допивает свой морковный сок и говорит:

— Как я понял, вы хотите вернуться туда, где побывали в ваших прошлых жизнях?

Трое французов переглядываются, понимая, что если бы их подслушали, то сильно удивились бы, если не сказать больше.

— Перед поездкой у нас было предчувствие, — шепотом, как большую тайну, сообщает Александр. — Очень возможно, что мы были как-то связаны с тамплиерами.

Лучше не посвящать его в игру слов с «загнутым временем», иначе его недоверие возрастет.

— Так-так… Как вы знаете, тамплиеры располагались там, где когда-то стоял храм Соломона. Отсюда и название ордена — «храмовники», — говорит Менелик.

— Конечно, знаем, — подтверждает Мелисса.

— Но храма больше не существует. Теперь на этом месте мечеть Аль-Акса.

— Неужели не осталось никаких его следов?

— Ни малейших.

— Ты можешь нас туда проводить?

Официант приносит тарелки с местными закусками: фалафелем, баклажанами в томатном соусе, морковью с тмином, хумусом, питой, тхиной, оливками размером со сливу.

Отведав всего понемножку, французы убеждаются, что яства очень острые.

— Я знаю место археологических раскопок здесь неподалеку… Если хотите, можно отправиться туда прямо сейчас.

39

Перед ними высится Стена.

Она сложена из огромных блоков тесаного камня: нижние блоки больше, верхние меньше.

Вверху из стены торчат, как пряди волос, пучки дикорастущих трав.

Щели в нижней части стены плотно набиты многократно сложенными бумажками.

— Стена Плача!.. — восхищенно ахает Мелисса.

— «Стеной Плача» ее пренебрежительно назвал римский монах Иероним Стридонский в 372 году, чтобы поиздеваться над евреями, которые, как он утверждал, рыдали перед последними остатками их разрушенного храма, — объясняет Менелик. — На иврите это «котель», просто «стена». Ее длина пятьсот метров, высота сорок метров. У стены есть и подземная часть, тянущаяся на глубине двадцати метров.

— Какие огромные блоки! — восхищается Александр.

— Это еще что! Под землей есть монолит длиной четырнадцать метров и весом пятьсот семьдесят тонн, — продолжает Менелик. — Стена сложена с легким наклоном, по примеру пирамид, чтобы нижняя часть была шире верхней.

На площади перед Стеной молятся мужчины — некоторые в черных одеждах, с молитвенными накидками на голове и на плечах, некоторые в рубашках или просто в майках. Туристы со всего мира фотографируются на фоне Стены.

У Рене такое чувство, что он здесь еще явственнее ощущает ту энергию, которую уловил, едва ступив на землю Израиля, чувство связи с древней энергией, не иссякающей уже больше трех тысячелетий.

— Можете загадать желание, — подсказывает Менелик и показывает, что следует делать.

Оба француза надевают картонные кипы из ящика при входе на площадь. Каждый — Мелисса, Александр, Рене — что-то пишут на клочках бумаги и складывают их. Мужчины засовывают их в щели между огромными каменными глыбами.

— Что вы загадали? — спрашивает Рене у Александра.

— Найти Священный Грааль. Не это ли заветная цель любого рыцаря?

— А вы, Мелисса? — спрашивает Менелик.

— Я? Я ни во что такое не верю, но все равно написала, что хочу обрести Любовь — с большой буквы.

Александр оборачивается к Рене.

— Послание себе будущему, который когда-нибудь сюда вернется, — говорит тот.

— Какое послание?

— «Ку-ку». С моими инициалами и с сегодняшней датой.

Он не уточняет, что пририсовал два кружочка и сложил свою записку так, чтобы они соприкасались.

Александр, как всегда нетерпеливый, обращается к своему другу:

— Может, отправимся теперь на археологические раскопки, о которых ты говорил, дорогой Менелик? Где это?

— Есть три площадки. Первая, древнейшая, находится в северо-западной части Стены. Она самая большая, но ей служит границей Эспланада мечетей. Вторая — дальше к югу. Она новее и меньше. Предлагаю посетить первую.

— А третья площадка?

Менелик вдруг запинается.

— Ах, да, третья… Дело в том, что иорданцы ведут под храмом работы и вывозят на свалку «строительный мусор». У нас нет прямого доступа ни на эту стройку, ни на свалку. Приходится покупать у рабочих то, что они выносят тайком.

— Стройка под мечетью? — удивляется Александр.

Менелик Айяну ведет их к двери слева от древней стены. Они шагают по коридорам и выходят на площадку, где трудятся молодые археологи. Большинству из них не больше двадцати лет.

Менелик здоровается со своими зрелыми коллегами, руководящими раскопками. Потом берет из коробки пластмассовые каски и раздает их французам.

— Алекс, — говорит он с улыбкой, — Мне неудобно тебя об этом просить, но не мог бы ты взять меня на руки? Здесь не проехать в моем кресле. Не бойся, я легкий.

Александр охотно соглашается. Президент Сорбонны вынимает президента университета Иерусалима из кресла и несет его, как дитя. Вне инвалидного кресла Менелик оказывается выше ростом и еще более тощим, чем на первый взгляд. Его ноги висят, как две палки.

Вчетвером они движутся вниз по сужающимся проходам.

— Это как слоеный пирог: опознано двадцать шесть слоев почвы, соответствующих двадцати шести разным эпохам.

— Что здесь откопали в последнее время?

— Керамику, горшки, оружие, фигурки давностью в три тысячи лет, то есть из эпохи царя Давида. Но есть и следы более глубокой древности.

— Я припомнил египетский текст времен Эхнатона, — делится своими мыслями Рене. — В нем повествуется о сражении отца Эхнатона, фараона Аменхотепа Третьего, с племенем хибиру из Рушалима, оказавшим яростное сопротивление вторжению.

— Все верно, — подтверждает Александр, не готовый позволить своему ученику хвастаться познаниями. — Таков сюжет фресок храма Амона-Ра в Карнаке[21]. Племя хибиру из Рушалима, то есть Иерусалима, упомянуто также на глиняных табличках той эпохи.

Они входят в квадрат, освещенный прожекторами.

— Сердце этого города билось на горе Сион, на юго-западе нынешней Эспланады мечетей.

— От горы Сион происходит слово «сионизм», — напоминает Мелисса.

— Да. Помнишь фильм «Матрица»? Там Сион представлен святыней движения сопротивления, — подхватывает ее отец, которого хлебом не корми дай обнаружить в современном кино намеки на Библию.

— Так и есть, эту подробность я запамятовала.

Они подходят к залу, где ведутся раскопки.

Повсюду горят прожектора с белыми диодами. Одни студенты заняты измерениями и фотографированием, другие работают скребками и пинцетами.

— В мае 2020 года мы наткнулись на три подземные камеры, вырубленные в скале. Им две тысячи четыреста лет, — рассказывает Менелик.

Пол представляет собой мозаику в неплохом состоянии, юные археологи осторожно расчищают ее зубными щетками.

С рук Александра, героически скрывающего усталость, Менелик ведет экскурсию по важным точкам зала. Над полом натянут шпагат — границы пронумерованных участков.

— Три камеры связаны между собой лестницами, — продолжает Менелик.

— А это что? — указывает Мелисса на маленькую нишу в стене.

— В такие ниши ставили масляные светильники, — объясняет археолог.

— Ты что-нибудь узнаешь? — обращается Александр к Рене.

— Пока что ничего.

Галереям и длинным коридорам не видно конца, под современным Иерусалимом скрывается, похоже, целый подземный город.

Менелик ведет их по тоннелю, упирающемуся в железную дверь с арабской надписью. Под ней на нескольких языках написано «ХОДА НЕТ» и намалеван знак «стоп» — человеческая ладонь.

— Дальше копать нельзя, — говорит Менелик. — Если пройти за эту дверь, может начаться война.

— Как во вторую интифаду[22]? — догадывается Александр.

— Типа того. 28 сентября 2000 года Ариэль Шарон[23] решил выйти на площадь, которую мы зовем «Храмовой», а мусульмане — Эспланадой мечетей. Это вызвало волну грозных манифестаций и терактов смертников, в которых погибло более пяти тысяч человек.

— Удивительно, что здесь запрещены археологические раскопки, — говорит Мелисса. — Чего боятся власти?

— Обнаружения еврейских артефактов и ослабления притязаний палестинских властей, желающих сделать Иерусалим своей столицей, — объясняет дочери Александр. — Кто не помнит, в октябре 2016 года под давлением множества арабских стран ЮНЕСКО приняла резолюцию, ставящую под сомнение еврейскую историю Иерусалима.

Менелик удивлен тем, что его друг не колеблется высказать четкую позицию.

— В этом вся проблема, — соглашается он. — Порой археология противоречит политике.

Рене трогает дверь.

— Чувствуешь что-нибудь? — спрашивает его Александр.

— К сожалению, ничего.

Пора признать очевидное. Посещение места, где протекала одна из твоих прошлых жизней, не приносит дополнительного опыта.

— У тебя разочарованный вид. Чего ты, собственно, ждал? — фыркает Мелисса. — Откровений в месте, где обитало твое древнее «я»?

Рене отмалчивается.

Четверка покидает подземную площадку.

Александр с облегчением сажает друга в его электрическое инвалидное кресло. Французы прощаются с Менеликом и договариваются встретиться назавтра в 11 утра в отеле «Царь Давид».

Рене хочется побыть одному, он поднимается в свой номер, где удобно усаживается в мягкое кресло.

Он намерен снова вернуться во времена жизни Сальвена де Бьенна и повлиять на него: пусть отправится под Храмовую гору, как раз туда, куда ныне нельзя входить. Вдруг там есть что-то, связанное с пчелами?

40. Мнемы. Архитектор Хирам и трое его убийц

Правление Соломона началось в 970 г. до н. э. Он собрал представителей всех колен и повелел повысить налоги и подати, чтобы собрать необходимую для строительства храма сумму. Вожди согласились — с тем условием, чтобы после завершения строительства чрезвычайный налог был отменен.

Хирам I, царь города Тира, располагавшегося по соседству, к северу от еврейского царства, на территории нынешнего Ливана, отправил Соломону стволы кедров, каменщиков, ремесленников, а главное, своего лучшего архитектора и тезку. Тот, сын вдовы, принадлежал к колену Неффалимову.

Так, процарствовав всего четыре года, Соломон предпринял возведение на горе Мориа храма. Руководил строительством архитектор Хирам.

Проект храма производил сильное впечатление: в нем сочетались все достижения того времени в областях геометрии, техники, искусства.

Храм представлял собой прямоугольное белокаменное здание высотой 15 метров. Толщина стен была 3 метра. Пол и стены внутри храма были выложены кедровыми досками. Всюду красовались панно с растительными мотивами и пальмами, стояли позолоченные статуи ангелов. Два огромных крылатых ангела в глубине осеняли золотой Ковчег со скрижалями Закона, обретенными Моисеем. Ковчег звался «Ковчегом Завета», ибо в нем находился символ союза между Богом и людьми.

Развернулось колоссальное строительство. Десять тысяч человек трудились над стволами ливанских кедров. Сто пятьдесят тысяч таскали и обрабатывали камни. За всеми работами надзирали три тысячи пятьсот человек.

Архитектор Хирам выделял во всех бригадах три категории работников: ученики, подмастерья, мастера. К секретам всего сооружения допускались только мастера.

Через семь лет, когда работы уже близились к завершению, троим подмастерьям захотелось проникнуть в тайны мастеров. Они устроили Хираму западню, попытались заставить его выдать секреты строительства храма, но, не добившись своего, убили его и избавились от трупа.

Узнав, что его друг Хирам убит, царь Соломон приказал всем девяти мастерам со строительства отыскать тело их главного мастера. Один из них набрел на акацию — дерево, служившее в те времена признаком, что рядом находится захоронение.

Царь Соломон велел извлечь из земли останки своего друга Хирама и перезахоронить их с наивысшими почестями. Потом прозвучал приказ найти преступников. Девять мастеров прочесали все соседние земли и нашли всех троих. Тех судили, приговорили к смерти и казнили по особому ритуалу: вскрыли животы и поместили туда пчелиные ульи.

41

Сальвена будит жужжание насекомых.

Комары.

Похоже, с каждым днем их становится все больше. Он скребет чешущийся укус.

Рядом с ним крепко спит его жена Дебора.

Он встает, выпивает кружку воды, плещет в лицо теплой водой и зажигает свечу, чтобы одеться.

В этом, 1121 году Сальвену исполняется 48 лет. Удаль двадцатилетнего молодца, бравшего в 1099 году Иерусалим, осталась только в воспоминаниях.

Зато он привык обходиться одной — правой — рукой.

Глядя на жену, он вспоминает их совместный жизненный путь с момента встречи.

На крючке в углу висит его белый плащ с вышитым алым крестом — символом преданности и могущества. При виде его он испытывает законную гордость.

Militia Christi. Орден бедных рыцарей Христа в Иерусалиме.

Подумать только, он поспособствовал его созданию…

Орден был признан в 1119 году, через шесть лет после клятвы его основателей в тюрьме короля Балдуина. Они приняли правило святого Бенедикта[24] — обет целомудрия и бедности. У Сальвена и Гаспара уже были еврейские жены и семейный очаг, поэтому им разрешили не следовать обету на том условии, что они не будут жить внутри командорства Рыцарей Христа, расположенного во дворе иерусалимского короля, в бывшей мечети Аль-Акса, на месте древнего храма царя Соломона.

Сальвен бесшумно покидает свой дом, соседствующий с собором Святого Иакова в Армянском квартале, в юго-западной части Иерусалима, и идет к своему другу Гаспару Юмелю, живущему неподалеку.

Он стучит в дверь и дожидается звука шагов.

— Это я, Сальвен.

Деревянная дверь приоткрывается.

— Что привело тебя ко мне в такую рань? Что-то важное?

— Мне опять приснился мой ангел. Я слышал только его голос, зато очень явственно. Он сказал, что мне надо спуститься под храм Соломона: якобы там таится что-то любопытное.

Гаспар вздыхает.

— Прости, Сальвен, мне надо выспаться, завтра заступать в караул. Нам уже не по двадцать лет. Ты забыл, что на следующей неделе нам встречать в порту Тир итальянских паломников? Дорога туда и обратно небезопасна, может, нам даже придется взяться за мечи. Я не смогу тебе помочь, пойду досыпать. Спокойной ночи.

Сальвен успевает вставить ногу в щель, чтобы не позволить Гаспару закрыть дверь.

— Сон был очень отчетливым, — гнет он свое.

— Если ты считаешь это важным, то ступай, но без меня.

— Нет, Гаспар, пойдем вместе! Разве ты не слушаешься своих снов, когда в них участвует твой ангел?

Гаспар качает головой.

— Иногда слушаюсь, иногда нет. Как-то ночью я услышал во сне голос, требовавший, чтобы я встал помочиться, не послушался и… провел остаток ночи в мокрой постели, — смеется белокурый бородатый рыцарь.

— Послушай меня!

— Нет, это ты меня послушай. Было и такое: мне снилось, что я просыпаюсь, но я продолжал спать.

— Я серьезно, Гаспар, я хочу взглянуть, прав ли мой ангел. Пойдем со мной, очень тебя прошу!

— Ты отлично обойдешься без меня.

— У меня предчувствие, что это небезопасно. Без тебя у меня ощущение уязвимости.

— Тем более — вернись домой и спокойно усни в своей постели. До завтра, Сальвен. Бери пример с меня, прислушайся к зову сна, а не к ангелу из твоих снов.

И он закрывает дверь.

Сальвен возвращается домой и облачается в кольчугу. Шлем и каску он не берет, но натягивает сапоги, вешает на пояс меч и фонарь.

Рыцарь шагает по городу, совершенно безлюдному в этот поздний час. Над ним сияет полная луна, заливающая иерусалимские улицы серебристым светом. К нему кидаются две подозрительные фигуры. При виде креста, алеющего у рыцаря на груди, грабители в страхе уносят ноги. Сальвен шагает дальше, но его не покидает ощущение чьего-то присутствия. Он выхватывает меч и резко оборачивается. За ним кралась абиссинская кошка, тут же бросающаяся прочь. На углу улицы он опять чувствует чью-то близость — не иначе, снова кошачью. Подумаешь, кошки!

Он покидает Армянский квартал, минует ворота, ведущие на гору Сион, и идет снаружи вдоль стены на восток. Так он доходит до Дубильных ворот — места, указанного голосом ангела в его сне.

Даже пустые дубильные ванны смердят так, что перехватывает горло. Ангел советовал Сальвену проявить внимание ко всему, что может иметь хотя бы отдаленное отношение к пчелам.

Он бродит в окрестностях Дубильных ворот.

Из насекомых вокруг него носятся одни мухи. Недаром это место зовется также «Мусорными воротами»: здесь к зловонию дубильных ванн добавляется вонь от ручья, в который сваливают городские отходы: нечистоты, мусор, всяческую дрянь.

Через город проложен Силоамский тоннель[25]: по нему поступает чистая вода и удаляется грязная. Питьевая вода течет с севера, грязная сбрасывается на юг. На севере расположен «рот», на юге… «анус» Иерусалима.

Эта мысль вызывает у него улыбку.

Он разглядывает камни и замечает на одном надпись CURRICULUM SILOE. Латинское слово CURRICULUM можно понять как «дорога жизни». Речь о подземном водоводе, пробитом римлянами для улучшения поступления в город воды из тоннеля и для ее последующего сброса.

Повинуясь интуиции, Сальвен подходит к топкому ручью.

Мой ангел ошибся, наверное, он имел в виду «следуй за мухами»…

Для очистки совести он убирает в ножны меч, снимает с пояса фонарь с горючей смолой и зажигает его огнивом с кремниевым бойком и трутом. Горящий фонарь распространяет сильный запах, от его света шмыгают в разные стороны юркие тени.

Крысы.

На поверхности у них есть враги — кошки, но под землей они плодятся беспрепятственно.

Сальвен долго ищет и, наконец, находит выгравированный на том же камне рисунок, сильно смахивающий на пчелу.

Боже, уж не тянет ли меня мой ангел в сточную канаву?

Он ставит фонарь на уступ, отрывает от своей туники лоскут и закрывает им нижнюю часть лица, чтобы спастись от невыносимой вони. Потом снова берет фонарь и заходит в бурую воду.

В это мгновение гремит гром, в следующие секунды на город обрушивается гроза. Чтобы защитить фонарь от ливня, он поспешно опускает в бурую жижу вторую ногу и, сгорбившись, лезет под каменный свод. Вода доходит ему до колен. Зловоние валит с ног, приходится задерживать дыхание, чтобы преодолеть отвращение и тошноту.

Испуганные крысы пускаются наутек.

Пройдя метров сто, Сальвен достигает участка тоннеля, где может немного распрямиться. Свет фонаря падает на усеявших стены летучих мышей. При приближении человека они дружно вспархивают, закладывают вираж, задевают крыльями его лицо. Он разгоняет их взмахами фонаря и шагает дальше, поглядывая вверх на случай новой атаки рукокрылых. Свисающие с потолка сталактиты кажутся ему живыми существами.

Путешествие по кишечнику Иерусалима…

Вода внезапно становится глубже.

Это ливень виноват!

Вода уже доходит ему до пояса, но он бредет и бредет. Бурая жижа плещется уже у груди, но он упрям. Теперь даже его плечи в грязной воде. Он поднимает фонарь над головой, чтобы его не залило.

Повернуть назад?

Ну уж нет, зря он, что ли, столько прошел по этой грязи? Представив насмешки Гаспара, он отметает возможность отступления.

Пока горит фонарь, мне ничего не угрожает.

Вода дошла до подбородка, он с трудом дышит сквозь мокрую тряпку на носу. Осмелевшие крысы плавают вокруг него, уже не боясь огня.

В этот момент ему как никогда пригодилась бы вторая рука, чтобы выхватить меч и разогнать дерзких тварей.

Он машет фонарем и переступает по дну, несмотря на непрекращающийся подъем воды.

Тут дно у него под ногами поднимается, и он выходит на отмель, где вода не доходит ему выше пояса. Пользуясь этим, он ускоряет шаг.

Появляется новая стая летучих мышей, так сильно машущая крыльями, что гаснет фонарь. Сальвен оказывается в непроглядной темноте, чувствует, как по его животу плещет мерзкая вода, слышит, как вокруг пищат крысы, летучие мыши то и дело касаются крыльями его головы.

Небывалое одиночество!

Сальвен достает из непромокаемого чехла огниво и пытается высечь искру.

Пакля не занимается. Темнота полнится пугающими звуками.

После нескольких безуспешных попыток добыть огонь в кромешной тьме, до полусмерти напуганный тонким писком летучих мышей и прикосновениями их крыльев, он наконец нащупывает сухую смолу, зажигает ее и освещает фонарем окружающее пространство.

Он добрался до поворота: перпендикулярно в сторону уходит сухой коридор. Приглядевшись к его каменной стене, он снова различает символ пчелы.

Туда!

Ему удается вылезти из бурой жижи.

Двигаясь дальше, он светит на стены и на потолок. Над его головой появляется надпись на иврите: «БЕЙТ А-МИКДАШ».

«Бейт» значит «дом», «микдаш» — «святость».

Откуда взялась эта надпись в канализационном тоннеле?

Сухой тоннель плавно уходит вниз.

Вот и тупик. Больше никаких фраз на иврите, никаких пчел.

Видимо, здесь произошел обвал.

Он опускает фонарь, водит ладонью по земляным стенам вокруг себя, тыкает в них острием меча.

Стены всюду прочные, но в одном месте меч проваливается.

За этой земляной стеной пустота.

Он разрывает землю мечом, кладет меч и роет рукой. Так он отрывает проход и протискивается в него. Новый коридор. Вдали виднеется просвет.

Сальвен попадает в огромный круглый зал под куполом с изощренным бирюзовым узором.

Похоже на звездное небо.

В центре зала стоит сооружение в форме правильного куба.

Он подходит, вытянув перед собой фонарь, и читает над дверью: «БЕЙТ ЯХВЕ».

Дом Бога.

У входа стоят две бронзовые колонны.

В молодости Сальвен много читал об этой символике в монастырской библиотеке.

Яхин, черная колонна справа, и Боаз, белая колонна слева[26]… Колонны в притворе храма Соломона.

ВЫХОДИТ, ПОД БОЛЬШИМ ХРАМОМ НА ПОВЕРХНОСТИ БЫЛ УСТРОЕН ВТОРОЙ, МЕНЬШИЙ, ХРАМ ПОД ЗЕМЛЕЙ.

Освещая зал, он ловит себя на еще одной догадке.

Этот подземный дом молитвы построили на случай разрушения наземного.

И главный храм был-таки разрушен.

Галереи Силоамского тоннеля служили ходами. В прежние времена доступ сюда был проще, с тех пор земля обвалилась. Выгравированные пчелы позволяли находить путь к подземному храму.

Сальвен подходит к двум колоннам и освещает фонарем это поразительное место.

Круглая чаша диаметром примерно в метр водружена на спины дюжины бронзовых быков. Сальвену и это знакомо — он про такое читал.

Это уменьшенная версия «медного моря», стоявшего у входа в храм Соломона. Двенадцать быков — это двенадцать месяцев года.

Вокруг изогнутого круглого стола собирались девять мастеров, нашедшие убийц архитектора храма.

Он пересекает первый квадратный зал со стенами, расписанными растениями и цветами.

Притвор.

За ним расположен прямоугольный зал с фигурами ангелов.

Святилище.

В глубине, за узкой дверью, притаилось помещение поменьше.

Святая святых.

Там стоит на каменном пьедестале бронзовый подсвечник высотой два метра с семью ветвями.

Менора[27]. Это значит «то, откуда исходит свет».

Древнейший символ иудаизма, неизмеримо древнее шестиконечной звезды.

На большом столе из дерева акации расположены три предмета: горшок, жезл, большой сундук.

Сальвен сразу узнает все три предмета.

В горшке лежат, наверное, остатки манны, упавшей с неба в пустыне во время Исхода под предводительством Моисея.

Он находит в горшке всего лишь песок.

Жезл символизирует посох Аарона, брата Моисея.

Он рассматривает жезл, но не обнаруживает ничего особенного.

Возможно ли, чтобы это были сохранившиеся настоящие предметы?

Что до сундука…

Вдруг это сам Ковчег Завета? Вдруг я найду в нем Скрижали с Десятью Заповедями, выгравированными перстами Бога для вручения Моисею?..

Он ставит свой фонарь и, действуя мечом, как рычагом, приподнимает крышку сундука. Его взору предстает… мумия, очень похожая на египетскую. Она завернута в несколько слоев бинтов, голову скрывает маска с нарисованным лицом. На шее медальон с двумя опрокинутыми треугольниками, образующими печать Соломона. В обернутых бинтами руках мумия держит компас и треугольник. На солнечном сплетении мумии лежит табличка на иврите, которую Сальвен читает без малейшего труда: «ХИРАМ»[28]. Глаза на нарисованном лице гордо взирают на Сальвена, словно бы говоря: «Я не сдался троим подмастерьям-убийцам, я умер, не раскрыв своих тайн».

Вот оно что! Вот куда поместил царь Соломон тело великого архитектора, найденное под акацией!

Внезапно внимание Сальвена привлекает жужжание. В этот раз его донимают не мухи.

Пчела.

Он крадется за перепончатокрылым, светя фонарем, и видит, что оно летит туда, где вьется сразу несколько пчел. В бронзовом постаменте подсвечника с семью ветвями темнеет ниша.

Внутри ниши что-то блестит.

Сальвен светит туда фонарем.

Улей.

Рабочие пчелы взлетают и описывают вокруг него круги, как будто проверяя его намерения.

Пламя и запах горящей смолы, кажется, мешают насекомым подлететь к нему ближе. Внимательно приглядевшись, он различает в улье золоченую трубку.

Он знает, что евреи часто вешают у входа в свой дом мезузу — рулон пергамента с отрывком из Торы в специальном футляре, прикрепленном к дверному косяку. Тут, видимо, что-то похожее.

Странно… Ведь место мезузы у входа, а не позади монументальной меноры…

Он вешает фонарь на кольцо в стене и запускает руку в улей. Пчелы атакуют его руку, но ему уже доводилось иметь дело с этими насекомыми, и он знает, что опасность невелика.

Сальвен достает из улья золотую трубку вместе с небольшим количеством клейкой массы. Легко вытащив пробку, он видит внутри свернутый пергамент. На нем написан короткий текст на древнееврейском, который он спешит перевести:

«Смерть — не конец, это только проход.

Умереть — значит войти в дверь и очутиться в другом времени.

Это можно проверить, не умирая.

Достаточно сесть и закрыть глаза.

Представь, что ты поднимаешься на пять ступенек и достигаешь порога своего сознания.

Переступив через него, ты увидишь коридор с пронумерованными дверями.

Это — доступ к ценнейшему из знаний.

Таково истинное сокровище храма.

И ты сможешь проверить это сам, если пожелаешь не только услышать голос своего ангела-хранителя, но и увидеть его, побеседовать с ним лицом к лицу.

Попроси — и ты обретешь сей дар».

Пчелиные укусы не совсем безболезненны, поэтому он инстинктивно выдергивает зубами из руки одно за другим крошечные жала и выплевывает их.

Удивительно, но пчелиный яд действует на него скорее как психоделический наркотик. Ему кажется, что его кровь превращается в сияющее жидкое золото, разливающееся по всему телу.

Сердцебиение ускоряется.

Немного поколебавшись, Сальвен садится на землю и закрывает глаза.

Пчелы жужжат над его головой. Некоторые садятся на закрытые веки, некоторые ползают у рта.

Все его чувства обострены.

Следуя совету из текста, он представляет себе лестницу с пятью ступеньками, ведущую к порогу его сознания, к двери.

Он открывает эту дверь. За ней тянется коридор с дверями.

Он формулирует желание: встретиться со своим ангелом-хранителем.

На одну из дверей падает свет. На двери номер — 112. Он подходит к двери, кладет руку на дверную ручку и делает шаг вперед.

Вокруг него туман. Когда он рассеивается, Сальвен видит рядом с собой мужчину. Взгляд Сальвена падает на его руки — поразительно чистые, с ровными ногтями, не то что его обломанные. Ни царапин, ни мозолей.

Этот человек никогда не работал, никогда не сражался.

У него руки, как у ребенка.

На левом запястье мужчины висит нечто странное. Похоже на браслет, но с круглым медальоном. По кругу нанесены цифры, посередине две стрелки.

Я у них в храме, а то, что я вижу, — это еврейская магия, эта самая их каббала.

Сальвену очень хочется открыть глаза, вскочить и броситься наутек, но что-то принуждает его продолжить эксперимент.

На мужчине черные туфли из чего-то блестящего, только это не ткань и не кожа. Штаны у него синие, для этого цвета нужен очень редкий и дорогой пигмент. Богач, решает Сальвен.

Мужчина — чисто выбритый кареглазый шатен.

— Здравствуй, Сальвен, — говорит он ему.

— Знакомый голос! Ты — ангел, обращающийся ко мне во сне?

— Подожди, кажется, я неправильно одет. Лучше я переоденусь.

Происходит нечто необычайное: мужчина, на котором только что была невиданная одежда, вдруг предстает перед ним в белой тоге, с огромными оперенными крыльями за спиной. Вылитый ангел из церкви!

Так Сальвену спокойнее.

— Да, я твой ангел-хранитель.

— Святой Рене?

— Он самый. Рад, что наконец-то могу общаться с тобой напрямую. У меня для тебя задание: хочу, чтобы ты записал пророчества. Сделаем так: ты будешь спать, я — диктовать. Потом ты передашь написанное ордену Бедных рыцарей Христа, они будут хранителями этого сочинения, которое предречет все, что случится с человечеством, начиная с твоей эпохи.

Сальвен не верит своим ушам.

— Да, вот еще что, — спохватывается ангел. — «Бедные рыцари Христа» — на мой вкус, слишком длинно и помпезно. Раз вы разместились там, где раньше стоял храм Соломона, то почему бы вам не называться «орденом рыцарей Храма»?

Сальвен, справившись с удивлением, бормочет:

— Можно все то же самое, только помедленнее?

42

Рене трет глаза. Он невероятно рад тому, что напрямую потолковал с Сальвеном, и одновременно мучается от мыслей о колоссальных последствиях только что произошедшего.

Открытие Сальвена — подземный храм и его содержимое — это настоящая фантастика!

Я правильно поступил, что позволил ему забраться туда, куда ни за что не попасть мне самому.

Теперь я должен идти до конца.

Он вспоминает увиденное в подземном храме. Он знает, что первые христиане, по большей части — недавние иудеи, во времена Римской империи рыли укрытия, катакомбы.

Из-за преследований они прятали свои храмы под землей.

Он встает и любуется Иерусалимом из окна своего номера в отеле «Царь Давид».

С незапамятных времен ангелы, Бог, дьяволы, демоны были и есть, вероятно, всего лишь людьми будущего, прибегающими, как я, к технике регрессивного гипноза, чтобы поболтать со своими прошлыми воплощениями…

Что, если Моисей получил Скрижали Завета… от себя будущего?

Рене открывает окно и с наслаждением вдыхает напитанный запахом жасмина воздух гостиничного сада.

От этого занятия его отвлекает телефонный звонок. Звонит Александр.

— Ты забыл про ужин? Скорее, ждем только тебя.

Рене сует лицо под струю холодной воды, чтобы лучше вспомнить, в каком теле и в какой эпохе он живет, потом натягивает шорты и футболку, сует ноги в открытые сандалии.

Александр и Мелисса сидят за столиком у окна. При появлении Рене оба с облегчением встают и идут вместе с ним к «шведскому столу».

Рене потрясенно глазеет на невиданное гастрономическое буйство.

Мы живем в век изобилия.

Еда превратилась в ежедневный праздник, на который мы перестали обращать внимание.

Земля дарит нам свои плоды, животные поят нас своим молоком, кормят своим медом, своей плотью, а нам даже в голову не приходит их благодарить.

— Витаешь в облаках? — усмехается, глядя на него, Мелисса. — Никак не отойдешь от посещения прошлого?

Она сняла темные очки. Синяки почти незаметны. Она накладывает в тарелку шарики жареного нута и морковь с тмином.

— Пальчики оближешь! — радуется она. — Обожаю новые вкусы!

Рене тоже набирает еды, и все трое возвращаются за свой столик.

— Полюбуйся, Рене! Люди оставляют горы несъеденного, — возмущается Александр. — Раньше я не обращал на это внимания, но теперь, побывав в 1100 году, нахожу это недопустимым расточительством. В те времена каждый брал ровно столько, сколько мог съесть, никому в голову не приходило оставить полтарелки еды. Это сочли бы… непристойностью.

Александр с аппетитом ест и при этом наставительно говорит дочери:

— Тогда люди ели не для удовольствия, а чтобы набраться сил для работы или для войны. Еда имела утилитарный смысл. Это как заправить машину бензином, чтобы больше проехать.

Мелисса согласно кивает, хотя на самом деле не чувствует вовлеченности в средневековые дела своего отца. Пожимая плечами, она с удовольствием лакомится куриными брошетами с лимоном и местной травой неведомого названия.

— Величайший в жизни вопрос: что побуждает нас вставать по утрам, хотя потом все равно придется лечь, и так изо дня в день, — разглагольствует Александр с полным ртом. — Признаюсь без лишней скромности, что мечтаю о бессмертии. Хочу, чтобы грядущие поколения не забывали моего имени. А что за мотор у тебя, Мелисса, к чему ты стремишься?

— Ты же знаешь, папа: к любви…

— А ты, Рене?

— Я?..

— Раскопать денег на возвращение долга и на выкуп баржи? — подтрунивает над ним Александр. — Нет, у тебя более возвышенные помыслы.

Рене поправляет очки и не отвечает.

— Странноватый у тебя вид, Рене, — говорит Александр.

— Как раз перед вашим звонком я закончил регрессию и до сих пор нахожусь под впечатлением от того, что там было.

— Рассказывай!

Рене охотно, во всех подробностях описывает открытие Сальвена: маленький подземный храм Соломона под мечетью Аль-Акса, построенный, скорее всего, одновременно с большим храмом на поверхности. Не может он умолчать и о порученной его прежнему «я» пророческой миссии.

— Ты продиктуешь Сальвену точнейшие пророчества, ведь ты в курсе, что на самом деле происходило между его и нашей эпохой! — восклицает Александр.

Как я погляжу, он раздосадован тем, что Гаспар Юмель не пошел с Сальвеном и не открыл на пару с ним подземный храм Соломона.

— Если твой рассказ — правда, то малый храм под разрушенным большим должен существовать по сей день…

Не дожидаясь реакции дочери и Рене, Александр хватает смартфон и приступает к поиску информации. Мелисса пододвигается ближе, чтобы следить за его стараниями. Отец открывает страничку о продаже спелеологического инвентаря в Иерусалиме.

— Папа, разве сейчас не поздновато этим заниматься?

— Ни минуты промедления! Мчимся туда!

— Куда? — переспрашивает его дочь.

Александр подмигивает Рене и с таинственным видом цитирует Марка Твена:

— «Они не знали, что это невозможно, поэтому просто сделали это…»

43. Мнемы. Царь Соломон

Согласно Библии, Бог спросил царя Соломона: «Что Я могу даровать тебе?» Ответ был: «Сердце, чтобы править и различать добро и зло». И сказал ему Бог: «Раз ты не попросил у Меня ни долгой жизни, ни богатства для самого себя, ни погибели для врагов твоих, а только рассудительности для мудрого правления, то Я дарую тебе ее, а также то, о чем ты не попросил».

В самом начале царствования Соломона фараон Шешонк захватил еврейский город Гезер. Соломон повел армию отвоевывать город. Фараон предпочел переговоры: он отдал замуж за Соломона свою дочь, а приданым сделал… город Гезер.

Израиль и Египет подписали мирный договор. Предвидя новые нападения, Соломон модернизировал свою армию, внедрил боевые колесницы, настроил крепостей, обезопасил караванный путь с Востока, расширил торговлю с соседними государствами.

При Соломоне Израиль стал перекрестком для торговли сырьем: пшеницей, маслом, кипарисами и кедрами. Вместе с царем Тира Соломон отправлял в Африку морские караваны за фруктами и тропическим зверьем: попугаями, обезьянами, слонами. С востока караваны доставляли ладан, вина, пряности, специи, с юга — благовония, золото, драгоценные камни. С Кипра везли лошадей и медь. Надписи на древнееврейском языке находят даже в Шотландии, откуда доставляли морем олово. Соломон укрепил стены Иерусалима, повелел построить царский дворец и систему снабжения питьевой водой и канализации для города.

Подобно своему отцу Давиду, он сочинял стихи и прозу, в частности, ему принадлежит авторство «Песни песней». При его правлении допускались любые верования.

Говорят, у Соломона было 700 жен и 300 наложниц. К их числу принадлежала царица Савская, о чем повествует Книга Эсфирь. Птица принесла Соломону послание: с ним пожелала встретиться правительница царства Савского (на территории нынешней Эфиопии). Он пригласил ее в гости. Она в ответ прислала корабли с дарами, а потом явилась сама. Плодом этой встречи стал ее сын Менелик. Возмужав, Менелик отправился к отцу в Израиль, и Соломон принял его со всеми почестями, подарил кольцо и сделал как своего законного сына первосвященником.

Перед смертью, в 931 году до н. э., царь Соломон попросил своего сына Ровоама исполнить обещание, данное мудрецам двенадцати колен Израилевых: сократить после завершения строительства храма налоги. Но Ровоам, подбиваемый министрами, в конце концов отказался выполнить требование представителей колен. Тогда десять северных племен отделились от царства Ровоама и создали независимое царство, где стал править его брат Иеровоам. Так возникло северное царство, Израиль, и южное, Иудея, в котором осталось только два колена и столица Иерусалим. Священный союз двенадцати колен, детище Давида и Соломона, был разрушен.

44

— Все же меня не оставляет сомнение, не готовимся ли мы совершить крупную глупость, — бормочет Мелисса.

Они пробираются по тоннелю, где в этот поздний час нет ни археологов, ни студентов Иерусалимского университета. Сервисная служба отеля снабдила троих французов всем необходимым: комбинезонами спелеологов, касками со встроенным фонарем, ледорубами, бечевками.

— Представь, что будет, если мы достигнем цели! — восклицает ее отец. — Прославимся не только мы сами, но и Сорбонна. Индиана Джонс нервно курит в уголке.

Рене думает:

Вечно у него киношные аналогии! Он нацелился на Ковчег Завета или на Чашу Грааля. Вообще-то Мелисса права: Александр — большое дитя. Сам не знаю, зачем за ним потащился.

Хотя нет, знаю. Ужасно хочется проверить, осталось ли на месте то, что я увидел во время моей регрессии…

Вот и то место, где они побывали с Менеликом несколько часов назад.

— Это слишком опасно, давайте вернемся! — умоляет Мелисса.

— Обожаю преодолевать трудности! — бодрится Александр, идущий, ясное дело, впереди. — Думаешь, Кортес[29] ждал, пока ему прорубят дорогу через джунгли Южной Америки? Нет, он сжег корабли и рванул вперед! О том, чтобы повернуть назад, и речи быть не могло. У нас тоже.

— Повторяю, давай уймемся, давай спокойно вернемся в отель! — не сдается молодая женщина.

— Истинное предназначение историка — опасные приключения, — настаивает Александр. — А приключение — это всегда риск. Если не стремиться в первооткрыватели, открытие сделают вместо тебя другие.

— Брось, папа, по-моему, ты не отдаешь себе отчет, что…

Кто-то позади них вопросительно произносит фразу на иврите, прерывая их спор.

Студент или сторож, заметил нас и спрашивает, что нам здесь понадобилось на ночь глядя.

Другой голос задает другой вопрос, тоже на иврите. Поскольку ответа нет, вопрос задается по-английски:

— Кто вы такие? Что вам здесь надо?

— Надо же, я думал, они спят, — ворчит Александр.

Их преследуют. Не понимая, кто эти чужаки, израильтяне все более требовательно окликают их на разных языках. Звучит приказ по-французски:

— Немедленно остановитесь!

Но Александр, Рене и Мелисса, наоборот, ускоряют шаг.

Вот и железная дверь с надписью «ХОДА НЕТ». Рене и Мелисса не успевают глазом моргнуть, как Александр вытаскивает из рюкзака гвоздодер и приоткрывает им дверь, срывая пломбы.

— Скорее!

Мужчины перешагивают через порог, Мелисса медлит.

— Вы сошли с ума! — Она крутит пальцем у виска. — Хотите спровоцировать третью интифаду?

— Поздно включать заднюю, — говорит Александр. — Мы зашли слишком далеко.

Боясь остаться одна и попасться преследователям-израильтянам, она присоединяется к Рене и Александру, и они втроем торопятся дальше по темному тоннелю.

Преследователи не осмеливаются войти в дверь с сорванными пломбами.

— Чем больше я об этом думаю, тем крепче моя уверенность, что мы совершаем ошибку, о которой горько пожалеем, — причитает Мелисса.

Они углубляются все дальше в тоннель.

С начала экспедиции Рене не произнес еще ни слова. Он разрывается между горячим желанием добраться до священного места и страхом последствий. Он не смеет ни подбадривать Александра, ни положить конец этой невиданной экскурсии.

— Узнаешь обстановку, Рене? — обращается к нему Александр.

— Нет. Я воспользовался Силоанским водоводом на юге, а мы следуем западным путем.

Они идут по спускающейся вниз галерее. Впереди появляется просвет. Они попадают в огромный зал, освещенный мощными белыми светильниками. Всюду высятся двухметровые пирамиды камней и грунта, громоздятся бетономешалки, валяются лопаты и заступы, но рабочих не видно.

Рене подходит к двум столбам, торчащим среди развалин.

Черный столб справа — Яхин, белый слева — Боаз. Оба заканчиваются вверху двумя сферами: земным шаром и небесным глобусом.

От многих участков окружающей стены осталась одна труха, но эти две колонны устояли, потому что их материал, бронза, дробилке не по «зубам».

Рене прикасается к Боазу и улавливает дрожь. Колонна насыщена энергией.

Это оно!

— Знакомые места? — спрашивает Александр, насторожившись.

Рене щупает Яхин.

— Да!

Мелисса преодолела, наконец, все сомнения и разваливает ледорубом одну из пирамид. Достав лупу, она изучает свои находки.

— Что там? — спрашивает ее отец.

— Надписи на камне…

Она показывает свои трофеи. Александр прячет их в карман.

— Ты что?! Нельзя, это археологические древности!

— Они самые. То, о чем говорил Менелик.

— Это ничего не меняет, папа. Прости, ты не имеешь права их забирать.

— Полюбуйся, где они окажутся, если мы их не спасем…

Александр указывает на транспортерную ленту, ведущую к дробилке.

Мелисса тычет пальцем в табличку на английском и на арабском.

— Здесь строят парковку. Иорданская компания сооружает под мечетью автостоянку. Видишь, строительство финансирует Катар.

Тем временем Рене направляется туда, где в этой, уменьшенной, модели храма находится Святая Святых.

Семисвечник тоже пока избежал дробления, потому что отлит из металла. Обойдя его, он видит нишу, в которой Сальвен нашел позолоченную трубку с пергаментом. Как ни странно, здесь остались следы оранжевого вещества, похожего на мед.

Само время отступило! Пчелы вырабатывают вещества, для которых девятьсот лет сродни одному мгновению.

Он подходит к древнему улью и освещает его фонарем. Потом аккуратно отделяет ножом рамку за рамкой.

Прочные, как карамель, и прозрачные, как стекло.

Разглядывая одну из рамок, он видит внутри застывших пчел. Одна из них несравненно крупнее остальных.

Пчелиная матка?

Он осторожно вырезает кусок воска с маткой.

Наверное, в период сильной жары подсвечник так раскалился, что улей в его основании расплавился. Пчелы прилипли к горячему воску, как другие насекомые прилипали к расплавленной смоле на берегах Балтийского моря.

Рене разглядывает пчелу под разными углами.

Потом воск затвердел, стал подобен янтарю и так сохранился на многие века.

Слышатся голоса. Это сторожа, говорящие уже по-арабски.

Рене без долгих раздумий кладет пчелиную матку в прозрачной оболочке в пластмассовый флакон и прячет в карман.

— Наверное, их предупредили израильтяне, чтобы не было дипломатического скандала, — тихо говорит Александр.

— Дождались! Это катастрофа! — шепчет Мелисса.

— Сюда! — зовет Рене, увидевший вход, которым он воспользовался, чтобы попасть сюда, когда находился в шкуре Сальвена де Бьенна.

Рене, Мелисса и Александр пытаются скрыться незамеченными. Издалека до них доносятся угрожающие крики иорданских охранников.

Рене указывает на боковой проход.

— Ты уверен, что так мы не уткнемся в тупик? — волнуется Александр.

Этим путем прошел в 1121 году Сальвен.

Рене ведет своих спутников за собой. Голоса сзади звучат все тише.

Рене уже ждет появления сточного желоба, но тут путь им преграждает решетка. Перед самой решеткой в сторону отходит перпендикулярный коридор.

— Сворачиваем, — командует Рене.

В этот раз я понятия не имею, куда мы идем.

Они попадают в лабиринт галерей.

Думаю, лучше не предупреждать их, что мы заблудились, это бы только усилило стресс.

Перед ними заколоченный досками проход.

Александр без колебания орудует своим ледорубом и пробивает дыру, за которой виден сад. Он так торопится туда вырваться, что хватается рукой за косяк, не заметив круглый серый шар размером с футбольный мяч. Рука пробивает мягкую поверхность и натыкается внутри на тонкие серые пластинки. Раздается грозное жужжание. Два насекомых кусают Александра в руку, он вскрикивает от боли. Французов атакует целый рой, разъяренный вторжением. Им приходится спасаться бегством через открытое пространство.

Это вам не пчелы, эти твари гораздо крупнее. Не иначе, осы.

Не зная, где укрыться, троица бежит к двери ближайшей постройки. Там можно спрятаться от разозленных насекомых. Александр сжимает пальцами укушенную кисть, но понимает, что сейчас не время сетовать. Они попадают в просторное помещение под высоким сводом, по которому ползают лучи их фонарей. На полу в центре зала сереет незамощенный кусок скалы.

«Купол Скалы»[30].

Они на Эспланаде мечетей.

— Здесь нельзя оставаться! Не-мусульманам запрещено здесь находиться! — восклицает Мелисса, тоже понявшая, куда они попали, и холодеющая от поворота, который приняла их прогулка.

Александр кривится. Его кисть разбухла и стала фиолетовой.

Что до Рене, то он потрясен красотой внутреннего убранства мечети. Повсюду неподражаемая вязь, мозаики, резьба по камню, позолота, бронза, никель… Священную скалу окружают разноцветные столбы. Он догадывается, что они вторглись в запретную святыню, но ничего не может с собой поделать: от восхищения у него перехватывает дыхание. Не смея дышать, он делает несколько шагов и останавливается перед скалой.

Желание притронуться к ней побеждает осторожность, и он кладет ладонь на шершавую поверхность.

Боже, эти камни… Здесь высился храм Соломона. На этих камнях стоял помост из дерева акации — основание для Ковчега Завета.

Снова звучат шаги упорных преследователей.

— Сюда! — тихо зовет Рене.

Они выключают фонари и бегут в полутьме. Позади раздаются гортанные приказы остановиться.

Впереди открывается пространство с редкими деревьями. Они ускоряют бег, боясь оглядываться.

Наверное, это сад за Эспланадой мечетей.

Они дружно бросают в подвернувшуюся яму весь свой спелеологический инвентарь и, подгоняемые страхом, лезут на ближайшее дерево. Люди в форме пробегают под ними, размахивая фонарями.

Наше счастье, что у них нет собак.

Но крики все громче, полицейских становится все больше.

Александр кривится, боль от укусов нарастает.

— Скорее, надо делать отсюда ноги! — шепчет Мелисса.

Пользуясь темнотой и тем, что преследователи не догадываются вернуться, они слезают с дерева, бегут к стене, спускаются вниз. Оставив позади Эспланаду мечетей, он пересекают Арабский квартал на востоке Иерусалима, где в этот ночной час не видно ни души.

Мелисса видит одинокое такси, огромный черный «мерседес», и останавливает его взмахом руки. Водитель тормозит и видит, что клиенты в рабочей одежде, все в грязи. Он хмурится, переживая за заднее сиденье, но Александр показывает купюру в 200 шекелей, и водитель, побурчав, смягчается. Они садятся в машину.

— Вам куда? — спрашивает таксист по-английски.

— В отель «Царь Давид».

Таксист с сомнением поглядывает на них в зеркальце.

— Странно вы одеты…

Мелисса, преодолевая стресс, импровизирует на прекрасном английском:

— Мы возвращаемся с костюмированной вечеринки у друзей. Решили прикинуться археологами и добавили для достоверности землицы.

Водитель улыбается и жмет на кнопку блокировки всех дверей. Поднимается пластмассовый экран — дань ковид-кризису 2020 года, — отделяющий таксиста от пассажиров.

Машина резко трогается с места.

— Что вы вытворяете? — кричит Мелисса. — Остановитесь!

Она безуспешно дергает ручку дверцы, Александр делает то же самое со своей стороны, но такси мчится по Иерусалиму, потом сворачивает на узкую грунтовую дорогу.

О, нет! Только не это…

Машина скачет по камням, пассажиры на заднем сиденье падают друг на друга.

— Остановитесь!!! — надрывается Мелисса.

Трое французов кричат, барабанят по пластмассовой перегородке, пытаются открыть дверцы, но «мерседес» — прочная тюрьма на колесах, увозящая их в непроглядную ночь. Водитель беспрерывно звонит разным людям, они общаются по-арабски, так что французы не понимают ни слова. Минут через двадцать машина тормозит в поле. На фоне ночного неба скользят зловещие силуэты — мужчины с автоматами Калашникова, в куфиях, закрывающих лица. Некто — похоже, их главный — беседует с водителем, опустившим свое стекло. Сначала их разговор кажется дружеским, потом атмосфера накаляется. Ясно, что главарь с автоматом и таксист не находят согласия. Но в конце концов последний утвердительно кивает, главарь достает из кармана деньги и отсчитывает по одной купюре. Следует рукопожатие и щелчок, свидетельствующий о разблокировке дверей.

— Выходите! — приказывает главарь по-английски, направляя на французов автомат.

Не может быть! Это что-то невероятное…

Они повинуются.

— Шевелитесь!

Они молча бредут в кустах под конвоем людей в куфиях. Через несколько минут главарь поднимает деревянный люк, под которым зияет дыра в земле — вход в тоннель.

— Вы не имеете права! — бунтует по-английски Мелисса. — Учтите, мы…

Всем троим надевают на головы мешки, главарь заводит им руки за спину и застегивает наручники. Мешки воняют плесенью. Ошеломленная троица способна только мычать.

Кто-то берет их по одному за локоть и подталкивает к лестнице.

Они проведут нас по секретному подземелью на другую сторону разделительной стены между Израилем и Палестиной.

Они слепо перебирают ногами, двигаясь, как считает Рене, по подземному тоннелю. Конвойный не дает споткнувшемуся упасть.

При выходе из тоннеля они чувствуют, что окружены людьми. Те начинают разговор по-арабски, переходящий в спор. Интонации спорящих подсказывают Рене, что люди разделены на две группы, не находящие согласия по вопросу, как поступить с пленниками.

Мы для них товар. Тут и поставщик, и оптовик, и розничный торговец. Наверное, сейчас решается, жить нам или умереть, все зависит от исхода их спора.

В конце концов спорщики, кажется, достигают согласия.

С голов французов сдергивают мешки, и они видят мужчину в форме полицейского. Один из мужчин в куфии стоит с ним рядом и считает купюры.

— Ступайте за мной, — приказывает полицейский на отличном французском.

Он сажает их в машину. Машина едет по сельской местности, потом въезжает в город.

— Спасибо, — говорит Рене.

— Меня зовут Юсеф Дауди, я лейтенант полиции.

Он молод, не старше тридцати лет. Ни бороды, ни усов, чрезвычайно моложав.

— Я везу вас в полицейский участок в Рамалле, там вы будете в безопасности. Завтра я позвоню французскому консулу в Иерусалиме, он приедет за вами. Его зовут Гюстав де Монбельяр, я хорошо с ним знаком.

Они приезжают в участок, небольшую бежевую постройку. Множество мужчин в форме смотрят на них с недоверием.

Лейтенант полиции приглашает троих французов к себе в кабинет и предлагает им сесть. На стене за его креслом висит портрет президента Палестинской автономии и черно-бело-красный флаг, над которым парит сокол.

— Кофе?

— С удовольствием.

Палестинский полицейский приносит им кофе и шоколадные пирожные.

— Что, собственно, произошло? — спрашивает Александр.

— Это я должен задать вам этот вопрос! Как вам взбрело в голову ползать под Эспланадой мечетей?

— Вы в курсе?

— Конечно! Нам позвонили и предупредили, что под Аль-Аксу забрались какие-то безумцы.

— Мы — профессора истории, — начинает объяснять Александр. — Мы узнали кое-что новое о храме Соломона и решили взглянуть на это собственными глазами.

— Вы спятили!

— Вот я им это твердила… — бормочет Мелисса.

— Штука в том, — объясняет Дауди, — что радиопереговоры полиции часто перехватывают другие люди, не имеющие, скажем так, официального статуса. Вас хотели захватить сразу несколько вооруженных группировок.

— Люди в куфиях? — спрашивает Рене.

— Они прореагировали быстрее нас. Вам повезло, вас сцапали не самые жестокие и фанатичные. Могло быть хуже: на вас претендовали еще две группировки, если бы вы попали к ним, то было бы гораздо труднее вас вызволить.

— Как вам это удалось? — любопытствует Александр.

— За деньги.

— Они их приняли?

— На получение выкупа часто уходит много времени. Я предложил им оплату на месте, иначе им пришлось бы ждать недели, а то и месяцы, да еще рисковать: вдруг французские или израильские секретные службы отправили бы вам на выручку своих «коммандос»? Так уже бывало.

— А вы, значит, их уговорили… — недоверчиво тянет Александр.

— Главное было договориться о цене. Наверное, вы слышали, как я вел переговоры.

— Сколько же мы стоим? — интересуется Мелисса.

— Я дал за вас двадцать тысяч долларов. Окажись вы журналистами, потянули бы на все пятьдесят: из-за журналистов поднялся бы шум в прессе, а вашим похитителям только этого и надо. Один журналист стоит на рынке заложника вдвое больше историка… А еще все зависит от результатов футбольных матчей. Здесь сплошь фанатики футбола. Выигрыш или проигрыш вашей страны делает ее более или менее симпатичной. То же самое относится к покушениям, к изнасилованиям, к светскому характеру общества… Все это влияет на переговоры о выкупе заложников. Завтра ваш консул возместит мне расходы. Такое уже случалось с туристами из вашей страны, это называется «тонкости». В конечном счете за ваше освобождение косвенно расплачивается французский налогоплательщик. Но хватит об этом, сейчас мне важнее всего ваша безопасность.

— А что, есть проблемы? — пугается Мелисса.

Дауди не отвечает. Александр разглядывает свою распухшую руку.

— Что это с вами? — спрашивает палестинец.

— Меня покусали осы. Наверное, у меня аллергия на их яд. У вас не найдется антигистамина?

— Я проверю в аптечке, но обещать не могу. У нас здесь, знаете ли, негусто медикаментов. Коллеги растаскивают их по домам. Ведь так, Али?

Полицейские беседуют по-арабски и дружно хохочут.

Юсеф отлучается, чтобы принести пузырек и стакан воды.

— Вам повезло.

Александр глотает три таблетки.

Полицейский наносит на разбухшее место болеутоляющую мазь и накладывает бинт.

Остальным присутствующим надоедает глазеть на чужаков. Один из них включает телевизор на полстены. Показывают футбольный матч.

Юсеф уводит французов в большую камеру, дверь которой он оставляет открытой.

— Можете поспать здесь, — говорит он. — Мы ценим наше традиционное гостеприимство. Согласен, здесь не дворец, но все-таки… Туалет слева по коридору. Проголодаетесь — возьмите в холодильнике замороженную пиццу. Как только у меня будут новости от консула, я дам вам знать.

— Почему бы вам просто нас не отпустить? — спрашивает Мелисса.

— Отпустить? Что за странные мысли! — Полицейский улыбается. — Поверьте, учитывая ситуацию, здесь вам обеспечен максимум безопасности.

Перед уходом он выключает в камере неоновый свет, при котором им трудно было бы уснуть.

В камере три матраса, как специально для них. Стены разрисованы и исписаны. Слабый аварийный свет помогает ориентироваться в полутьме.

Александр растягивается на матрасе и закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на целительном действии лекарств.

Рене нащупывает подушку и усаживается на нее. Он решил совершить регрессию, чтобы узнать продолжение приключений своего «я» в 1121 году от Рождества Христова.

45

Рыцарь Сальвен де Бьенн входит в здание строго восьмиугольной формы и направляется к месту сбора магистров ордена. С недавних пор они решили собираться на помосте, сколоченном над скалой, которую здесь именуют «скалой Авраама». Это священное место и для двух других монотеистических религий — иудейской и мусульманской. Для евреев это — центр мира, ибо именно здесь Бог повелел Аврааму принести в жертву сына (а потом признался, что пошутил и что сгодится коза).

Это место поражает Сальвена красотой убранства.

Он застает в зале восьмерых других магистров, сидящих вокруг большого круглого стола. Свои мечи они положили перед собой на стол, острием к середине.

Вокруг них развешаны гобелены с алыми крестами. Над креслом великого магистра висит эмблема с печати ордена: два рыцаря на одном коне, со щитами и воздетыми мечами.

Он вспоминает, что сам стал вдохновителем этой символики в память о своем боевом вступлении в Иерусалим на пару с Гаспаром Юмелем.

— Братья, я объявляю это собрание открытым, — объявляет великий магистр Гуго де Пейн. — И перво-наперво спешу поделиться с вами своими новыми тревогами и радостями. Продолжается, хвала Господу, признание нашего ордена. В прошлом году на Наблусском соборе король иерусалимский утвердил нашу Militia Christi. Балдуин Второй определил нашу миссию — охрану храма Гроба Господня. Мы доблестно ее исполняем. Следующей королевской просьбой была защита дефиле Атлит. Это важное дело поручено Годфруа де Сент-Омеру. Поведай нам, брат, о своих подвигах.

— Как вы помните, в дефиле Атлит паломники часто подвергались нападениям турок и разбойничьих шаек. Благодаря нам жалобы прекратились.

— Спасибо, брат. Прознав об этом нашем успехе, Балдуин Второй предложил нам перенести командорство в бывшую мечеть Аль-Акса, служившую до сих пор его дворцом и тюрьмой. Согласитесь, этого требует сама справедливость, ведь это там мы создали наш орден. Раньше мы собирались в конюшнях и на площади, теперь — под Куполом Скалы. Что еще нам совершить, братья, во благо нашего ордена?

Девять рыцарей переглядываются. Некоторые задумчиво постукивают пальцами по рукоятам своих мечей.

— Кто желает выступить первым?

Вызывается Андре де Монбар.

— Мы слушаем тебя, брат.

— Я недавно из Франции, куда был отправлен вместе с Гондемаром д’Амарантом для встречи с королем Людовиком Шестым. Увы, он не пожелал удостоить меня аудиенции в Париже. Зато в замке Фонтен-ле-Дижон мы встретились с Бернаром де Клэрво. Он пообещал нам свою поддержку и помощь цистерцианского ордена, но посоветовал явиться в большем числе, во главе с самим великим магистром, дабы показать нашу силу.

— Спасибо, брат. То, что ты совершил, — не провал, но этап. В скором времени я намерен предпринять путешествие во Францию вместе с тремя из вас, если не более. Сначала у нас будет встреча с королем Франции Людовиком Шестым, потом с римским папой Каликстом Вторым.

— Но ты постоянно необходим нам здесь! — с горячностью возражает Годфруа де Сент-Омер. — Узнав об отсутствии наших предводителей, враги удвоят натиск.

Несколько рыцарей одобряют эти слова. Великий магистр требует тишины.

— В Иерусалиме нам более нет нужды доказывать, что мы существуем. Пора нашему ордену монашествующих воинов просиять и в других землях. Мы существуем уже восемь лет, но за пределами Святой Земли о нас не знают.

Снова ропот. Гуго де Пейн невозмутимо продолжает:

— Посему мы предпримем большую поездку по Европе, начав с Франции и Италии. Потом поглядим, стоит ли отправиться в соседние страны. Братья, желает ли кто-то из вас добавить свое слово?

— Я желаю, — вызывается Сальвен де Бьенн. — Предлагаю сменить название. Есть много других, чьи именования похожи на наше, Militia Christi. Братья, мы находимся там, где стоял храм Соломона, на историческом месте, корни которого идут к самым истокам Библии. Чтобы отличаться от других христианских орденов, в частности, от госпитальеров, мы бы могли выбрать что-то пооригинальнее… Как вам «рыцари Ордена Храма»?

Среди сидящих за круглым столом одни выражают согласие, другие сомнение.

— Да, так нас будут лучше отличать, — поддерживает Сальвена Гуго де Пейн. — Сейчас же проголосуем. Кто за?

Поднимаются шесть рук.

— Кто против?

Три руки.

— Прекрасно, — подытоживает великий магистр. — Отныне мы — рыцари Ордена Храма.

Теперь есть что сказать и Гаспару Юмелю.

— Почему бы для простоты нам не именоваться «тамплиерами»?

Все кивают, и великий магистр, не прибегая к голосованию, объявляет:

— Тем лучше, вот мы с вами и стали рыцарями ордена тамплиеров.

Он записывает название на пергаменте.

— Другие предложения?

Руку поднимает Аршамбо де Сент-Аман.

— Наш нынешний девиз — «Non nobis domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam», «Не во имя наше, Господи, а во имя Твоей славы». Это не вполне понятно. Что скажете о таком девизе: «Думай о своей цели как воин, думай о своем конце как христианин»?

Это предложение получает одобрение только трех мастеров.

— Звучит, конечно, слишком по-ученому, но чтобы иметь поддержку Церкви, надо пользоваться латынью и непременно упомянуть славу Божью. Оставим предложенный тобой девиз как второй. Какие еще предложения?

Сальвен опять поднимает руку.

— Этой ночью у меня побывал гость.

— Грабитель? — шутит великий магистр.

— Нет, ангел — мой ангел. Его зовут Рене, он со мной говорил. Он повелел мне отправиться к Дубильным воротам и там последовать за пчелами.

Восемь других рыцарей при этих странных речах умолкают и замирают.

— Я нашел на камне изображение пчелы и спустился в подземные галереи, ведущие под наше командорство. Там я нашел нечто совершенно неожиданное…

Он выдерживает паузу для подогрева интереса и заканчивает:

— Подземный храм, во всем повторяющий большой храм Соломона! Разница только в уменьшенном размере и в том, что он находится под землей.

Рыцари шумно выражают свое удивление.

— Ты полностью уверен в том, что рассказываешь, брат? Какие можешь предоставить доказательства?

В ответ Сальвен достает из своей сумы жезл Аарона и чашу, где лежала выпавшая во время Исхода манна небесная. Он сжато рассказывает, что это за предметы, вызывая шепот восхищения.

— Мы можем побывать в этом храме? — спрашивает Годфруа де Сент-Омер.

— Я буду вашим проводником. Это место прямо у нас под ногами! Но пробраться туда можно только от Дубильных ворот. Не возьмемся ли мы прорыть прямой ход отсюда в подземный храм?

Все рыцари дружно издают возглас изумления. Сальвен продолжает еще более уверенно:

— Это еще не все. В этом малом храме я нашел золотую трубку с пергаментом внутри.

Он показывает и разматывает свиток.

— Это древнееврейский язык, — говорит один из рыцарей.

— Как вам известно, я говорю и читаю на этом языке. Поэтому я смог разобрать этот текст. В нем предложено прибегнуть к особой медитации.

— К молитве?

— Нет, к медитации. Это путешествие души, покидающей тело и видящей коридор.

— Это же каббала, еврейское колдовство! — восклицает Аршамбо де Сент-Аман.

— Текст на древнееврейском из подземного храма… Вероятно, это одна из фантасмагорий, секретом которых они обладают, — добавляет Андре де Монбар.

— Не исключено, — соглашается Сальвен. — Но поскольку меня привел туда мой ангел, я посчитал, что мой долг — подвергнуть себя этому испытанию.

— Только не говори мне, что ты предался древнееврейской медитации, прочтя этот текст, предназначенный, вероятно, для какого-нибудь их раввина! — возмущается Аршамбо. — Ты же христианин, Сальвен! У нас христианский орден.

Рыцари не спускают глаз с Сальвена, им не терпится услышать, что было дальше.

— Я… — Он собирается с духом. — Я закрыл глаза и представил коридор с дверями. Одна из дверей засияла. Это была дверь 112. Я открыл ее, переступил порог и очутился в… — Он держит паузу, чтобы слушатели задержали дыхание от любопытства. — Я увидел своего ангела, святого Рене. Раньше я только слышал во сне его голос. А тут, при этой древнееврейской медитации, я его увидел и поговорил с ним, как сейчас с вами.

Восемь рыцарей ошеломленно перешептываются.

— Как это ни невероятно, все именно так и было. Ангел дал мне важное поручение: написать под его диктовку пророчество.

Переполох среди рыцарей усиливается.

— Ты серьезно, Сальвен? — не выдерживает Гуго де Пейн.

— Святой Рене желает продиктовать мне, какие события произойдут в предстоящие годы. По его словам, он хорошо знает, что будет. Возможно, это знание, предназначенное строго для нашего ордена. Представьте, мы заранее будем предупреждены обо всех неприятностях. Святой Рене намерен диктовать мне по ночам, во сне, будущее человечества. Я все запишу, и мы будем хранить этот кодекс здесь как святыню.

Великий магистр раздумывает, а потом заявляет:

— Что ж, брат, это невероятные известия, способные многое изменить. Мне не терпится узнать, что тебе раскроет твой ангел.

Тут поднимает руку Гаспар Юмель.

— Как всем вам известно, Сальвен — мой друг. Прошлой ночью он звал меня с собой к Дубильным воротам, искать сокровища. Я сглупил — отказался, потому что не поверил. Теперь я горько об этом сожалею.

— Ты прощен, — говорит Гуго. — Мы на твоем месте тоже засомневались бы. Согласимся, все это весьма странно.

— Подождите! — Гаспар Юмель отбрасывает от серых глаз светлую прядь волос. — В то самое время, когда брат Сальвен разговаривал во сне со святым Рене, мне тоже явился мой ангел-хранитель. Его зовут Александр. Он предложил мне в точности то же самое, что предложил Сальвену святой Рене: он собирается открыть мне будущее, чтобы я написал пророчества во славу нашего ордена.

Гуго де Пейн говорит с улыбкой:

— Как занятно! Сразу двое из нашей братии осенены ангельской благодатью.

Все хохочут.

— Согласитесь, — продолжает Гуго саркастически, — все это довольно странно. Ответьте, рыцари, кого из вас, помимо Сальвена и Гаспара, посещал ангел-хранитель?

Ответа нет. Великий магистр пристально смотрит на двоих друзей.

— Мне трудно вам поверить. Обнаружить подземный храм, спрятанный под нашим храмом, — уже грандиозное открытие, которое мы непременно проверим… Но пророчества со слов ангелов, которые расскажут двоим из нас о грядущих событиях?

Сальвен де Бьенн с упреком смотрит на Гаспара Юмеля.

— Что, если это был только сон, наваждение? — говорит он ему.

— Верно, — соглашается Гаспар, — я бы и сам принял это за порождение моего воображения, если бы… Если бы ангел не повел рассказ о будущем! О том, что наш орден получит официальное признание 13 января 1129 года, на соборе в Труа. И что мусульмане изгонят нас из Святой Земли в 1291 году, после осады Акры.

Рыцари вокруг стола застывают, как громом пораженные.

— Что на это скажешь ты, Сальвен? — спрашивает чуть слышно Гуго де Пейн.

— То же самое сообщил мне святой Рене… — Сальвен грустно улыбается и добавляет: — Увы, он даже назвал мне точную дату нашего поражения в Акре: 28 мая 1291 года.

— Будь это правдой, — вставляет Годфруа де Сент-Омер, — то, зная день сражения, мы смогли бы драться с большей решимостью.

— Знание о предстоящем разгроме может нас ослабить, — возражает Гондемар д’Амарант.

Все с жаром говорят одновременно. Гуго де Пейн старается унять своих тамплиеров.

— Если я правильно понял, оба вы получили от своих ангелов-хранителей повеление написать пророчество, знакомиться с которым сможем только мы, тамплиеры?

Два друга согласно кивают.

Гуго де Пейн вдруг чувствует себя примерно так же, как чувствовал себя царь Соломон, судивший двух женщин, претендовавших на одного ребенка. Как он помнит, приговор государя гласил: «Пусть каждая из вас возьмет себе по половинке». Одна из двух согласилась отказаться от сына, лишь бы сохранить ему жизнь, ей царь и отдал его, поняв, что настоящая мать — она.

Гуго де Пейн встает и торжественно провозглашает:

— Что ж, братья, записывайте пророчества. Затем вы покажете их нам, и мы выберем те, которые сочтем достойными доверия. Пишите, братья, чтобы оповестить нас о грядущих радостях и бедах. Пусть победит лучший!

46. Мнемы. Колосс на глиняных ногах

В конце VIII века до нашей эры царь Иудеи Езекия повелел собрать научные, литературные, религиозные, исторические рукописи и поместить их в библиотеке Иерусалима.

Он создавал школы, университеты, местные библиотеки, предпринял работы по модернизации Иерусалима, в частности, по расширению Силоанского тоннеля для надежного снабжения города водой при осаде и для удаления городских отходов.

В те времена евреи были разделены на два царства (Израиль на севере и Иудея на юге), что делало их уязвимыми. Это привело к завоеванию обоих царств вавилонянами царя Навуходоносора. Осада Иерусалима продолжалась несколько месяцев, евреи оказывали яростное сопротивление захватчикам.

В 586 г. до н. э. город был наконец взят. Навуходоносор, взбешенный дорогой ценой, заплаченной за победу, разграбил город и разрушил храм Соломона, устроив пожар его деревянной обшивки. В столицу царя, Вавилон, была насильственно угнана вся религиозная, политическая и экономическая элита Иудеи, в общей сложности 150 тысяч человек — четверть населения Иудейского царства.

Снова иудеи оказались рабами на чужбине.

Но, как в Египте при Эхнатоне, Навуходоносору приснился сон, смысл которого ему обязательно понадобилось узнать. Ему сказали, что лучше всех в Вавилоне толкует сны молодой плененный аристократ из евреев, по имени Даниил.

Того привели к царю, и он описал ему сон, хотя царь еще ничего не говорил: «Тебе приснился великан с золотой головой, с серебряной грудью, с бронзовыми бедрами, с железными коленями и с глиняными ступнями. Камень ударяет по глиняным ногам и разбивает их в пыль. Железо, бронза, серебро и золото рушатся, их развеивает ветер».

Навуходоносор спросил о значении этого сна и получил от юного Даниила разъяснение: «Голова из золота — твое правление, царь Навуходоносор, но после тебя будет другое царствование, серебряное. Потом третье, бронзовое, и четвертое, железное. И все они рухнут от камня, ударившего по глиняным ногам. Камнем этим станет человек, Мессия».

47

В застекленное окно камеры, где томятся Рене, Александр и Мелисса, кто-то бросил кусок застывшего бетона. Стекло не разбилось, но неожиданный звук нарушил медитацию Рене.

Александр тоже сидит по-турецки.

Рене сгребает его за воротник.

— Вы меня обошли!

Александр высвобождается и отодвигается от скандалиста.

— Почему ты должен быть единственным пророком? Я тоже хочу направлять себя прежнего, пусть он тоже расскажет, что произойдет между теми временами и нашими. Ни у кого нет эксклюзивного права на будущее, мой дорогой.

У входа в полицейский участок нарастает шум. Мелисса встает на табурет и изучает происходящее через толстое стекло. Разозленная толпа машет знаменами, транспарантами и палками.

— Они жгут французские флаги! — пугается Мелисса.

Рене ничем не проймешь, он больше занят проблемами прошлого, нежели настоящего.

— Я знала, что нечего было туда соваться! — шипит Мелисса, слезая с табурета. — Помнишь, папа, как в октябре 2000 года двух заблудившихся израильтян сцапали и заперли в Рамалле, как нас, возможно, в этом же самом полицейском участке, а когда собралась толпа, полицейские, вместо того чтобы их защитить, выдали их манифестантам, и те их линчевали. Одному из убийц, хваставшемуся окровавленными руками, аплодировали из окон.

Эта картина заставляет молодого преподавателя истории содрогнуться. Александр, как водится, спешит доказать, что знает больше подробностей, чем его дочь.

— Первое, что тогда сделала палестинская полиция, — конфисковала фотоаппараты. Итальянскую журналистку, сумевшую утаить свой и сфотографировать человека с окровавленными руками, уволили за нарушение «редакционной политики».

Мелисса так просто не сдается:

— Через год израильские секретные службы арестовали этого человека. Его приговорили к пожизненному заключению, но потом освободили в обмен на израильского заложника Гилада Шалита.

— Этот Юсеф Дауди внушает мне доверие, — спокойно сообщает Мелиссе отец.

Второй камень, тяжелее первого, разбивает оконное стекло. Осколки разлетаются по всей камере, но не ранят ни Александра, ни Мелиссу, ни Рене.

Манифестанты распаляются, в окно летит целый град камней.

— А я еще раздавала листовки в поддержку палестинского дела! Не хватало, чтобы в благодарность они меня линчевали, — негодует Мелисса. — Надо сказать им, что я за них, против сионистов, укравших их земли!

— Не думаю, что сейчас подходящий момент, — качает головой ее отец.

В камеру заглядывает Юсеф Дауди, он приглашает всех троих к себе в кабинет. Там их ждет кофе, апельсиновый сок в бумажных стаканчиках, пирожные.

Сам Юсеф выглядит озабоченным.

— Беда с вами! — признается он.

— Манифестанты?

— Нет, ваш консул, Гюстав де Монбельяр. Я с утра ему названиваю, но он не берет трубку. Если честно, репутация у него еще та — закоренелый гуляка…

В кабинет в панике вбегает еще один офицер. Он что-то быстро говорит по-арабски Юсефу, который, слушая его, включает компьютер. На экране появляются кадры внешней системы наблюдения.

Видна беснующаяся толпа. Демонстранты размахивают кинжалами, швыряют камни, жгут и топчут французские, израильские, американские флаги.

В какофонию врезается новый звук — звон разбиваемой бутылки, потом еще и еще. Чувствуется запах гари. В стену полицейского участка мечут бутылки с зажигательной смесью.

Вокруг лейтенанта Дауди собираются другие полицейские, они засыпают его вопросами. Он отвечает твердым голосом. Трое французов в тревоге наблюдают эту сцену, не понимая ни слова. Но когда спорящие переходят на повышенный тон, становится ясно, что полицейские не согласны со своим командиром. Тот не пасует перед ними и умудряется выставить их в коридор.

Закрыв за подчиненными дверь, Юсеф тяжело вздыхает.

— Ну, что? — спрашивает Александр.

— Мои коллеги боятся за свои семьи. Как средство усмирения толпы они предлагают… выдать вас ей.

— Нас же убьют! — ахает Мелисса.

— Будут дипломатические последствия, — напоминает ее отец.

— Слушайте внимательно! — жестко требует Юсеф. — Я охраняю вас как могу, но не забывайте, что виноваты в этом кризисе вы сами, ваше опасное, необдуманное поведение. Что до дипломатии, то я не отвечаю за вашего консула: нет его, и все тут. Уверяю вас, я уже несколько часов пытаюсь с ним связаться.

— У вас есть оружие! — напоминает лейтенанту Александр.

— Беда в том, что манифестанты тоже вооружены. Я не собираюсь начинать эскалацию насилия.

Юсеф подливает им кофе, не скрывая тревоги.

— Что, если они первыми начнут стрелять? — спрашивает Мелисса.

— Манифестанты знают, что в их толпе могут быть журналисты. Они не хотят пачкать образ своего дела. Поймите, многие из нас, палестинцев, понимают, что в наших интересах поддерживать добрые отношения с нашими соседями-израильтянами. Мы думаем о себе и о наших детях. Проблема в том, что многие страны заинтересованы, чтобы здесь вспыхнула война: тогда они станут финансировать и вооружать всевозможные группировки, чья задача — дестабилизировать Ближний Восток.

— Кажется, они уже добились этого в Ливане, — напоминает Александр.

— Я — суннит, у меня родня в Сирии, мне ли не знать, что творят там шииты! Башар аль-Асад при пособничестве палачей из «Хезболлы» перебил кучу моих родственников. Больше пятидесяти тысяч сирийских суннитов подвергались пыткам и были казнены в страшных правительственных тюрьмах Башара при поддержке Ирана и России. Об этом все помалкивают.

— Почему, эти цифры приводила «Эмнести Интернейшнл», — напоминает Мелисса. — У них есть показания очевидцев.

— Миру на все это наплевать, даже арабам. Такое впечатление, что мы далеко не едины. Хуже всего то, что иранцы притворяются, будто они действуют в наших интересах, поставляя оружие палестинцам Хамаса в Газе, чтобы там никогда не наступил мир.

От былого спокойствия лейтенанта Дауди не остается почти ничего.

— Поверьте, большинство жителей Западного берега Иордана совсем не такие, как можно подумать, глядя телевизор. Большинство из нас жаждут мира, мы бы с радостью сами, без вмешательства других стран, вступили в прямые переговоры с израильтянами.

— Вы готовы заключить мир с израильтянами?

Он пожимает плечами и отвечает с видом фаталиста:

— Израильский премьер-министр Голда Меир говорила: «Мир на Ближнем Востоке возможен лишь тогда, когда арабы полюбят своих детей сильнее, чем они ненавидят нас». Я все больше устаю от ненависти к евреям, которой нас учат с раннего детства. Моего сына-сердечника бесплатно прооперировали в израильской больнице. Но если я об этом заикнусь, на меня косо посмотрят. Если бы не израильские врачи, мой сын не выжил бы.

Снаружи кто-то выкрикивает лозунги, которые подхватывает и скандирует толпа.

— Ничего интересного, — комментирует со вздохом Юсеф. — Давайте сохранять спокойствие. Дождемся известий от Гюстава де Монбельяра.

Снаружи продолжают бить бутылки.

Молодой лейтенант отпирает шкаф с оружием и выбирает револьвер побольше.

— Не исключено, что мне придется стрелять в воздух, чтоб их отпугнуть. — Он понижает голос. — Если начистоту, больше всего я опасаюсь не манифестантов, а своих людей. Не знаю, кто из них по-настоящему надежен. Страх за семью и религиозные убеждения — сильная мотивация, порой ей уступает зарплата и служебные обязанности.

В общем, здесь далеко не безопасно, мысленно заключает Рене.

— Спасибо вам за все, что вы делаете для нас, лейтенант, — говорит Александр.

— Не спешите благодарить. Если ситуация не разрядится в течение часа, у меня не останется выбора. У меня тоже семья, я тоже дорожу жизнью. Неприятно это вам говорить, но я не хочу все потерять, лишь бы защитить троих французов-сумасбродов.

Каждая минута ожидания требует терпения и нервов, тем более что видеокамеры уже разбиты, приходится ориентироваться по звукам и по запаху дыма, не видя, что творится на улице.

Другие полицейские встревоженно переговариваются вполголоса.

Звонит сотовый телефон Юсефа. Лейтенант отвечает сдавленным голосом и нервно прекращает разговор.

— Начальство! Поздно встают, только что узнали о событиях. Есть хорошая новость: они приведут в чувство вашего консула.

И действительно, всего через несколько минут раздается новый телефонный звонок.

— Это по вашу душу! — говорит палестинский лейтенант.

Он включает громкую связь.

— Алло! — звучит на всю комнату по-французски.

— На связи Александр Ланжевен, президент Сорбонны. Здравствуйте, господин консул…

— Обделались?! — орет консул тонким, почти женским голосом.

— Пардон?..

— Какого черта вы тыкаете меня в свое дерьмо? Предупреждаю, если так пойдет дальше, то вы дорого заплатите, сами будете разгребать, сами, слышите? При чем тут я? Меня это совершенно не касается!

— Нам нужна ваша поддержка, — примирительно говорит Александр.

— Здесь вы — пустое место! Никакой не президент чего-то там, понятно, мсье Ланжевен? Мы с палестинцами друзья, а вы допустили непоправимую оплошность. Была бы моя воля, я бы отдал вас на растерзание манифестантам, пусть вершат над вами свой «суд».

— Мы французские граждане, и вы обязаны…

— Не рассказывайте мне о моих обязанностях!

— Я — близкий друг министра высшего образования и науки, — гордо произносит Александр, надеясь произвести впечатление на собеседника.

— А я дружу с министром иностранных дел. Вы не представляете, как меня подвели. Знаете что? Мертвецу связи в высших сферах ни к чему. Разве что вы на короткой ноге со Всевышним… В этих краях такое не редкость, здесь многие утверждают, что лично с Ним знакомы… — хихикает Гюстав де Монбельяр. — Одним словом, вы создали мне проблему, сами и расплачивайтесь, раз накуролесили. Что, если бы я выключил звонок или не снял бы вовремя трубку? Что, если бы ко мне прибежали с опозданием? Я бы сказал: «Какая жалость, не повезло им, я не смог их спасти, бедные, бедные…»

— Вы нам угрожаете? — грозно спрашивает Александр.

— Я довожу до вашего сведения всю серьезность положения, мсье. Слышали новости? Или вы не в курсе нашей внешней политики, господин великий историк из Сорбонны? Речь не об этих ваших…

— … крестовых походах?

— Не о них и даже не о прошлогодней политике: речь о политике текущего дня.

— При чем тут политика? — удивляется Александр.

— Здесь политика всегда при чем!!! — беснуется консул.

Метко брошенный камень вдребезги разбивает стекло в кабинете Юсефа, служа оглушительным подтверждением этих слов.

Возможно, мы изменим ход Истории.

— Вас содержат налогоплательщики, к числу которых принадлежу и я, вы обязаны защищать наши жизни, разве нет? — не отступает Александр.

— Мне платят не для того, чтобы я ссорился с местным населением, а чтобы демонстрировал поддержку Франции палестинцам. Мы находимся в чужой стране, в ней кризис, приходится учитывать ее повышенную чувствительность. А вы сделали именно то, чего нельзя было делать ни под каким видом! Вы что, неграмотные? Не сумели прочесть слово «СТОП» на двери на Эспланаде мечетей?!

И консул бросает трубку.

Снизу раздается удар, стены полицейского участка ходят ходуном.

— Манифестанты применили грузовик в качестве тарана.

— Участок устоит? — тревожится Мелисса.

— Его построили с учетом как раз таких обострений, — успокаивает ее Дауди.

— Наверняка где-то сзади есть черный ход, выход куда-нибудь в канализацию. Умоляю, выведите нас отсюда! — не унимается Мелисса.

Тем временем грузовик без устали таранит стену.

Снова звонит телефон. Короткий разговор, похоже, добавляет Юсефу уверенности.

— Мое начальство потолковало с вашим консулом и сумело его образумить. Теперь он согласен вас забрать. За вами приедет машина из консульства.

Тянутся минуты, кажущиеся годами. Наконец к заднему входу в участок подъезжает большой черный «пежо» с дипломатическими номерами. Дауди подводит к нему троих французов, держа наготове револьвер.

— Спасибо, лейтенант, — говорит ему Александр. — Надеюсь, вся эта история не будет иметь для вас неприятных последствий.

Французы жмут Юсефу руку, рассыпаясь в словах признательности: все-таки он спас им жизнь.

В машине сидит только водитель, он неразговорчив, зато его профессионализм оказывается на высоте. Один манифестант заметил их бегство, и вот уже к ним бежит целая толпа, десятка три разъяренных людей, швыряющих камни. От их стука по корпусу машины можно оглохнуть.

Водитель невозмутим, как будто это безобидный град. Из-за угла выбегают еще люди, пытающиеся преградить ему путь, но он преспокойно виляет между надрывающимися криком парнями, потом набирает скорость и уносится прочь.

Их путь лежит на запад. Вот и застава. Они оказываются на израильской стороне.

Водитель останавливается перед консульством Франции, как раз напротив отеля «Царь Давид». Это величественное здание из розового камня с огромным садом во французском стиле, с пальмами вдоль дорожек.

Водитель провожает троих французов в консульство. Там их внимание привлекает объявление: «Просьба звонить на экстренный номер только в крайних случаях: ограбление, задержание, похищение». Ниже следуют разъяснения на темы «Что делать в случае покушения?» и «Что делать при ракетном обстреле?».

На втором этаже водитель стучит в дверь консульского кабинета.

Там посетителей встречает невероятный кавардак. Чрезвычайно полный мужчина, сидящий в огромном кресле спиной к двери, разговаривает по телефону. У него очень высокий голос, что странно при такой полноте.

Водитель ретируется. Мелисса, Александр и Рене, не дожидаясь приглашения, садятся на стулья, расставленные вокруг письменного стола.

Договорив, консул вешает трубку и поворачивается к ним.

— Можете радоваться: из-за вас вышла небывалая путаница! До чего же мне надоело нянчиться с безмозглыми парижанами!

— Здравствуйте, я Александр Ланжевен, — произносит Александр спокойно и учтиво. — Я тоже весьма рад знакомству. Это моя дочь Мелисса и мой коллега Рене Толедано, преподаватель.

Гюстав де Монбельяр нехотя меняет гнев на милость и распоряжается, чтобы им принесли воды.

— В настоящий момент в силу государственных интересов, превосходящих ваше понимание, политика нашей страны в арабском мире приобретает откровенно пропалестинский уклон. Мы резко осуждаем незаконное строительство поселений на Западном берегу Иордана. Мы хотим стать противовесом политике американцев, которые оставляют нас позади после признания Иерусалима столицей Израиля в 2020 году. Мы хотим предложить Израилю нашу поддержку, так что вы затеяли вашу небольшую археологическую экскурсию под Эспланадой мечетей крайне некстати!

На стене висят фотографии в рамках: это консулы Франции в Иерусалиме разных лет в компании Ясира Арафата и палестинских командиров.

— Мы нашли… — открывает рот Мелисса.

Александр жестом приказывает ей прикусить язык.

Консул выдвигает ящик стола, достает пакет чипсов и, открыв его, предлагает гостям.

— Нет, благодарю, — говорит Александр. — В полицейском участке Рамаллы нас кормили и вообще охраняли.

Звонит телефон.

— Доброе утро, господин министр, — говорит консул. — Да… Именно так… Вот как? Да, конечно, конечно, я все понимаю… Разумеется, господин министр. Всего доброго, господин министр.

Он вытирает платком лоб и шею.

— Сам министр! Я ждал его звонка, чтобы разобраться с этой историей. Он поручил мне принести наши извинения палестинским властям.

Гюстав де Монбельяр запускает пятерню в пакет с чипсами, достает горсть и начинает шумно жевать.

— Мы все урегулируем, как обычно поступаем. Преподнесем им подарок в знак платы за беспокойство.

— Подарок?

— Небольшой чек одному из их министров. На эти средства он купит себе виллу на Лазурном Берегу. Все они так делают. Они, знаете ли, большие франкофилы. Что ж, по крайней мере, французские деньги вернутся во Францию! Бояться надо другого: желания купить виллу во Флориде или дачу в России…

Мелисса облегченно переводит дух.

— Можно нам вернуться в отель? — спрашивает она. — Признаться, мы очень устали, я мечтаю принять душ.

— Да-да, марш в отель — собирать чемоданы! Чтобы через час духу вашего здесь не было! Запрещаю вам задерживаться в Иерусалиме. Не желаю вас видеть, не желаю о вас слышать. Будут новые проблемы — учтите, я пальцем ради вас не пошевелю! Придется вам просить о помощи посла в Тель-Авиве. Терпеть не могу этого сиониста! Вы с ним споетесь.

— А если мы откажемся уехать? — спрашивает Александр.

Вопрос заставляет консула отложить пакет с чипсами и приподнять бровь.

— Мне доставило бы удовольствие передать ваши имена моим друзьям, более щепетильным в отношении ко всему, что касается религии. Я бы удивился, если бы они простили вам посещение подземелья своей мечети.

Проходит несколько минут — и они возвращаются к себе в отель «Царь Давид». Рене неотрывно смотрит в окно своего номера на Храмовую гору, как будто что-то у него в душе неразрывно связано с этим местом.

48. Мнемы. Под властью царя Кира

В 539 г. до н. э. Вавилонская империя сама подверглась нападению. Персидский царь Кир завладел столицей Вавилоном и близлежащими землями. Узнав о еврейской общине и об ее истории, Кир разрешил угнанным Навуходоносором евреям свободно вернуться на землю предков.

Решение вернуться приняли 50 тысяч человек.

Возвратившись в Иерусалим, бывшие изгнанники первым делом решили отстроить разрушенный вавилонянами храм. Они нашли планы архитектора Хирама и последовали им, добавив еще одну пристройку. В 515 г. до н. э. строительство завершилось.

Евреи укрепили крепостные сооружения Иерусалима и возвели жилые кварталы.

После смерти Кира его преемники, Дарий и Ксеркс, продолжили политику поддержки возвращения евреев на их землю и поощрения работ по модернизации Иерусалима.

В ту эпоху были заложены основы иудаизма. Была написана Тора, повествующая об истории еврейского народа и утверждающая его идентичность.

Тогда же были кодифицированы некоторые правила, в частности, пищевые (не есть «козленка, сваренного в молоке его матери», свинины, членистоногих, рыбы без чешуи). Был учрежден день отдыха (суббота, шаббат), даты праздников, правила гигиены (мытье рук перед едой и перед хирургической операцией).

Города управлялись советами выборных старейшин.

При правлении Ксеркса произошла история с Эсфирь.

Дядя Эсфирь по имени Мордехай предупредил Ксеркса о плетущемся против него заговоре и тем спас ему жизнь. Признательный Ксеркс взял его к своему двору.

Изгнав царицу Вашти, Ксеркс пожелал найти ей красивых девственных преемниц. Мордехай привел в царский гарем свою племянницу Эсфирь.

Аман, первый министр Ксеркса, встретив как-то раз Мордехая, был оскорблен его отказом пасть перед ним ниц и повелел в наказание за это истребить на подвластных ему землях всех евреев.

Тогда Эсфирь явилась в покои Ксеркса, чтобы просить за свой народ, обреченный всемогущим министром на уничтожение. Увидев ее, Ксеркс пленился ее красотой и согласился ей помочь. Остановить своих подданных он не успел, но повелел раздать евреям оружие, чтобы они могли защищаться от посланных Аманом солдат.

Амана схватили и повесили. Ксеркс объявил о своем намерении и впредь защищать евреев, как делали до него Кир и Дарий. В честь Эсфирь учредили праздник Пурим, во время которого принято надевать маски, есть пирожные с медом и сжигать большую подвешенную на веревке куклу первого министра Амана.

49

Собственно, резюме всех еврейских празднеств таково: «Нас хотели перебить, мы в последний момент спаслись; так выпьем и закусим во славу этого!»

Трое французов едят в столовой кибуца в тридцати километрах западнее Иерусалима, где живут Менелик Айяну с женой.

Они едят пирожные разной формы и вкуса — творожные польские, миндальные марокканские. Яства запиваются зеленым мятным чаем. Вокруг них завтракают человек двадцать.

Менелик Айяну узнал об их злоключениях и без раздумий оказал им радушный прием.

— Здесь вы в безопасности, никто не станет вам указывать, как поступать.

После еды французы осматривают кибуц — маленькое сельскохозяйственное поселение, где, кроме того, присутствуют промышленные предприятия и современные технологические компании.

— Наша специализация — оливки и груши, — рассказывает Менелик. — Мы держим молочных коров и медоносных пчел, делаем солнечные батареи и ирригационные насосы.

Большинство встречных одеты пестро, в гавайском стиле.

Похоже на колонию хиппи 1970-х годов, думает Рене.

— Раньше здесь были болота, — продолжает Менелик. — Первым поселенцам приходилось бороться с малярией и с комарами. Многие из них были беженцами из Европы, выжившими в нацистских лагерях. Они стремились создать мир без войн, без денег, без частной собственности и без конфликтов.

— Как это — без денег? — удивляется Мелисса.

— Это когда все общее. Ни у кого нет ничего своего, все — хозяева всего. Это в принципе. Конкретно получается сложнее, но те, кто здесь живет, нашли подходящий для них образ жизни.

— Предположим, кому-то захотелось телевизор. Как ему быть? — спрашивает Мелисса.

— Он сообщает о своем желании в бухгалтерию кибуца, она покупает и доставляет телевизор. Никому не надо посещать магазины, обладать личным имуществом. Вся собственность — общественная.

— А как у них с наследством? — спрашивает Александр.

— Никак. Все получает община. Это гарантия, что никто ни в чем никогда не испытывает недостатка.

— Насколько я понимаю, это сопровождается обязанностью трудиться? — вступает в разговор Рене.

— Каждый трудится в интересах общины. Кто в поле, кто в конторе, кто на предприятии. Разумеется, занятия можно менять по собственному желанию.

Впереди белеет современная постройка с застекленными окнами во всю стену.

— Мы гордимся тем, что наш кибуцник — изобретатель микроорошения. Это капельный полив, благодаря ему удается, используя минимум воды, выращивать растения в пустыне.

Вместе с людьми, одетыми, как хиппи, играют в шахматы и в карты старики. Рене замечает на руке одного из картежников татуировку — длинный номер.

Бывший заключенный нацистского концлагеря.

Престарелая особа, полная сил, узнает Менелика и идет ему навстречу. Он знакомит с ней своих французских друзей.

— Профессор Надя Вольф, раньше она была ведущим специалистом по ускорению сращивания сломанных костей при помощи магнитного поля. Ей сто два года!

В кибуц въезжает микроавтобус. Из него вылезают усталые молодые люди в военной форме.

— Идеал «мира и любви» и утопического социализма оказался трудноосуществимым. С самого своего появления кибуцы подвергались нападениям, поэтому они вынужденно вернулись к модели земледельца-воина, практиковавшейся еще евреями двенадцати колен Израилевых три тысячи лет назад.

— Земледельцы-воины существовали еще до царствования Саула? — спрашивает Александр.

— Да, и это послужило моделью для первых кибуцев. После Второй мировой войны иракцы и египтяне создали армию, в которой командовали офицеры из бывших нацистов и которая ставила целью сокрушить молодое еврейское государство. На наше счастье, ряд стран, например, Чехословакия, согласились продавать пионерам оружие для обороны.

— Те, кого вы называете «пионерами», на самом деле поселенцы, отобравшие землю у местных жителей, — возражает Мелисса.

— В те времена здесь никто не жил, — объясняет Менелик. — Здесь были сплошные болота, населенные одними комарами. Здесь свирепствовала малярия.

— Это ваша версия, вы пристрастны! — с пылом восклицает Мелисса. — Тех палестинцев, кто здесь находился, вам приходилось изгонять.

— В Израиле по-прежнему живет арабское население. Эти арабы — полноправные израильские граждане со своими депутатами в парламенте, кнессете.

— А мне говорили, что они — граждане второго сорта, — упирается Мелисса.

— Сами увидите, тогда и составите мнение, — уверенно говорит Менелик.

Он едет в своем электрокресле дальше, к своему белому кубику-домику с террасой на крыше.

Внутри прохладно благодаря кондиционеру. Это не дом, а настоящий музей: амфоры, пергаменты, скульптуры — артефакты всех цивилизаций, сменявших друг друга на этой земле.

Менелик угощает гостей зеленым чаем со льдом.

— Ну, что же именно с вами произошло?

Александр театральным жестом вытягивает из кармана кошелек и извлекает из него кусочки керамики — раскрашенные, с гравировкой, некоторые с надписью.

Менелик хмурится.

— Я запретил вам туда лазить!

— Мы оказались непослушными учениками, — отвечает Александр, подмигивая.

Менелик разглядывает черепки в лупу.

— На первый взгляд, это эпоха Первого храма, примерно тысяча лет до нашей эры.

В комнату входит худенькая женщина с короткими седыми волосами и здоровается с гостями.

— Познакомьтесь, это Оделия, моя жена, — говорит Менелик. — Как многие здесь, она отлично владеет французским.

С виду Оделия годится ему в матери.

Видя их удивление, Менелик объясняет:

— Оделия принадлежала к группе взаимопомощи, усилиями которой я попал сюда. Как вы знаете, я родился в Эфиопии. В 1991 году Оделия участвовала в операции «Соломон» — спасении укрывшихся в Аддис-Абебе 14 тысяч евреев. Израильтяне наладили воздушный мост. Большие самолеты национальной авиакомпании «Эль Аль» совершили тридцать четыре рейса, чтобы спасти нас из ада гражданской войны. Я прилетел последним бортом.

— В Израиле многие называют их «фалаша», — подхватывает присоединившаяся к гостям Оделия. — По-ахмарски это значит «изгнанники». Сами они себя изгнанниками не считают: они утверждают, что являются потомками царя Соломона и царицы Савской.

— Скорее всего, это просто легенда, — говорит Менелик. — «Менеликом» якобы звали сына еврейского царя и эфиопской принцессы. После операции спасения мы с Оделией поженились.

— Мало было покинуть Эфиопию, надо было еще помочь ему здесь устроиться. Я жила здесь, в кибуце, а ему было восемнадцать лет. Потом случилось несчастье…

— Что произошло? — спрашивает Мелисса.

— Молокосос четырнадцати лет подорвал себя в автобусе…

Все надолго умолкают.

— Менелик уцелел, но из-за осколка в позвоночнике у него отнялись ноги.

Менелик улыбается.

— Такова ирония судьбы, — говорит он. — Убежать от гражданской войны в Эфиопии, чтобы здесь стать калекой по милости подростка…

Трое французов поражены беззаботным тоном Менелика. Но Мелисса все еще намерена доказать свою правоту.

— Если бы вы отказались от колонизаторской политики на оккупированных территориях, то этого не произошло бы, — говорит она.

— Действительно, — откликается Оделия, чья цель, похоже, избежать даже попытки спора.

Разговор продолжается еще немного, потом Оделия и Менелик предлагают французам прогуляться в садике за домом. Там выстроены в образцовом порядке около сотни ульев.

— Я отвечаю за производство меда, а еще я — энтомолог, изучаю поведение пчел.

От пчелиного балета глаз не оторвать. Какое-то время все завороженно любуются им.

— Пчела живет в среднем сорок дней, — сообщает Оделия. — За свою жизнь она успевает опуститься на тысячу цветков и произвести меньше столовой ложки меда. Для нас это сбор меда, для нее — дело жизни.

Она достает из сумки баночку меда и предлагает всем попробовать. Рене жмурится, чтобы оценить каждую молекулу волшебного вещества.

— В кибуце восемьсот ульев, мы производим за год десять тонн меда.

Мелисса и Рене поздравляют ее. Александр держится в сторонке, не хочет даже подойти, не то что попробовать мед.

— Не любите мед? — обращается к нему Оделия.

— Я тут познакомился с пчелиными жалами. — Александр демонстрирует руку, забинтованную прошлой ночью Юсефом Дауди.

Оделия всплескивает руками.

— Можно взглянуть?

Он, морщась, сматывает бинт и показывает распухшую багровую руку.

— Это постарались не пчелы! — восклицает она. — Вы не тех обвиняете.

— Осы, что ли?

— И не осы, — говорит Оделия. — Азиатские шершни, вот кто!

Эти слова произнесены угрожающим тоном.

Рене-63 говорил мне об азиатских шершнях.

Оделия осматривает опухшую руку Александра.

— Могло быть хуже. За год в мире от их укусов умирает до тысячи человек.

— Укусы шершней убивают? — удивляется Рене.

— Собаке или кошке достаточно всего двух их укусов. Для человека смертельны четыре укуса, для лошади или коровы — шесть. Вас укусили два раза, рука распухла, но отека Квинке не произошло. Вам повезло, когда кусают в руку, это не так опасно, как в горло, в губу или в лицо.

— Я принял в Рамалле антигистамин, — докладывает Александр. — Наверное, он остановил распространение яда.

— Так и есть. Но у меня есть свой способ вам помочь, — говорит Оделия и уводит гостей обратно в дом.

Там она мажет пострадавшее место медом.

— Что вы делаете? — удивляется Мелисса.

— К этому способу прибегали в Древнем Египте: там смазывали раны медом. Это прекрасная дезинфекция и средство от отека.

Как ни удивлен Александр этим лечением, ему не приходит в голову сопротивляться. Намазав его опухоль несколькими тонкими слоями меда, Оделия приносит из ванной свежие бинты и делает новую повязку.

— Теперь рука у тебя, папа, как у мумии! — веселится Мелисса.

Оделия манит их за собой на пасеку.

— Мы здесь тоже пострадали. Из восьмисот ульев, которые раньше имел наш кибуц, осталось только шестьсот тридцать действующих.

Она показывает пустые ульи с мертвыми пчелами. Рене удручен зрелищем этих пчелиных городов-призраков.

Находясь в шкуре Сальвена, я видел множество мертвецов при штурме Иерусалима. Нынешний мир, изображаемый средствами массовой информации, часто переполнен насилием. Но меня почему-то трогают эти ульи, превратившиеся в кладбища.

— Неужели они никак не могли за себя постоять? — удивляется Александр.

— Почему же, они все перепробовали, — отвечает Оделия. — Вылазки малых диверсионных отрядов, прорывы крупных отрядов, попытки одиночек. Увы, все было тщетно. Азиатские шершни крупнее, сильнее, агрессивнее, жвалы у них, как острые сабли. Пчелы такими похвастаться не могут. После укуса у шершня сохраняется жало, тогда как пчела, укусив, сразу умирает. Наконец, шершень впрыскивает при укусе гораздо больше яда, чем пчела. Когда обитательницы улья понимали, что у них ничего не получается, что все они обречены, многие умирали, смирившись и прекратив сопротивление.

— Неужели вы не могли их защитить? — удивляется Рене.

— Мы старались, и еще как! Когда шершни атаковали наши ульи, мы размахивали в воздухе чем попало, но шершням было хоть бы что. Единственный эффективный способ с ними бороться — найти их гнездо, похожее на картонный мячик, да и то глядеть при этом в оба: при нападении на гнездо матка выпадает в нижнее отверстие. Оказавшись на земле, она зарывается, ждет, пока минует опасность, и начинает производить на свет новых шершней, а те строят новое гнездо в каком-нибудь малодосягаемом месте.

Французы таращатся на разоренные ульи.

— Вы все же достигли успеха: многие ульи уцелели, — говорит Рене.

— Знали бы вы, как трудно находить гнезда шершней! Часто они делают их на верхушке деревьев. Да еще среди густой листвы.

Оделия набирает полный совок трупиков и ссыпает их в полиэтиленовый мешок.

— Для уничтожения гнезд, — продолжает она, — мы используем дроны с огнеметами. Иначе никак!

— Как вы поступали с уцелевшей маткой?

— Мы придумали хитрость: ставили внизу таз с водой. Чтобы предотвратить эту бойню, потребовалось время, но мы в нашем кибуце добились успеха. Проблема во всемирном потеплении. Раньше холода были губительны для азиатских шершней, но мягкие зимы позволяют маткам выживать и размножаться. У вас во Франции по той же самой причине будет все больше азиатских шершней, они будут все агрессивнее, находить их гнезда будет все труднее.

— Всемирное потепление… — озадаченно бормочет Рене, вспоминая Париж 2053 года и удушливую жару.

Выходит, всемирное потепление косвенно вредит пчелам.

Менелик и Оделия продолжают показывать гостям свой кибуц. Они доходят до домика, который Оделия называет «научным центром». Здесь развернуто несколько лабораторий.

— На протяжении трех тысяч лет пчеловоды вели селекцию пчел на неагрессивность. В результате пчелы разучились защищаться. Здесь у нас маленькая лаборатория, в которой мы пытаемся вызвать у них мутацию с возрожденной первоначальной боевитостью и позабытой смекалкой.

Рене достает из кармана пластмассовый флакон и откручивает крышку.

— Вдруг это послужит решением…

— Что это? — удивленно спрашивает Оделия.

— Пчелиная матка из медового натека, я нашел ее в подземелье под площадью.

Оделия расширяет глаза, она впечатлена.

— Древняя пчеломатка! Ужасно интересно!

Она достает из кармана лупу.

— В какие времена она жила, по-вашему?

В апреле 1121 года. Но если я буду настолько точен, мне не поверят. Лучше не уточнять.

— Думаю, в двенадцатом-тринадцатом веке.

Оделия разглядывает через лупу насекомое в меду.

— Без сомнения, это исчезнувший дикий местный вид, предок теперешнего Lasioglossum dorchini. Это как если бы вы предъявили Homo neanderthalensis, в просторечии неандертальца. Он был бы посильнее, чем мы, бедные Homo sapiens…

Менелик, тоже заинтригованный, крутит в пальцах твердый кусок прозрачного оранжевого меда с пчеломаткой Lasioglossum внутри.

— Полюбуйтесь: у них было более внушительное жало, лучше защищена грудь, более широкие жвалы. Они были крупнее и, судя по брюшку, откладывали больше яиц.

— Вы хотите сказать, что такая матка смогла бы дать отпор азиатским шершням?

— Нисколько не сомневаюсь, — отвечает Оделия, увлеченно изучая насекомое под разными углами.

Она обращается на иврите к двум коллегам в белых халатах, отделившихся от группы ученых. Коллеги впечатлены не меньше, чем она. Оделия объясняет Рене:

— Они попытаются выделить ее ДНК, чтобы возродить этот исчезнувший вид, способный сопротивляться шершням. Можете оставить ее нам?

Рене охотно соглашается и отдает флакон с окаменелостью ученым из кибуца.

Менелик провожает французов к трем гостевым бунгало, куда уже доставили их багаж.

— Можете отдохнуть в ожидании вечерней прохлады. Одна подробность: двери здесь не запираются, потому что за неимением частной собственности отсутствует воровство. К вам могут постучаться, потому что кому-то могут понадобиться дополнительные тарелки для вечеринки или штопор…

Все принимают в своих бунгало освежающий душ.

Рене переодевается и заглядывает к Александру. Он намерен разобраться с тем, что понял во время регрессии прошлой ночью, в полицейском участке в Рамалле.

— Вы намерены диктовать Гаспару свои пророчества? — осведомляется он прокурорским тоном.

— Как и ты свои — Сальвену. Потом наши братья-тамплиеры решат, чье пророчество лучше, только и всего.

Это «моя» идея!

Рене не прочь поспорить о принципе кражи замысла, но берет себя в руки и ненадолго умолкает.

Если бы я не научил его регрессии, то ничего этого не произошло бы…

— Знаю я твои мысли, Рене, ты жалеешь, что поделился всем этим со мной, ведь так?

— Вы могли бы поступить со мной гораздо уважительнее, а не так бесчестно конкурировать!

— Я иного мнения. Отнесись к этому как к здоровому соперничеству. Мы бились на мечах для того, чтобы тебя взяли в Сорбонну, теперь нам предстоит интеллектуальная дуэль за право выступить официальным предсказателем тамплиеров.

Он превратил это в вопрос личных амбиций. Мне его не переубедить.

— Что ж, вызов принят.

Вернувшись в свое бунгало, Рене прикручивает кондиционер, чтобы меньше гудел, и усаживается в постели на подушки. Делает глубокий вдох, закрывает глаза — и покидает современность.

50

Иерусалим, 14 июня 1121 года. Рыцарь Сальвен де Бьенн пишет при свете канделябра с тремя свечами.

— Уже поздно, ты не хочешь лечь спать, Сальвен? — спрашивает его жена Дебора, приблизившись.

— Я должен запечатлеть на этом пергаменте то, что продиктовал святой Рене в моем сне. Надо поторопиться, чтобы не забыть!

Она читает через плечо мужа то, что тот успел записать.

— А что, забавно…

— Я бы употребил другое слово: «удивительно».

— Определенно, твой ангел-хранитель наделен воображением. Или это ты сам?

Он откладывает перо, обнимает ее одной рукой, целует. Она отвечает на его поцелуй своим, еще более вдохновенным.

— Знаешь, тебе удалось произвести на меня впечатление. Я не ждала, что в один прекрасный день мой муж заделается пророком. Жаль, что мне запрещено об этом рассказывать… Все мои подруги обзавидовались бы.

Она хохочет. Сальвен смотрит на жену и отвечает:

— Это не ремесло, а призвание. К тому же мысль святого Рене так прекрасна! Он все знает, все понимает, можно подумать, что он изучил весь мир, как птица, способная парить во времени и в пространстве.

— Я уважаю твоего ангела-хранителя и твой труд.

— Что верно, то верно: жена пророка — завидное положение в обществе.

Она встряхивает длинными курчавыми волосами цвета воронова крыла.

— Эта земля рождала множество пророков: Исайя, Енох, Иеремия, Иезекииль, Иона, Захария, Малахия… Я предпочитаю всем остальным пророкам Даниила. Если разобраться, то большая их часть были женаты, просто имена жен забылись. Это несправедливо. Уверен, они работали вместе с мужьями. Наверное, в этой тонкой сфере нескромно сравнивать, но мне кажется, что мой ангел более четок и менее символичен, чем ангел, диктовавший пророчества Даниилу.

Дебора снова целует мужа.

— Мой любимый пророк — ты.

— У меня не обязательно получится. У меня завелся конкурент.

— Твой лучший друг Гаспар?

— Его уже не назовешь моим лучшим другом…

Дебора гладит его по подбородку.

— Эмблема тамплиеров намекает на ваше знакомство?

— Именно! Двое с мечами верхом на одном коне — это мы.

— Вот видишь! К этой эмблеме нечего добавить. Вы оседлали вдвоем одного скакуна. Имя вашего скакуна — взгляд в будущее…

Сальвен потрясен проницательностью Деборы.

Нет, это не случайность. Все происходящее уже было предсказано.

— Сначала я печалился. Я думал, что невидимый мир в обличье моего священного ангела-хранителя избрал меня одного… А теперь я отношусь к этому как к вызову. Святой Рене сказал мне, что я должен быть лучшим, это — условие победы.

— Что такое «победа» для пророка?

— Мои пророчества должны быть интереснее пророчеств Гаспара.

Дебора наклоняется над его плечом.

— Ну-ка, посмотрим, что говорит твой святой Рене…

51. Мнемы. Мудрость Аристотеля

Александр был принцем, он родился в Македонии, на греческой земле, 21 июля 356 года до н. э.

Его отец, македонский царь Филипп II, и его мать Олимпиада хотели, чтобы он получил образование и стал в будущем самым лучшим царем, какой только мог быть. Они приставили воспитателем к Александру мудрейшего человека своего времени — Аристотеля.

У Аристотеля была страсть — наблюдение за пчелами. Он утверждал, что изучение ульев помогает ему понять человеческие полисы. На этом основании он надеялся создать модель идеального утопического города.

В своей «Истории животных» Аристотель пишет, что царь, стоящий во главе человеческого общества, должен вдохновляться идеалом пчелиного улья. Каждая пчела принадлежит к какой-то касте: рабочих, солдат, исследователей, кормилиц, она умеет приносить максимальную пользу всей колонии.

Аристотель часами наблюдал за пчелами и делал записи об их поведении. Больше всего его восхищало их чувство геометрии, способность производить химические соединения (такие невероятные, как мед, воск, прополис, маточное молочко), их социальная сплоченность, солидарность, жертвенность (пчела, потерявшая при защите своего улья жало, гибнет). Наблюдение за пчелами навеяло Аристотелю философию «финализма»: «Природа ничего не делает зря, во всем сущем есть потайная конечная цель, которую надо пытаться обнаружить».

Аристотель учил своего юного подопечного, принца Александра, философии, математике, политике, стратегии. У Александра еще в очень юном возрасте обнаружились несравненные таланты полководца.

Его целями были эффективность и стремительность. С этим он даже перебарщивал: начал с убийства своего отца Филиппа II. Потом собрал вокруг своей македонской армии коалицию войск греческих городов и отправился завоевывать Персию. В 334 г. до н. э. он одержал первую крупную победу на берегах реки Граник, открывшую ему путь в Персию. В 333 г. он нанес поражение царю Дарию.

В каждом сражении его стратегический гений компенсировал численный проигрыш. Его тяжеловооруженные воины имели длинные копья, позволявшие останавливать лошадей. Александр был новатором в дипломатии: вместо того, чтобы убивать всех вражеских царей, он оставлял их править, превращая в своих вассалов. Дочь царя Дария он взял в жены. Кроме того, он был великим строителем, недаром его имя носят более двух десятков городов. Он дошел до долины Инда (в нынешнем Пакистане), оттуда повернул на запад и предпринял захват Финикии и Израиля. Он вторгся в Египет, где был провозглашен фараоном.

Александр умер от болезни 11 июня 323 г. до н. э. в Вавилоне, в разгар подготовки к захвату Аравийского полуострова. Ему было 32 года.

52

Мелисса стучит в дверь бунгало Рене. Ответа нет. Она входит. Он сидит в кровати в позе лотоса, подперев себя подушками. Шторы задернуты, кондиционер работает еле-еле, Рене не шелохнется.

Поколебавшись, она наклоняется к его уху.

— Мы идем обедать, не хочешь со мной?

Он не реагирует, только дергается уголок рта, выдавая его недовольство.

— Вот и папа не хочет выходить… Вы занимаетесь одним и тем же, что ли?

Рене не отвечает.

— Ты же должен пообедать.

Результат прежний. Она не настаивает и уходит.

После ее вмешательства Рене садится поудобнее, желая продолжить диктовку. Но раз его все равно отвлекли, он решает сделать перерыв и попить чаю.

За окном кишат кибуцники. Большинство разъезжает на велосипедах, потому что в кибуце практически нет автомобилей. На детской площадке неподалеку резвится детвора.

Рене медленно пьет чай.

Как рассказать обо всем, что происходило между 1121 годом и нашими днями?

Ответ далеко не очевиден.

Я не могу обращаться к Сальвену как к своему современнику.

Сейчас я продвигаюсь век за веком, но вряд ли это оптимальный способ объяснения будущего.

Он диктует Сальвену:

«К 1200 году турки отвоюют Иерусалим, пользуясь своей огромной численностью и раздорами между крестоносцами. Из города изгонят всех христиан, даже тамплиеров. Им пора озаботиться тем, куда они срочно отступят. Возможно, на Кипр.

К 1300 году французский король Филипп Красивый разгромит орден тамплиеров, потому что они станут ссужать ему деньги, которые он потом не пожелает возвращать».

Рене вздыхает.

О чем еще рассказать? Как обобщить… столько всего? Как вычленить главное?

Он садится поудобнее и продолжает диктовать:

«К 1400 году армии обзаведутся гораздо более опасным оружием, позволяющим стрелять на расстоянии. Взрывчатый порох изменит ход сражений. Появятся пушки, стреляющие ядрами, и аркебузы, стреляющие пулями. Бои на мечах и рукопашные схватки отойдут в прошлое».

Одна из трудностей, с которыми сталкивается Рене, — применение терминов, понятных человеку, жившему тысячу лет назад. Он долго подыскивает слова.

Пора рассказать ему об открытии новых земель.

«К 1500 году будет открыт целый континент на западе, за Гибралтарским проливом, за Геркулесовыми столбами. Эту новую территорию назовут «Америкой». До нее будут плыть тридцать пять дней, следуя за заходящим солнцем.

Сначала моряков будет охватывать отчаяние, ибо трудно плыть так долго, не видя впереди земли, и не терять надежды».

Что еще?

Печатный станок!

Он диктует рыцарю:

«Тогда же, примерно в 1500 году, новое изобретение позволит в большом количестве размножать книги, не переписывая их от руки: не сотнями, а тысячами. И это все изменит. Образование больше не будет привилегией одних монахов. Всех можно будет учить читать и писать, даже детей, даже бедняков. Появятся открытые для всех библиотеки, где люди смогут бесплатно заглядывать в любые книги.

Потом настанут времена, когда люди перейдут от религии к гуманизму. Иными словами, они перестанут считать причиной всего Бога, поставив в центр Человека. Люди станут менее суеверными и более предприимчивыми. Это назовут Возрождением».

Устав от диктовки, он опять устраивает себе короткий отдых: переводит кондиционер на более мощный режим, пьет вторую чашку чая. На часах три часа дня.

Он медитирует уже почти четыре часа, диктуя своему древнему «я» пророчества.

Рене распахивает окно, чтобы проветрить бунгало, и замечает на этажерке пачку сигарет местного производства. Он закуривает и выпускает мутное облачко дыма.

До бунгало Александра Ланжевена рукой подать.

Мой конкурент по пророчествам тоже погружен в диктовку…

Любопытно, какие события он выбрал для Гаспара…

Мелисса снова стучится в дверь Рене.

— Нет, извини, я еще занят.

— Мне надо кое-что тебе сказать, Рене.

— Не сейчас, позже.

— Когда? — спрашивает Мелисса.

— Еще не знаю, я тебя найду, когда смогу.

Он слышит, как она удаляется. Поскольку дверь не запирается на замок, он фиксирует дверную ручку ножкой стула. Потом опять принимает позу лотоса и сосредоточивается на обучении своего главного ученика в истории человечества.

53

Нежная ладонь гладит ему лицо.

Сальвен распахивает глаза.

— Прости, что разбудила, — говорит Дебора. — Ты спишь уже десять часов, но сон беспокойный. Я уже стала волноваться. Все в порядке?

Рыцарь, не отвечая, хватает кодекс с чистыми страницами, берет перо и принимается строчить.

— Все хорошо, Сальвен?

— Извини, не надо со мной разговаривать, я должен в подробностях вспомнить все, что мне раскрыл о будущем мой ангел-хранитель Рене!

Дебора выходит к колодцу и приносит ему кружку холодной воды. Наклонившись над ним, она спрашивает:

— Что такое «возрождение»? Это когда люди умирают и воскресают?

Но Сальвен знай строчит, как сумасшедший.

Дебора читает дальше через его плечо.

— Ты пишешь о новом континенте на западе, до которого можно доплыть морем?

Он торопливо макает перо в чернильницу, боясь потерять нить. На пергамент с характерным звуком падает капля чернил, оставляющая черное пятно.

Он продолжает записывать надиктованное ему Рене, Дебора читает текст, лишь только он появляется, и то и дело удивленно вскрикивает.

54

Рене излагает мысли так, чтобы ничего не упустить:

«К 1600 году научатся делать телескопы, позволяющие видеть Луну на небе так, словно она совсем рядом, а также Марс и Венеру. Тогда же станет ясно, что Земля вращается вокруг Солнца. Будут изобретены микроскопы, чтобы разглядывать крохотных животных, незаметных для невооруженного глаза.

Печатное дело к этому времени так разовьется, что вдобавок к книгам появятся газеты — регулярно выпускаемые листки, сообщающие людям о всевозможных событиях, происходящих даже в тысячах километров…»

Черт, метр придумают только в 1791 году…

«… происходящих даже очень-очень далеко.

К 1700 году изобретут шары, которые будут поднимать в воздух людей в корзинах. Люди смогут вчетвером-впятером летать в небе, на высоте птичьего полета, подгоняемые ветром.

К 1800 году народ откажется от царей, многими странами станут править всенародно выбранные собрания и председатели. Вскоре начнут делать повозки, которые смогут ездить без конской тяги, на водяном пару. То, что видит человек, сумеют сохранять, не делая рисунка, при помощи машины, мгновенно закрепляющей изображение на листе бумаги.

К 1900 году оружие станет куда более разрушительным, в сражениях будет гибнуть гораздо больше людей. Машины взлетят в небо. С них станут сбрасывать на дома взрывающиеся бомбы. В Первой мировой войне будет 20 миллионов жертв. Еще через двадцать лет разразится Вторая мировая война, еще более разрушительная, в которой погибнет целых 60 миллионов человек.

После двух этих катастроф в Европе наступит период длительного мира.

На Луну отправят воздушный корабль. Люди выйдут из него и прогуляются по поверхности Луны.

В 2000 году число людей превысит 6 миллиардов. Люди, находящиеся на противоположных концах света, смогут беседовать друг с другом и даже видеть друг друга. Машины превзойдут умом людей и смогут побеждать их в шахматной игре.

Диктуя Сальвену свои пророчества, Рене сталкивается с тем, что ему все труднее выбирать интересные, а главное, понятные темы.

Всего не объять. Нужен разумный выбор.

О чем бы с ним поговорить?

Не думаю, что его заинтересует рок-н-ролл, революция мая 1968 года, коммунизм, психоанализ. А если даже заинтересует, то вряд ли будет усвоено.

Кинематограф? Компьютерные программы? Подводные лодки?..

Сообщить ему, что чуму разносят крысы? Это может пригодиться тамплиерам, чтобы их меньше косили болезни…

Стук в дверь.

— Это снова я, — раздается голос Мелиссы. Она пытается повернуть дверную ручку, толкает дверь, но мешает ножка стула.

— Не отвлекай меня, Мелисса! Извини, я правда занят.

Он поворачивается к окну и видит, что уже смеркается.

— Послушай, Рене, я не ждала, что это примет такие масштабы! Отец в крайнем возбуждении: разговаривает у себя в бунгало сам с собой!

Рене спохватывается, что сам не чужд этого небольшого недостатка.

— У тебя и у отца бред!

— Который час?

— Уже пять. Открой, очень тебя прошу!

— Ты представляешь, чем мы занимаемся, Мелисса?

Представь, что победит Александр с его Гаспаром? Тогда Александр, а не я, станет пророком!

— Вот именно, чем?! Знаю-знаю, самогипнозом: вы убеждаете себя, что путешествуете во времени и диктуете пророчества своим давним «я». Вы настолько в этом уверены, что проживаете это как реальность…

В точку!

— Это просто смехотворно! Между прочим, мой папа тоже забаррикадировался.

Значит, он диктует, как я.

Рене поправляет свою позу лотоса и пытается сосредоточиться.

Но Мелисса за дверью не унимается:

— Сказано тебе, открывай!

— Мелисса, мне брошен вызов. Выиграет один из нас двоих. Я должен драться. Это очень важно.

Александр желает прославиться, оставить свое имя в Истории. А мой долг — не дать произойти третьей мировой войне.

— Мой отец твердит то же самое, я все слышала, стоя у него под дверью. Думаю, он уже показал свою первую главу Гуго де Пейну.

ЧТО?!!! НЕТ!!! Я НЕ МОГУ ЭТОГО ДОПУСТИТЬ!

55. Мнемы. Наследники Александра

После смерти Александра Великого его империя была разделена на три части, где стали править его ближайшие соратники.

Полководец Антигон получил греческую область, Птолемей — Египет, Селевк — Персию.

Языком всех трех новых царств остался греческий. Новые города, названные «Александриями», стали перекрестками встреч между греками и местными общинами. Там строились театры, агоры, стадионы, процветала терпимость к разным верованиям и народностям.

В Иерусалиме саддукеи, образовывавшие в тот момент еврейскую интеллектуальную элиту, перешли на греческий язык, но простонародье продолжило пользоваться древнееврейским. Многие эллинизированные евреи путешествовали по бывшей империи Александра Великого и селились, в частности, в египетской Александрии, где Птолемей задумал построить огромную библиотеку, центр всех наук.

Саддукеи селились также на территории современной Турции, в городах Милет, Исс и Галикарнас.

В самом Израиле еврейское население делилось на сторонников «современности», то есть греков (эти люди интересовались наукой и путешествиями), и религиозных традиционалистов, живших в Иерусалиме и ностальгировавших по древнееврейским царствам Давида и Соломона.

Между царями Птолемеем и Селевком, и шире, между греческими династиями — Лагидов в Египте и Селевкидов в Сирии — завязался конфликт. Израиль, находившийся между двумя этими царствами, стал ареной боев двух враждовавших греческих армий. До 200 г. до н. э. войска Птолемея одержали много побед, но потом стали одерживать верх Селевкиды.

Тем временем терпение населения Израиля истощилось. Люди не хотели больше терпеть греческое засилье. Да, греки возводили городские укрепления и монументы, пленяли еврейскую аристократию своей ученостью, но при этом вели здесь братоубийственные войны.

56

Сальвен гневно врывается в рабочую комнату Гуго де Пейна.

Он застает великого магистра за увлеченной беседой с Гаспаром Юмелем. Перед ними лежит толстенная рукопись.

— Проклятье! Ты уже приволок свое пророчество! — с ходу восклицает Сальвен, обращаясь к Гаспару.

— Гаспар запросил аудиенцию, чтобы показать свой труд и узнать, в правильную ли сторону он идет, — елейно отвечает Гуго де Пейн.

— Нет, это уже слишком! Не мог он все завершить! — негодует Сальвен.

Гуго де Пейн оглаживает свою длинную седую бороду.

— Нет, успокойся. До завершения ему еще далеко. Я увидел только первые шаги.

Великий магистр замечает под локтем единственной руки Сальвена толстый кодекс.

— Надо полагать, это твоя рукопись? Тем лучше, я составлю предварительное мнение об обоих ваших проектах.

Сальвен опускает на стол великого магистра плод своих трудов.

Гуго опускается в кресло, берет круглую линзу, вставляет ее себе в правую глазницу и начинает сличать два текста. Сальвен и Гаспар ждут результата молча, не садясь.

Гуго то кивает головой, то выражает удивление подниманием брови или вздохом восхищения.

Наконец он закрывает оба кодекса, смотрит на Сальвена, потом на Гаспара — и уже не сводит с последнего взгляд.

— Я весьма впечатлен качеством ваших первоначальных усилий. Многое у вас совпадает. Оба проекта выглядят многообещающе. И все же… должен признать, что на данном этапе нахожу пророчества Гаспара более точными и лучше изложенными. Ты пишешь, как поэт, Гаспар. Ты же, дорогой Сальвен, похоже, делаешь свое дело слегка на скорую руку. Заметна торопливость, отсюда приблизительность, а то и невнятица. Что такое «телескоп»? Изволь растолковывать вещи, лично мне, например, совершенно неясные. Твой подход — хронология по столетиям — отличается от подхода Гаспара, выбравшего тематический способ. Но, что бы там ни было, продолжайте оба! Мое мнение — не единственное, предстоит выслушать других шестерых магистров.

57

Рене, потеряв терпение, уже стучит в дверь бунгало Александра кулаком. Ответа все равно нет. Он дергает дверную ручку, но Александр тоже сообразил заблокировать свою дверь ножкой стула.

— Знаю, вы там!

Наконец дверь открывается. У Александра усталый вид, он трет глаза, как будто только что проснулся.

— Что-то случилось, Рене? — спрашивает он невнятно.

— Это придумал Я! Если вы забыли, то все началось с МОЕГО открытия, что существует пророчество Сальвена де Бьенна! Если бы не я, вы бы никогда о нем не узнали.

Александр жестом просит его не кричать и приглашает к себе в бунгало, где из-за задернутых штор царит полутьма. Рене садится, Александр предлагает ему зеленый чай.

— Дело не в тебе, дорогой Рене. Мы с тобой можем спасти мир благодаря НАШИМ пророчествам и ордену тамплиеров, который мы вместе создали для защиты этих текстов.

Вместе?

— Благодаря нам тамплиеры будут располагать ценнейшими познаниями, которых не будет ни у кого из их современников. Из этого приключения нельзя выжать никакой личной славы. Подумай лучше о благе всего человечества, его грядущих поколений, а не о собственном престиже.

— Вы использовали то, чему вас научил я, вы пишете свое собственное пророчество. Но вам не заменить пророчества Сальвена де Бьенна пророчествами Гаспара Юмеля!

Александр качает головой.

— Рене, Рене… Ты, кажется, не сознаешь величины ставок. А я рассуждаю так: эти пророчества так важны, что допустимы любые приемы, лишь бы получился образцовый текст. Превзойди самого себя, если хочешь выиграть, перестань меня клеймить и мешать мне. Лучше совершенствуй свой текст и стиль, как справедливо посоветовал Сальвену Гуго де Пейн.

Он дает мне понять, что сейчас у меня большие шансы на проигрыш.

— Успокойся. Полюбуйся, уже восемь вечера. Оба мы без сил, оба уже не накропаем ничего годного. Лучше пойдем ужинать в столовую кибуца.

Но Рене все еще сильно огорчен и не находит слов.

— Брось, хватит упираться! — улыбается Александр. — Кстати, если мы не разбежимся, то сможем друг за другом следить, чтобы ни один не смог вырваться вперед…

Этот довод оказывается самым убедительным.

Они заходят за Мелиссой. Та не скрывает радости, что они вернулись к нормальной жизни. Она надела то, что нашла в своем бунгало: вполне античную на вид греческую тунику и сандалеты.

Они ставят тарелки с едой на подносы, совсем как в столовой Парижского университета и в «Царе Давиде».

Александр огорчен отсутствием в меню бифштекса с жареной картошкой и вынужден довольствоваться местными кушаньями: салатом из баклажанов, салатом из красного перца и помидоров, хумусом, тхиной, огурцами с творогом, бурекасами — солеными пирожками со шпинатом, соленым йогуртом с оливковым маслом и фисташками. Рене решается на еще большую экзотику, восходящую к культуре идиш: гефилте фиш (фаршированного карпа), пастрами с маринованными огурцами и латкес (картофельные оладьи).

Поскольку все трое не обедали, их мучит голод, и они охочи до новых вкусов.

— Что у вас за проблема?

— Я не хочу, чтобы твой отец меня обставил, — хмуро отвечает Рене.

— Как все это выглядит?

Александр начинает объяснять таким тоном, словно речь идет о кулинарном рецепте:

— Я являюсь в виде ангела в тоге, с большими белыми крыльями, чтобы диктовать человеку 1121 года, видящему и слышащему меня во сне.

— Я тоже, — говорит Рене. — Мы диктуем нашим старинным «я» текст пророчества, ничуть не отличающегося от истины, потому что знаем наше прошлое — их будущее.

— Ничего не скажешь, успокоили! — иронизирует Мелисса, чтобы разрядить обстановку. — Мне уже казалось, что вы оба лишились рассудка из-за своих сеансов регрессии.

Рене и Александр через силу смеются и продолжают изучение упоительной еврейской кухни.

— Сперва все казалось простым и забавным, — начинает рассказывать Александр. — Но потом я стал сталкиваться с трудностями. Какое событие предпочесть? Увлекательная проблематика! Ясное дело, сначала был соблазн говорить о том, что казалось мне определяющим. Но это не обязательно должно было заинтересовать человека XII века.

— Мой «клиент» несколько туповат, — признается Рене. — Бывает, он понимает меня как-то криво, приходится тратить время на исправления. Моя цель в том, чтобы он записывал только то, что понял.

— Проблема в том, — подхватывает Александр, — что Гаспар толкует некоторые услышанные от меня вещи в меру своего воображения. Чувствую, порой его тянет «изобретать», слушаться собственной интуиции. Например, он уверен, что грянет Апокалипсис и что явится Мессия. Ему непременно нужно было вписать это в текст.

Рене вздыхает.

— Обрати внимание, Моисей тоже, наверное, интерпретировал сказанное Богом. Когда Бог изрек: «Не укради», Моисей решил, что речь идет о присвоении чужого. А вдруг речь шла о самолетах, сжигающих керосин и загрязняющих небеса?[31]

У Рене отлегает от сердца, когда он может делиться с Александром своими волнениями и затруднениями. Еда тоже действует на него умиротворяюще.

Александр пользуется благодушным настроением Рене, чтобы предложить:

— Вскроем наши карты, Рене. Какой угол зрения ты избрал?

— Сначала вы скажите.

— Скажу: я избрал политику. Я толкую о королевствах, империях, вторжениях, союзах, изменах, добираюсь до холодной войны, терроризма, всевластия банков, взлета религиозного фанатизма. Теперь твоя очередь.

— Я веду рассказ в хронологическом порядке, столетие за столетием. На первом месте у меня технология. Я говорю об открытии Америки, изобретении пороха, астрономии, книгопечатании, автомобилях, самолетах, первых шагах человека по Луне, компьютерах, обыгрывающих человека в шахматы, мобильных телефонах.

— Как все это по-мальчишески! — морщится Мелисса. — Можно было бы поступить оригинальнее.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает ее отец.

— Как насчет супружества? Разве не это — величайшее приключение человечества? Мы трое находимся здесь только потому, что наши родители встретились, возжелали друг друга, любили друг друга.

Александр улыбается.

— Прекрасно, вот и поведай, как бы ты рассказала об этих девяти веках. Очень любопытно узнать.

— Я бы рассказала об отмирании насильственных браков и приданого, об истории развода, о разных видах женского обрезания, об изнасилованиях, гаремах, китаянках с перевязанными ногами — короче, о тех мрачных временах, когда к женщине относились как к скотине, когда ее покупали, продавали, мучили, эксплуатировали. Потом я заговорила бы о появлении первых женщин-политиков: царице Хатшепсут, царице Савской, Клеопатре, царице Пальмиры Зенобии, царице Иудеи Саломее, берберской царице Кахине, корейской королеве Сендок, китайской императрице У Цзэтянь, японской императрице Го-Сакурамати, Екатерине Медичи, Елизавете Первой Английской, не забыла бы, раз уж мы находимся здесь, израильского премьер-министра Голду Меир.

— То есть тебя занимает не супружество, а статус женщины, — уточняет Александр.

— По-моему, это связанные темы. Я бы рассказала о двух достижениях: эмансипации и праве на развод. Назвала бы первых женщин-актрис, художниц, скульпторов, музыкантов, мадам де Севинье, Камилу Клодель, первых ученых — Мари Кюри, Веру Рубин — первооткрывательницу «черного вещества» Вселенной, Сау Лан Ву, открывшую кварки и глюоны. Я рассказала бы о праве голоса для женщин, о противозачаточной пилюле, о мае 1968 года[32] и о сексуальном освобождении, о праве на аборт, о движении Me Too[33]. Закончила бы рассказом о долго сдерживавшейся в мире женской силе, медленно поднимающей голову и высвобождающейся, всеми женщинами — президентами, премьер-министрами, владелицами крупных предприятий, лидерами общественного мнения.

К ним подъезжает Менелик.

— Оделия не придет ужинать, она работает над вашим заданием, Рене. — Подкатив в своем кресле к их столику, он продолжает: — Вы не пришли обедать. У вас все в порядке?

— Просто устали, — отвечает Александр.

Менелик обращает внимание на их выбор блюд.

— Вам нравится местная кухня?

— Эти сладкие помидорчики — пальчики оближешь! — хвалит Мелисса. — Вкуснотища! Никакого сравнения с товаром во французских супермаркетах.

— О чем вы тут беседовали? — интересуется Менелик.

Мелисса пересказывает их разговор.

— Что рассказать своему пророку?.. Увлекательная тема! — соглашается Менелик. — Лично я выбрал бы взаимоотношения человека и природы. Как человек жил в страхе перед хищниками, грозами, ураганами, голодом, но постепенно преодолевал эти опасности или учился от них защищаться. Потом люди стали вырубать леса на дрова, разрушать горы, добывая уголь, качать из-под земли нефть, чтобы гонять на автомобилях. Так продолжалось до наших дней, пока чистая вода не стала дефицитом, пока не стали исчезать леса и расширяться пустыни.

— Недурно, — говорит Рене.

— Никто не спорит, — говорит Александр, — что любой подход к истории субъективен. Мы с Рене не станем диктовать нашим рыцарям одинаковое пророчество. Будет пророчество Сальвена с научным и географическим уклоном и пророчество Гаспара — с военно-политическим. Не без пропусков, конечно, ибо нельзя объять необъятное…

Довольный расслабленной дружеской обстановкой, Менелик отъезжает к стойке и возвращается с бутылкой вина главного израильского сорта «Кармель».

Они пьют за новых пророков.

— Так-то лучше, вы согласны? Наш первый день диктовки пророчеств был отмечен ожесточением, — говорит Александр. — Что же удивляться, что происходят войны?

— Ставка великовата, — объясняет Рене. — Понятно, что мы вкладываем в это занятие всю душу.

Менелику хочется их подбодрить.

— Знаете, из-за пророчества Даниила о колоссе на глиняных ногах в 30-м году нашей эры в Иерусалиме было более 170 претендентов на роль нового мессии из этого пророчества, то есть 170 конкурентов Иисуса Христа.

— Почему тогда Иисуса приняли лучше, чем его конкурентов? — спрашивает Мелисса.

— Потому, вероятно, что его учение стал распространять святой Павел, гений коммуникации и организации, — отвечает Менелик. — У других не оказалось таких же умелых маркетинговых директоров.

— Разве здесь можно говорить о религии в такой легкомысленной манере? — тихо спрашивает Мелисса.

— Не беспокойтесь, — отвечает Менелик, — наш кибуц нерелигиозный. Большинство отмечает главные праздники, но все живут согласно собственным убеждениям. Не будем забывать, что кибуцы были рождены духом пионеров, продолжателей светского социалистического движения Центральной Европы.

Рене и Александр пьют кофе, чтобы не клевать носом, прощаются с Менеликом и Мелиссой, решившими еще поболтать, и торопятся назад в свои бунгало, чтобы возобновить пророческую диктовку…

Рене внезапно чувствует сомнения.

Выбрав политику, Александр обеспечил себе преимущество. Но менять подход уже поздно…

Он лезет в холодильник и отхлебывает газировку из бутылки. Освежив горло, он льет холодную воду себе на макушку.

Ощущение до того приятное, что он спешит в ванную и подставляет лицо под холодную струю. Потом смотрит на себя в зеркало.

Я считаю, что знаю, кто я такой и кем был, но мне невдомек, кем я могу быть.

Цель жизни — понять свой потенциал, но парадокс в том, что мы открываем его, только когда его используем.

А используем мы его часто только в кризисный момент.

Во Вторую мировую войну многие обнаруживали, что способны на смелость, отвагу, даже смертельный риск во имя нравственных ценностей.

Мы не знаем самих себя.

Я себя не знаю.

Цель всего, что я делаю, — это понять загадку собственной личности.

Как написано в Библии, в самом конце тебе будет задан единственный вопрос: как ты поступил со своими талантами?

А вот тут…

Предоставленные мне возможности гораздо больше, чем все, что я мог представить до сего дня.

Как победить Александра?

Рене открывает окно и наслаждается вечерней свежестью, сдобренной ароматами тимьяна и розмарина. Потом берет листок бумаги и машинально рисует два кружка. Сложив листок, он совмещает кружки.

Как добиться преимущества?

Он чертит ручкой третий кружок. Потом, так же машинально, складывает листок не вдвое, а втрое. Кружки оказываются один над другим.

Первый круг — прошлое, второй — настоящее. Теперь он добавил третий круг — будущее.

На тот вопрос, который он только что себе задал, появился очевидный ответ:

Я обладаю знанием, которого нет у Александра.

Я заглянул в 2053 год.

Он принимает позу лотоса, закрывает глаза и готовится к путешествию не в прошлое, а в будущее.

58

По этому особенному случаю тамплиеры решили собраться в зале Малого храма Соломона под Куполом Скалы.

Они пересекают круглый зал, фосфоресцирующий купол которого напоминает звездное небо. Минуют два бронзовых столба, Яхин и Боаз, зажигают множество канделябров на стенах и садятся вокруг оловянной чаши, покоящейся на двенадцати быках.

Пришли все до одного.

Сальвен и Гаспар встают перед остальными.

Первым говорит великий магистр Гуго де Пейн:

— Братья, нынче важный день. Все мы прочли оба полных кодекса с пророчествами наших братьев Гаспара и Сальвена. И оба, как вы, вероятно, согласитесь, ошеломляющие. Для начала я хотел бы услышать ваше мнение.

Руку поднимает Годфруа де Сент-Омер.

— Меня эти рукописи не разочаровали, — говорит он. — Пророчество Гаспара Юмеля любопытнее, точнее, ярче. Правда, оно длиннее. В нем говорится об удивительных событиях, которые показались мне вполне возможными.

— Захватывают главы, где он объясняет, как королевства собираются в империи, а потом лопаются и сменяются другими королевствами, — подхватывает Гондемар. — Расширение и сжатие сменяют друг друга неизменными циклами, приводя то к распылению, то к сосредоточению власти.

— Гаспар вроде как утверждает, что нас, тамплиеров, вместе со всеми христианами изгонят из Иерусалима, что мир захватят неверные, которые установят свои законы… Это что же, все, чем мы здесь занимаемся, ни к чему? Очень надеюсь, что он заблуждается, — беспокоится Сент-Омер.

— Ваши пророчества, братья, часто совпадают, — замечает Пайен де Мондидье. — Взять хоть две мировые войны, хоть прогулки по Луне. Оба вы повествуете о машинах, ездящих без лошадей, и о других, летающих в воздухе, как птицы. Наш христианский Запад, утверждаете вы, уступит другим неведомым царствам, которые вы называете Америкой, Китаем и Россией.

— Некоторых стран, названных вами, даже нет на наших картах, — напоминает Жоффруа Бисоль. — Корея, Япония, Австралия…

— Наши карты неполны, — объясняет Гуго де Пейн. — Рано или поздно исчезнет само понятие Terra incognita.

— Оба вы толкуете о какой-то «нефти» — «черной крови», истекающей из земных недр, благодаря которой ездят эти ваши повозки без лошадей, — хмурится Пайен де Мондидье.

— А «телефон»? — вмешивается Андре де Монбар. — Вот чудесное изобретение! Вроде почтовых голубей, только послания доставляются мгновенно, я правильно понял?

Слово опять берет Жоффруа.

— Отмечу, что подход Гаспара в большей степени военный, политический, экономический. Сальвена больше волнует повседневная жизнь людей, технологии, искусство. Например, он рассказывает о машинах, играющих в шахматы и побеждающих людей, потому что они стратегически умнее их.

— Это смехотворно! — не удерживается от смеха Жоффруа Бисоль.

— С пророчествами такое бывает часто, братья, — успокаивает всех Гуго. — Давайте судить не об их достоверности, а о том, насколько они интересны.

Выдержав паузу, великий магистр тамплиеров добавляет:

— Тем не менее я ценю то, что вариант Сальвена простирается дальше во времени. Гаспар останавливается примерно в 2020 году, тогда как Сальвен доходит до… до 2053 года.

— То есть как? — вскидывается Гаспар. — Это категорически невозможно!

— Почему невозможно, брат? — удивляется Жоффруа.

— Потому и невозможно, что мой ангел-хранитель, святой Александр, сказал мне, что нельзя узнать будущее мира дальше последнего названного им года — 2023-го.

Все поворачиваются к Сальвену.

— Что ты на это ответишь, брат? Откуда тебе известно о 2053 годе?

Сальвен изображает робость и огорчение.

— Сдается мне, мой ангел-хранитель лучше осведомлен, нежели… нежели его.

Довод попадает в самую точку.

— А еще некоторые высказывания Сальвена, даже проигрывая Гаспару в поэтичности, привлекают своей тонкостью, — замечает Сент-Омер. — Вот это, например, очень мне понравилось: «Человечество делает три шага перед, потом отступает на два шага вспять, снова движение на три шага вперед и на два назад. В конечном счете оно, скорее, шагает вперед, а не назад». Глядя на рухнувшую Римскую империю, я прихожу к мнению, что впоследствии, после вторжения варваров, произошло отступление на два шага назад. Мне представляется, что все это — дыхание Истории. Империи и царства поднимаются, достигают верхней точки, рушатся, позднее вздымаются выше прежнего, опять припадают — но уже не так низко.

— Выходит, братья, все старания построить цивилизацию мира и любви тщетны? — печалится Пайен де Мондидье. — Все обречено на развал?

— Полностью в этом убежден, — отвечает ему Сальвен. — Надо строить, не надеясь, что постройка выдержит испытание временем. Но в конечном счете развитию человечества нет конца.

— Мы уже достигли вершин цивилизованности, не представляю лучшей жизни, чем сейчас, — возражает Гондемар д’Амарант.

— Вот-вот! А судя по вашим пророчествам, в будущем не приходится ждать ничего хорошего! — согласен с ним Мондидье. — Христиане потеряют Иерусалим! Две мировые войны! Страшные бомбы, уничтожающие города, целые молодые поколения, травящиеся веществами прямиком из ада!

— А вы чего хотели? Чтобы начиная с сегодняшнего дня все шло гладко? Мы — рыцари, братья, наш долг — сражаться, не теряя веры, пускать в ход мечи и копья, сокрушая недругов!

Поднимает руку Жоффруа Бисоль.

— А не способны ли эти рукописи изменить настоящее? Иногда объявить о войне — все равно что ее вызвать.

— Святая правда, — соглашается Сент-Омер. — Однажды я убил человека, потому что мне сказали, что он собрался убить меня. Теперь я уже не узнаю, верным ли было то предсказание.

— Не будем забывать, — вступает в разговор Аршамбо де Сент-Аман, — что если объявить, что мы потеряем Иерусалим и что турки победят, то это удручит наши войска, которые из-за этого будут хуже воевать или даже разбегутся, сочтя, что все тщетно, раз нам напророчен разгром.

С этим все согласны. Рыцари, продолжая обсуждение, разбиваются на пары, чем вынуждают Гуго де Пейна встать и хлопнуть в ладоши для напоминания, что обсуждение должно оставаться общим.

— Знание о будущем может быть обоюдоострым оружием, — признает великий магистр. — Что произойдет, если о пророчествах проведает народ?

— Многое в этих пророчествах пугает, — соглашается Жоффруа Бисоль.

— Страх сплачивает, — напоминает великий магистр.

— Люди не желают знать будущее, они предпочитают неожиданность, — говорит Сент-Омер.

— Нет, народ не должен узнать об этих пророчествах, — заключает Гуго де Пейн. — Другое дело — тамплиеры. Нам полезно предвидеть и отражать беды, готовиться к весне еще в разгар зимы. Нашему ордену предоставлен небывалый шанс. У госпитальеров таких пророчеств нет.

— Что ты предлагаешь, брат? — вопрошает Жоффруа Бисоль.

— Я предлагаю, чтобы мы, тамплиеры, остались единственными хранителями этого пророчества и чтобы время от времени, действуя в наших собственных интересах, делились с королями и с народом знаниями о некоторых фактах, дабы предотвратить угрозу или побудить их к полезным деяниям, о которых они не помыслят самостоятельно.

— Вроде плавания к неведомому континенту на западе… — догадывается один из тамплиеров.

— Совершенно верно.

— Или путешествия в Китай, — подсказывает другой.

— Конечно.

— И полета на Луну? — спрашивает третий.

— Мы, мы одни будем решать, какие сведения, когда и кому передавать.

Великий магистр, поглаживая бороду, показывает жестом, что хочет быстрее проголосовать.

— Решать вам. Обе рукописи, прочтенные вами, нуждаются в совершенствовании и, честно говоря, в украшении. Долгом победителя будет, без сомнения, улучшение его труда.

— А нельзя оставить обе? — предлагает Пайен де Мондидье.

— Нет, ответ на этот вопрос уже прозвучал. Останется один автор. Это как в сражении: не может быть двоих главнокомандующих. Проигравший может, разумеется, помогать победившему, но последний сам отвечает за последствия всего предприятия. Что ж, братья, пора голосовать.

Шестеро тамплиеров серьезнеют.

— Кто за пророчество Гаспара?

Поднимаются три руки.

— А за пророчество Сальвена?

Тоже три.

Все долго молчат.

Один Гуго де Пейн еще не высказал своего мнения. Он смотрит по очереди на двоих пророков-соперников и, наконец, решает:

— Я выбираю пророчество Сальвена. Даже если оно хуже написано, оно заходит дальше во времени. Предрекаемую в нем третью мировую, «голодную» войну стоит, по-моему, принять во внимание уже сейчас. Из написанного им я делаю вывод, что нам уже сейчас нужно биться за сохранение запасов чистой воды или, по крайней мере, за контроль над источниками, подземными водами, реками. Мир грядущего — перегретый, перенаселенный, голодающий, вынужденный воевать, чтобы сократить население, — это приговор для всех, в том числе для нашего ордена. Мы должны воспрепятствовать этому «мировому потеплению», поспособствовать источникам энергии, связанным со светилом, которые никогда не исчерпаются.

Все как один уверенно кивают в знак согласия.

— Мы здесь не только для того, чтобы распространять послание Христа! — напоминает Гуго де Пейн. — Великий царь древних евреев Соломон, в храме которого мы собрались, учил пользоваться энергией Солнца. Помните, как он повелел своим воинам поймать гладкими щитами солнечные лучи, ослепить вражеские колесницы и отправить их в овраг?

Рыцари оценивают по достоинству героические деяния прошлого.

— Вспомним также Архимеда, тоже прибегшего к технике зажигательных зеркал. Эти огромные вогнутые зеркала сосредоточивали лучи и поджигали ими паруса римских галер, осаждавших город Сиракузы. Солнце — это оружие. Солнце — это вдохновитель. Приведу как доказательство мудрость фараона Эхнатона, гораздо раньше Моисея и Соломона поклонявшегося свету.

— Битва ангелов света и ангелов тьмы — сущность Армагеддона, страшного сражения из Апокалипсиса святого Иоанна! — с жаром напоминает Годфруа де Сент-Омер.

— Из пророчества Сальвена следует, что одни пострадают от Солнца, другие же воспользуются им себе на пользу, — продолжает великий магистр. — Поэтому мы последуем свету твоего текста, брат.

— Еще у меня сказано об исчезновении пчел… — напоминает Сальвен.

— Ну, это так, мелкая подробность.

— Что, если не мелкая? По утверждению святого Рене, именно из-за этого разразится третья мировая война.

Это замечание повергает остальных рыцарей в задумчивость.

— Пчелы? Как по мне, это просто насекомые, дающие нам мед, — говорит Гуго де Пейн.

— Именно что не просто! Наш долг — попытаться их спасти.

Великий магистр не понимает, почему Сальвену так важны пчелы, тем не менее он не хочет спорить с назначенным им самим победителем, поэтому обращается к остальным рыцарям:

— Я требую, чтобы все это оставалось в строжайшей тайне. Поклянитесь, что сделаете все, чтобы наш орден защитил это пророчество и использовал сведения из него в благих целях.

Все вынимают мечи и вытягивают их перед собой. Гуго провозглашает:

— Мы защитим пророчество. Мы раскроем его содержание только тогда, когда мир будет готов его услышать и использовать на благо мира и согласия между людьми и природой. Будем готовиться к временам, когда воцарится зной, когда придется защищать питьевую воду, когда слишком многочисленное человечество будет ввергнуто в непрекращающуюся войну, когда…

Он поворачивается к Сальвену.

— …когда пчелам будет грозить исчезновение. Мы сделаем все, чтобы этих катастроф не произошло.

Все повторяют за ним клятву слово в слово.

— Гаспар, — продолжает великий магистр, — Сальвен выберет в твоем пророчестве то, что сочтет интересным, а потом уничтожит остальное.

— Я поговорю с ним, брат, — обещает Сальвен. — Но читать его пророчество я не хочу, чтобы не испытывать влияние его стиля. Мой ангел-хранитель Рене дает мне все необходимое.

— Как тебе угодно. Но его пророчество придется уничтожить.

Сальвен хватает труд своего соперника и поджигает его при помощи горящего рядом факела.

— Нет! — восклицает Гаспар и бежит спасать свое детище, но его удерживают другие рыцари.

— Так надо, — говорит Гуго де Пейн. — Должен сохраниться только один текст.

Сначала листы тлеют, потом вдруг ярко вспыхивают.

— Это урок смирения, Гаспар, — говорит Гуго.

Обескураженный рыцарь роняет белокурую голову.

— Я понимаю твой выбор, Гуго, он справедлив. Я сделаю все, чтобы помочь Сальвену улучшить его пророчество, если он этого пожелает.

Девять рыцарей вкладывают мечи в ножны. Здесь, в бывшем тайном храме Соломона, все чувствуют, что их орден отныне располагает колоссальной силой — той, которую дарует знание будущего.

Гуго де Пейн заключает:

— Труд Сальвена станет официальным пророчеством тамплиеров. Мы назовем его твоим именем, Сальвен: «Пророчество Сальвена де Бьенна». А так как «биен» значит по-саксонски «пчела», да станет оно «Пророчеством о пчелах».

59. Мнемы. Династия Хасмонеев

Тем временем иудеи со все большим трудом терпели правление трех греческих царей Селевкидов, потомков Селевка, занявших страну и обкладывавших ее все более тяжкими поборами, чтобы получать средства на войны с другими греческими царями.

В 168 году до н. э. жрец из семьи Хасмонеев по имени Маттафия поднял восстание, получившее название «восстания Маккавеев». После смерти Маттафии факел борьбы подхватил его сын Иуда Маккавей. Он проявил недюжинные способности стратега: с малочисленной подвижной армией успешно противостоял большим греческим армиям и в 164 г. до н. э. захватил Иерусалим. После этого Хасмонеи овладели остальной страной.

Ища внешней поддержки, они получили ее в лице римлян. Благодаря этому власти селевкидов в Иудее пришел конец, автономия иудеев постепенно укреплялась, пока в 142 г. до н. э. греки и римляне не признали независимость Иудейского царства. Царем избрали другого сына Маттафии, Симона Маккавея, основавшего хасмонейскую династию.

Начался новый период независимости, мира и процветания страны.

Сын Симона, Иоанн, и внук, Александр, затеяли масштабные работы по строительству и укреплению дворцов. После смерти Александра царицей стала его вдова Саломея-Александра. Она проводила мирную политику, но после ее смерти ее сыновья, Гиркан и Аристобул, стали бороться за власть.

Гиркан, стремясь любой ценой восторжествовать над братом, призвал на помощь римлян, чтобы те помогли ему занять трон.

В 66 г. до н. э. в Иудее высадился со своей армией римский полководец Помпей. Его целью было поддержать Гиркана и защитить царское семейство Хасмонеев от возможного народного возмущения. Постепенно римский союзник превратился из защитника царской семьи в оккупанта.

Множились случаи бесчинств римской солдатни: грабежи, убийства, вымогательство. С 63 г. до н. э. иудеи стали все чаще бунтовать против римского засилья. Возникали религиозные движения в защиту исконного иудаизма, не подвергшегося чужестранной — греческой или римской — порче; среди них были ессеи и зелоты. Оба течения клеймили римскую оккупацию и царей Хасмонеев, склонных к компромиссам, требовали возврата к законам отцов-основателей. Ссылаясь на пророчество Даниила о колоссе на глиняных ногах, они предрекали, что близится время, когда после вторжений вавилонян, персов, греков и римлян явится Мессия, который сокрушит колосса и принесет народу освобождение.

60

Рене открывает глаза.

А ведь верно, по-немецки пчела — Biene, однокоренное слово с английским bee.

Какой невероятный случай! Все совпадает. Все уже написано. Символы, с которыми я сталкиваюсь — солнце, пчелы, два всадника на одном коне, — указывают на грядущие события. Мне надо быть внимательнее к этим подробностям.

Ход мыслей Рене нарушен сиреной тревоги. Не зная, как быть, он не выходит из бунгало. Через несколько секунд раздается оглушительный взрыв, выбивающий стекла и сотрясающий стены.

Рене торопится наружу. Повсюду бегают люди.

Ему машет рукой Менелик.

— Скорее, Рене, следуй за нами! Сюда!

Не пытаясь понять, что к чему, он подчиняется.

Израильтянин едет в своем инвалидном кресле к низкому бетонному сооружению.

— Что это?

— Бомбоубежище. Начался ракетный обстрел. Сейчас не до объяснений, быстрее спускайтесь, встретимся внизу.

Рене спускается следом за другими людьми вниз по лестнице. Менелик заезжает в кабину лифта для инвалидов. Постепенно в убежище собираются все обитатели кибуца. Сирена все не умолкает. В подземелье, похожем на станцию метро, хватает места для всех.

Новый взрыв. Рене поражен спокойствием окружающих. Спешка не означает всеобщей паники. Каждый знает, как ему поступать, и не делает лишних движений.

Для них это привычная ситуация, вроде разгула стихии, тайфуна, регулярно треплющего кибуц.

Все проходят в просторный зал с неоновым освещением. Больше всего это похоже на баскетбольную площадку, даже кольца присутствуют.

Женщины, ориентируясь по меткам на полу, раскладывают и ставят рядами койки.

Рене подходит к Мелиссе и Александру.

Сверху доносится новый взрыв.

Молодой кибуцник подвозит Менелика к троим друзьям.

— Где Оделия? — спрашивает Мелисса.

— Она сказала, что захватит кое-какие вещи. Скоро она тоже спустится сюда.

— По какому случаю обстрел? — интересуется Мелисса.

Менелик медлит с ответом, но в конце концов говорит:

— Скорее всего, это из-за вас…

— Из-за нас?!

— Взрываются иранские ракеты, запускаемые из Южного Ливана. «Хезболла» прознала, что французы, побывавшие вчера вечером под мечетью Аль-Акса, спрятались здесь.

— Проклятье! — восклицает Рене. — Есть всего один человек, который мог сообщить им об этом…

— Гюстав де Монбельяр, — договаривает за него Мелисса. — Консул воспользовался удобным случаем, чтобы укрепить отношения с «друзьями» в Ливане!

— У нас эффективная система защиты, «железный купол»[34], — объясняет Менелик. — Это противоракетные установки. Проблема в том, что перехватить все до одной ракеты не удается даже им.

— На нас падают ракеты, не пойманные этой «сетью»? — спрашивает Мелисса.

— Иногда такое происходит. Шииты из «Хезболлы» «пользуются любым предлогом, чтобы сократить свой запас ракет и получить от Тегерана новые.

С самого начала беседы Александр помалкивает. Рене поворачивается к нему.

— В чем дело, Александр?

— Ты сжульничал, ты заглянул в будущее, потому и одержал победу.

— Надо уметь проигрывать. Вы на моем месте поступили бы так же.

— Выйти за пределы настоящего? Я даже не знаю, как это делается. Даже если бы умел, ни за что не посмел бы!

— Вы твердили мне: «Пусть выиграет сильнейший» и «все дозволено», — напоминает Рене.

Тот стискивает зубы и хмурит брови. Видно, что он всерьез рассержен.

— Немедленно прекратите, оба! — вмешивается Мелисса. — Вы смешны! Слышали, что сказал Менелик? Это из-за вас прилетели ракеты! По-моему, сейчас вам следует быть тише воды, ниже травы.

Но для Александра это не аргумент.

— Он сжульничал! — повторяет он.

Спор прекращается из-за появления Оделии.

— С ума сойти! — с ходу восклицает она.

— Ты о чем? — спрашивает Менелик.

— Ваша пчелиная матка в капсуле из затвердевшего воска… Она извлекаема!

— В каком смысле?

Оделия достает жестяной коробок, открывает крышку. На красной бархатной подушечке лежит прозрачный оранжевый камешек с пчелиной маткой внутри.

— Сначала я прибегла к методу радиоуглеродного датирования. Внимание: она и вправду из XII века. Потом я поместила ее под окуляры микроскопа и обнаружила нечто удивительное. Эта матка витрифицирована.

— То есть?

— Живой организм можно сохранить методом замораживания, это называется «криогенизация». Обычно для этого применяют жидкий азот с температурой минус 150 градусов Цельсия.

— Это примерно как зимняя спячка? — говорит Мелисса.

— Совершенно верно. В Канаде есть вид жаб, выживающих во льду замерзших озер. От нагревания эти жабы оживают и даже вспоминают, в каких местах раньше кормились.

— Я полагал, что при замерзании разрушаются клеточные ядра, — замечает Рене, беседовавший на эту тему со своей матерью, преподавателем биологии.

— Верно. Но эти жабы, как выяснилось, вырабатывают некое жирное сахаристое вещество, защищающее эти клетки.

— Вроде антифриза для двигателя? — подсказывает Рене.

— Да, это природный антифриз. Для сохранения органов для пересадки появилась возможность прибегать вместо льда к специальному глицерину.

— При чем тут пчелиная матка? — удивляется Рене.

— Мед! — отвечает Оделия. — Мед сыграл роль глицерина, он криогенизировал, а не заморозил ее кровь. А так как мед не портится, пчелу можно «реанимировать».

— Вы хотите сказать, что эта матка может ожить?! — ошеломленно восклицает Рене.

— Ожить и даже отложить яйца, из которых выведутся личинки Lasioglossum dorchini — суперпчел, способных разделаться с шершнями.

Это откровение повергает слушателей Оделии в шок.

Эта пчелиная матка «витрифицирована», так она, кажется, сказала?

Рене приподнимает кончиками пальцев оранжевый камешек с пчелиной маткой внутри. Чувство, которое он при этом испытывает, невозможно описать.

Вдруг это и есть решение, на которое намекали друзья меня 63-летнего, советовавшие ему рассказать мне о «Пророчестве о пчелах»?

Похоже, я нашел свой Грааль. Вот он! Это пчелиная матка длиной в три сантиметра, Спящая Красавица, которую можно разбудить после девятисот лет сна…

Пчелиная матка из 1121 года, спасительница мира года 2053-го!

Фамилия «Бьенн» уже намекала на это.

Новые взрывы гремят гораздо ближе, чем предыдущие.

Оделия отбирает у Рене окаменелый воск и возвращает его в коробок.

Рене не находит слов, он потрясен этим открытием и его вероятными последствиями. Он встает и, пошатываясь, бредет в туалет убежища.

Какая-то женщина указывает ему на дверь с надписью на иврите. Он с облегчением запирается в тесной кабинке и устраивается в позе лотоса на крышке унитаза. Сделав глубокий вздох, он закрывает глаза и уносится в прошлое.

61

Сальвен вздыхает, отхлебывает поданный Деборой медовый напиток и снова принимается за дело.

— Никак не оторвешься от своего пророчества?

— Шлифую последнюю главу. Там самое невероятное! Самому не верится…

Она гладит его по затылку, целует в шею, растирает ему плечи.

— Когда конец?

Он чешет обрубок руки и радостно отвечает:

— Сегодня вечером!

Дебора целует его и идет спать.

Быстро темнеет. Из-за крыш Иерусалима выходит луна. Сальвен зажигает свечу и закрывает глаза. За спиной у него кто-то есть.

Это я, святой Рене, твой ангел-хранитель. Продолжай, я просто хотел поддержать тебя, ведь ты дописываешь последние страницы.

Сальвен де Бьенн кое-что исправляет и перечитывает.

«В 2053 году население мира достигнет 15 миллиардов человек. Производство продовольствия уменьшится из-за исчезновения пчел. Обострится международная обстановка. Будут множиться локальные войны, потом грянет мировая война. Это будет третья мировая, «голодная» война.

После этих слов Сальвен переворачивает страницу.

Еще одна глава?!

Рене, находящийся за спиной у Сальвена, не понимает, что происходит.

Я завершил диктовку 2053 годом. Откуда взялась эта последняя глава? Он не может знать о будущем больше, чем раскрыл ему я.

Тем не менее Рене убеждается, что существует еще одна глава, следующая за главой о 2053 годе. В ней несколько страниц.

ОН ПОЛУЧИЛ ИНФОРМАЦИЮ, ПРОСТИРАЮЩУЮСЯ ДАЛЬШЕ В БУДУЩЕЕ, ЧЕМ МОЯ. ОН ЗНАЕТ О БУДУЩЕМ БОЛЬШЕ, ЧЕМ Я!

Дух Рене Толедано наклоняется над пергаментной страницей, которую читает и правит Сальвен де Бьенн. В темноте Рене трудно читать. Он различает первые слова:

«Наконец, настанет невероятный момент, когда…»

Услышав от двери шум, рыцарь торопливо закрывает свой кодекс.

Это не Дебора, она уже ушла наверх и легла.

В наш дом кто-то проник! — мелькает в голове у Сальвена.

Он берет свой меч, вкладывает его в ножны, вешает ножны себе на пояс, поднимает единственной рукой подсвечник и крадется с ним к двери.

— Кто здесь?

Он видит фигуру в длинном плаще, лицо скрыто деревянной маской, изображающей гнев. Снизу у маски прорезь для рта, на лбу намалеваны нахмуренные брови.

— Кто ты, зачем пришел к нам?

Вместо ответа непрошеный гость достает из-под плаща меч. Сальвен ставит подсвечник на стол и тоже вынимает из ножен меч.

Завязывается бой на мечах.

Дебора легла спать в комнате наверху, обычно любой шум мешает ей уснуть, поэтому она заткнула уши пчелиным воском, и звон мечей не достигает ее слуха.

Человек в маске силен, Сальвену трудно с ним сладить. После нескольких ударов «маска» делает неожиданный выпад и выбивает из руки Сальвена меч.

Когда он наклоняется за упавшим мечом, противник сильно бьет его в висок рукояткой своего. Сальвен теряет равновесие и падает на колени. Загадочный человек пользуется этим, чтобы кинуться в соседнюю комнату и завладеть кодексом.

О, нет, только не это! Украсть мое пророчество? Только не сейчас! Вставай, Сальвен!

«Маска» тем временем поджигает дом.

Наконец появляется Дебора, разбуженная дымом. В комнате уже разгорается пламя. Она хватает Сальвена под мышки и помогает ему встать. Тамплиер приходит в себя, поднимает с пола меч и коротко объясняет жене, что случилось. Дебора тоже вооружается коротким мечом, и они вдвоем пускаются вдогонку за вором по улочкам Иерусалима.

Это ночь полнолуния, но улицы совершенно пусты. Сальвен и Дебора ловят звуки шагов вора и преследуют его, не приближаясь.

Вор в маске не заметил преследователей. Он направляется в северную часть города, минует площадь, где торгуют скотом, сворачивает за угол и поднимается к церкви Святого Дамиана.

Человек в маске входит в низкий дом. Сальвен и Дебора делают то же самое. В комнате горят свечи.

Незнакомец стоит к ним спиной. При звуке шагов он кладет кодекс на стол и хватает арбалет. Оставаясь в злой маске, он резко оборачивается и направляет на них свое оружие.

— Верни мне кодекс! — требует Сальвен, не скрывая негодования.

Дебора потихоньку отодвигается в сторону. Человек в маске, не говоря ни слова, целится из арбалета в рыцаря.

— Это мое, — произносит более спокойно Сальвен и смело делает шаг к столу, на котором лежит кодекс.

Из-за маски у незнакомца пугающе шумное дыхание. Он загораживает кодекс собой и наступает на Сальвена, заставляя его пятиться. Рыцарь оказывается спиной к стене, но не бросает меча. Немного поколебавшись, он решает рискнуть и кидается на врага. Тот спускает курок.

Нет, только не это! — мысленно восклицает присутствующий при этой сцене Рене.

Стрела арбалета медленно, как в кино с замедленной съемкой, начинает полет. Ничто не может прервать ее полет, наконечник нацелен Сальвену в грудь.

Он пронзает ткань, кожу, грудину и глубоко вонзается в сердце магистра тамплиеров.

Рыцарь де Бьенн таращит от удивления глаза, открывает рот для последнего выдоха, падает навзничь и… умирает.

62

Лицо Рене, запершегося в туалете кибуцного бомбоубежища, такое же изумленное, как у Сальвена, когда тот расстался с жизнью: зрачки расширенные, рот разинут, брови высоко подняты от неожиданной встречи со смертью.

Нет, нет, нет! Не может быть…

На минуту он застывает.

Потом он шевелит одним пальцем. Рука ходит ходуном. Он шевелит бровями, ощупывает себя, чтобы понять, в каком теле находится. Услышав удары сердца, он убеждается, что жив, и для пущей верности часто дышит.

Он вспоминает свое имя, время, место, где находится, но все еще пребывает в шоке от смерти Сальвена.

Этого не может быть. Этого не могло произойти. Не хочу, чтобы это произошло. Не так скоро. Не тогда, когда я еще могу приобрести знания о событиях после третьей мировой войны.

Рене не шевелится, он оглушен грянувшей бедой.

Невероятно! Я прежний имел доступ к информации, неведомой мне теперешнему… Надо хорошенько над этим поразмыслить. Будущий я периода следующих двадцати лет, возможно, даже я ближайшего будущего, Рене-34 или Рене-35, имевший доступ к этим сведениям о будущем, сумел дописать то, что диктовал ему я сам?

Остается вопрос: почему тот, кем я стану, этот гипотетический Рене-34, не помогает мне больше узнать о будущем?

Ответ не заставляет себя ждать.

Наверное, он считает, что я должен преодолеть некие этапы и только потом получить эти знания. Как ребенок, который не будет стараться, если сразу его поощрить. При этом Рене-34 снабдил информацией Сальвена, чтобы она попала в «Пророчество о пчелах»…

Он продолжает ломать голову.

Что, если это будущее зависит от моих теперешних поступков? В зависимости от моих действий этот Рене-34 продиктует то или иное описание 2101 года…

Да, я определю своими поступками, какой будет продиктованная Рене-34 последняя глава! Вот почему я еще не знаю этой последней главы. Еще ничто не предрешено…

Взрыв очередной ракеты наверху кладет конец его летаргии. В его голове всплывает имя, следом возникает ужасное подозрение.

ГАСПАР! ВОТ КТО УБИЛ САЛЬВЕНА!

Рене встает, покидает туалет и торопится к походной койке, на которой сидит в задумчивости Александр. Он бросается на него и валит на пол.

— Ты заплатишь мне за это, негодяй! — кричит Рене, отбросивший почтительное «выканье», к которому прибегал раньше, когда обращался к бывшему своему научному руководителю.

Никто не успевает вмешаться. Пользуясь эффектом неожиданности, Рене не дает Александру сопротивляться и хватает его за горло.

Александр багровеет, он уже задыхается. Рене, черпающий силы в своем гневе, легко отражает его слабые попытки защититься.

— Признайся, что это ты! — вопит Рене.

Александр пытается что-то пролепетать, но попробуй, скажи что-то отчетливое, когда тебя душат!

— Признайся, что это ты меня убил!

Мелисса пытается помочь отцу, но тщетно. Вмешиваются трое мужчин, они разжимают Рене пальцы и разнимают двух сцепившихся французов.

Александр хрипит.

— Ты убил меня из арбалета! Сам называл его оружием трусов, тем не менее применил его против меня! — бушует Рене.

Видя, что напавший никак не успокоится, троица крепко его держит. К нему кидается Мелисса.

— Что на тебя нашло, Рене?

Она поворачивается к отцу и помогает ему восстановить дыхание.

Рене, которого держат за руки израильские кибуцники, с жаром отвечает:

— То и нашло! «Его» бывшая инкарнация убила «мою» бывшую инкарнацию, чтобы похитить «мое» пророчество!

Молодая женщина старается охладить страсти:

— Если я правильно тебя поняла, Рене, и если допустить, что во всем этом есть смысл… Даже если бы это был он, то есть «бывший он»… если это он убил «бывшего тебя», то, согласись, нельзя обвинять нынешнего человека в делах его старых воплощений.

— Он проник в дом под покровом ночи! В маске! Чтобы меня обокрасть! Да еще поджег дом! А потом выстрелил в меня в упор!

— Понятия не имею, о чем ты говоришь… — стонет Александр, восстановивший дыхание.

— Лжец! Зачем маска, если не бояться, что тебя узнают?

Рене никак не перестанет гневаться, он пытается вырваться.

— Прекратите, оба! — кричит Мелисса. — Забыли, где мы находимся и что творится? Наверху ракетный обстрел, а вы тут устроили драку из-за вымыслов о прежних жизнях! Можно со смеху умереть!

— Она права. Хватит скандалить, вы оба! — говорит некто, владеющий французским. — Не забудьте, что это из-за вас наш кибуц закидали ракетами. Где ваша совесть?

Израильтянин коротко объясняет происходящее на иврите соседям по убежищу. Теперь многие смотрят на драчунов с осуждением.

Оба профессора истории чувствуют, что окружающим претит их агрессивность.

— Что здесь стряслось? — спрашивает Менелик, подъезжая к ним в своем инвалидном кресле.

Рене как будто успокоился, и трое израильтян отпускают его.

— Он меня убил, — повторяет он и, пользуясь возвращенной ему свободой, опять вцепляется в горло Александру. Его оттаскивают.

— Клянусь тебе, это не я, — говорит Александр.

— Разве не «твой» Гаспар прокрался ко мне ночью и стащил «мой» кодекс? В тот самый момент, когда меня убили, ты медитировал. Ты им руководил!

— Я действительно был с Гаспаром, но при нем была его жена Мириам, когда ему сообщили о твоей гибели. Клянусь, это не я!

Тогда кто же?

— И вообще, захоти я украсть твой кодекс, то зачем бы я напялил маску?

— Чтобы я не знал, что меня предает лучший друг.

— Да не я это, хочешь, поклянусь? — Александр ищет, чем бы поклясться. — Клянусь головой моей дочери!

Знаю, он серьезно относится к клятвам, а дочь для него — всё. У него искренний вид. Я обвиняю его, не имея никаких доказательств, опираясь только на знание о нем в двух эпохах.

Напряжение спадает.

Раздается взрыв, еще более мощный, чем прежние.

— Взорвалось совсем близко, — определяет тоном знатока Менелик. — Наверное, парочку домов придется поднимать из руин.

— Выходит, мира этой стране не видать? — спрашивает Мелисса, чтобы сменить тему.

— Что поделать, если раздорам уже больше шести тысяч лет! — вздыхает Менелик. — Не удивлюсь, если они уже записаны в генах у жителей региона. Месть, желание захватывать, обращать в свою веру, грабить, убивать, насиловать… Хетты, ассирийцы, филистимляне, набатеи, вавилоняне, персы, египтяне, греки, римляне, турки, франки… Все они без конца сходились в поединках на этой арене под названием «Израиль» — наверное, по той причине, что это — единственная перемычка между Африкой и Азией.

Если не он, то кто?

Вслух Рене говорит:

— Если это не ты, то кто же?

— Наверняка кто-то из остальных семи тамплиеров, потому что о существовании пророчества было известно только нам девятерым.

Рене вяло протирает стекла своих очков в позолоченной оправе, он уже успокоился и чувствует себя опустошенным. Трое, державшие его за руки, видя, что он угомонился, отходят.

Новый взрыв.

Из динамика звучит тирада на иврите.

— Наши дроны пытаются засечь место пуска, но новые пусковые установки иранцев смонтированы на джипах и все время перемещаются. Идет соревнование между теми, кто забрасывает нас ракетами, и преследующими их дронами. К тому же иранцы делают ставку на количество. Они наштамповали тысячи ракет, и «Хезболла» полна решимости пустить в ход их все.

— Это не прекратится, пока они не выпустят все ракеты? — пугается Мелисса.

— Во всяком случае, нам придется провести еще какое-то время под землей, — вздыхает Менелик.

Кибуцники вокруг них занимаются хозяйственными и разными другими делами, чтобы отвлечься от мрачных мыслей перед отходом ко сну. Пожилые играют в шахматы, в покер и в бридж, молодежь — в мяч, в пинг-понг, в настольные игры. Многие включили ноутбуки, подсоединив их к розеткам, и слушают в наушниках музыку, не обращая внимания на соседей.

Оделия проверяет содержимое своей драгоценной шкатулки и с облегчением убеждается, что пчелиная матка никуда не делась из своей восковой капсулы.

— При прошлом обстреле ракета уничтожила целый сектор ульев, — сетует она.

В углу детишки смотрят по телевизору мультики, их смех резко контрастирует с напряженностью в другой зоне убежища, где по телевизору идет другая программа, непрерывно передающая пугающие новости.

Видно, что эта ситуация им привычна. Война уже загнала их под землю.

— Если хотите, можете воспользоваться wi-fi, — предлагает Менелик Рене.

Тот включает на смартфоне французские новости, но в них нет ни слова о происходящем здесь.

Мелисса, подсев к отцу, помогает ему поменять повязку.

— Ты сделал это или нет? — шепотом спрашивает она.

— Ничего я не делал, честное слово! Ты должна мне верить.

— Я тебе верю, папа. Дождусь, чтобы Рене успокоился, и поговорю с ним.

До Рене долетает их шепот.

Сейчас ему больше всего хочется побольше узнать о загадочной последней главе, выходящей за пределы его собственных познаний. С этой целью он опять отлучается в туалет.

Сальвен мертв. Но его дух, как видно, возродился и последовал пророчеству. Значит, я должен перейти к следующей жизни. Должен открыть дверь номер 28.

Уже через считаные секунды дух Рене оказывается в коридоре с пронумерованными дверями. Там он для очистки совести пытается открыть дверь 27, но это ему не удается.

С этим явлением он уже сталкивался в ходе своих предыдущих опытов: эпизод из одного из своих прежних воплощений нельзя просмотреть дважды. Это как кино с одним-единственным дозволенным просмотром.

Что ж, с номером 27 покончено. Прощай, Сальвен.

Идем дальше.

Он останавливается перед дверью номер 28 и открывает ее. Переступив через порог, он закрывает дверь за собой.

Снова он попадает в густой туман — средство для постепенного привыкания к древней жизни.

Он смотрит на свои руки — они белее и изящнее, чем руки Сальвена.

На руках почти нет волос. Неужели я — женщина? Но ногти обкусаны, ни тебе кольца, ни браслета…

Я молодой мужчина-европеец, поэтому кожа у меня почти такая же нежная, как у женщины.

На нем черная кожаная обувь. Продолжая себя разглядывать, он различает зеленые штаны и коричневый китель.

Сознание Рене, вселившееся в новое тело, постепенно осваивается с новым внешним обликом. Он ощупывает свое лицо. Ни бороды, ни усов, зато длинные, почти до плеч, волосы.

Он силится вспомнить свое имя, эпоху, место, где живет. Но ничего не вспоминается.

У Рене смутное ощущение, что в руке у него длинная железяка.

Меч?

Туман рассеивается, и он опознает в железяке шампур. Он в кухне, нанизывает на шампур цыплят. Рядом с ним молодой человек фарширует травами тушку кролика. Люди вокруг тоже заняты приготовлением кушаний. Это Средние века, люди вокруг него имеют западный облик, помещение пропитано запахом всевозможных блюд на разных стадиях приготовления.

— Что-то ты замешкался, Эврар! Витаешь в облаках?

К нему обращается мужчина, судя по виду, он здесь главный.

Итак, меня зовут Эврар, я работаю на кухне.

Эврар принимается с удвоенной прытью нанизывать на шампур цыплят, потом корчит гримасу, бросает шампур, сжимает ладонями виски.

— Перепил вчера, что ли? — спрашивает его парень, фарширующий кроличьи тушки.

— Нет, просто очень странное чувство… Скажи мне, где мы сейчас и какой сегодня день?

— Ты шутишь? Нынче 14 апреля 1291 года. Мы в цитадели Сен-Жан-д’Акр, готовим ужин для тамплиеров, собравшихся этажом выше.

63. Мнемы. Под знаком Рыбы

При римском владычестве евреи-традиционалисты упорно призывали к бунту. Среди них все больше сторонников собирал вокруг себя предсказатель по имени Йоанан. Это встревожило царя Иудеи Ирода Антипу, который, боясь народного восстания, повелел его пленить и обезглавить.

К последователям Йоанана принадлежал некий Иешуа, что по-древнееврейски значит «спаситель». После гибели Йоанана он сам начал проповедовать. В качестве символа и знака признания он использовал рыбу. Он обличал римских захватчиков и иудейских жрецов, приспособившихся из страха или слабости к римскому гнету. Иешуа схватили, предали суду и распяли в 33 г.

Ревностному гонителю учеников Иешуа по имени Савл однажды открылось, что он находится не в том лагере. Вдохновившись проповедями Иешуа, он создал в 36 г. (через три года после гибели учителя, с которым он никогда не встречался) новую иудейскую секту, нацеленную уже не на один Израиль, а на весь мир.

Йоанан звался по-гречески Иоанном (по-французски Жаном), Иешуа — Иисусом, к этому имени прибавляли эпитет «Христос» (греческий перевод древнееврейского слова «машиах», Божий помазанник, превратившегося в «мессию»). Само движение, названное «христианством», отказалось от символа рыбы и сделало своим символом эмблему мученичества Иешуа — крест.

Движение Савла (прибавившего к своему еврейскому имени римское имя «Павел») порывало с традиционным иудаизмом. Не отказываясь от Торы и от поклонения патриархам иудаизма — Аврааму, Исааку, Иакову, Моисею, пророкам Исайе, Иеремии, Иезекии, Даниилу, он попытался отмежеваться от них новыми ритуалами. Он поставил под сомнение необходимость обрезания, отказался от многих пищевых правил иудаизма, предложил написать Новый Завет — продолжение еврейского Ветхого Завета, историю жизни Иешуа-Иисуса.

Павел, гениальный организатор, сумел оживить на основе памяти о Христе всю общину. Он много странствовал (вместе со своим другом Варнавой). Его усилиями одна из многих еврейских сект превратилась в настоящую самостоятельную религию, начавшую распространяться по Средиземноморью.

Но восстания иудеев не прекращались. Римляне топили их в крови.

За 11 лет правления римского прокуратора Иудеи Понтия Пилата было казнено не менее 130 претендентов на звание мессии, примерно 120 тысяч восставших были убиты.

64

Эврар трет глаза.

— Все еще болит голова? — спрашивает его сосед по кухне.

— Как странно, у меня было чувство, будто у меня в голове завелся кто-то еще.

— Встряхнись, пора приходить в себя. Тащи-ка им вино, с ним они дольше потерпят, пока не подадут жаркое.

Ему дают два полных графина пахучей жидкости, припорошенной травами. На верхнем этаже собралось два десятка мужчин в бежевых мантиях без рукавов, с красными разлапистыми крестами на груди и на спине. Они сидят за длинным столом.

Обстановка напряженная, все хранят молчание. Менестрель играет на арфе, но всем двадцати, очевидно, не до веселья.

Один, возвышающийся над остальными, как будто дремлет: подпер руками подбородок и смежил веки. Наливая ему вино, Эврар так боится его разбудить, что со страху допускает оплошность: со звоном роняет на пол вилку.

Великан открывает глаза. Эврар пятится назад и обливает его вином.

— Тысяча извинений, мессир!

Он пытается промокнуть пятно собственной полой, но великан хватает его руку и крепко стискивает.

— Ты кто? — басит он.

— Простите, я не нарочно!

— Твое имя?

— Эврар Андрие, мессир! Я мигом снесу все мокрое в стирку!

Гневная гримаса сменяется добродушным выражением лица.

— Оставь, это неважно. Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Послушай, Эврар, сейчас, когда я сидел с закрытыми глазами, ты решил, что я сплю?

— Так и решил, мессир.

— Нет, я размышлял. Я просил Господа подать сильный и ясный знак, чтобы я понял, как выйти из гибельного положения, в котором мы оказались. Ты потревожил меня в этот самый момент, это было как ответ. Вот я и решил, что знак — это… ты. — И великан приставляет палец к груди Эврара.

Другие рыцари, сидящие вокруг стола, слышали эти странные слова. Они молча смотрят на Эврара, багрового от смущения.

— Тебя я и ждал, — продолжает рыцарь. — У тебя есть сомнения?

— Не знаю, мессир… — лепечет Эврар, чье единственное желание сейчас — удрать на кухню.

Но рыцарь не отпускает его, крепко держа за руку.

— Идем!

Он встает и тянет его за собой к двери.

— Раз ты и есть знак судьбы, которого я ждал, то тебе я и отдам то, что должен.

При этих его словах за огромным столом воцаряется тяжелая тишина.

Рыцарь и Эврар выходят из зала, идут по коридору, спускаются по лестнице.

— Знаешь, кто я? — слышит Эврар вопрос.

— Вы — великий магистр ордена тамплиеров, — отвечает юноша, потупив взор.

— Известно тебе мое имя?

— Нет, мессир.

— Я Гийом де Божо. Хочешь стать тамплиером?

— Я недостоин этой чести, мессир.

— Мы здесь — двое равных. Опыт возраста должно передавать юным. При этом…

Он открывает дверь, зажигает факел и шагает дальше по новому коридору.

— При этом, говорю я, сложное положение требует неожиданного ответа. Отныне для меня ответ на все вопросы — это тот, кто явился мне в тот момент, когда я попросил о помощи, то есть ты, Эврар Андрие.

— Я? Но я — ничто!

— Веская причина, чтобы стать всем!

— Это приказ, мессир? Я должен принять обет?

— Я властен незамедлительно посвятить в члены ордена. Ответь, ты обручен?

— Нет.

— Имеешь долги?

— Нет.

— Принадлежишь к другому ордену?

— Нет.

— Здоров телом и духом?

— Да, то есть думаю, что да…

— Ты осужден, отлучен?

— Нет.

— Итак, ты мужчина старше шестнадцати лет, свободный, не увечный. С этого мгновения я, великий магистр ордена, посвящаю тебя, если на то есть твое желание, в тамплиеры.

Он стягивает с себя белую накидку с красным крестом и надевает ее на Эврара, потом заключает его в объятия.

— Все, дело сделано. Пошли.

Они шагают дальше по коридорам цитадели.

— Знаешь ли ты, брат, каково нынче политическое положение в месте, где мы находимся, в Сен-Жан-д’Акр?

— Это последний город, сопротивляющийся армии турецких захватчиков.

— «Турками» называют всех мусульман, эти — мамлюки султана Аль-Ашраф Халиля. Султан считает эту землю своей и намерен забрать ее любой ценой. Дело чести! Я старался нащупать дружественный компромисс, но ничего не добился. Впереди разрушение, насилие, ненависть и месть. Здешние жители заплатят самую тяжелую цену. Это то, чего я пытался избежать.

Он сжимает челюсти, чтобы сдержаться и не высказать все, что лежит у него на сердце.

— Я не переставал предлагать баронам-латинянам вести переговоры, но они слишком долго разбирались со своими внутренними дрязгами, а потом уперлись. Теперь они воображают, что крепость можно удержать благодаря ее неприступным фортификациям, отваге и героизму ее защитников.

— Они заблуждаются?

— Еще как! Этими речами они отвлекают чернь, на самом же деле отвага и героизм чаще всего заканчиваются гибелью. Это совсем не то, что нам нужно. Я думаю о будущем.

— Я не должен геройствовать?

— Ни под каким видом! Думай первым делом о том, чтобы выжить. Если для этого придется бежать без оглядки — беги, не стесняйся. Лучше трусливый, но живой солдат, чем храбрый, но мертвый. Лично у меня такой девиз.

— Мы сокрушим мусульман!

— Ничего не выйдет. Мусульмане наступают с пятого апреля, их видимо-невидимо. У султана Аль-Ашраф Халиля превосходство в числе: в его армии 160 тысяч пеших воинов и 60 тысяч конных. У нас соответственно всего 17 тысяч и семьсот. Да и то к нашей пехоте я причислил паломников — плохо вооруженных и неопытных.

— Получается, нас в десять раз меньше…

— А еще надо помнить о десяти тысячах рабов, которых заставят рыть подкопы под стенами для их обрушения. Я уж не говорю о катапультах и прочих метательных орудиях.

— Что это за метательные орудия, мессир… то есть я хотел сказать «мэтр»?

— Они осыпают нас снарядами, несущими смерть. Их уже установлено два десятка.

Гийом де Божо и юный тамплиер подходят к железной двери, запертой на огромный замок. Великий магистр вставляет в замок ключ, с лязгом отпирает и снимает его, отодвигает задвижку. Они входят в пустую комнату, посредине которой стоит сундук. Гиойм де Божо осторожно отпирает замок сундука, приводя в действие механизм, похожий сложностью на часовой. Посветив внутрь факелом, он достает кодекс.

— Это величайшее сокровище тамплиеров, — говорит он.

— Зачем вы привели меня сюда?

— Я вручу этот кодекс тебе, ибо твой долг — сберечь его.

— Почему я?

— Потому что ты облил меня вином в момент величайшей важности, — ответствует Гийом де Божо. — Я верю в знаки свыше. Все указывает на то, что ты достоин моего доверия. Один ты, брат.

— Что это за книга, брат Гийом?

— Пророчество одного из девяти магистров-основателей нашего ордена, рыцаря Сальвена де Бьенна. Мы называет эту книгу «Пророчеством о пчелах», потому, в частности, что его фамилия означает по-саксонски «пчела». Это насекомое будто бы привело его в малый храм Соломона, прежде остававшийся спрятанным в подземелье под Храмовой горой.

Юноша хмурит брови. Все, что он слышит, представляется ему все более запутанным и опасным.

Сберечь кодекс? Он близок к панике. Его жизнь сделала опасный вираж, он угодил в ловушку. Но у него еще остается право задать кое-какие вопросы.

— О чем говорится в этом пророчестве?

— В нем со всеми подробностями рассказано о событиях в будущем, до 2101 года.

— Как такое возможно?

— Сальвен получал во сне послания от своего ангела-хранителя, святого Рене, и записывал их на пергаменте.

— Этот кодекс принадлежит тамплиерам?

— Конечно. Я — четырнадцатый по счету великий магистр тамплиеров, обеспечить его сохранность — моя священная обязанность.

Снаружи гремит взрыв, с оглушительным шумом падают камни — это рухнула стена.

— Одна из наших крепостных стен не устояла. Не зря я предупреждал тебя об опасности метательных оружий. Завтра я соберу отряд и попытаюсь совершить с ним вылазку, чтобы их уничтожить.

Второй взрыв свидетельствует, что метательные орудия продолжают свою разрушительную работу и что осаждающее войско сумело пробить в крепостной стене новую брешь.

Гийом хватает Эврара за плечи и пристально смотрит ему в глаза.

— Брат, в случае моей смерти ты должен прийти сюда. Ты, один ты должен будешь спасти пророчество.

Он вручает Эврару огромный ключ от дверного замка и ключ поменьше — от запорного механизма сундука.

— Почему я?

— Потому что никто не заподозрит, что такая огромная ценность доверена семнадцатилетнему юнцу.

65

В дверь кабинки стучат. Стук прерывает медитацию Рене. Кто-то бранит его на иврите.

Волей-неволей Рене приходится вернуться к реальности.

Неудобство бомбоубежища в том, что для такой кучи людей здесь не хватает туалетов. Чудо, что меня так долго не беспокоили.

Он на всякий случай спускает воду и покидает кабинку, бормоча по-английски извинения.

Остается одно — растянуться на своей раскладушке.

На часах полночь. Большинство людей в убежище уже улеглись. Александр храпит, Мелисса тоже спит, но тихо.

Рене пишет в своем смартфоне: «Эврар Андрие. Сен-Жан-д’Акр. 14 апреля 1291 г.». Запустив графическое приложение, он рисует план цитадели (вернее, того, что успел рассмотреть, пока шел из кухни в зал, а потом по подземелью в комнату, где хранился кодекс).

Появляется мысль: НАДО ПОБЫВАТЬ В СЕН-ЖАН Д’АКР.

Он ложится, но не спешит закрыть глаза — вспоминает только что пережитое.

Выходит, как ни старался вор в маске, пророчество осталось у тамплиеров.

Впоследствии магистры ордена продолжали охранять кодекс.

Рене читает в интернете:

После захвата арабами Иерусалима тамплиерам и всем горожанам пришлось бежать. Последней их твердыней стала крепость Сен-Жан-д’Акр. Вылазка тамплиеров 15 апреля 1291 года под командованием Гийома де Божо с целью поджечь метательные орудия провалилась, потому что лошади запутались в растяжках палаток.

Свистит ракета, дрожат стены убежища. Александр храпит как ни в чем не бывало.

— Мне страшно, — произносит женский голос.

Мелисса…

— Можно?.. Не хочу спать одна…

Она прижимается к Рене, он вынужден ее обнять. Она дрожит всем телом. Они замирают, обнявшись.

С соседней койки доносятся звуки плотских услад. Все вокруг заткнули уши и не слышат любовников. Все, кроме Рене и Мелиссы.

Когда близка опасность, человек не хочет упустить ни одного мгновения, живет в полную силу.

— Не надо было мне сюда соваться! Это страна безумцев! — бормочет Мелисса.

— Завтра уедем, если кончится обстрел. Мне надо в Акко.

— Акко?

— Это современное название города, когда-то он назывался Сен-Жан-д’Акр. Это в ста пятидесяти километрах отсюда, к северу от Хайфы.

Она свертывается в клубок рядом с ним.

— Похоже, это успокаивает, — говорит Рене, не уточняя, что имеет в виду: взрывы или только что стихшие крики нетерпеливой парочки.

— Обними меня покрепче, — просит Мелисса. Он подчиняется. Ее лицо приближается к его лицу. По ее щеке стекает слеза.

Она всерьез напугана.

— Пожалуйста, еще крепче.

Ее тело ощущается совсем не так, как тело Опал. Поразительная новизна.

Ее кожа пахнет сандаловым деревом.

Маленький рост позволяет ей прижаться к нему так тесно, что он испытывает потрясение.

При каждом взрыве молодая женщина прижимается к Рене все крепче. Идет время. Она постепенно расслабляется и обессиленно засыпает. Рене тоже дремлет.

66

Мелисса просыпается в объятиях Рене и не сразу вспоминает, где находится.

Стараясь не шуметь, она возвращается на свою койку и с головой накрывается одеялом, чтобы еще поспать.

Рене тоже просыпается и с волнением вспоминает ее неожиданный визит в разгар ночи.

В бомбоубежище нет окон, поэтому он не знает, наступил ли день. На часах 7:20.

Солнце наверняка уже встало. Мы долго проспали вместе.

Население убежища еще не проснулось. Снаружи тихо. Дети в углу, забывшие про сон, не отлипают от экрана с мультиками. На другом экране новости, их смотрят взрослые, которым тоже не до сна.

Неужели обстрел прекратился?

Рене наполовину дремлет, не торопясь с ответом на этот вопрос.

Под потолком загораются неоновые светильники. Люди понемногу просыпаются, потягиваются, стонут от ломоты в теле после сна в неудобной позе, расставляют столы для завтрака.

Рене, чувствуя голод, тоже встает. Александр, Мелисса, Менелик и Оделия тоже готовы к завтраку.

— Клянусь, я тебя не убивал! — заводит вчерашний разговор Александр. — Я вернулся туда для очистки совести и наткнулся на твой труп. Гаспар места себе не находил! Он даже провел расследование, чтобы найти виновного, но так и не нашел…

— Я тебе верю, — перебивает его Рене.

Этого Александр не ожидал. Он кидается к Рене обниматься.

— Так-то лучше! — одобряет эту картину Мелисса.

Оделия с улыбкой протягивает им горшочек меда.

— Продукт моих воспитанниц! Начните день с этого лакомства, оно придает сил.

Все пятеро мажут мед на хлеб и запивают угощение кофе.

— Как ваша рука, лучше? — спрашивает Оделия Александра. Тот отгибает край повязки.

— Продукция ваших пчел пошла мне на пользу.

— Вред, причиненный азиатскими шершнями, устранен пчелами, — резюмирует Оделия.

Мелисса помалкивает и как будто старается не встречаться взглядом с Рене.

Ей стыдно, что ночью она легла со мной.

— Взрывов больше не слышно. Сколько нам еще здесь сидеть? — спрашивает Рене.

Менелик прислушивается к сводке новостей по телевизору.

— Возможно, наши дроны вывели из строя главные пусковые установки ракет.

— Или они исчерпали весь боезапас. Обычно, когда у них кончаются боеприпасы, они подписывают перемирие, чтобы выиграть время и довооружиться, — вмешивается в их разговор сосед-израильтянин.

Здешние с удивительной непосредственностью влезают в чужие разговоры! Возможно, это признак общины: каждый говорит, с кем хочет и когда хочет, не представляясь и не спрашивая имени собеседника.

Другая удивившая Рене особенность, подсмотренная в этой столовой, — манера угощаться из тарелки соседа.

Но пока что за столиками и в проходах между ними обмениваются не едой, а последними известиями о положении с безопасностью и вообще о геополитике.

Это их заботы, мне хватает моих.

— Мне не терпится подняться на поверхность и отправиться в Акко, — сообщает Рене, наливая всем кофе.

Все смотрят на него, удивленные его новой причудой, возникшей в неподходящий момент.

— Там побывал прежний «я», — уверенно продолжает он. — Не исключено, что там он расстался с жизнью, поэтому «Пророчество о пчелах» может по-прежнему оставаться там…

— Снова-здорово! — сердится Мелисса.

Менелик относится к его словам серьезнее.

— Не так давно наши археологи раскопали новую сеть подземных ходов, прорытых тамплиерами под своей цитаделью — вероятно, для снабжения порта Сен-Жан-д’Акр оружием. Раскопками руководит мой друг. Если хотите, я помогу вам туда попасть.

— Это было бы великолепно! — воодушевляется Рене. — Думаю, я смогу вспомнить место, где спрятано то, что я ищу.

Менелик едет в своем кресле к столику, занятому военными в форме, чтобы справиться о ситуации на поверхности. После короткого разговора он возвращается и сообщает:

— Ракетный дождь закончился. Надо переждать здесь еще пару-другую часов, чтобы убедиться, что это не ловушка. Вдруг по поднявшимся наверх опять начнут стрелять?

— Что, если я откажусь ждать и выйду прямо сейчас? — спрашивает Рене.

Подумав, израильтянин отвечает:

— Выходите, но на свой страх и риск.

— Я с тобой, — говорит Александр. После стычки накануне он всячески демонстрирует другу свою преданность.

— И я, — добавляет Мелисса.

— Раз так, придется мне вас сопровождать, — решает Менелик.

Все другие кибуцники еще не осмеливаются подняться наверх, на это отваживаются только Александр, Рене, Мелисса и Менелик. Оделия предпочитает повременить, чтобы не подвергать риску бесценную ископаемую пчелу.

Наверху выясняется, что кибуц почти не пострадал. Ракеты взрывались в основном в саду и в поле, поэтому разрушения невелики. Одна ракета пробила крышу бунгало, но не взорвалась, так и торчит наружу, как огромный дротик.

Французы собирают вещи, застегивают чемоданы. Менелик увозит их из кибуца на автомобиле с ручным управлением.

Чем дальше они отъезжают от кибуца, тем больше вокруг жизни: юркают автомобили, быстро шагают люди, на террасах кафе кишат жизнерадостные посетители, махнувшие рукой на опасность.

— Эти мелкие затруднения вошли здесь в привычку, — объясняет Менелик. — После очередного покушения или обстрела люди торопятся вернуться к обыденной жизни. Так мы бросаем вызов врагу — пусть видит, что ему не удается посеять среди нас страх.

— Живя в постоянном стрессе, поневоле заделаешься фаталистом, — бросает Мелисса.

Машина пересекает с востока на запад узкую территорию страны. Вот и кибуц неподалеку от Акко. Они поспевают к самому обеду. Здешняя столовая мало отличается от столовой в первом кибуце.

Менелику Айяну устраивают теплый прием. Пока Александр, его дочь и Рене усаживаются за стол, он пожимает руку целому строю людей. Потом он присоединяется к французам. С ним худой мужчина с длинным лицом, в круглых очочках.

— Познакомьтесь, мой друг Альберт Биттон. Он владеет французским.

Все встают, обмениваются рукопожатиями, называют себя.

— Рене, Александр и Мелисса преподают историю. Как и ты, они путешествуют во времени, — говорит Менелик и подмигивает. Последние слова он произносит как ни в чем не бывало, как если бы речь шла о банальном нырянии в неглубоком месте.

— Объясни им, чем ты занимаешься, — просит он Альберта.

— По образованию я физик. Работал во Франции, рядом со швейцарской границей, на ускорителе частиц ЦЕРН. Вы слыхали, конечно, об этом огромном подземном кольце под названием «Большой адронный коллайдер». Цель проекта — возвращать частицы на доли секунды вспять. Огромный расход энергии ради довольно-таки мелкого результата. А как путешествуете во времени вы?

— Мы с Рене прибегаем с «регрессивному самогипнозу», — отвечает Александр.

— Не слыхал. Что это такое? — интересуется Альберт Биттон, как если бы речь шла о новой марке автомобиля.

— Типа медитации, проекция своей мысли во времени и в пространстве. Мы отправляемся в определенную эпоху, когда наши старинные инкарнации действовали вместе.

Непохоже, чтобы Альберт сильно удивился.

— Хоть я и учился в университете, я не отвергаю теорий, отходящих от официальной догмы. Прямо здесь, в кибуце, я соседствовал с крупным физиком Дэвидом Бомом, не стеснявшимся связывать квантовую физику, медитацию и буддизм.

— Да, я читал его беседы с Кришнамурти в сборнике «Конец времени», это чрезвычайно интересно! — восклицает пораженный Александр.

— Бом прожил здесь несколько лет. У него была холистическая концепция вселенной. Он дружил с далай-ламой. Мне повезло с ним общаться, беседовать о духовности, о квантовой физике. Как и вы, он не сомневался, что есть два подхода к созданию машины времени: либо ускорители частиц, либо путешествия духа.

— То есть вы нам верите? — удивляется Рене.

— Один шанс из двух, что это правда. Это как кот Шрёдингера.

— Что еще за история с котом? — спрашивает Мелисса.

— В 1935 году физик Эрвин Шрёдингер предложил эксперимент с котом в закрытом ящике. Там был смонтирован механизм, выпускавший ядовитый газ. Через определенное время существовал один шанс из двух, что газ выделился и что кот мертв. По Шрёдингеру, пока наблюдатель не взглянет собственными глазами, кот останется наполовину живым, наполовину мертвым. Открыв ящик и убедившись, что произошло на самом деле, экспериментатор повлияет на реальность в ту или в другую сторону…

Это то самое, о чем мне толковал Рене-63! Существует несколько параллельных нетвердых реальностей… Из-за того, что Веспа Рошфуко случайно заглянула в будущее (и в некотором смысле открыла ящик с котом Шрёдингера), настоящее изменилось…

— Шрёдингер изобрел формулу «наблюдатель влияет на то, что он наблюдает», — продолжает Альберт Биттон. — Как же далеко вы проникли в прошлое со своей духовной машиной времени?

— В Средние века, — гордо отвечает Александр.

— Раз так, вы меня обогнали. Мое наивысшее достижение — одна секунда. Да и то, путешественник во времени — это протон, частица меньше атома. Для этого рекорда потребовалась феноменальная энергия.

Он смеется и закашливается.

— Приятно, что такой серьезный ученый, как вы, открыт теориям, отвергаемым большинством людей! — с воодушевлением выпаливает Александр.

— Это фундаментальная позиция! — поддерживает его Альберт Биттон. — Все великие научные открытия были сначала сделаны «в мыслях», а потом подтверждены реальными экспериментами. Жюль Верн и прочие придумали полет на Луну, а потом миссия «Аполлона» сделала эту мечту реальностью. Герберт Уэллс описал в своем знаменитом одноименном романе машину времени, и она рано или поздно непременно будет изобретена. Единственный вопрос — когда?

Мелисса берет тонкий белый сухарь, который рассыпается у нее в пальцах, прежде чем она успевает его раскрошить.

— Это еще что такое?..

— Бездрожжевой хлеб, — отвечает ей Альберт Биттон. — Сейчас Песах, примерно как ваша Пасха, а в Песах мы не едим обычный хлеб.

— Этот кибуц более религиозный, чем наш, — вставляет Менелик.

— Почему вам нельзя есть хлеб?

— Моисей увел евреев из Египта в пустыню, — начинает Альберт. — Кто-то спросил: «Вы догадались захватить соль?» Ответ был: да. То же самое с перцем, мукой, сахаром, кофе, кукурузными хлопьями, горчицей…

— Вы смеетесь? — недоумевает Мелисса.

— Я шучу, так я рассказываю о многих вещах, чтобы их оживить. Когда дошли до хлебопекарных дрожжей, выяснилось, что о них-то никто не подумал.

— Два миллиона человек уходят в пустыню, и никто не позаботился о дрожжах? — удивляется Александр.

— Никто. А в пустыне — вот странность! — дрожжей не нашлось. Решили замесить тесто без дрожжей. Оно не поднялось. В память о той «оплошности» мы неделю не едим ничего, в чем есть дрожжи. Если разобраться, они содержатся почти во всем.

— Мы не едим и не пьем в эти дни ничего, что связано с брожением: хлеб, вино, сыр… — дополняет Менелик.

— Удобный случай прибраться в кухонном шкафу, — завершает свой рассказ Альберт.

Французы убеждаются, что ни в одном блюде этой столовой нет даже следа дрожжей.

— Если хотите, это — познание истории через желудок, — продолжает Менелик. — Каждому нашему празднику свойственно какое-то кушанье или особый вид трапезы. Например, чтобы лучше помнить историю Моисея, мы едим и пьем на трапезе в Песах следующие продукты: смесь толченых орехов и тертого яблока в напоминание о том, как наши предки делали кирпичи для пирамид; горькие травы в напоминание об их изнурительном труде; соленую воду, символизирующую пролитые ими в Египте слезы, и так далее.

Похоже на мадленку Пруста[35]: незабываемая ассоциация определенного вкуса с конкретным событием или чувством. Мне тоже будет полезно использовать такую технику.

— А что, терпимо, — говорит Мелисса, пробуя мацу.

— На Ту-Бишват, Праздник деревьев, то есть обновления Природы, надо съесть пятнадцать разных как можно более экзотических плодов. В Суккот, праздник кущей, мы едим финики и лимон. В Пурим, карнавал в память о победе над вавилонским министром Аманом, мы уписываем сладкие-пресладкие булочки.

— А есть такой праздник, когда уплетают мед? — спрашивает Рене.

— Да, это Ханука, праздник света, примерно когда у вас Рождество. На Хануку детям дают мед, — отвечает Альберт Биттолн.

— Еще нам положено съесть вареное яйцо в память разрушения храма Соломона, — вспоминает Менелик. — Кстати, мы здесь именно из-за храма.

Менелик жестом просит своего французского друга объяснить, что к чему.

— У нас возникли кое-какие проблемы в Иерусалиме после попытки «диких» раскопок, — сознается Александр.

— Так это вы забрались под котель? — удивляется Альберт Биттон. — Я слышал об этом в выпуске новостей.

— Мы не смогли остаться в шаге от ответа на наши вопросы, не попытавшись его получить, — оправдывается Александр.

— Как это ни трудно, мы не собираемся опускать руки, — вставляет Рене. — Наоборот!

— Значит, вы и здесь, в Акко, намерены наделать глупостей?

Французам обидно это слышать.

— Я пошутил, — отступает Александр.

Некоторое время все молчат. Наконец Менелик возобновляет разговор:

— Альберт уже на пенсии. Он привез в Израиль свою дочь Ванессу, сделавшую алию — репатриацию в Израиль.

— Семья — это очень важно, — подтверждает Альберт. — Мне хотелось увидеться с внуками. Теперь мы живем здесь все вместе.

— Альберт помогает археологам: он работает на раскопках в цитадели тамплиеров в Акко, — объясняет Менелик и обращается к Альберту: — Когда мы сможем туда отправиться? Моим друзьям интересно, возникнет ли у них и здесь чувство дежавю.

— Под конец дня. Из-за жары сиеста здесь — это святое.

— В этот раз я не с вами, — предупреждает Менелик.

В кибуце есть гостиница, трое французов поселяются там в соседних номерах. Менелика приглашает к себе его друг Альберт.

Французы заносят в комнаты свои вещи и отдыхают в ожидании экспедиции в Акко.

Стоя перед зеркалом в ванной, Рене слышит стук в дверь. Он открывает и видит Мелиссу.

— Я хотела попросить прощения за прошлую ночь, — говорит она. — Сама не знаю, что на меня нашло.

— Все хорошо.

Но она не двигается с места, словно чего-то ждет.

— Выпьешь что-нибудь? — предлагает он.

Мелисса не отвечает. Ее телефон вибрирует, она проверяет, от кого звонок, и отходит в сторону, чтобы ответить. Рене слышит ее шепот:

— Нет… Нет. Нет… Нет.

Разговор окончен.

— Кто это был? — спрашивает Рене.

— Бруно. Он хочет вернуться.

— А чего хочешь ты?

— Я поняла, что вернуться значит все начать сначала. Это меня не устраивает.

Этой ночью я сглупил — не стал ее целовать.

Мелисса пристально смотрит на Рене, как будто хочет молча дать ему что-то понять. Ему не удается расшифровать ее взгляд.

Вот и расплачивайся за свою недогадливость.

Рене хочет отвлечься. Пробует отдохнуть, но где там! Тогда он принимает позу для медитации и решает заглянуть за дверь номер 28.

67. Мнемы. Нерон, император-поджигатель

18 июля 64 года нашей эры император Нерон, решивший пересмотреть планы строительства в Риме, вздумал уничтожить три округа города (из 14).

Таким способом он хотел обновить грязные бедные кварталы. Для ускорения он приказал своим солдатам поджечь жилища, чтобы потом возвести на пепелище новые, чистые.

Но подул ветер, и пожар стало невозможно сдержать. Он распространился за пределы трех подожженных кварталов, еще на семь. Уцелели только четыре римских квартала.

Нерон не предупредил население, и его «план урбанизации» привел к гибели в огне более 30 тысяч человек и к появлению 200 тысяч бездомных, едва спасшихся от пожара.

Эта история наделала шуму, римляне заволновались, назревал бунт. Сенаторы потребовали смещения Нерона. Не зная, как выйти из затруднительного положения, император надумал свалить вину за пожар сначала на евреев, а потом на одну из приобретающих популярность сект — христиан.

Их хватали, пытали для получения признаний и обрекали на смерть на аренах, скармливая львам или подвергая жестоким казням. Со временем, видя, что количество схваченных так велико, что предать их всех смерти на аренах не получится, Нерон решил сжигать их заживо на всех уличных углах. Таким образом, христианам выпало искупить своими жизнями неосторожность поджигателя Рима.

Десятки тысяч христиан гибли в огне на улицах. Многие бежали, чтобы не пасть жертвами капризов Нерона. Главным направлением бегства стал для них греческий остров Кипр.

68

Лишь только рассеивается туман, всегда сопровождающий регрессию, Рене оглушает страшная какофония: грохот рушащихся стен, воинственные крики, вопли, звон мечей.

Снова турки штурмуют крепость христиан!

Клубы пыли, звон стали, стук камней.

Эврар бежит куда глаза глядят.

Что ж, вот я и в эпицентре событий! Проклятье, парню всего семнадцать лет! Ему ни за что не выпутаться…

Вокруг него сражаются не на жизнь, а на смерть, под стук копыт и под предсмертное конское ржание.

— Братья, сюда! — кричит кто-то из тамплиеров.

Рыцари образуют круг, чтобы остановить натиск врага.

Бою не видно конца. Внезапно Эврар слышит победный крик кого-то из рыцарей. Все находят убежище внутри штаб-квартиры госпитальеров Сен-Жан д’Акр.

Короткая передышка используется для эвакуации погибших и для переноса раненых в более надежные места.

— Этот натиск мы отразили, — говорит Гийом де Божо. — Но как долго еще мы сможем продержаться? Я иду на переговоры. Султан Аль-Ашраф Халиль знает, что я все делал ради согласия наших народов. Я его уважаю и признаю наши ошибки. Я первым заклеймил зверства итальянских паломников по отношению к арабским купцам.

Через час Божо возвращается.

— Успех! — объявляет он. — Мы впустим в город их всадников, а они в обмен пощадят жителей. Мы выведем их из города и уйдем сами.

Трубит горн.

Тысяча всадников-мамлюков занимает первый пояс укреплений, где сгрудились горожане в надежде, что их защитят тамплиеры.

Сначала все протекает более-менее мирно, но вдруг раздаются крики. В зал к Гийому де Божо вбегает взмыленный тамплиер.

— Люди султана режут мужчин и насилуют женщин! — докладывает он.

— Если они не соблюдают мирный договор, мы тоже не станем его соблюдать. Идемте, братья! — зовет Гийом. — Нас не больше сотни, а их тысяча, но мы можем биться против вдесятеро большей численности!

Рыцари торопливо разбирают мечи, секиры, копья и щиты и бросаются в бой.

Конный противник сгрудился на пустом пятачке. Два отряда оценивают друг друга.

Всадники против рыцарей.

— ГОСПОДИ, СПАСИ! — кричат христианские рыцари.

Тамплиеры дерутся лучше и успешнее, но их меньше, поэтому они вынуждены отступить, несмотря на помощь рыцарей-госпитальеров.

Жан де Вилье, великий магистр ордена Святого Иоанна, решил поддержать Гийома де Божо. Два соперничающих христианских предводителя ненавидят друг друга, но сейчас, перед лицом общего врага, они выступают заодно.

Двум наконец-то объединившимся орденам удается отбросить мамлюков и удержать надвратную башню святого Антония.

Эврар дерется с мамлюком. Как ни странно, у того, при смуглой коже, голубые глаза. Эврар припоминает рассказ одного из поварят: это войско частично состоит из насильственно обращенных в ислам бывших христианских рабов. Но сейчас не время искать родство: противник старше возрастом, крупнее, сильнее его. Его ятаган едва не отсекает Эврару ухо, и вообще он явно не склонен заводить разговор.

Эврар напрягает ум, чтобы восполнить проворством свой недостаток роста и силы. Противник нетерпелив, ему хочется поскорее разделаться с юным и слабосильным воином. Чем дольше длится их дуэль, тем сильнее он злится, тем яростнее рубит и тем больше забывает о стратегии. Эврар уклоняется от его ударов, не нанося ударов сам. Сейчас его цель — нащупать слабые места мамлюка.

Тот — левша, между двумя его ударами проходит доля секунды. Эврар дожидается, пока он подставит ему незащищенный бок, наклоняется и наносит удар в область печени.

У противника глаза лезут из орбит — больше от неожиданности, чем от боли. Взгляд полон разочарования: его боевая карьера прекращена плюгавым врагом.

Юный тамплиер пустил в ход науку, преподанную ему опытными фехтовальщиками: «Нападая, не уповай на силу, а приспосабливайся к манере боя твоего противника и ищи изъяны в его обороне. Это требует не рвения, а ума. Сначала наблюдай, потом думай, а потом действуй».

Турецкий воин падает с искаженным болью лицом, а Эврар, впервые в жизни убивший человека, испытывает странное чувство.

Вероятно, у этого человека были семья, дети. Наверное, все они будут безутешны, когда узнают, что их муж и отец погиб. Я оборвал чужую судьбу, чтобы продолжить свою. При иных обстоятельствах мы могли бы стать друзьями. Мы даже не смогли поговорить.

На этом вопросы к самому себе прерываются: перед ним вырастает новый свирепый враг, вращающий топором.

Как ни странно, это воплощение неистовства вызывает в мыслях Эврара новый поворот.

Чтобы выжить, надо убивать. Если я умру, все остановится.

Приходится яростно биться. Новый враг тоже сокрушен. В этот раз Эврар не думает о его жене и детях, его не покидает одна-единственная мысль:

Сколько еще мне убивать?

Чем дальше, тем лучше он дерется. Товарищи по оружию вокруг не отстают от него. Некоторые гибнут, но большинство отважно удерживает позиции.

Мамлюки заставили тысячи рабов сделать подкоп под вторую защитную стену, чтобы она рухнула. Обрушение происходит у Новой башни, и атакующие бросаются в новую зияющую брешь.

Снова солдаты султана наносят удар по христианам — тамплиерам и госпитальерам. Гийом де Божо начинает эвакуацию жителей города из порта, еще остающегося у него в руках.

Мамлюки уже ворвались в город и развязали безудержную бойню. Тамплиеры упорно дерутся, чтобы сдержать их наступление.

В разгар боя Гийом де Божо ранен стрелой в подмышку. Его уносят в цитадель тамплиеров. К нему подступают братья по ордену.

— Я умираю, — шепчет он, — меня сменишь ты, Тибо Годен. Бегите, пока это еще возможно, закрепитесь в нашем командорстве на Кипре!

У великого магистра, лежащего на носилках, начинается агония, но он находит силы, чтобы обратиться к соратникам:

— Подождите! Где Эврар?

Потрясенный юноша стоит рядом.

— Этого брата возьмете на борт первым! — приказывает умирающий. — Сделайте все, чтобы его уберечь вместе с его грузом. Обещай мне это, Тибо.

— Обещаю, — отвечает тамплиер.

Эврар Андрие и Тибо Годен хватают факелы и бегут по секретному лабиринту тоннелей, вырытых между портом и цитаделью. Грохот взрывов слышен даже в подземелье. Местами своды так трясутся, что того и гляди рухнут.

— Нам туда не добраться! — восклицает Тибо.

— Смелее, брат! — подбадривает его Эврар. — Это важно. Гийом де Божо говорил мне, что в этой книге предсказано будущее не только нашего ордена, но и всего мира…

69

Они поднимаются на укрепления древнего портового города Акко. Волны с рокотом бьются о стены крепости.

Альберт Биттон обводит широким жестом горизонт и укрепления.

— Это последние остатки цитадели тамплиеров Сен-Жан-д’Акр.

Он поворачивается лицом к северу.

— Вот там находилось командорство, штаб-квартира госпитальеров. Два ордена монашествующих воинов обороняли эту ключевую точку, крайне важную на пути к Святой Земле: госпитальеры и тамплиеры. Позже добавились тевтонские рыцари. Они стояли вот здесь.

Он указывает место на востоке старого города.

— Эмблемой госпитальеров был белый крест, тамплиеров — красный, тевтонцев — черный, — вставляет Александр.

— Саладин[36] отбил Иерусалим в 1187 году, — продолжает рассказ Альберт. — Короля и знатных франков пленили и обратили в рабство. Потом пала Тивериада, и Жослен де Куртенэ, удерживавший Сен-Жан-д’Акр, повел переговоры с Саладином о почетной сдаче в плен. Султан Египта и Сирии стремился укрепиться в этой богатой торговой фактории.

Вокруг них увлеченно фотографируют друг дружку японские туристы.

— В июне 1189 года король Англии Ричард Львиное Сердце, король Франции Филипп Август и великий магистр ордена тамплиеров Робер де Сабле опять высаживаются на Святой Земле с целью отвоевать утраченное.

— Третий крестовый поход, — подсказывает Александр.

— Втроем они устраивают осаду Сен-Жан-д’Акр. Настораживающая деталь: с целью захватить город Ричард Львиное Сердце придумал метать через стены из катапульт… пчелиные ульи!

Эта поразительная подробность заставляет Рене приподнять бровь.

— При атаке рыцарей обезумевшие от пчелиных укусов сарацины не смогли оказать достаточного сопротивления. Так город снова перешел в руки христиан.

Определенно, мне некуда деваться от пчел.

— Крестоносцы превратили Акру в крепость. Венецианские, пизанские, генуэзские, а также немецкие купцы использовали этот стратегический пункт как важнейший центр торговли с Востоком. Например, здесь учил медицинским премудростям раввин Маймонид, личный лекарь Саладина. Тот «одолжил» своего лучшего эскулапа заболевшему Ричарду Львиное Сердце. В то время два властелина еще могли вести разумный диалог.

Альберт Биттон и трое французов спускаются с укреплений и пробираются по запруженной людьми улице старинного квартала. Издали это торжище можно принять за дикую свалку. Здесь торгуют светильниками, ржавыми велосипедами, раскуроченными стиральными машинами и почти такими же телевизорами. Четверка с трудом находит железную дверь, ведущую к археологическим раскопкам.

Биттон отпирает маленький цифровой замок и открывает дверь. За ней их ждет пространство под каменным сводом.

— Здесь устроен современный, очень интересный музей тамплиеров, — рассказывает Альберт. — Но это — туристический аттракцион. Я отведу вас за кулисы, туда, куда никто не сует носа. Это — археологические раскопки, в которых я участвую. В 2019 году здесь снимали документальный фильм. Один археолог, решивший поразить журналистов, случайно наткнулся на этот тоннель. Проведя сканирование с воздуха, ученые вычислили, где находится вход. Сегодня работы не ведутся, нам никто не помешает.

Он раздает троим французам электрические фонарики. Сразу за порогом их ждет лестница, ведущая в коридор.

Альберт светит на стены ультрафиолетовой лампой. Становятся видны всевозможные значки: крестики, треугольники, звездочки, кодовые слова, цифры. Гладкие стены тоннеля уходят аркадами в темноту. Пол под ногами плоский.

Перед экскурсантами вырастает алтарь.

— Где мы? — спрашивает Рене.

— Тамплиеры построили под церковью маленький христианский храм, — объясняет Альберт.

Он освещает своды, похожие на церковные, с той разницей, что здесь нет витражей. Огромные камни тщательно обтесаны.

Еще один тоннель, снова лестница, она ведет в зал, выложенный крупными ровными кирпичами.

— Здесь они проводили свои собрания.

Рене закрывает глаза и силится вызвать у себя хоть какое-то ощущение.

Здесь был я…

— За мной! — вдруг вырывается у него.

— В чем дело? — удивляется Александр.

— Я вспомнил то, что видел глазами своего давнего «я».

Он торопится к завалу, пытается его разобрать, зовет на помощь спутников. Оттащив несколько здоровенных валунов, они обнаруживают лаз в еще один тоннель.

— Это что-то новенькое… — восторженно бормочет Альберт Биттон.

Тоннель выводит их к лестнице, та — на галерею с несколькими пустыми проемами на месте когда-то бывших здесь дверей.

— Ты что-то вспомнил? — тормошит Александр Рене.

— На этот раз да!

Рене просит оставить его одного, чтобы попытаться встретить Эврара там, где расстался с ним.

70

— Нашел!

Эврар и Тибо Годен стоят в комнате перед сундуком. Эврар открывает сундук ключиком, полученным от Гийома де Божо, и вынимает драгоценный кодекс с вытесненной на кожаной обложке пчелой.

— Погоди! — обращается к нему Тибо. — Ты уплывешь по морю. Эту вещь надо сохранить. Вода может размыть написанное на пергаменте.

Тибо отлучается в соседнюю комнату и возвращается с грудой предметов в руках. Он заворачивает кодекс в провощенную бумагу, потом в толстую ткань. Находит коробку, сует туда сверток, коробку прячет в мешок из пропитанной воском кожи, мешок — в толстую кожаную суму.

Эврар вешает суму себе на плечо. Двое тамплиеров торопятся к лестнице и спускаются по ней в глубокий тоннель, ведущий прямиком в порт.

Тоннель проложен через подземную церковь, где они ненадолго опускаются на колени перед алтарем. Тибо Годен произносит короткую молитву:

— Боже милосердный, смилуйся, спаси наших братьев и сестер, убереги эту книгу и того, кто с ней.

После этого они спешат дальше к морю. Выйдя из тоннеля, они попадают в гущу неразберихи. Огнеметы, плюющиеся греческим огнем, сеют панику. Едкий запах пожарищ перемешан с йодистым духом плещущегося рядом моря. Перепуганные люди голосят, чайки как будто издеваются, передразнивая их. Все жители силятся загрузиться на немногочисленные, пока еще не отчалившие корабли. Мамлюки, рассеявшись по крепостным стенам, осыпают оттуда стрелами корабли.

Тибо Годен заталкивает Эврара на перегруженное судно с крестом тамплиеров на парусах. Капитану он втолковывает, что нового пассажира и его бесценное имущество следует беречь как зеницу ока. Потом поворачивается к молодому тамплиеру со словами:

— Мой долг остаться с последними тамплиерами. Счастливого пути, брат. Если на то будет воля Божья, мы выживем в этом аду. Тогда — до встречи на Кипре!

И он спрыгивает на причал.

Судно кое-как отдает швартовы. Со стены летит, как звездопад, дождь горящих стрел. От попадания всего одной вспыхивает один из кораблей. Пассажиры сыплются в воду и тонут один за другим. Другие корабли идут ко дну от меткой стрельбы вражеских катапульт.

Капитан судна, на которое попал Эврар, налегает на толстый, как бревно, руль на корме и зигзагами покидает опасное место.

Эврар бессильно наблюдает с палубы конец света. Нависающая над портом внешняя стена уже усеяна солдатами в тюрбанах и в островерхих шлемах. С неба падает горящая пакля, зловеще свистя на ветру. Настоящий Апокалипсис!

— Эврар, помоги!

Среди волн мелькает голова его друга по кухне.

— Останови корабль! — кричит Эврар капитану.

Но тот вцепился в руль и ничего не слышит.

— Надо спасти этого человека!

Но тут в голове Эврара звучит предостережение:

Нет, остановись. Все твои мысли должны быть о спасении пророчества. Значение имеет одно это.

Он снова корчится от нестерпимой мигрени и от шума в голове.

Внутренний голос стихает, но они уже отплыли слишком далеко, чтобы вернуться к тонущему. Тот вскидывает руку, но его захлестывает волна.

Корабль удаляется от берега, ветер крепчает. Эврар держится за грот-мачту, прижимая к груди драгоценный кодекс.

От высоких волн корабль опасно кренится то на один, то на другой борт.

Над Сен-Жан-д’Акр поднимаются столбы черного дыма.

Вот жалость, что я не научился читать и писать, думает Эврар. Я так и не узнаю, что такого ценного таит эта книга и почему она заслуживает такого поклонения.

Корабль болтается на волнах, но не опрокидывается. Эврар, стуча зубами, плотно завертывается в свой плащ с крестом.

Почему мне доверили столь важную миссию? Что такого особенного в этой рукописи, что ее надо спасти любой ценой?

В голове звучит голос, наверное, это ответ на его вопрос, но Эврар постучал себя по вискам, чтобы ничего не слышать.

Это голос безумия. Стоит прислушаться — и готово, я спятил.

Он сильно кусает себя за руку, чтобы все его внимание было поглощено болью и чтобы таким способом отвлечься от невыносимого голоса в голове.

Засевший у него внутри Рене Толедано говорит себе:

Он отвергает меня. Впервые мое старинное воплощение проявляет такое упрямство.

Надо попытаться повлиять на него во сне. Если явиться ему в обличье святого Рене, с белыми крыльями на спине, Эврару будет легче меня принять. С Сальвеном получилось, почему с этим не получится?

Вскоре берег исчезает из виду.

На борту женщины, дети, старики, последователи всех мыслимых верований, десяток рыцарей-тамплиеров, к которым принадлежит и капитан, держащий руль.

— Мы плывем на Кипр? — спрашивает его Эврар Андрие.

— Да, брат. Мне известно, что ты должен доставить туда некий ценный предмет. — Капитан косится на паренька. — Больно ты молод, чтобы тебе доверили такую важную миссию.

— Когда мы туда доплывем? — спрашивает Эврар.

— Зависит от ветра. Кипр лежит в семидесяти семи лье от нашей цитадели. При таком ветре на это хватит двух дней. Для ночной вахты я подберу себе сменщика.

Солнце касается горизонта, сумерки быстро сменяются тьмой. На борту все забиваются по углам. Эврар уползает на корму, заворачивается в плащ, подсовывает под себя суму и забывается целительным сном.

Ему снится ангел с большими белыми крыльями и в очочках в золотой оправе.

— Здравствуй, Эврар, я твой ангел-хранитель по имени святой Рене. Знай, я неотлучно с тобой, я твой защитник. Сейчас нам необходимо потолковать, я дам тебе советы, они тебе помогут.

Эврар вздрагивает и просыпается. Изобразив указательными пальцами крест, он кричит в ночное небо:

— Vade retro, Satanas! Изыди, сатана! Прочь из моей головы!

Это же надо, он принимает меня за посланца ада! Что ж, это тоже удобный шанс…

Эврар стоит на коленях и, сложив руки, бормочет с опущенной головой:

— Во имя Господа всемогущего, заступись за меня, святой Бенедикт, отгони от меня злых духов!

Что я вижу, место Сальвена занял суеверный дурачок! С таким непросто иметь дело.

«Дурачок» засыпает и смотрит малоинтересные сны. Проснувшись, он видит у руля капитана. Тот, наверное, успел отдохнуть и теперь твердо держит нужный курс.

Остаток плавания проходит в более приятной обстановке: погода наладилась, море успокоилось, дует попутный ветер. Кажется, несчастье, нанеся жестокий удар, притомилось и спряталось за горизонт.

Эврар снял тяжелую кольчугу и остался в одной накидке с красным тамплиерским крестом. Он наблюдает за морем. При виде дельфинов, выпрыгивающих из воды у самого носа корабля, он думает:

Все хорошо. Я жив, я сберег бесценную книгу, я доставлю ее на остров, населенный одними христианами.

Вдали появляется зыбкая полоска суши.

— Это и есть остров Кипр? — спрашивает он капитана.

— Да, порт Лимасол.

Судно уже берет курс на порт, но вдруг по правому борту возникает другой корабль.

Эврар боится нападения берберских пиратов, но, увидев на парусах большие черные кресты, облегченно переводит дух.

Тевтонские рыцари!

Эврар полагает, что они тоже сбежали из Сен-Жан-д’Акр и теперь плывут в свою кипрскую штаб-квартиру. Но, судя по жестикуляции экипажа, предстоит встреча в открытом море.

Два корабля, один с разлапистыми красными крестами, другой с черными, в окаймлении, уже трутся бортами. С одного на другой перебрасывают веревочные мостики. На борт к тамплиерам поднимается первый тевтонский рыцарь, затем второй, и вот их уже десяток.

Капитан-тамплиер вступает в переговоры с тем тевтонцем, который выглядит как главный — высоким длинноволосым длиннобородым блондином. Переговоры переходят в спор. Судя по его обрывкам, доносящимся до слуха Эврара, тевтонец чего-то требует, а капитан с ним не соглашается.

Внезапно тевтонец выхватывает меч и пронзает им капитана.

Присутствующий при этой сцене Рене сильно удивлен.

Час от часу не легче! Что здесь творится?

Убийство капитана послужило сигналом. Другие рыцари в плащах с черными крестами обнажают мечи, не дав немногочисленным присутствующим тамплиерам даже глазом моргнуть. Перепуганным пассажирам остается только сбиться в кучу и причитать.

Высокий светловолосый рыцарь обращается к ним с такими словами:

— Мы не причиним вам вреда. Мы ищем человека, прячущего нужный нам предмет. Он среди вас. Как только мы его найдем, вы будете свободны.

Никто не шевелится.

Мне надо уносить ноги, — думает Эврар и смотрит за борт.

Прыгнуть в воду?

До берега далековато. Он умеет плавать, но все равно колеблется.

— Мы будем убивать вас одного за другим, пока не найдем искомое, — предупреждает светловолосый великан. — У вас еще есть время спастись, достаточно показать нам этого человека.

Один из тевтонцев хватает ближайшего тамплиера и приставляет ему к горлу острие меча.

— Я кое-что видела! — подает голос насмерть перепуганная женщина и указывает пальцем на Эврара. — Это он!

— Который?

— Вот этот! Он с самого отплытия прижимает к себе суму так, словно в ней спрятана драгоценность.

Трое рыцарей направляются к Эврару. Он уже готов прыгнуть в воду, но поздно, его окружают вооруженные люди. Остается одно: вскарабкаться по вантам на грот-мачту. Тяжелые кольчуги мешают тевтонцам лезть за ним. Прежде чем до них доходит, что удобнее будет сбить его с мачты метким выстрелом, он оказывается на верхней рее.

Светловолосый главарь приказывает своим рыцарям спрыгнуть вниз и рубить мачту.

Эврар понимает, что решение надо найти без промедления, иначе его насест рухнет и он лишится своей сумы и самой жизни. Он засовывает суму за ремень и смотрит вниз, готовясь к прыжку.

Слишком высоко!

У него кружится голова. Воды он не боится, но его страшит высота. Когда ребятня Сен-Жан-д’Акр прыгала в море со скал, он боялся следовать их примеру.

С такой высоты мне не прыгнуть.

Мачта дрожит от ударов топора. Эврар крепко зажмуривается. Внутренний голос велит ему:

Ну же, прыгай!

Он открывает глаза.

Опять этот демон в голове!

На борту все задрали головы и удивляются, почему он до сих пор не прыгнул.

Надо получше оттолкнуться, чтобы не разбиться о палубу.

Тевтонский стрелок выпускает в него стрелу из арбалета, но промахивается.

Чего ты медлишь? Прыгай!

Он сгибает колени, делает глубокий вдох, раскидывает руки, как будто хочет взмыть в воздух, закрывает глаза и… взмывает.

В него летит туча стрел, но все мимо.

Эврар уходит под воду. Стрелы сыплются вокруг. Он не торопится выныривать и остается под водой, насколько хватает воздуха в легких. Стрелы арбалетов уходят в глубину, едва не задевая его. Он из последних сил задерживает дыхание. Когда легкие уже горят огнем, он на мгновение высовывает из воды голову, чтобы вздохнуть, снова погружается и плывет под водой. Сума на животе, набрав воду, ухудшает его плавучесть.

Он отплывает на безопасное расстояние, где стрелы уже не страшны. Руки уже отваливаются, но он упорно плывет. Совсем обессиленный, он оказывается на мели у подножия скалы, выползает из воды и прячется за камнем. Там он кое-как восстанавливает дыхание. Вдалеке скользит по морю корабль тамплиеров.

Боюсь, тевтонцы всех перебили, чтобы не оставлять свидетелей.

По волнам ныряет шлюпка с шестью рыцарями, удаляющаяся от корабля под парусами с черным крестом.

Они не отказались от мысли меня схватить.

Эврар ищет убежище среди скал и находит расселину, где можно спрятаться. Оттуда он следит за рыцарями в шлюпке. Он старается, чтобы его не было видно с моря. Шлюпка плывет в его сторону. Он дрожит в мокрой накидке, поэтому совершает непростительную оплошность — громко чихает.

Рыцари настораживаются и гребут к скалам. У Эврара отчаянно колотится сердце. Дорого бы отдал он сейчас за меч, чтобы подороже продать свою жизнь. Но при нем нет ничего, кроме сумы с кодексом.

— Вот он! — кричит один из рыцарей, разглядевший на песке следы, и торопится к нему. — Теперь не уйдешь, голубчик!

Рыцарь выволакивает его из расселины и замахивается мечом, но тяжелая кольчуга делает его неповоротливее почти голого Эврара. Тот выскальзывает из его лап и с размаху бьет своей сумой по голове.

Книгу хотел? Ну так получай!

Рыцарь шатается, Эврар улепетывает от него со всех ног.

Светлобородый рыцарь целится в него из арбалета с расстояния десяти метров.

— Вряд ли ты обгонишь стрелу!

Эврар колеблется. Рыцарь один, но, похоже, он не сомневается, что победил.

— Не дури, малыш. Давай сюда свою торбу.

Он подходит и неожиданно для Эврара вырывает у него суму. Потом откладывает арбалет и изучает свою добычу.

Пользуясь передышкой, Эврар пускается наутек. За ним гонятся два рыцаря, но они не вооружены. Он легок, как ветер, и без труда удирает от своих тяжелых преследователей.

Их замедляет то же, что защищает.

Им его не поймать.

Теперь он один, никто ему не угрожает, но он без лат, без меча и, главное, без бесценного кодекса.

Он направляется к рыбацкой деревушке. На лавочке сидят три старухи в черном.

— Где я нахожусь? — обращается он к ним по-французски.

Одна из трех как будто поняла вопрос и отвечает:

— Лимасол.

— Не скажете, где командорство тамплиеров?

Они переговариваются между собой, потом самая беззубая из трех встает и указывает пальцем на укрепленную постройку. Он торопится туда со всех ног.

Через несколько минут он уже греется у большого очага. Видя, как он озяб, тамплиер дает ему одеяло. Женщина приносит ломоть хлеба и суп. Каждый глоток приносит ему небывалое наслаждение. Он придвигается ближе к огню.

Из тени выступает человек. Эврар узнает Тибо Годена. Они обнимаются, радуясь встрече.

— Книга у тебя? — с волнением спрашивает Тибо.

— Нет, брат, — отвечает с покаянным видом Эврар. — Я в отчаянии. Книга похищена.

При этих его словах все находящиеся в большой комнате замирают и долго безмолвствуют.

— На наш корабль напали, — сообщает Эврар.

— Берберские пираты?

— Хуже, крестоносцы-латиняне! Тевтонские рыцари.

— Быть того не может! — восклицает Тибо. — Они наши братья. Ты можешь доказать свои утверждения? Свидетели есть?

— Они сожгли корабль и перебили всех, кто на нем плыл…

— А кодекс? — волнуется Тибо.

— Они знали, что он на борту, и искали именно его. Для того и напали, чтобы им завладеть… Я спасся вплавь, но меня настигли на берегу. Я был обессилен, безоружен и не мог защищаться. Я спрятался, но они нашли меня и отняли суму с кодексом.

Тибо недолго раздумывает и спрашивает:

— Это были тевтонцы? Ты уверен?

— Их эмблема — черный крест с каемкой. Их предводитель — высокий белокурый бородач.

Тибо стискивает челюсти.

— Коли так, я знаю, где он.

Рене открывает глаза.

Немедленно на Кипр!

71. Мнемы. Иудейская война

В 66 г. н. э. началось то, что древнеримский историк иудейского происхождения Иосиф Флавий назвал Иудейской войной. Армия иудеев-зелотов под командованием умелых военачальников сумела отбить у римлян две области. Римляне восприняли это поражение как катастрофу и отправили в Иудею полководца Тита для возвращения контроля над страной. Три его легиона уже подавили все восстания в Малой Азии, но для длительной осады Иерусалима и овладения городом ему потребовалось целых шесть легионов и помощь иностранных союзников.

В 70 г. город разграбили, храм Соломона сожгли.

Иудейская царица Береника из династии Хасмонеев попыталась задобрить римского полководца Тита, став его любовницей, но безуспешно. (Великий французский драматург XVII века Жан Расин вдохновился этой историей для своей пьесы «Береника».)

После взятия римлянами Иерусалима последние его защитники-зелоты укрылись в неприступной крепости Масада (на иврите «мецада» — крепость) на вершине скального отрога, настоящей природной башни посреди безводной пустыни.

Там, в сердце Иудейской пустыни, находился источник, позволявший наполнять три бассейна, поливать насаждения, поить скот. То был настоящий оазис.

В крепости нашли убежище более тысячи иудеев, спасшихся от римского нашествия. Более трех лет они сопротивлялись более чем 10 тысячам римских воинов. Их командир Элазар осуществлял ночные вылазки и уничтожал римские лагеря.

16 апреля 73 г., после возведения римлянами осадного вала до самой верхушки скалы, Масада пала. На строительство вала согнали еврейских рабов, чтобы лишить защитников воли обороняться.

Но, ворвавшись в цитадель, римские солдаты нашли только трупы защитников-зелотов, избравших самоубийство.

Так завершилось первое крупное восстание евреев против римлян.

Многие евреи, предпочтя свободу, после этого бежали из Израиля, став первой диаспорой («рассеяние» по-гречески).

Они создавали динамичные общины в Северной Африке (Карфаген, Александрия), на Ближнем Востоке (Дамаск, Антиохия, Вавилон), в античных городах, ныне находящихся в Турции (Пергам, Эфес), в нынешней Греции (Афины, Дельфы, Тессалоники), в Италии (Капуя, Неаполь, Милан), во Франции (Марсель, Лион), в Испании (Толедо, Кордова, Кадис).

72

Нос парома разрезает морскую гладь.

Из-за политических трений между Турцией и Грецией аэропорт Ларнаки закрыт, мелкие аэропорты Кипра тоже. Рене, Мелисса и Александр вынуждены добираться туда морем, отплыв из израильского порта Хайфа.

В этот раз с ними нет Менелика Айяну.

Огромное судно греческой компании плывет на запад.

Тем же самым маршрутом приплыл на остров на борту утлой каракки девятьсот лет назад Эврар.

Глядя на воду, Рене размышляет об этом юноше, о его жизни, резко изменившейся из-за пророчества, которое он даже не мог прочесть!

Он отважен и находчив.

Рене говорит себе, что до сих пор его контакт с этим своим старинным воплощением получался не лучшим образом. Он общался с ним так же, как раньше с Сальвеном.

Но это не Сальвен. У него есть родители, прошлое, страхи, психологические травмы. Когда я снова ему явлюсь, он примет меня за демона. Духовная встреча сорвалась.

Чайка пикирует в волну, охотясь за рыбой.

Человек непрерывно судит себя самого, его терзают сожаления, он критикует то, что сделал. Вот чайке все равно, что она нырнула напрасно. Она уже об этом забыла. Всем животным наплевать на свои неудачи, они сразу переходят к следующим делам.

Мелисса стоит рядом с ним, ее волосы развеваются на ветру, как у Кейт Уинслет в «Титанике», но Рене не годится для роли Ди Каприо.

После того как Мелисса прижалась ко мне в бомбоубежище кибуца, она держится отстраненно, как будто сожалея о том своем поступке.

— Мне все еще не верится, что вы делаете все это из-за своих регрессий, — говорит она.

— Ты все еще сомневаешься в реальности наших путешествий во времени?

— Представь себе. Это выше моего понимания. Знаешь, сколько «веры» нужно, чтобы за вами следовать?

— Так или иначе, есть два неоспоримых факта: мы нашли под мечетью Аль-Акса малый храм, а потом в Сен-Жан-д’Акр ход к помещению, где хранилось пророчество. Ты считаешь и то и другое случайными совпадениями?

— Да, простым везением.

— Ты завидуешь, у тебя-то ничего похожего не получается.

Мелисса смотрит Рене прямо в глаза.

— Почему, по-твоему, у меня не получается?

Он ищет ответ и через несколько секунд находит:

— Тебе подавай контроль, ты хочешь все объяснить, для всего найти причины. А тут другое: надо просто отдаться ходу вещей. Это как уснуть: полностью расслабиться, не волноваться насчет того, получится ли забыться.

— Чего я никак не возьму в толк, так это научной логики ваших экспериментов.

— Это как самолет. Возможно, он держится в воздухе одной лишь верой пассажиров в то, что груда железа, утяжеленная багажом и тоннами керосина, может быть легче облака. Возможно, стоит одному пассажиру сказать: «Металл легче воздуха — это нелогично» — и самолет… рухнет.

Ее веселит его шутка.

— То есть у тебя на первом месте вера?

— Мы существуем в силу нашей веры в вещи, не подлежащие научной проверке, — подтверждает он.

— Бог?

— Хотя бы. Но необязательно забираться так далеко: велосипед сохраняет равновесие только в силу веры ребенка в возможность этого. Он не может объяснить принцип инерции в связи со скоростью, и стоит ему усомниться в равновесии, как он перестанет крутить педали достаточно быстро — и упадет.

На море штиль, в небе ни облачка. Рене продолжает рассуждать:

— Или взять прямохождение. Как примат ростом метр семьдесят пять сантиметров не падает, хотя упирается в землю всего лишь маленькими подошвами ног? Вспомни Алберта Биттона, ученого, которого вовсе не возмущает идея духовного путешествия во времени.

Она вздыхает.

— Согласна, в этом моя проблема. Я всегда хочу все держать под контролем, все понимать.

— Любой из нас верит, что его субъективные пределы — это универсальные объективные ограничения.

Оба умолкают и просто наслаждаются этим мгновением.

К ним подходит Александр, чтобы тоже полюбоваться с палубы горизонтом.

— Я еще раз вернулся в жизнь Гаспара Юмеля, чтобы проверить то, что понял в первый раз, — обращается он к Рене. — Подтверждаю: это не я тебя… не я твой убийца. Еще я подсказал ему заняться расследованием, разоблачить убийцу. Он опросил всех других рыцарей-тамплиеров, всех семерых. У них алиби.

— Что тебе известно об ордене тевтонских рыцарей, чей символ — черный крест?

— Орден был основан в Сен-Жан-д’Акр, после орденов госпитальеров и тамплиеров, для охраны германских паломников. Помнишь, Альберт Биттон показывал нам, где стояла их крепость.

— В каком году?

— Кажется, в 1190-м. Надо уточнить.

Александр достает смартфон и, пользуясь wi-fi парома, заходит в Гугл.

— Да, все правильно. Через сто лет после взятия Иерусалима и за сто лет до падения Сен-Жан-д’Акр… Основателя ордена звали Генрих Вальпот, он был первым его великим магистром.

— Кто был великим магистром тевтонского ордена в 1291 году?

Александр читает дальше:

— Рыцарь Конрад фон Фёхтванген, порядковый номер тринадцать. Он был выходцем из немецкой знати.

Он показывает Рене гравюру, на ней бородач в белом плаще с черным крестом.

Рене ежится.

— Это он!

— Кто «он»?

— Тот, кто пытался меня убить на корабле, плывшем на Кипр. Он же отнял у меня пророчество. Он знал, что я взял на борт книгу. Тевтонцы наверняка знали от своих шпионов или от изменников из числа тамплиеров, что кодекс у меня… то есть у меня прежнего, у Эврара Андрие.

Александр кладет руку на плечо другу.

— Поверь, Рене, я на твоей стороне, я сделаю все, чтобы тебе помочь. Я ни за чем не постою, лишь бы пророчество Сальвена не попало в руки к злодеям.

Рене не хочет показывать, что он еще полон сомнений по этому поводу, и меняет тему:

— Ты знаешь место, куда мы направляемся?

— Кипр? При царе Соломоне там добывали медь, — отвечает Александр. — Само слово «Кипр» происходит от греческого «купрос», медь. На остров, как и в Израиль, вторгались вавилоняне, персы, греки, римляне. Последними были англичане. Во Вторую мировую войну там держали бежавших из концлагерей евреев, стремившихся в Израиль. Тогда произошел знаменитый эпизод с судном «Эксодус», вошедший в кинофильм с актером Полом Ньюманом.

Александр продолжает лекторским тоном:

— В 1960 году остров стал независимым, но в 1974 году в его северную часть вторглись турки. Они утверждали, что пришли на помощь турецкоязычному меньшинству, десяти процентам населения. Это называлось «операция Аттила». Христиан турецкая армия оттеснила на юг. С тех пор остров разделен на северную зону, где преобладают турки, и южную, управляемую греками. Столица Никосия тоже разделена на две части, на ее главной улице построена стена.

— Как Берлинская стена после войны? — спрашивает Мелисса.

— Да, это тоже вроде как холодная война, только не между капиталистами и коммунистами, а между христианами и мусульманами.

Александр поворачивается к Рене.

— Знаешь, для меня наша встреча в Иерусалиме в 1099 году стала откровением. Я так этим проникся, что нашептал Гаспару желание возродиться для миссии спасения пророчества. Поэтому очень может быть, что я снова свяжусь с твоим старинным воплощением.

— Как друг или как враг? — с иронией спрашивает Рене, сдвигая на кончик носа свои очки в позолоченной оправе.

— Очень надеюсь, что как друг! Не представляю себя тевтонским рыцарем, если ты об этом…

— Давай выясним это прямо сейчас!

— Давай!

Они ищут на пароме укромное место и находят — туалет.

Запираются в кабинке и садятся спиной к спине на опущенную крышку унитаза. Здесь, в тесноте, где почти не ощутима качка, они возвращаются к своим старинным инкарнациям.

73

Ночь 30 мая 1291 года.

Крепость тевтонских рыцарей рядом с приморской деревней Фамагуста, освещенная полумесяцем, производит мрачное впечатление, отбивающее желание к ней приближаться.

Эврар тем не менее преодолевает это неприятное чувство. Он отдохнул, сытно поел и полон сил.

Великий магистр Тибо Годен сначала предложил напасть на тевтонскую крепость небольшим отрядом, но потом одумался: война двух христианских орденов была бы только на руку мусульманам. Поэтому выбор был сделан в пользу ночного рейда в составе всего двух человек.

Спутник Эврара — Оливье Бушар, сын Арно Бушара, назначенного командором тамплиеров на Кипре после того, как английский король Ричард Львиное Сердце отдал им остров.

Задача двух лазутчиков-тамплиеров, покинувших несколько часов назад дворец ордена в Никосии, проста: любой ценой добыть кодекс.

Они приближаются к крепости. Как ни странно, первая стена укреплений преодолевается без труда, но потом перед ними возникают непонятные фигуры.

— Сжальтесь, не бросайте нас! — молит дрожащий голос.

— Пожалуйста, помогите! — вторит другой.

В бледном свете луны Оливье Бушар различает удивленные мужские лица.

— Прокаженные! — догадывается он. — Мы в лепрозории, соседствующем с крепостью.

Десятки прокаженных тянут к ним руки, как зомби, норовят дотронуться.

— Помогите нам! — шелестят голоса.

У несчастных перевязаны лица, руки, ноги.

— Главное не касаться их, Эврар! — предупреждает юношу Оливье.

Они петляют среди прокаженных. Те преграждают им путь. Пятясь, Эврар теряет равновесие и, чтобы удержаться на ногах, хватает за руку ближайшего человека, полагая, что это Оливье, но это прокаженный… От рывка рука отделяется от туловища, но бедняга, похоже, не испытывает боли. Эврар в ужасе мчится за Оливье.

Толпа преследователей-прокаженных растет, их уже сотни. Они не проявляют враждебности, просто умоляют о помощи. Оливье спотыкается о неподвижное тело и роняет факел. Факел гаснет, Оливье лежит на земле и не осмеливается встать.

Его хватают десятки рук.

— Беги отсюда, Эврар!

— А ты?

— Оставь меня, я погиб… — успевает вымолвить Оливье, прежде чем его накрывает и лишает воздуха толпа больных.

Эврар, придерживая меч и пользуясь светом луны, направляется к тевтонской крепости. Он перелезает через вторую стену, гораздо более высокую, при помощи припасенного крюка.

От земляного вала к нему идет какой-то человек. Эврар прячется в углу, толкает дверь, спускается по лесенке. Оливье, уже бывавший здесь, описал ему расположение залов, но он все равно плохо ориентируется. Стены вокруг него увешаны щитами с черным крестом.

В коридоре раздаются крики других несчастных, это пленники. По рассказам Оливье, это греческие крестьяне, брошенные в застенок за бунтарство. Тевтонцы Фамагусты используют их на строительстве новых укреплений. Эврар заглядывает в их большие темные камеры через маленькие окошки. Они так истощены, что на них больно смотреть.

Эврар беззвучно уходит на поиски кодекса. Все коридоры одинаковы, ему уже кажется, что он зря сюда пробрался. Он крадется по коридору, стараясь не поддаваться отчаянию.

Внезапно распахивается дверь, две руки хватают его и втаскивают в комнату с кроватью.

— Тихо! — Ему зажимают ладонью рот.

Он вырывается, выхватывает меч, но перед ним, оказывается, женщина — высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, с круглым лицом и с огромными синими глазами.

— О вашем приходе меня оповестил почтовый голубь, — говорит она. — Я помогу вам найти кодекс. Без меня вам не справиться.

Поколебавшись, Эврар решает ей довериться.

Она указывает ему на дверь в глубине спальни и через нее выводит в другой коридор.

— Вы знаете, где кодекс? — спрашивает он.

— Здесь только о нем и говорят. Это книга, предрекающая все события будущего, так ведь?

— Кто вы?

— Клотильда, жена Конрада фон Фёхтвангена.

— Он и отнял у меня кодекс!

— Знаю. Кто вы такой, я тоже знаю. Вы Эврар Андрие.

Идя по бесконечным коридорам, они переговариваются вполголоса.

— Вы решили изменить своим?

— Все не так просто, — отвечает она. — Я получила послание тамплиеров, потому что близка с… словом, я дружу с вашим великим магистром.

— С Тибо Годеном?

— Тише! — шепчет она. — Условие вашего успеха — осторожность.

Клотильда проводит Эврара через несколько комнат, потом они поднимаются по винтовой лестнице. Перед ними тяжелая дверь. Она достает из рукава ключи и отпирает замок. Помещение, куда они входят, набито всевозможным оружием, латами, мечами, секирами и копьями.

Клотильда указывает Эврару на сундук с огромным висячим замком.

— Это здесь, — говорит она и отпирает замок еще одним, маленьким ключиком. Кодекс с пчелой на обложке лежит на дне сундука.

Негромкий скрип заставляет обоих оглянуться.

Конрад фон Фёхтванген!

— Клотильда! — восклицает рыцарь. — Тебя я тоже узнал: ты — тот маленький тамплиер с корабля.

Он заносит свой огромный меч. Эврар сжимает рукоять своего, гораздо более скромного меча. В пользу Конрада фон Фёхтвангена играет его высокий рост, в пользу Эврара Андрие — энергия, которой хватило бы на двоих. Он очень верткий, он ловко отражает удары. Но, отступая, он падает, роняет меч и оказывается беззащитным. Тевтонский рыцарь готов раскроить ему мечом голову, но меч повисает в воздухе. Конрад фон Фёхтванген таращит глаза и удивленно разевает рот.

Клотильда хватила его по голове вазой. Ваза разбивается, рыцарь выпускает меч, шатается и оседает, как марионетка, у которой лопнули веревочки.

Женщина жестом показывает Эврару, что нельзя терять времени. Они сбегают по винтовой лестнице, потом лезут на башню, где распугивают голубей. Клотильда хватает одну птицу и сует ее в мешок. Они опять спускаются вниз и бегут по тоннелю. Тоннель приводит их к воде, на ней качается лодочка со свернутым парусом. До их слуха доносится звук трубы — сигнал тревоги. Клотильда прыгает в лодку, Эврар тоже, она отталкивается от берега. Эврар ожесточенно гребет веслом, чтобы отплыть как можно дальше. Судя по крикам, недруги все ближе. Они уже стреляют в беглецов из луков. Клотильда поднимает парус.

Лодка быстро оказывается вне досягаемости для стрел. Клотильда садится к рулю.

— Куда теперь? — спрашивает Эврар.

Она не отвечает, поглядывая то на удаляющийся берег, то на парус, то на горизонт.

Их освещает полумесяц. Берег исчезает из виду.

— Где Оливье?

— Ему пришлось… задержаться, — нехотя отвечает Эврар. — Его поймали прокаженные.

— Я должна была его предостеречь! Тевтонцы притворяются благотворителями. Ради притворства они устроили рядом с крепостью лепрозорий. По-моему, его главное назначение — отпугивать нежелательных визитеров.

— Вы сами тоже… тевтонка? — осведомляется Эврар.

— Тевтонским рыцарем был мой отец. Он выдал меня замуж за Конрада фон Фёхтвангена. Мне было всего тринадцать лет. Моего мнения не спросили. Отца убили, когда он защищал от турок немецких паломников.

Не выпуская руль, она смотрит на звезды.

— Я знаю, как добраться до дома тамплиеров в Никосии. Тевтонцы не посмеют преследовать нас там.

Клотильда ориентируется по звездам и меняет курс. Эврар восхищенно наблюдает за этой женщиной, знающей тонкости ночной навигации.

Она указывает на кодекс.

— Вы читали это?

— Я неграмотный, — сознается он.

— Что?! Ты — неграмотный тамплиер? — удивляется Клотильда, переходя с ним на «ты».

— Я родился в Сен-Жан-д’Акр, родители принесли меня к цитадели и оставили там. Тамплиеры подобрали меня и вырастили как своего. Я научился у них обращению с оружием, я тренировал мускулы, но не мозги. Потом повару потребовался помощник, и меня взяли на кухню. Очутившись среди котлов и шампуров, я научился неплохо готовить. Если представится случай, я угощу вас… тебя своей стряпней. А вот по части грамоты у меня… как бы это сказать… провал. Повар не давал мне времени учиться чему-то еще.

— Зато ты — тамплиер, да?

— Да, с недавних пор. В разгар битвы за Сен-Жан-д’Акр великий магистр предоставил мне честь принести присягу — именно для этой миссии.

Клотильда не скрывает удивления.

— То есть, держа в руках кодекс, ты не мог его прочесть?

— Возможно, как раз поэтому Гийом де Божо и остановил выбор на мне. Думаю, они хотели, чтобы текст не прочел тот, кому нельзя его читать.

— А вот я умею читать. И я хочу узнать будущее.

— Сейчас наше будущее зависит от того, сумеем ли мы как можно быстрее найти убежище.

Клотильда молча улыбается, отдает руль Эврару и достает бумагу, перо и чернила. Она быстро пишет записку, вынимает из мешка голубя, крепит к его лапке трубочку со своей запиской. Погладив птицу по голове, как будто подбадривая, она подбрасывает ее в воздух.

— Что ты написала?

— Что мы в пути. Нас будут ждать твои братья по ордену.

Лодка набирает скорость.

— Почему ты так поступаешь? — спрашивает Эврар Клотильду.

— Тамплиеры ближе мне по духу, чем тевтонцы. Я действую из собственных убеждений, а не из убеждений мужа или отца. Я свободная женщина.

— И все же измена — рискованная вещь…

— Понятное дело, но тут есть еще кое-что… Иногда я получаю во сне послания моего ангела-хранителя. Он предупредил меня, что я должна тебе помочь, невзирая на последствия.

— Ангел-хранитель? Как странно… Меня мучает засевший у меня в голове демон, выдающий себя за ангела-хранителя, у меня от него головная боль.

Брось, какой я демон, я… твое… будущее. То есть твой лучший помощник.

— Ой!

Эврар болезненно морщится и зажимает руками голову.

— Опять началось! — стонет он.

— Что с тобой?

— Опять этот демон у меня в голове! Невыносимое чувство! Как будто кто-то в меня вселился. Он со мной говорит, представляешь?

— Что он тебе говорит?

— «Я не демон, я твой лучший помощник».

Она удивлена.

— Раз так, тебе лучше при первой возможности обратиться к экзорцисту, — советует она. — Кажется, у тамплиеров в Никосии есть как раз такой, большой умелец.

Через несколько часов лодка утыкается в пляж на южном берегу острова. Под деревьями их поджидает рыцарь-тамплиер, при нем четыре лошади.

— Где Оливье? — спрашивает он.

— Его…

Затоптала толпа прокаженных.

— Он пал в бою, — отвечает рыцарю Клотильда.

— Кодекс у вас?

Она достает из сумки кодекс и показывает рыцарю.

— Прекрасно! Едем.

На рассвете они въезжают в Никосию. Перед ними высится достроенный два года назад храм Святой Софии. Рядом находится штаб-квартира тамплиеров.

Слуги будят Тибо Годена. Клотильда и великий магистр тепло здороваются. Эврар убеждается, что между ними тесная связь.

— Браво! — хвалит их Тибо. — Вы добились успеха там, где не справилась бы и целая армия.

— Теперь, в спокойной обстановке, на свежую голову, я бы хотела прочесть пророчество, — говорит Клотильда великому магистру.

— И не про себя, а вслух! — просит ее Эврар. — Надо же мне знать, ради чего я рисковал жизнью…

Тибо Годен качает головой.

— Перво-наперво уберем это сокровище в безопасное место, это важнее всего. Идите за мной. Ты тоже следуй за нами, — говорит он одному из стражников.

Они спускаются за Тибо в погреб, полный винных бочек. Передвинув одну, Тибо получает доступ к люку в полу и прячет кодекс в подполе.

— Здесь тевтонцы не станут его искать. — Он поворачивается к стражнику. — Никто не должен сюда входить. Неустанно стереги эту дверь. Когда надоест, найди себе сменщика.

— Когда мы сможем прочесть пророчество? — спрашивает Клотильда.

— Пока что вам нужен отдых, — говорит Тибо.

— Нам очень хочется его прочесть, брат, — ноет юный тамплиер.

Тибо Годен удрученно качает головой.

— Если это пророчество говорит правду, то будет лучше, чтобы его страницы увидело как можно меньше глаз.

— Не понимаю, в чем риск, — не отступает Клотильда.

— В том, что пророчество не сбудется.

Этот странный довод не убеждает ни Клотильду, ни Эврара.

— Брат, мы сильно рисковали, это дает нам право знать! — не отступает юноша.

Тибо Годен поглаживает бороду.

— Вы не понимаете всей важности этой книги. Подумайте: человек, знающий день своей смерти, будет способен на абсурдный риск. Если бы вам объявили, что дорогой вашему сердцу замысел неминуемо провалится, то вы бы заранее от него отказались. А если бы знали, что его ждет успех, то не очень-то и старались бы. Поверьте, знание может быть отравой.

Эврар и Клотильда, хоть и находят эти соображения парадоксальными, все-таки задумываются.

— Знание о будущем не всегда идет впрок. Нас толкает вперед неведение, любопытство, загадка. Если все уже прописано, то… мы теряем желание действовать.

Эврар Андрие разочарован, но не находит что возразить.

— Гийом де Божо поручил тебе сохранить и перевезти пророчество, а не прочесть его, — напоминает ему Тибо.

— Как насчет меня, Тибо? — с вызовом спрашивает молодая женщина.

— Я считаю, что читать это пророчество должны только те, кто способен его осознать и не злоупотребить той огромной властью, которую оно дает. Чем больше я над этим размышляю, тем становится очевиднее: никто не должен слишком много знать о событиях будущего. Последствия могут оказаться настолько хуже, что впору пожалеть, что пророчество вообще существует. Знание о будущем в конечном счете гораздо опаснее, чем оружие войны!

— Кто же тогда прочтет пророчество? — спрашивает Клотильда.

— Я, — отвечает Тибо. — И все великие магистры ордена тамплиеров после меня. Потому что мы для такого подготовлены. Только нам хватит стойкости, чтобы никому ни словом не обмолвиться о прочитанном. Самоотверженность позволит нам превозмочь личный интерес и эмоции и думать только об интересах всего человечества.

Великий магистр Тибо Годен подзывает стражника.

— Устрой их наверху.

Эврара и Клотильду ведут в пышные покои, где их ждет еда, вино, вода для умывания, маленькая ванна, кровать с толстым матрасом.

Они едят, превозмогая усталость, ложатся и тут же засыпают.

Немного погодя Эврара будит монах.

— Мне сказали, что тебе срочно нужен экзорцист, потому что у тебя голове поселился бес!

Эврар трет глаза.

— У меня в черепе раздается громкий четкий голос, — отвечает он, придя в себя. — Я пробовал молиться, но не помогает, он возвращается.

О, нет! пугается Рене. Он так со мной не поступит!

Монах достает из своей торбы распятия и какие-то колбы.

— Надо узнать имя беса и из какого сатанинского круга он орудует. Когда знаешь врага, с ним легче справиться, — рассказывает экзорцист.

— Он говорил, что его зовут Рене.

Святой Рене. Я не просто Рене, а святой Рене!

— Вот опять, я слышу его голос! Явился!..

Я твой ангел.

— Вот зло и олицетворено, — говорит экзорцист. — У дьявола много способов над нами изгаляться. Наихудшее его извращение — выдавать себя за ангела.

Вот и нет! Я твой настоящий ангел.

— Он настаивает… — стонет Эврар.

— Бес Рене, я стою перед тобой и обращаюсь к тебе, — говорит монах, глядя на Эврара. — Изыди из этого тела, бес Рене!

Дудки! Оно — моя единственна связь с кодексом, так я и стану его покидать!

— Из какого ты круга, бес? — вопрошает монах.

Скажи этому болвану, что я явился из твоего будущего.

— Он говорит, что явился из моего… «будущего».

— Это дьявольское отродье чрезвычайно изворотливо, — сообщает монах тоном знатока. — Наверное, это Вельзевул[37] или Бафомет[38]. Я склоняюсь ко второму. Тамплиеры — излюбленная мишень Бафомета.

Никогда еще меня так изощренно не оскорбляли! Обозвать меня Бафометом! Меня, такого добродетельного духа…

Экзорцист падает на колени, складывает ладони, шепчет молитву, крестится, потом встает и кладет ладонь Эврару на лоб.

— Приказываю: изыди, бес Бафомет!

Он кропит Эврара святой водой и возлагает ему на лоб распятие.

Брось, меня зовут не Бафомет. Я Рене, святой Рене.

— Он не хочет так называться, талдычит про «Рене».

— Кем бы ты ни был, нечистый дух, я повелеваю тебе выйти вон, тебе и всем твоим адским пособникам, вселившимся в этого слугу Господа.

Слабовато, чтобы я одумался.

— Боже всемогущий, внемли моей молитве, спаси Эврара, изгони этого слугу дьявола, кем бы он ни звался: Бафометом, Вельзевулом или Рене!

Послушай, Эврар, нам надо потолковать без этого ярмарочного фигляра! Можешь его спровадить?

— Опять он за свое! — кричит Эврар, дрожа от ужаса. — Его слова звучат у меня внутри! Он говорит, что хочет поговорить со мной наедине.

— Ни в коем случае не вступай с ним в сговор, брат. Я за тебя заступлюсь, я твой защитник.

И снова он возлагает ему на лоб распятье.

— Повелеваю: изыди, бес!

Как я погляжу, этим вечером мне Эврара не вразумить. Тем хуже для него, я умываю руки. Чтобы он уснул, я шлю ему последнюю весточку.

Эй, Эврар, ты меня слышишь? Это я, святой Рене. Я поразмыслил и оставляю тебя в покое. Я ретируюсь.

— Чудо! — восклицает юноша. — Твой экзорцизм сработал. Бес обратился ко мне, его убедили твои молитвы. Он убрался.

— Аллилуйя! — вопит монах. — Мы разделались с этим плутом!

Они молятся вместе. Осенив себя многочисленными крестными знамениями и поцеловав крест, экзорцист удаляется, довольный победой над клевретами сатаны.

— Не иначе, он понял, с кем имеет дело! Уверен, он тебя больше не потревожит! — говорит монах из двери.

Эврар с облегчением возвращается в теплую постель и проваливается в глубокий сон.

74. Мнемы. Восстание Шимона Бар-Кохбы

В 132 г. император Адриан, вернувшись из поездки по Иудее, приказал построить на месте бывшего храма Соломона храм Юпитера. Это переполнило чашу терпения в и без того напряженной ситуации.

Предводитель евреев Шимон Бар-Кохба возглавил движение сопротивления, второе крупное восстание против римских оккупантов — первое было за 60 лет до этого, в 70 г.

Он создал боеспособную и очень подвижную армию и проявил себя прекрасным стратегом. Он одерживал победу за победой. Два римских легиона были разгромлены.

Бар-Кохба освободил Иерусалим и отбил у римлян всю территорию Иудеи. Создав независимое государство, он собрал армию, стал чеканить свою монету и приступил к восстановлению храма Соломона, разрушенного римлянами во время первого великого восстания. Тогда император Адриан вернулся в провинцию, чтобы подавить еврейское сопротивление силами не двух, а уже восьми легионов. Римляне проводили политику выжженной земли, не щадя мирное население.

Расправа была безжалостной. По словам римского историка Диона Кассия, война длилась три года. Римское войско потеряло десятки тысяч солдат, но перебило 580 тысяч евреев, разрушило 50 укрепленных городов и 985 деревень.

Шимон Бар-Кохба укрылся в крепости Бейтар таким же образом, как его предшественники по восстанию 70 г. — в крепости Масада. Там он отбивал атаки римлян, но в 135 г. был вынужден сдаться.

Яростное сопротивление евреев прогневало императора Адриана. Чтобы отомстить, он повелел переименовать Иудею в Палестину (от слова «филистимляне»). Сам город Иерусалим был переименован в Элию Капитолину.

Положение евреев на земле Израиля становилось все труднее, поэтому многие бежали и либо прибивались к небольшим общинам, возникавшим по всему Средиземноморью после восстания 70 года, либо создавали новые. Их путь лежал на юг, в Эфиопию; на север, в Турцию, Румынию, Венгрию, до самых славянских земель; на запад, во Францию, Германию, Англию и Шотландию; на восток, до Индии (Кочин и Бомбей) и Китая (Хэбэй).

Таким образом, разгром Второго великого восстания привел к появлению новой диаспоры и к еще более широкому рассеянию.

75

На море неспокойно. Корабль переваливается с борта на борт, пассажиры, вставая, еле держатся на ногах. Александр и Рене, застигнутые волнением моря на крышке унитаза, теряют равновесие и оказываются на полу тесной кабинки. Медитация прервана.

Они вместе покидают туалет. Пассажиры смотрят на них с осуждением. Они, ничуть не смущаясь, направляются в бар.

Старинная инкарнация приняла меня за дьявола. Я полагал, что найду общий язык со всеми, кем побывал раньше. Это оказалось ошибкой.

Следом за этой мыслью у Рене рождается следующая, еще более тревожная.

Собственно, я даже не уверен, что, повстречавшись в своей теперешней жизни с прежним собой, сумел бы с ним поладить. Скажем, такой человек, каким я был пять лет назад, сейчас меня взбесил бы. Парень, которым я был еще раньше, показался бы мне высокомерным недоумком.

Он трясет головой, как будто хочет избавиться от всех прежних вариантов самого себя.

На мгновение он представляет себе шеренгу Рене Толедано разных возрастов, попавших на необитаемый остров. Ни с кем из них ему сейчас не захотелось бы подружиться.

Даже Рене Толедано шестидесяти трех лет от роду — жалкая депрессивная личность, неопрятный пьяница, жиреющий от неумеренного употребления пива и от пристрастия к cладостям.

Никакого сочувствия к подобному персонажу он не испытал бы.

Александр тоже, похоже, с трудом отходит от последнего эксперимента. Только через несколько минут он сообщает Рене с горделивой улыбкой:

— Клотильда — это я.

Женщиной он мне больше нравится, думает Рене, но не делится этой мыслью, а только хмыкает.

— Странный у тебя вид, Рене. Что-то не так? Все еще в чем-то меня подозреваешь?

Сейчас все ему выложу, сам напросился!

— Мое старинное «я» принимает меня за дьявола и пытается изгнать, прибегая к обряду экзорцизма. Странно, когда тебя вот так отвергает человек, которому ты желаешь только хорошего.

— В Средние века, знаешь ли, был очень распространен страх дьявола, демонов, сатаны.

— Да, угодив туда, к ним, я забыл об обскурантизме той эпохи. С Сальвеном я успешно прикинулся ангелом и понадеялся, что это пройдет и дальше. — И Рене добавляет со вздохом: — У меня было подозрение, что Клотильда — это вы. Такое впечатление, что я узнаю вашу душу, даже когда вы… женщина.

Мужчина, опершийся о стойку неподалеку, слышит их разговор и смотрит на них с подозрением.

— Заметь, это благодаря мне ты раздобыл пророчество. Для этого мне пришлось изменить собственному мужу и пойти на огромный риск, — напоминает Александр.

— Так-то оно так, но…

— Это доказывает, что я тебе не враг, что я тебя не обкрадывал и не убивал и что эта история не оставляет меня равнодушным.

Рене подзывает бармена. Они заказывают два бокала вина и чокаются.

— Спасибо, Клотильда…

— Не за что, Эврар…

Они сами слегка шалеют от своих воспоминаний.

— Куда вы запропастились? — спрашивает Мелисса, подходя к ним. — Я беспокоилась.

— Мы были в туалете, — отвечает Рене.

— Вдвоем?

— Мы медитировали, — говорит Александр.

— Так долго?

— В прошлом надо было многое расставить по местам, — объясняет Рене.

Объявление по громкоговорителям о скором прибытии парома в порт Ларнаки застает их в баре. Трое французов забирают свои вещи и спускаются на берег. Пройдя таможню, они арендуют машину и едут в Никосию.

— Вы вернули пророчество? — осведомляется Мелисса.

— Да, благодаря Александру.

— Теперь мы знаем, по крайней мере, где оно находится: в подземелье дома тамплиеров в Никосии.

— Вы прочли места, относящиеся к нашему будущему?

— Осталась непрочитанной последняя глава, где говорится о 2101 годе и о событиях после третьей мировой войны, — сокрушается Рене.

После нескольких часов пути они въезжают в столицу.

— Вот и он, последний разделенный город Европы, — сообщает Александр. — Путеводители называют его «Берлином Средиземноморья».

Они едут вдоль стены, по гребню которой натянута колючая проволока.

— Как и в Израиле, здесь есть «ничейная земля», нейтральная полоса под контролем войск ООН.

Глядя на старые каменные дома, Рене думает:

Снова мы там, где побывали наши давние реинкарнации.

Они селятся в гостинице в южной части города, среди церквей с колоколенками, увенчанными крестами.

Дом тамплиеров находится в турецкой части Никосии. Они садятся в свою арендованную машину и минуют границу. С этой стороны тоже много молитвенных домов — уже под полумесяцем.

— Турки стараются исламизировать северную часть города и тем узаконить свое присутствие, — рассказывает Александр. — История повторяется. Крестовый поход не закончен, но происходит по-другому.

В городе много средневековых руин, связанных с рыцарями, вернувшимися некогда из Сен-Жан-д’Акр. При помощи смартфона Мелисса находит для своих спутников развалины построек госпитальеров, тамплиеров и тевтонцев, а также генуэзцев, венецианцев, армян.

Все хлынули на этот остров, ставший последним убежищем для христиан, изгнанных из Святой Земли.

Наконец они добираются до дома тамплиеров — белого куба высотой метров тридцать.

Это здесь! — мелькает в голове у Рене.

— Это здесь! — вслух вторит ему Александр.

Теперь это небольшой музей. У входа висят указатели на турецком, английском, греческом языках. Они покупают билеты. В залах музея воспроизведено убранство XIII века, экспонируются археологические находки. Стены устояли, но обстановка кажется Александру и Рене несуразной.

— Я здесь бывал, — сообщает Александр.

— Подтверждаю, — кивает Рене.

— И где наше сокровище? — полушутя спрашивает Мелисса.

Александр подходит к дежурному по залу.

— Можно спуститься в подземелье? — спрашивает он по-английски.

— Там не на что смотреть, — звучит ответ, тоже по-английски. — Там хранится инвентарь для уборки и археологические экспонаты, которые не выставляются.

Посетитель и дежурный понимают друг друга с полуслова. Дежурные удаляются.

— Не желаю ничего слышать о новом ночном рейде! — шепчет Мелисса, округляя глаза. — Не хватало снова вызвать дипломатический инцидент в точке с раскаленными натянутыми политическими и религиозными страстями! Errare humanum est, perseverare diabolicum. Человеку свойственно ошибаться, дьяволу свойственно повторять ошибки.

Но, невзирая ни на что, трое французов прячутся в бывшем доме тамплиеров в Никосии и дожидаются закрытия музея, где нет никакой сигнализации.

Осветив смартфонами дверь, ведущую на лестницу, они толкают ее и спускаются в подвал. Им ничто не препятствует, вот только никаких бочек они не находят, только швабры, ведра и упаковки моющих средств.

Правда, под половиком имеется люк. Они спешат его открыть и натыкаются на тайник… совершенно пустой.

Вот это разочарование!

— Это было именно здесь! — восклицает Александр, желающий любой ценой доказать дочери, что его старинное воплощение, а значит, и он сам играют первую скрипку во всем, что касается пророчества.

Они шарят по всем углам.

— Здесь что-то приключилось, в результате чего пророчество исчезло, — заключает Рене. — Может, тогда же, при Клотильде и Эвраре?

— Помнится, у двери стояла стража, — говорит Александр.

— Эврар находился этажом выше, — напоминает Рене.

— Клотильда тоже.

Александр натыкается на вязанку хвороста, оказывающуюся на поверку ржавыми мечами, завернутыми в пыльную мешковину.

— Это же надо так небрежно относиться к историческим реликвиям! — негодует он, пробуя пальцем острие ржавого меча.

На рукоятках некоторых мечей изображен пламенеющий крест.

Рене упорно разглядывает пустой тайник.

— Оно было здесь… — твердит он.

— Было, да сплыло, — говорит Мелисса. — А вы на что надеялись? Что с 1291 года ваше пророчество пролежит в одном и том же месте?

Двое мужчин обескураженно переглядываются.

— Кто знает, что могло произойти с тех давних пор! — продолжает Мелисса.

Теперь Александр и Рене переглядываются, как два заговорщика.

Как же мы так обманулись?

Они продолжают поиски, больше ничего не находят и покидают музей со скудной добычей — тремя мечами, на рукоятках которых алеет крест с расширяющимися концами. Мелисса ведет машину к контрольно-пропускному пункту, чтобы вернуться в греческую зону. Посмотрев в зеркало заднего вида, она говорит:

— Нас преследуют.

Она тормозит, автомобиль преследователей тоже останавливается. Обе машины стоят с зажженными фарами.

— Кто это такие? — испуганно спрашивает молодая женщина.

— Наверняка не музейные сторожа.

Мелисса резко трогается с места. Преследователи не отстают. Мелисса силится оторваться от них, виляя по темным улочкам турецкой части Никосии. Александр пытается указывать дорогу по навигатору своего телефона, но то и дело сбивается.

Наконец они попадают в освещенный прожекторами тупик, кончающийся сложенными у стены мешками. Мелисса с размаху тормозит.

— Это стена, разделяющая две зоны, — догадывается Александр.

Военных почему-то не видно.

Машина преследователей стоит сзади с зажженными фарами — хищник, загнавший жертву в угол.

— Выходим, — распоряжается Александр.

Он хватает меч и жестом приказывает дочери и Рене последовать его примеру.

Трое историков приближаются к другому автомобилю, выставив мечи. Открывается дверца, водитель вылезает. На голове у него капюшон.

— Вы кто? — кричит по-английски Александр.

Тот вместо ответа выхватывает револьвер и наводит на них.

Трое французов бросают мечи и вскидывают руки.

Человек в капюшоне, не опуская револьвер, подходит к их машине, открывает ее багажник, роется там. Потом подходит у ним и обыскивает.

— Что вы ищете? — спрашивает по-английски Рене.

Незнакомец знай помалкивает.

Он ищет пророчество, что же еще? Откуда он знает о его существовании?

Слышится звук мотора. В тупик заезжает третья машина — полицейская.

Человек в капюшоне преспокойно садится за руль своей машины и уезжает. Из полицейской машины вылезают двое в форме, проверяют у французов паспорта и просят следовать за ними в ближайший полицейский участок.

Там их передают полному офицеру полиции с густыми усами. На стене позади него висит внушительный портрет турецкого президента Эрдогана.

— Ваши люди приехали очень кстати, — говорит ему по-английски Александр. — Думаю, они видели происшедшее.

Полицейский чин разминает пальцы и дает Мелиссе черный головной платок.

— Мадам, прежде чем продолжать беседу, я бы просил вас принять более скромный вид. Будьте так добры, накройте платком волосы.

Удивленная его тоном, не допускающим никакой дискуссии, она делает из платка косынку.

— Уберите вылезающие пряди, — приказывает чин. — Ваш вид не должен возбуждать мужчин. Это в ваших же интересах.

Она подчиняется, и у него больше не возникает нареканий.

— А теперь скажите: кому принадлежат эти мечи? — спрашивает полицейский чин.

— Мы — французы, профессора истории из Сорбонны, — отвечает Александр. — Эти мечи — археологические находки, которые мы изучаем в рамках наших исследований.

Полицейский открывает все три паспорта.

— Вы приехали из Израиля?

— Да, но мы не евреи, — считает нужным уточнить Мелисса.

— Мы христиане, — говорит Александр и в доказательство демонстрирует крестик на шее.

— В эпоху крестовых походов ваши предки бесчинствовали на нашей земле.

— Так это когда было! — машет рукой Александр. — Срок давности, сами посудите…

— Мы здесь все помним, у нас от Истории не увернешься. Я вижу это так: трое христиан с мечами угрожали одному мусульманину в турецкой зоне.

— Это он угрожал нам револьвером! Он за нами гнался! — возмущается Александр.

— Это ваша версия. А я констатирую, что вы нарушили спокойствие. Будете ночевать в участке, а я тем временем подумаю, как поступить с вами дальше.

Их отводят в довольно просторную камеру с лавками. В углу спит человек. Они садятся.

— Я заметил у человека, который нам угрожал, татуировки, — тихо говорит Рене. — Волк на скале, а под ним полумесяц.

— «Серые волки»… — говорит Мелисса. — Турецкие фашисты! Эту группировку сколотил в 1968 году один военный, Алпарслан Тюркеш[39]. Они против коммунистов, греков, курдов, американцев, гомосексуалистов, евреев и христиан. Выступают за возвращение к границам Оттоманской империи от Египта до России. Они — вооруженный кулак партии Эрдогана. Западные демократии они тоже ненавидят. «Серые волки» готовы на любые провокации.

— Откуда ты все это знаешь? — спрашивает Александр свою дочь.

— Они — друзья Бруно… Все фашистские группировки мира поддерживают связь по интернету.

— Как фашисты умудряются спеться с исламистским движением? — удивляется Рене.

— Религия и гражданство отходят у экстремистов на второй план, — объясняет Александр, — потому что у них повсюду общие ценности: национализм, культ авторитарных вождей, преклонение перед насилием. Крайне правые и турецкие исламисты — естественные союзники, хотя бы потому, что у них общие враги.

— Уймись, папа, знаю я твои теории о сходстве между крайне левыми и крайне правыми.

— Признай, дорогая, что объективно существовало много общего между Муссолини, Гитлером, Сталиным, Мао, Пиночетом, Пол Потом, Хомейни, Башаром Асадом… Черные, красные, зеленые знамена осеняют один и тот же проект — тоталитарного общества.

— Нельзя всех грести под одну гребенку! — возражает Мелисса. — Коммунисты отстаивают идеал.

— В конечном итоге руки у всех у них оказываются в крови, а в обществах, считающих себя идеальными, нет ни свободы, ни оппозиции, ни свободной прессы, каста сообщников присваивает все ресурсы.

Рене знаком просит их говорить тише.

Человек в глубине камеры по-прежнему дрыхнет.

Вдруг он доносчик? Понимает ли он по-французски?

— Немецкие тевтонцы обыскали наш корабль в 1291 году, спустя семьсот тридцать лет турецкие фашисты обыскивают наш автомобиль… В этом может присутствовать некий смысл, — говорит Рене. — Вспомните, в Первую мировую войну немцы помогали туркам убивать армян.

— У «Серых волков» и у «Черных крестов» есть все основания для сотрудничества, — вставляет Александр.

Рене продолжает развивать свою логику:

— В Сен-Жан-д’Акр среди тамплиеров наверняка был изменник. Он, наверное, и донес тевтонцам о пророчестве. Она напали на корабль, потому что знали, что на борту книга.

Теперь вмешивается Мелисса:

— Все эти семьсот тридцать лет два ордена, тамплиеры и тевтонцы, вступая в альянсы с другими группировками, воюют за обладание твоим пророчеством?

Все трое молча переглядываются.

Мелисса решает отдохнуть. Мужчины снова погружаются в самогипноз.

76

Ночевка в доме тамплиеров в Никосии позволила Клотильде и Эврару восстановить силы. Теперь они идут в трапезную рыцарей на обед.

В меню суп из репы и хлеб с топленым свиным салом.

— Эврар, — шепчет Клотильда, — мне опять приснился мой ангел, святой Александр.

— Я очень старался избавиться от своего. В конце концов мне помог экзорцист.

— Святой Александр настаивает, чтобы я постаралась прочесть пророчество.

Они сидят смирно, но разглядывают монахов и рыцарей вокруг.

— Пойми, Эврар, мы не просто так переживаем все эти невзгоды.

— Я тоже не понимаю, почему мэтр Тибо нам не доверяет, — говорит Эврар. — Он думает, что если мы прочтем пророчество, то уподобимся детям, не умеющим держать язык за зубами. Но сам-то он позволяет себе его читать!

— В тысячном году, — вспоминает Клотильда, — многие верили в наступление конца света и готовились к смерти. Многие передавали свое имущество Церкви, чтобы их души не угодили в ад. Конец света не наступил, зато священники обогатились.

— Невежество и страх — лучшие способы для управления умами, выходит, так? — говорит Эврар.

— Именно так. Пока стадо баранов боится волков, оно повинуется пастуху, даже если это воображаемые волки. Папство это хорошо понимало.

— Как и моя тамплиерская братия. Я начинаю понимать, почему Тибо Годен боится подпускать нас к знанию о будущем.

— Что, если мы вопреки всему доберемся до этого кодекса? — шепчет Клотильда на ухо Эврару.

— А как же охрана?

— Я отвлеку их внимание, а ты проникнешь в погреб.

— Это рискованно.

— Все интересное всегда рискованно. Вспомни, похищать книгу из-под носа у моего мужа в тевтонской крепости было еще рискованнее.

Она заканчивают трапезу и делают вид, что возвращаются в свои покои, а на самом деле спускаются в подвал.

Там, у двери в погреб, несет караул стражник.

Клотильда заводит с ним разговор. Эврар проскальзывает ему за спину и бьет по затылку дубиной. Клотильда снимает с его пояса ключ от двери. Они отпирают ее и заходят внутрь. Отодвинув бочку, они срывают с петель замок на крышке люка, поднимают ее мечом и вскрывают тайник. Клотильда хватает кодекс и сует его в мешок, найденный на полу погреба.

Оба торопятся наверх.

Слышен шум, стражник, как видно, поднял тревогу.

Клотильда и Эврар бегут в конюшню, садятся на лошадей и галопом уносятся прочь.

Оказавшись достаточно далеко, Эврар спрашивает:

— Куда теперь?

Молодая женщина прекрасно владеет собой и полна решимости.

— В Ларнаку.

— По подсказке твоего ангела-хранителя?

— Да, теперь святой Александр меня не покидает.

— Почему в Ларнаку?

— Там ближайший порт. Там можно будет найти большое судно, чтоб уплыть подальше от Кипра, — объясняет Клотильда.

— Может, сначала остановимся и почитаем пророчество? — предлагает Эврар.

— Следы конских копыт еще свежи, тамплиеры наверняка послали за нами погоню. Поскачем по руслу вот той речки, чтобы замести следы.

Они торопятся дальше на восток. Путь из Никосии в Ларнаку кажется бесконечным. Наконец они достигают порта. Там Клотильда заводит разговоры с разными людьми.

— Готово! — сообщает она Эврару. — Я нашла моряка, который покидает остров и готов взять нас с собой.

Она подводит его к кораблику с названием латинскими буквами на борту — Poseidon.

— Как ты его уговорила взять нас на борт?

— Я расплатилась с ним своими украшениями. Я все отдала, зато мы сможем уплыть. Он отправляется на запад, это значит, что нас не захватят ни турецкие пираты, ни мамлюки.

Капитан спорит с матросами, которых нанял для предстоящего плавания.

— Когда отплываем?

— Он предупредил, что требуется время для вербовки команды и подготовки судна. Нужно загрузить провиант, проверить парусную оснастку.

— Раз у нас есть время, то, может, почитаем пророчество? — не унимается Эврар.

Они устраиваются на причале, ближе к краю пристани, Клотильда открывает кодекс и хмурит лоб.

— Прочти вслух, прошу!

— Здесь длинно, я тебе перескажу. Дай сначала прочитать.

Эврар разочарован, но вынужден терпеть.

— Ну, что там?

— Я пролистала кодекс. Он кончается 2101 годом.

— 2101-м! — ахает Эврар. — Что же произойдет в 2101 году?

Клотильда мнется.

— Послушай, Эврар, по-моему, в плавании у нас будет уйма времени, можно будет начать сначала. Разве тебе не хочется узнать, что произойдет еще при нашей жизни? Что толку знать, что будет после нашей смерти?

Он колеблется, она напирает:

— Это касается нас напрямую. Возможно, мы даже узнаем, что случится конкретно с нами.

Нет! Нет!!! — надсаживается голос у него в голове. — Ты должен узнать о событиях после 2101 года! Вот что мне нужно! Мне не хватает последней страницы. Прошу, Эврар! Последняя глава!

Юный тамплиер кривится, опять его мучает приступ головной боли.

— Что с тобой? — пугается Клотильда.

— Мой бес! Он вернулся!

Он молотит себя кулаками по вискам. Постепенно боль стихает. Он мотает головой, как будто отгоняет комара.

— Ну, Клотильда, что там, в пророчестве?

— Весьма увлекательно…

— Я тебя слушаю.

— Здесь написано, что христиане уже никогда не вернут себе Иерусалим. Турецкая империя, напротив, будет усиливаться. Турки даже изгонят христиан с Кипра.

Узнать дальнейшее они не успевают: перед ними вырастает высокая фигура.

— Ты вообразила, что сумеешь сбежать от меня, украв мою книгу? — грохочет Конрад фон Фёхтванген. — К счастью, хозяин «Посейдона» смекнул, что заработает больше, сообщив о вас нам… Немедленно отдай мне это пророчество!

Эврар вместо ответа обнажает меч.

Тевтонский рыцарь, не обращая на него никакого внимания, угрожающе подступает к своей жене. За его спиной стоят двое в накидках со зловещим черным крестом.

Клотильда, продолжая сжимать кодекс, пятится к краю причала и держит книгу над водой.

— Еще шаг, и я ее брошу.

— Отдай ее мне, Клотильда, и я сохраню вам жизнь.

Он наступает.

— Я серьезно, Конрад. Стой, где стоишь, иначе книга полетит в воду!

Великий магистр тевтонцев отступает, видя решимость своей молодой жены, потому что знает, какой у нее твердый характер.

— Ты лжешь.

— Хочешь проверить?

— Ты не посмеешь. Так ты лишишь весь мир знания о будущем.

— Лучше пусть будущее остается неизвестным для таких как ты. Я без колебания ее выброшу, если ты сделаешь еще хоть шажок.

Теперь она удерживает кодекс всего двумя пальцами.

Нет! Нет! Это чрезмерный риск! — проносится в голове у Рене, бессильно наблюдающего эту сцену.

Конрад не слушается — и Клотильда разжимает пальцы.

Дальнейшее происходит для Рене, как в замедленном кино.

Книга приближается к поверхности воды, но Эврару хватает прыти, чтобы перехватить ее в прыжке и предотвратить непоправимое.

Двое подручных тевтонского главаря кидаются на него. Завязывается схватка, Эврар, отбиваясь, сжимает кодекс под мышкой, Клотильда в это время молотит кулаками мужа. Эврару помогает страх, но тяжелый кодекс мешает сохранять равновесие. Он пятится и вскоре прижимается лопатками к стене.

На причале появляются три тамплиера.

— На помощь, братья! Во имя Храма! — кричит Эврар.

Тамплиеры ускоряют бег, чтобы вступиться за своих. Эврар узнает Тибо Годена. Великий магистр тамплиеров самоотверженно завязывает единоборство с великим магистром тевтонцев. Вокруг собираются зеваки, привлеченные захватывающим зрелищем.

Соперники по очереди делают ловкие выпады, приседают, подпрыгивают, вертятся, чтобы подавить противника своим умением.

На подмогу к тамплиерам спешат все новые братья, и преимущество оказывается на их стороне. Тевтонцы, видя, что им не взять верх, спасаются бегством.

— Мы еще вернемся! — кричит, озираясь, Конрад фон Фёхтванген. — Где бы вы ни прятались — дома, в своих крепостях, — мы не дадим вам покоя, пока не завладеем книгой!

Тибо крепко обнимает Клотильду, поворачивается к Эврару, сдергивает перчатку и протягивает руку.

— Дай сюда! — приказывает он.

Эврар не шевелится.

— Ты обязан мне повиноваться, брат.

— Прежний великий магистр, Гийом де Божо, поручил мне беречь эту вещь, — возражает Эврар. — Не понимаю, почему ты ее у меня отбираешь.

— Гийома нет в живых, новый великий магистр — я. Гийом поручил тебе передать этот предмет твоим братьям по Храму. Давай сюда, живо!

Эврар отрицательно крутит головой. К нему подходят другие тамплиеры, чтобы отнять книгу, но Тибо останавливает их жестом.

— Твое упорство достойно восхищения, Эврар, — с улыбкой говорит он. — Похоже, ты более предан этой книге, нежели готов выполнить приказ того, кто вручил ее тебе.

Понимая, что лучше действовать уговорами, Тибо продолжает сладким тоном:

— Ты сильно рисковал, защищая этот кодекс. Теперь тевтонцы не успокоятся и не дадут нам покоя, пока им не завладеют. Лучше всего будет увезти его с этого острова, чтобы не рисковать его утратой.

Тибо Годен переводит взгляд на пришвартованный неподалеку «Посейдон» и, немного поразмыслив, заявляет:

— Брат Эврар, я доверяю тебе конфиденциальную миссию. Ты отправишься в Париж, где вручишь пророчество важному тамплиеру, моему другу, командору Парижа. Но сначала я хочу взять с тебя обещание не пытаться его прочесть.

— Но…

— Это условие не подлежит обсуждению. Поклянись не читать его и не давать читать кому-то еще — и ты получишь поддержку нашего ордена. Решение за тобой.

— Я поеду с ним, — подает голос Клотильда.

— В таком случае, Клотильда, я потребую такой же клятвы и от тебя.

— Это сродни пытке, все равно что дразнить страдающего жаждой стаканом воды и не давать ему пить, — возражает она.

— Это временное ограничение, — немного отступает Тибо Годен. — Жажда будет утолена, просто позднее.

Немного поколебавшись и переглянувшись, Эврар и Клотильда согласно кивают.

— Клянусь передать пророчество командору парижских тамплиеров, не попытавшись его прочесть, — говорит Эврар, опустившись на колени.

— Я тоже клянусь, — говорит Клотильда и делает то же самое.

Тибо Годен пишет письмо, ставит дату и подпись и сворачивает пергамент в свиток. Потом зажигает свечу, капает на пергамент воском и прикладывает свое кольцо к расплавленной красной массе. Теперь свиток запечатан его гербом.

— Это поручение, которое ты должен отвезти в Париж.

Он пишет второе письмо, подписывает его, но не запечатывает.

— А это — пропуск, с его помощью ты получишь содействие всех тамплиеров, с которыми встретишься в пути.

Великий магистр обнимает юного тамплиера, серьезно смотрит ему в глаза и говорит:

— В твоих руках будущее мира, брат.

Он поворачивается к владельцу «Посейдона» и дает ему кошелек.

— Переправь их во Францию, в Марсель! Я пошлю туда почтового голубя, чтобы тебе заплатили еще раз, если они доберутся до места назначения целыми и невредимыми.

Владелец кивает, взвешивая на ладони туго набитый кошелек.

— Как имя парижского командора, к которому я должен обратиться? — спрашивает Эврар.

— Жак де Моле.

Еще раз обнявшись с друзьями, Клотильда и Эврар поднимаются на борт «Посейдона».

77. Мнемы. Второе рассеяние

Со вторым рассеянием в еврейской диаспоре появились ученые. Они черпали знания у греческих предшественников: математика Фалеса Милетского, философа Пифагора, астронома Гераклита, эскулапа Гиппократа. Те не были евреями, тем не менее писцы во всех еврейских общинах переписывали, комментировали, сохраняли их сочинения в своих библиотеках и неустанно их распространяли.

В египетской Александрии философ Филон, еврей, писавший по-гречески, называл Бога изобретателем, «великим архитектором вселенной». По его убеждению, лучшей политической системой была греческая демократия. Он участвовал в распространении в еврейских общинах греческих научных трактатов.

В Северной Африке развивалась трехкомпонентная медицина: анатомия, фармацевтика, хирургия. Сочинения Гиппократа, Аристотеля, Диоскорида и Галена просвещали еврейских медиков, так называемых «умманим». Во многом те были новаторами: например, мыли перед операциями руки, внедряли гигиену (ритуальные омовения), диетарные требования (запрет смешивать ряд продуктов во избежание проблем с пищеварением) и психологическую помощь (лечение словом — «дабер» на иврите). В своей фармакопее они применяли мандрагору как болеутоляющее, финиковую пасту против язвы желудка. Они накладывали швы, делали кесарево сечение, проводили ампутации.

Путешествуя, они распространяли свои знания.

78

— Можете быть свободны, — говорит усатый полицейский, отдавая Александру, Рене и Мелиссе их паспорта.

— А как же нападение, которому мы подверглись? — напоминает ему Александр.

— В этой стране нападающие — вы.

Только спокойствие! Ни к чему его озлоблять.

— Можно забрать мечи? — спрашивает Рене.

— Для нас эти штуковины с крестами не представляют никакой ценности. Улетайте во Францию первым же рейсом и никогда сюда не возвращайтесь, понятно?

Через два часа они уже находятся в недавно открытом аэропорту Ларнаки. Мечи, упакованные в чемоданы, обнаружены при просвечивании багажа, и теперь с тремя французами разбираются таможенники.

— Не беспокойтесь, мечи — вовсе не оружие для угона самолета, — пробует шутить по-английски Александр.

Таможенник-грек долго рассматривает мечи и так же по-английски спрашивает французов:

— Где вы их нашли?

— В старинном доме… на турецкой стороне, — догадывается, что ответить, Рене.

Слово «турецкая» хорошо действует на таможенника.

— Ну, раз на той стороне, то забирайте! — разрешает он. — Они не смущаются превращать наши церкви в мечети!

Таможенник тычет пальцем в смартфон, на котором смотрит новости на греческом канале, и призывает французов в свидетели, плохо сдерживая гнев:

— Полюбуйтесь на их поведение! День за днем оттяпывают все больше нашей земли! Снова послали свои корабли бурить дно в греческих территориальных водах! Возомнили, что Кипр принадлежит им! Хотят возродить в двадцать первом веке Оттоманскую империю!

Мелисса пытается его успокоить:

— Что поделать, причуды истории! Вопросы, не урегулированные в прошлом, аукаются в настоящем.

Таможенник пожимает плечами и продолжает рассматривать мечи.

— Это оружие крестоносцев?

— Собственно… да, то есть я не знаю… — лепечет Александр, пугающийся, что грек передумает.

Но тот улыбается.

— Вручите их своим франкским воинам, пусть придут нам на помощь! — говорит он. — Не сдавайте нас туркам! Скажите своему президенту прогнать из наших вод их проклятые бурильные установки!

Александр вздыхает, как будто до него только сейчас дошло, каковы последствия крестовых походов давностью в девятьсот лет.

Таможня пропускает их, они переходят в зал ожидания вылета и садятся ждать своего рейса.

— Жак де Моле… — говорит Рене Александру. — Знакомое имя… Не он ли был последним великим магистром тамплиеров, которого схватили, подвергли пыткам и сожгли на костре, а он перед смертью проклял своих мучителей?

— «Папа Клемент! Король Филипп! Года не пройдет, как я вызову вас на Божий суд для заслуженного возмездия. Да падет проклятье на ваши головы! Будьте вы прокляты до тринадцатого поколения ваших потомков!» — декламирует Александр, как с театральной сцены. — Папа и король действительно умрут спустя несколько месяцев, а с их близкими начнут происходить странные случайности… Помнится, меня когда-то сильно впечатлила книга Мориса Дрюона «Проклятые короли»[40].

— В занимающий нас период, при жизни Эврара и Клотильды, Жак де Моле прочтет пророчество и узнает, что его орден ждет скорый конец, — комментирует Александр.

— Диктуя текст Сальвену, я не упомянул ужасных подробностей гибели великого магистра, — напоминает Рене.

Мелисса слушает их с рассеянным видом.

— Ты уж извини, Мелисса, опять мы завели разговор о наших прошлых жизнях.

— Я тут поразмыслила и поняла, почему не могу одобрить весь этот ваш бред, — говорит она.

— Не можешь, потому что не умеешь расслабляться, милая, — отвечает ей со вздохом отец.

— Не в том дело. Просто в глубине души я по-прежнему считаю, что нехорошо посещать свои прежние жизни, даже если предположить, что это возможно.

Голос Мелиссы звучит увереннее и тверже обычного.

— Я много об этом думала на протяжении всего нашего путешествия. В Библии говорится об «отпечатке ангела» — вот этой выемке у каждого из нас под носом, над верхней губой. Это след пальца ангела, говорящего новорожденному перед самым его появлением на свет: «Тсс, забудь все свои прежние жизни». При рождении человек забывает все, что было раньше, так лучше. Даже если бы была возможность их вспомнить, какой в этом прок?

— Шанс лучше познать себя? — предлагает вариант ответа ее отец.

— И при этом добавить новые психические травмы к своим тягостным детским воспоминаниям! Если принять гипотезу взаимосвязанности прежних и нынешних жизней, то возникает вероятность встреч со знакомыми по прежней жизни. Неизвестно, друзья это или враги. Вдруг выяснится, что твоя жена была в прежней жизни твоим братом, хорошенькое дело! Или что твой папаша был в какой-то из прежних жизней твоим заклятым врагом? Чем не повод для мести?

Она развивает свою логику, становящуюся все стройнее.

— Ты, Рене, рассказывал, что твоя баржа-театр называлась «Ящик Пандоры». Вдруг это интуитивная подсказка? Это словосочетание и греческий миф, из которого оно взято, свидетельствуют, что лучше не открывать этот загадочный ящик, куда упрятаны все беды человечества, — именно потому, что некоторые вещи лучше забыть, чтобы не перегружать память. Ей и так хватает переживаний этой жизни, зачем нам болезненные воспоминания обо всех прежних инкарнациях?

Александр и Рене внимательно слушают ее и не знают что ответить. Наконец Рене собирается с мыслями:

— Думаю, открытие своих прежних жизней сродни любому изобретению: в неумелых руках от него жди беды, в умелых — блага. Все зависит от намерений того, кто пользуется этим инструментом. Это как огонь: на нем можно зажарить еду, а можно спалить им лес. Или молоток: ты либо строишь дом, либо разбиваешь чужую голову. Атомная энергия служит как источник электричества или как атомная бомба. Интернет обеспечивает доступ к любой информации — и распространяет «фейк ньюс». Прогресс никогда не бывает стопроцентно хорошим и стопроцентно плохим. Результат полностью зависит от намерений людей, которые его используют.

— Вот скажи, что хорошего в посещении своих прошлых жизней? — настаивает на своем Мелисса.

Рене, подумав, отвечает:

— Это — средство осознать, что мы не просто индивидуумы, что мы гораздо шире. Наша душа бессмертна, она вселяется во множество разных телесных оболочек.

Мелису не переубедить, она непреклонна.

— Ты сам сказал, что надо уметь с толком применять этот инструмент. Не все люди достаточно просвещены. «Наука без совести опустошает душу», — предупреждал Рабле. Недаром детям не позволяют играть с огнем, с молотками, с атомной энергией.

— Конечно, — отвечает на это Рене, — этот психологический инструмент должен быть доступен только достаточно образованным людям, у которых не возникнет соблазна им злоупотребить. Слишком это мощная психологическая техника, чтобы допустить ее широкое распространение.

— Нам уже поздно отступать, — говорит Александр. — Мы так сильно в это вовлечены, что должны продолжать.

Рене озабоченно хмурится.

— В словах вашей дочери есть некоторый смысл, — признает он. — Хотите услышать главный парадокс? Чем больше моих прежних жизней я посещаю, тем лучше понимаю, почему не стоит отправляться туда сломя голову.

Александр удивлен таким поворотом, но пока что молчит.

— В большинстве случаев мы влачили раньше жалкое существование, — продолжает Рене. — Частенько все мои мысли сводились к еде. Сальвен, мягко говоря, не дружил с гигиеной. Эврар вообще был неграмотным. Представьте себе одиночество неграмотного человека! Современный человек имеет доступ к бескрайнему знанию. Куда там Леонардо да Винчи! Любой в курсе про атомы, Большой взрыв, микробы, магнетизм, электричество… Наши предки были, вы уж извините, невеждами.

Мелисса посмеивается.

— Да уж, если смотреть под этим углом, то не очень-то захочется заглядывать в прошлое!

— Ни тебе водопровода, ни элементарной гигиены, ни театра, ни кино. Чаще всего я даже не умел плавать! — сетует Рене.

— Верно, — соглашается Мелисса, — все это предано забвению. Нам кажется, что образование, безопасность, изобилие и разнообразие еды — все это в порядке вещей.

— Что еще меня поразило, — подхватывает Рене, — так это ограниченность словаря средневекового человека. Все, кроме монахов, имевших доступ к книгам и к какой-никакой культуре, довольствовались сотней слов, что сильно урезало их возможности и эмоции. Яркий пример — Эврар. Какая может быть ностальгия, когда ты не знаешь самого этого слова?

— Все, что ты говоришь, укрепляет меня в мысли, что лучше туда не соваться, — резюмирует Мелисса.

— В Средние века каждый четвертый ребенок не доживал до года, из оставшихся каждый второй умирал, не достигнув десятилетнего возраста. Из-за болезней и войн люди жили в среднем всего тридцать пять лет.

Молодая женщина пристально смотрит Рене в глаза.

— При всех перечисленных мной оговорках, я должна признать, что ваш эксперимент наводит на захватывающие размышления. Сейчас меня посетила мысль, что мысленные приключения, подобно космическим полетам, манят нас в бескрайние дали. Пока что мы не научились правильно пользоваться инструментами психологии. Но вас спасает ваша интуиция.

— Воображение опережает технологии, — соглашается с ней Рене.

Мелисса благодарно улыбается.

Зал перед выходом на рейс до Парижа постепенно наполняется людьми. В кармане у Александра вибрирует смартфон, на экране появляются слова «Оделия Айяну». Александр отходит в сторону, чтобы ответить. После короткого разговора он возвращается и протягивает телефон Рене.

— Это Оделия, она хочет с тобой поговорить.

— Привет, Оделия.

— По словам Александра, вы вылетаете в Париж. Удачное совпадение: я тоже завтра туда лечу. Мне предложили выступить в Городке науки «Ла-Виллет» по случаю выставки «Инвазивные виды животных и растений и меры борьбы с ними». Я расскажу о пчелах и об азиатских шершнях. Организатор выставки — INRAE, Национальный институт исследований в области сельского хозяйства, продовольствия и окружающей среды. Президент института — моя подруга, ее увлечение — пчелы. Как думаете, мы сможем там встретиться?

— С удовольствием!

— Между прочим, Рене, мы здорово продвинулись вперед в области изучения вашей ископаемой пчелиной матки.

— «Неандертальской пчелы»?

— Да. Мы ее разбудим, и она даст приплод — более воинственных пчел, чем наши домашние пчелы. Я как раз закончила первую статью на эту тему. Потому и лечу в Париж: будить пчелиную матку будут ученые INRAE. У них есть все необходимое для таких исключительно тонких операций.

— Менелик с вами? — спрашивает Рене.

— Конечно. В общем, встречаемся в Париже и вместе защищаем интересы пчел.

— Договорились. До встречи, Оделия.

— До скорого, дорогой Рене.

Рене жмет на «отбой». Александр забирает у него телефон и снова перезванивает Оделии.

— Это опять Александр Ланжевен.

— Да, Александр, я слушаю.

— Я хотел предложить вам поселиться в Сорбонне.

— Не хочется вас беспокоить, мы можем ночевать в отеле. Думаю, организаторы уже заказали нам номер.

— У нас вам будет гораздо удобнее. У нас есть специальные квартиры для гостей из других университетов. Мы бы держали друг друга в курсе наших научных и исторических занятий. Мой долг — ответить гостеприимством на ваше гостеприимство в кибуце.

Оделия принимает приглашение, Александр доволен.

Они садятся в самолет греческой авиакомпании. Стюардесса раздает влажные салфетки — после недавней беготни это именно то, что нужно.

Самолет отрывается от взлетной полосы. Остров в виде запятой удаляется. Рене успевает разглядеть его главную гору.

Олимп, но не тот, что на севере Греции, где обитали боги… Эта гора — сестра той, старшей, получившая свое имя в знак почтения к древней греческой культуре.

Стюардесса раздает пассажирам подносы с едой.

Рене не отрывает глаз от иллюминатора.

Ни Сальвен, ни Эврар не могли бы даже вообразить того, что я вижу сейчас, — чистейшего неба над облаками…

Ему очень хочется узнать, что предпринял Эврар, вернув себе пророчество.

79

Корабль с Клотильдой и Эвраром на борту вышел из порта Ларнаки и поплыл вдоль турецких берегов, не приставая к ним.

Держа курс на запад, «Посейдон» вошел в Ионическом море в сильный шторм. Волны несколько раз грозили его опрокинуть, но этого не произошло.

На Сицилии «Посейдон» быстро залатал повреждения своих бортов и починил порванные паруса.

После Сицилии судно тамплиеров направилось на Сардинию. По пути туда оно подверглось нападению берберских пиратов. Только чудо спасло Клотильду и Эврара от отправки на невольничий рынок Алжира.

Удрав от пиратов, корабль проплыл вдоль западного побережья Корсики и вошел в порт Марселя, большого порта в графстве Прованс. Всего за двенадцать дней они умудрились преодолеть расстояние в 2600 километров. Немудрено, что до Марселя они добрались едва ли не на последнем издыхании.

На протяжении всего плавания Клотильда проявляла себя отважной и решительной женщиной. Она не нарушила свое обещание не читать пророчество.

Благодаря выданному Тибо Годеном пропуску молодые люди смогли целый день отдыхать в марсельском командорстве тамплиеров, а потом им подвели двух лошадей и вручили карту, на которой был проложен маршрут до Парижа. После этого они отправились в Монпелье, владение графа Тулузского, оттуда — в Овернь. Там темной ночью на Клотильду и Эврара напала большая стая голодных волков. Хищников удалось отогнать при помощи больших ярких факелов.

Из Оверни они переехали в герцогство Бургундское, где опять прибегли к помощи братьев-тамплиеров, обеспечивших их лошадьми, едой и ночлегом. Простившись с тамплиерами в деревне Бюр и въехав в лес, они напоролись на шайку разбойников с большой дороги. И снова им удалось спастись — на этот раз благодаря резвости молодых скакунов.

Самое трудное осталось позади. Пересечь графство Невер и герцогство Орлеанское они сумели почти без приключений.

И вот перед ними стены Парижа, а именно ворота Сен-Жак, от которых начинается путь паломников в Сантьяго-де-Компостела. Остается проехать по широкой улице Сен-Жак — и они уже в сердце Парижа.

Они с интересом знакомятся с прославленной столицей франков.

Детство Клотильды прошло в Майнце, откуда ей пришлось последовать за мужем в Святую Землю, а оттуда на Кипр. Эврар, уроженец Сен-Жан-д’Акр, не покидал этого портового города, пока не попал на Кипр. Да, за их плечами осталось невероятное путешествие, но они все равно ослеплены.

Париж — поразительный город. Он огромный, в нем видимо-невидимо людей — пеших, конных, на повозках, верхом на ослах и на мулах, и все движутся, болтают, хохочут, бранятся.

На улицах шум, грязь, в глубокие борозды посередине мостовой выплескивают помои и нечистоты, тут же пожираемые добровольными уборщиками — свиньями и крысами. На кладбище рядом с церковью разверзлась общая могила, свора собак разрывает землю и растаскивает кости тех, кого погребли недостаточно глубоко.

Отличие от Израиля и от Кипра — полное отсутствие кошек.

— В жизни не видела столько таверн! — восклицает Клотильда. — По таверне на каждом углу!

— Береги кошелек, — шепчет ей Эврар. — Сдается мне, за нами следят.

Она украдкой озирается и видит двоих незнакомцев, держащихся на почтительном расстоянии, но не отстающих от них.

Клотильда и Эврар проезжают по мосту, ведущему на остров Сите. Мост непростой, он усеян дощатыми домиками — мастерскими и лавками. На реке Сене пришвартованы тысячи лодок всех размеров, груженных всяческим товаром. Благодаря перекинутым с борта на борт доскам покупатели могут делать покупки и там.

На острове Сите двое путешественников первым делом спешат подивиться огромной стройке: здесь возводят собор Парижской Богоматери. Строительство, начатое в 1160 году, все еще не завершено. Две высокие башни придают храму вид суровой крепости, но фасад в богатой резьбе и две розетки только что законченного трансепта производят незабываемое впечатление.

Они минуют огороженный высокой стеной королевский дворец в западной части острова Сите. Любопытным прохожим приходится довольствоваться только видом дворцовой крыши и высокой колокольни.

На Мельничном мосту им, не покидающим седел, приходится тащиться за ослами, навьюченными мешками с зерном. Они попадают к замку Гран Шатле, потом на Гревскую площадь. Это место тоже впечатляет: такого огромного, пахучего, многолюдного рынка они еще не видывали.

Здесь торгуют овощами, фруктами, рыбой, мясом несчетных видов и сортов, густо засиженным мухами. На взгляд Эврара, этой напасти здесь даже больше, чем в Сен-Жан-д’Акр: жужжание насекомых над прилавками заглушает все прочие звуки.

На помостах, в шатрах, просто на пустом месте, в кругу зрителей разворачиваются зрелища на любой вкус. Выступают артисты с куклами-марионетками, извергатели огня, жонглеры, флейтисты, дрессировщики медведей. В толпе юркают попрошайки и воришки, часто это одни и те же люди.

— Гляди в оба! — предостерегает Эврара Клотильда. — Не хватало, чтобы после стольких невзгод нас еще и обворовали!

— Жду не дождусь, чтобы Жак де Моле прочитал пророчество и чтобы мы смогли его расспросить, — отвечает Эврар. — Я прав, что это нам не возбраняется?

Они продолжают путь и выезжают из города через ворота Тампль. Отсюда начинается одноименная улица, утыкающаяся в высокую стену.

Зрелище командорства тамплиеров вселяет в сердце Эврара гордость. Вокруг торгуют всякой всячиной, напоминающей о крестовых походах: мечами, гобеленами, штанами, накидками.

Улица Тампль чище, люди здесь лучше одеты и выглядят побогаче, чем в других парижских кварталах. На севере виднеется утыканный ветряными мельницами холм Монмартр. Восточнее чернеет зловещая виселица Монфокон, место казни приговоренных к смерти. Недавно повешенных клюют вороны, те, что висят давно, превращены в скелеты.

Белую накидку Эврара с разлапистым красным крестом (обновку, пожалованную ему в Бюре) люди встречают с почтением.

— Как я погляжу, тамплиеров здесь уважают больше, чем королевскую стражу, — замечает Клотильда.

Вход в командорство представляет собой ворота между двумя сторожевыми башнями, к которым ведет подъемный мост. Стражи с тамплиерскими крестами внимательно следят за всеми, пешими и конными, двигающимися по мосту в обе стороны. Эврар предъявляет пропуск, выданный Тибо Годеном. Страж предлагает им оставить лошадей конюху и следовать за ним. Клотильда поражена постройками и тем, как здесь все устроено: садами, огородами, конюшнями на добрую армию.

Пройдя через дворы множества жилых корпусов, они оказываются перед большой церковью.

— Церковь Девы Марии из Храма, — подсказывает страж. — Построена по примеру иерусалимского храма Гроба Господня.

— Какая огромная… — восхищается Клотильда.

— Эти двенадцать арпанов[41] земли пожалованы тамплиерам королем Филиппом Третьим Смелым взамен первого командорства на Гревской площади. Мы окружили свой участок этой высокой стеной с башнями и бойницами и не прекращаем строить и улучшать наши укрепления.

— Ваше командорство заткнет за пояс королевский дворец, — удивленно говорит Клотильда.

Страж улыбается, не скрывая гордости.

В центре двора высится огромная квадратная башня в окружении четырех башенок с остроконечными крышами.

— А это что? — любопытствует Клотильда.

— Башня Тампль, достроена в прошлом году. Ее высота — двадцать пять туазов[42]. Толщина стен — более двух туазов. В башне хранятся королевские сокровища, которые стерегут тамплиеры. На нас возложена вся королевская бухгалтерия и сбор налогов. Идемте, в башне располагается наш командор.

Квадратная башня окружена глубоким рвом. Страж окликает другого стража, и тот опускает мост.

— Надо же, замок в замке! — поражена Клотильда.

— Рассчитано на долгую оборону в случае нападения, — объясняет страж. — В башне есть колодец, пекарня, погреб, мельница, часовня. Если бы нам пришлось здесь укрываться, в этой квадратной башне мы были бы в безопасности.

Мы — лучшие, мы непобедимы! — мысленно ликует Эврар.

В башне четыре этажа с высокими потолками. Гости поднимаются в главный зал. Страж коротко переговаривается с другим тамплиером и уходит.

— Командору доложили о вашем приходе, он вас примет. Сейчас у него важные посетители, он просит вас немного подождать.

Они ждут в коридоре.

Через час мимо них проходят двое разодетых в пух и прах человека, за ними двое тамплиеров несут тяжелый сундук, из которого доносится звон монет.

— Что за люди? — спрашивает Клотильда.

— Командор даст вам ответ, если сочтет нужным, — отвечают ей.

Наконец Клотильду и Эврара приглашают к командору. Убранство зала весьма скромное, на стене картина с символами тамплиеров: двумя рыцарями с обнаженными мечами верхом на одном коне и с красным крестом на накидках с расширяющимися полами.

Жак де Моле — человек богатырского роста с длинной густой бородой. Он сидит во внушительном кресле, смахивающем на трон, с которого он сходит, чтобы поприветствовать двух молодых гостей.

— Приветствую тебя, брат, — говорит он и обнимает Эврара, как принято у тамплиеров. Потом поворачивается к гостье.

— Здравствуй, Клотильда.

— Вы знаете мое имя? — удивляется она.

— Мы всегда хотим знать, с кем имеем дело, — отвечает Жак до Моле. — Мне передали записку, принесенную почтовым голубем, в ней не только написано о вашем приезде, но и рассказано, кто вы такие. Совершенное вами во имя нашего дела — это подвиг. Я тревожился за вас из-за того, что вы двигались без охраны, но теперь вижу, что выбор великого магистра Востока Тибо — простота и скромность — был верным, ведь вы добрались живыми и невредимыми и доставили в целости наше сокровище.

Клотильда приседает в реверансе.

— Знакомство с вами — честь для меня, монсеньор.

— Добро пожаловать в наш замок, — любезно отвечает тот.

— Толщина этих стен внушает уверенность, — продолжает Клотильда. — Но до чего же здесь голо!

Жак де Моле улыбается.

— Мы не зря именуемся нищенствующим орденом. Нам не положено чем-либо обладать. Наше дело — кормить бедных и нуждающихся, врачевать недужных и готовиться отвоевывать Святую Землю.

— Разве отсюда только что не вынесли целый сундук золотых монет? — дерзко спрашивает Клотильда.

Жак де Моле возвращается в свое кресло.

— Перед вами я принимал Ангеррана де Мариньи[43] и Гийома де Ногаре[44]. Один — в некоторой степени министр финансов, другой — министр юстиции. Мы друзья. Что до сундука… Королю Филиппу нужны деньги на войско.

— Он берет у вас в долг? — не верит своим ушам Клотильда.

— Наша цель — отвоевание Иерусалима. В Сен-Жан-д’Акр, где находился ты, Эврар, мы потерпели крупное поражение…

Юный тамплиер горестно роняет голову, вспоминая захват своего города мамлюками.

— Тем не менее мы рассчитываем туда вернуться. А значит, у короля должны быть деньги на солдат. Мы замышляем новый крестовый поход, который возглавлю я сам. Надеюсь первым ступить на Храмовую гору.

— От всего сердца желаю вам этого, монсеньор, — говорит Клотильда.

— При вас то, что вы должны были мне доставить? — спрашивает Моле, поглаживая бороду.

Эврар достает из сумы кодекс. Жак де Моле принимает его с несчетными предосторожностями, снимает одну защитную обертку за другой, разглядывает пчелу на обложке и возвращает кодекс в конверт с восковой печатью.

— Вот оно, будущее… — благоговейно шепчет он.

— Вы будете читать пророчество, монсеньор? — спрашивает его Клотильда.

— Тибо предостерег, что делать это надлежит только великому магистру нашего ордена. Я помещу это сокровище в надежное тайное место. Если я сам когда-нибудь стану великим магистром, то прочту его. Но если им будет избран другой рыцарь, то я не осмелюсь взглянуть даже на первую страницу.

Он хлопает в ладоши. Входят двое стражей и уносят кодекс.

— Хвала Господу, твоя миссия завершена, брат, — обращается Жак де Моле к Эврару. — Можешь пробыть здесь столько, сколько пожелаешь. Тебе, Клотильда, я этого не предлагаю, ибо здесь живут рыцари, принесшие клятву целомудрия. Присутствие женщины может их смутить, поэтому тебе придется покинуть наше командорство.

— Пусть так, но я все бросила ради этой миссии и осталась без денег. Куда мне податься?

Командор наклоняется к ней.

— Как я уже сказал, Клотильда, мы, тамплиеры, пытаемся собрать величайшую христианскую армию для нового похода, призванного освободить Иерусалим. Мы не можем пренебречь ничьей помощью.

Брови молодой женщины взлетают на лоб, ее посещает недоброе предчувствие.

— Пусть войдет, — бросает Жак де Моле стражу.

В зал входит через дверь в дальнем углу Конрад фон Фёхтванген. Клотильда от испуга замирает.

— Ничего не бойся, — подбадривает ее Жак де Моле.

Фёхтванген встает перед командором тамплиеров на колени, лобызает ему руку и поворачивается к жене.

— Счастлив видеть тебя живой и в добром здравии, Клотильда, — произносит он бесстрастно, как будто заучил эту фразу наизусть.

Клотильда не может шелохнуться, в глазах у нее стоят слезы. Жак де Моле подходит к ней и берет за плечи.

— Знаю, у вас с мужем в последнее время возникали ссоры. Твое бегство с Эвраром не получило мужнего одобрения… Ныне всем христианам, тем более Христову воинству, требуется единство. Разгром в Сен-Жан-д’Акр во многом вызван раздорами между предводителями крестоносцев. Если бы мы сумели преодолеть наши мелкие разногласия, то нас никогда бы оттуда не выбили. Пора отбросить все помыслы, кроме победы над общим врагом.

Медленно расхаживая по залу, Жак де Моле продолжает говорить:

— До твоего появления, Клотильда, у меня был разговор с Конрадом. Не скрою, у него были свои лазутчики и почтовые голуби, и целью его появления сначала были недобрые намерения в отношении тебя. Но я напомнил ему о послании Христа, исполненном любви, которым вдохновляются в своих деяниях наши ордена, и о нашей заинтересованности в совместной деятельности, а не во вражде. В конце концов он понял мою точку зрения. Не так ли, брат Конрад?

— Совершенно верно.

— Людям надо доверять, они способны меняться. Ты, Клотильда, — наш залог мира, объединения с тевтонцами в священном крестовом походе.

Клотильда не намерена поддакивать командору.

— Вы заманили меня в ловушку! Вы выдаете меня мужу, который меня ненавидит, чтобы вести войну!

— Супруг, как подобает доброму христианину, сумеет простить тебя, Клотильда.

Та готова рвать и метать, но, как и Эврар, знает, что сопротивляться бессмысленно.

— Что же станет с пророчеством? — спрашивает она.

— Разумеется, мы с Конрадом не могли обойти эту тему. Он отказывается от притязаний на кодекс на том условии, что я никогда не использую против тевтонцев того, что смогу извлечь из этой книги. Наша единственная цель — отвоевание Иерусалима и обретение Храма.

— Выходит, нам не суждено узнать его содержание? — бормочет себе под нос Эврар.

Жак де Моле отвечает ему:

— Если хочешь выжить, ты должен…

Удрученный тем, что пророчество опять уплывает у него из рук, Эврар дерзко договаривает за командора:

— …ничего не знать о будущем, да?

— Скажем так: не покушаться на его загадку. Знание о том, что таит будущее, лишило бы тебя наслаждения изумляться, понимаешь?

Акт III. Последняя пчела

80

Атака в разгаре. Атакующие целят в мишень — городок с бежевыми перегородками, вокруг которого снуют беспечные юные особи, занимающиеся привычными делами и не подозревающие о страшной угрозе. В городке десятки миллионов обитателей, но ни один еще не почуял опасность. Атакующих всего полсотни, зато они гораздо лучше вооружены. У каждого защищена и голова, и грудь — блестящими толстыми пластинами. Но самое впечатляющее — их размеры. Некоторые достигают в длину пяти сантиметров! Самый крупный среди защитников городка не превышает в длину полутора сантиметров… Еще хуже то, что у агрессоров огромные и острые, как сабли, жвалы.

Наконец подается сигнал тревоги — едкий запах, мгновенно распространяющийся по всем закоулкам городка.

— ШЕРШНИ!

В улье тут же вспыхивает паника. Все пчелы до одной стучат кончиком брюшка по земле, это создает мерный гул, сродни барабанному, отчего городок вибрирует, рассылая тревожное послание:

— ВСЕОБЩАЯ ТРЕВОГА! НА НАС НАПАЛИ!

Враг страшен, к тому же пчелы не умеют его отражать. Они начинают собираться у летка, чтобы образовать живую пробку и воспрепятствовать вторжению.

Но это не пугает азиатских шершней: они хватают пчел своими когтистыми лапами и отрывают им головы. Под ульем растет гора из голов, лапок, тораксов[45] и брюшек.

У шершней не отнять владения принципом геостационарного полета. То они зависают в воздухе, то пикируют на своих жертв. Издали может показаться, что они срывают мелкие черно-желтые плоды.

Пчелы не желают улетать, не помышляют о спасении: они гурьбой атакуют шершней по одному и пытаются их обездвиживать.

Но результата почти нет, шершни отбивают пчелиные налеты. Пчелы только теряют бесценное время. Пока сотня пчел отвлекает одного шершня, другие шершни уничтожают пчел многими сотнями. Гора трупов растет на глазах. Это настоящая бойня. После неудачи попыток создать живую пробку в летке и коллективно атаковать врага пчелы растеряны. Единственное, что можно предпринять, — это отступить в глубь улья. Пчелиная матка жмется там к своему расплоду и ждет, дрожа от ужаса, в окружении последнего каре своих солдат, готовых пожертвовать собой, чтобы спасти монарха и будущие поколения.

Полсотни шершней проникают в улей, чтобы довершить свое низкое дело. Они наступают.

Без малейшего труда они расправляются с последними стражами. Потом самый жирный подползает к пчелиной матке и, свернув ей лапой шею, откусывает ей своими жвалами голову. Голова катится, как шарик, по улью, превращенному в кладбище.

Шершни возвращаются к груде пчелиных трупов и принимаются за сортировку: головы, лапки и брюшки их не интересуют, им подавай тораксы, содержащие больше всего витаминов. Они рвут их на узкие пластинки и размалывают в кашицу, чтобы скормить потом своим голодным личинкам.

Последние кадры — это толстая белая личинка с желтой головой, будущий злобный азиатский шершень, жиреющий на кашице из останков убитых пчел.

81

В зале Городка науки «Ла-Виллет» загорается свет, но зрители так поражены увиденным, что еще несколько секунд сидят неподвижно.

Оделия Айяну поднимается на сцену и садится перед пюпитром, чтобы прочесть лекцию на тему пчел.

В зале присутствуют несколько известных политиков и ученых.

— Эти поразительные эпизоды сняты в улье и снаружи крохотными дронами в форме насекомых, оснащенными камерами, — начинает Оделия. — У вас есть вопросы по фильму?

В зале так тихо, что можно услышать, как пролетит муха. Никто не осмеливается заговорить.

В первом ряду сидит мэр Анна Тюффиго, рядом с ней президент Городка науки Винсен Багиян и ее заместитель по урбанизму, член партии экологов Александра Ошер.

Мэр поднимает голову, ей передают микрофон.

— Как к нам проникли эти шершни? — спрашивает она.

— Все азиатские шершни попали во Францию из одного-единственного контейнера с китайской керамикой, попавшего в деревню Тоннен в департаменте Ло и Гаронна в 2004 году, заказчик — частное лицо. В одном из горшков сидела одна-единственная матка. Она оказалась плодной и дала потомство, ее дочери — тоже. Этого хватило для запуска вторжения.

— Почему они так быстро подавили местные виды пчел? — спрашивает Анна Тюффиго.

— Пчеловоды тысячелетиями занимались селекцией пчел, оставляя только самых миролюбивых, не кусающихся, когда у них отбирают мед. Они стали настолько мирными, что уже не умеют защищаться.

В зале ропот. Всех присутствующих посещает одна и та же тревожная мысль: человеческое общество совершило ту же самую ошибку, из желания мира лишило современного человека способности обороняться от тех, кто не соблюдает правил ненасильственного сосуществования.

После небольшой паузы Оделия Айяну берет пульт и выводит на экран карту.

— Каждое гнездо шершней, если его не уничтожить, даст на следующий год четыре гнезда. Мы имеем дело с экспоненциальным ростом. В 2005 году, всего через год после завоза в Тоннен первой матки, азиатские шершни расселились по всему департаменту Ло и Гаронна. Они покончили с 30 процентами всех ульев в регионе. В 2006 году пришла очередь Аквитании. В 2009 году шершни распространились уже по всей Франции, были зафиксированы первые смертельные случаи от их укусов. Обычно это были последствия аллергической реакции, приводящей к отеку Квинке. В отличие от пчел, шершни после укуса не теряют жало и не гибнут. Они могут кусать много раз подряд, впрыскивая жертве большие дозы яда. На сегодня в одной Франции насчитывается примерно сто смертей в год от нападения шершней.

Она переходит к карте мира.

— В 2019 году азиатских шершней находят уже во всей Европе, от Испании до Швеции. В 2021 году они замечены и в моей стране, Израиле, а также в США, Южной Америке, Австралии, Африке. Похоже, как и в случае их первого завоза во Францию, они находились в садовом инвентаре, цветочных горшках или контейнерах. Ныне на планете не осталось уже ни одного уголка, избавленного от этих шершней. С прошлого года мы замечаем у шершней мутацию: они становятся еще крупнее, еще опаснее, еще плодовитее.

— Какими способами можно затормозить их вторжение? — спрашивает Винсен Багиян.

— В Китае, на родине азиатских шершней, у них есть природные враги — хищные птицы, атакующие их гнезда на верхушках деревьев и нечувствительные к их укусам благодаря своему густому оперению. Увы, у нас эти виды птиц не водятся. В отсутствие хищников на количество плодных маток азиатских шершней обычно должны влиять погодные условия, в особенности зимние холода, однако из-за глобального потепления все матки выживают. Перед этой конференцией Анна Тюффиго сообщила мне о нападении шершней на ульи мэрии. Пострадали также ульи на крыше Оперы Гарнье и в Люксембургском саду.

— Как же их остановить? — спрашивает Винсен Багиян.

— Мы в нашем кибуце полагаемся на кур. Они ловят шершней на лету, при низком полете, и кормят ими цыплят. Вряд ли в Париже можно будет выпустить кур… Тем не менее курица может оказаться решением для защиты низких ульев на пасеке.

— Как-то сложновато… — высказывается Александра Ошер.

— А жаль, — откликается Оделия. — Курам было бы полезно размяться и увидеть дневной свет. При промышленном содержании на птицефабрике это недостижимо. Курятина стала бы только вкуснее. Куры кормились бы шершнями, поедающими пчел… Мясо стало бы только слаще!

В зале смеются.

— Эксперименты по использованию кур для борьбы с шершнями проводятся не только у нас в кибуце. В Ки-Уэст, штат Флорида, куры, свободно расхаживающие по городу, прекрасно переходят через улицу, не попадая под машины.

Некоторые в зале уже представляют, как парижские пешеходы, вечно спешащие и нетерпеливые, шагают среди кур, и обмениваются насмешливыми комментариями.

Оделия довольна восприимчивостью зала. Она выводит на экран очередное фото — историческую динамику отношений людей и пчел.

— Пчела всегда играла в истории человечества решающую роль. Мед служил для пещерных людей источником сахара, так наши предки впервые попробовали сладкое. В дальнейшем с его помощью стали делать первые кондитерские изделия и даже спиртные напитки, вроде гидромеля.

Она показывает фотографию античного барельефа.

— Древнегреческий миф гласит, что Зевса спасает от его папаши Хроноса, бога времени, пожиравшего своих детей, его мать, прячущая его на Крите. Там нимфа Мелисса кормит малыша Зевса медом. Повзрослев, Зевс использует против отца хитрость: края чаши, которую он ему подает, смазаны медом, а в самой чаше — сильное рвотное. Хроноса тошнит всеми детьми, которых он проглотил. Они станут богами Олимпа. Эта история показывает, что через сладость меда можно преодолеть бедствия, причиненные жестокостью времени.

Новое фото, с другим античным барельефом. Оделия комментирует:

— В Древней Греции жриц храма в Элефсисе называли «пчелами».

На следующей фотографии папирус с профилем египтянки.

— Мед служил первым средством помощи в фармацевтике. Его достоинство в том, что он не портится и может сохраняться неограниченное время. Это прекрасное средство для рубцевания ран. В Древнем Египте пчел считали упавшими на Землю слезами Солнца и проводниками душ усопших.

На новой фотографии красуется американский актер Чарлтон Хестон в фильме «Десять заповедей».

— В Библии обещанная Моисею в 1300 году до нашей эры «Обетованная земля» названа «землей, текущей молоком и медом».

На экране гравюра — царь на троне.

— В 1000 году до нашей эры царь Соломон написал, что пчелы — это идеал мудрости, которому надо следовать, чтобы добиться успеха.

Новое изображение: мужчины висят на андреевских крестах, вокруг них вьются пчелы.

— Он же, царь Соломон, казнил убийц Хирама, гениального архитектора его храма, повелев взрезать им животы и запустить туда пчел.

Рассказ о древней казни заставляет многих в зале неприязненно морщиться.

— Примерно в 550 году до нашей эры древнегреческий философ Пифагор учил, что пчелиный улей — идеальная модель гармоничного общества. Свою школу в Кротоне на Сицилии он организовал на принципах этих насекомых.

Новое изображение — скульптура бородача в тоге.

— Платон якобы впитал мудрость пчелы, севшей ему на губы, едва он появился на свет. Представление о том, что пчелы обозначают священных детей, садясь на их рот, присутствует в мифологии народов Индии, китайцев, майя.

Оделия демонстрирует фотографию за фотографией.

— Примерно в 320 г. до н. э. Аристотель тоже организовал лицей по принципу пчелиного улья. Он считал, что эти насекомые превосходят умом людей, и воспитал юного принца Александра Великого в поклонении пчелам.

У первых христиан мед ассоциировался с Христовой благодатью, пчелиное жало — со страстями Господними. Саксы называли путь мертвых «пчелиной дорогой». У французских королей Меровингов пчела служила символом, приносящим счастье, который они приказывали наносить на свои украшения. К этой практике вернулся спустя века Наполеон, называвший себя наследником именно Меровингов.

Александра Ошер поднимает руку.

— Откуда вообще взялись пчелы?

— Они произошли от ос. Оса — предок трех видов насекомых: муравьев, пчел и шершней (точно так же, как примат — предок нескольких видов гоминидов: гориллы, шимпанзе и человека). Таким образом, три произошедших от осы вида являются друг другу «кузенами». Похоже, их различия определяются питанием: пчелы — вегетарианки, шершни плотоядны, муравьи всеядны. Мы имеем дело с тремя видами перепончатокрылых и с тремя разными формами коллективной жизни, имеющими одно общее: жизнь в их колониях основана на кастовом разделении и сосредоточена вокруг матки, откладывающей яйца.

Оделия выводит на экран фотографию прозрачного желтого камня.

— Древнейшая известная на сегодня пчела найдена в 2006 году в Бирме, ей больше 100 миллионов лет. Это окаменелость в янтаре; на лапках видна пыльца. Со временем ульи увеличивались в размерах, некоторые современные колонии насчитывают по несколько миллионов особей. Каждая пчела меняет за жизнь предназначения: из рабочей пчелы становится кормилицей, потом строителем, потом разведчицей.

Пчелы имеют познания в химии, потому что производят, кроме меда, воск для строительства стен, прополис и маточное молочко.

— Как пчелы общаются друг с другом? — интересуется Винсен Багиян.

— Множеством способов. Первый — танец. Пчелы выписывают в небе восьмерки, указывая на местоположение источника пищи или воды. По наклону нарисованной в небе восьмерки другим пчелам становится ясна цель предстоящего полета и кратчайший маршрут по положению солнца. Частота жужжания указывает на расстояние. Количество восьмерок — на количество пищи, которую возможно собрать.

Оделия запускает видеоролик: пчела танцует в небе, выписывая восьмерки.

— Теперь — вибрация. Разведчица, заползая в гнездо, трепещет крылышками, сообщая остальным о своей находке и о количестве соплеменниц, которое, как она считает, должно туда отправиться. Теперь — запах. Как все насекомые с усиками, они успешно общаются при помощи обонятельных феромонов, то есть мельчайших капелек выдыхаемого пара, аналогичных фразам. Есть и четвертый элемент — пение.

Оделия показывает следующий ролик: четыре пчелиных матки, узнаваемых по толщине туловища. Они помечены красными цифрами.

— Для этого эксперимента мы поместили в центре улья микрофон. Сейчас вы услышите очень редкие звуки, настоящее пение четырех пчелиных маток. Слышать такое мало кому доводилось, так как эти песни раздаются в строго определенный момент — при выборе матки. Собственно, это брошенный трем другим маткам вызов на смертельный бой, где определится, которая из них будет царствовать в улье. Выживет одна-единственная.

Из колонок, развешанных в зале, раздается классическое жужжание рабочих пчел, на этом фоне звучит пронзительный писк, похожий на дельфиний.

Вся аудитория поражена этими странными звуками.

— Под конец укажу еще вот на что: на химическую вкусовую коммуникацию. Мед, прополис и маточное молочко производятся в разных вкусовых гаммах, сигнализирующих потребляющим эти вещества пчелам о необходимости увеличить или уменьшить приплод. При употреблении в пищу меда происходит усвоение этой внутренней информации.

Слова снова просит представитель экологов.

— Каково нынешнее положение с пчелами в мире?

— Катастрофическое, — отвечает Оделия. — Во всем мире пчелам грозит исчезновение. Во Франции ежегодно исчезает тридцать процентов пчелиных колоний. Тому есть несколько причин: во-первых, рост применения в сельском хозяйстве инсектицидов и пестицидов (особенно неоникотиноидов); во-вторых, взрывное распространение опаснейшего клеща-паразита, завезенного из Китая в 1980 году, Varroa destructor; в-третьих, начавшееся в 2004 году вторжение чрезвычайно агрессивных азиатских шершней, чье количество тоже растет в геометрической прогрессии.

— Восемьдесят процентов видов растений, — продолжает Оделия, — размножаются при помощи пчел. Их исчезновение вызовет экологическую катастрофу, размеры которой пока что невозможно представить. В Китае при попытке заменить опыление пчелами опылением силами людей или роботов оказалось, что итоговые урожаи не идут ни в какое сравнение с теми, которые обеспечивают эти сказочные насекомые. Спасение пчел — это не просто экологическая задача, это борьба за выживание людей.

Аплодисменты в зале.

— Если вы хотите расширить ваше представление об этом очаровательном насекомом, то я вам скажу, что вы можете полюбоваться гнездом азиатских шершней в большой стеклянной клетке (к счастью, стекло толстое, клетка совершенно герметичная) в Большом зале Научного городка. Оно экспонируется рядом с гнездом пчел, но они полностью изолированы друг от друга.

Оделия выключает проектор и в заключение говорит:

— Под конец я хочу поблагодарить мадам мэра Парижа Анну Тюффиго и ее заместителя по урбанизму и по экологии Александру Ошер, а также президента Городка науки «Ла-Виллет» Винсена Багияна за возможность изложить вам существующее положение. Наконец, я признательна институту INRAE за саму идею этой выставки, позволившей привлечь внимание к значению пчел и к нависшей над ними угрозе. И в первую очередь — присутствующей здесь госпоже президенту INRAE Веспе Рошфуко!

Рене, сидящий в глубине зала, вздрагивает.

Нет!

Перечисленным лицам охотно аплодируют. Веспа Рошфуко встает, просит микрофон и обращается к Оделии:

— Подождите, дорогая Оделия! Насколько мне известно, у вас есть при себе кое-что чрезвычайно любопытное, представляющее огромный интерес для присутствующих. Кое-что уникальное! Покажете?

— Вы полагаете, здесь и сейчас правильное место и подходящий момент?

— Я полагаю, что полезно было бы завершить изложение нотой надежды, а не удручающим пессимизмом.

Израильтянка обводит взглядом заинтригованный зал.

— Что ж… Да, действительно, у меня есть кое-что новенькое. Этот предмет мне передали присутствующие в зале друзья. Он дает надежду на лучшее будущее для пчел и для людей. Но говорить об этом преждевременно…

От зрителей не ускользает смущение лекторши.

— Я позволяю себе дерзость настаивать, — не отступает Веспа Рошфуко.

Оделия тянется за своей сумкой и достает из нее жестяной коробок. Сняв крышку, она вынимает и показывает, держа двумя пальцами, прозрачный оранжевый камешек.

— Вот он, источник надежды! Вы видите ископаемую пчелиную матку, остекленевшую в куске воска, сначала расплавившегося, а потом застывшего. Возможно, она окажется ответом на нашествие шершней.

Она высоко поднимает оранжевый камешек с пчелиной маткой.

— Сейчас она пребывает как бы в зимней спячке, но я очень рассчитываю на ученых из INRAE, которые нарушат ее сон и побудят ее откладывать яйца. От нее пойдет новое поколение гораздо более боевитых и способных к сопротивлению пчел.

Мэр Анна Тюффиго и президент INRAE Веспа Рошфуко первыми вскакивают и радостно хлопают в ладоши. Их примеру следует весь зал.

Оделия благодарит всех кивком, прячет свою драгоценную пчелиную матку в коробок и идет в глубь зала, к мужу, рядом с которым сидят Рене, Мелисса и Александр. Впятером они покидают зал.

— Получилось очень проникновенно, — хвалит выступление Оделии Александр. — Я растроган пением пчел.

— А ведь это воинственный клич, вызов соперниц на бой, — напоминает Мелисса.

— Вы хорошо знакомы с Веспой Рошфуко? — спрашивает Оделию Рене.

— Конечно, мы дружим. Знаете, специалистов по пчелам раз-два и обчелся, у нас сплоченный круг. К тому же она располагает здесь высокими технологиями, нам в кибуце такие даже не снились. Без нее Спящую Красавицу из храма Соломона не разбудить.

О, нет…

— Кстати, — спохватывается Оделия, — как продвигаются ваши поиски «Пророчества о пчелах»?

— Вернувшись, мы первым делом поспешили туда, где когда-то находилось парижское командорство тамплиеров, но от него не осталось ни малейшего следа. Надо будет продолжить поиски.

Рене видит, что Веспа Рошфуко увлеченно беседует с мэром Тюффиго.

Наверняка она меня заметила. Надо будет без промедления заняться продажей баржи, чтобы заплатить штраф.

Оделия и Менелик заказали вместительное такси, в багажнике которого помещается инвалидное кресло. Александр уезжает с ними. Мелисса спускается в метро, Рене тоже — ему не терпится вернуться домой и там снова перенестись к себе прежнему.

82

— Скорее! Сейчас не до объяснений! Тебе надо немедленно бежать!

С этими словами Клотильда фон Фёхтванген врывается в закуток Эврара Андрие в монашеском дортуаре парижского Тампля.

Брезжит рассвет. С последней встречи Эврара с Клотильдой минуло уже целых шестнадцать лет, тем не менее он вскакивает от ее зова и пристально смотрит на нее, сидя на краю койки.

— Клотильда! Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?

— Живо, Эврар! Одевайся!

Ему кажется, что они расстались только накануне. Она совсем не постарела, стала только еще решительнее и подвижнее, чем раньше.

Он трет глаза, зевает.

— Еще только светает…

Тридцатитрехлетний тамплиер без всякого труда вспоминает их приключения. Он часто прокручивает их в голове. Клотильда старше его на пять лет, она произвела на него сильное впечатление при их знакомстве в крепости тевтонцев близ Фамагусты, впечатляет она его и теперь.

— Не копайся, Эврар!

— Что за спешка? — ворчит он, натягивая поверх длинной сорочки штаны.

— Я подслушала разговор великого магистра тевтонцев Зигфрида фон Фёхтвангена и министра Гийома де Ногаре.

— Фёхтванген? Это же фамилия твоего мужа! Они родственники?

— Это его племянник. После смерти моего мужа Конрада, тринадцатого великого магистра тевтонских рыцарей, был назначен четырнадцатый великий магистр, а его сменил Зигфрид, стало быть, пятнадцатый. Он еще сильнее Конрада привержен идее господства тевтонского ордена во всем мире. Он уже предпринял грабительские рейды в Польшу и в Померанию под прикрытием крестового похода против язычников-славян. Он чрезвычайно жесток. А подслушала я вот что: Зигфрид рассказал Ногаре об опасном решении папства…

— Как он узнал?

— Думаю, великие магистры обмениваются сведениями. Так или иначе, под влиянием Зигфрида фон Фёхтвангена Гийом де Ногаре убедил короля в необходимости полностью разгромить орден Храма.

— Ты ослышалась, Клотильда. В нашей тамплиерской армии пятнадцать тысяч человек. У нас больше воинов, чем у короля! Наши крепости, популярность в народе, поддержка папы гарантируют нам безопасность, в том числе от посягательств Филиппа Красивого. Ну, правда, что он может против нас предпринять?

— Вы разбросаны по стране! Он прибегнет к эффекту неожиданности. Все произойдет втайне и очень быстро. Задумана огромная облава по всему королевству.

— Облава? Когда?

— Он разослал всем приказ находиться в полной готовности и ждать почтового голубя с приказом арестовать тамплиеров назавтра после его прилета.

— Дьявольский замысел! Никто заранее не узнает точную дату…

Клотильда молчит, борясь со своими чувствами.

— Голубь прилетел вчера, Эврар. Все аресты будут произведены в один день, и день этот…

— Сегодня?

Она утвердительно кивает.

— Приказано арестовать всех тамплиеров нынче, в пятницу, 13 октября 1307 года, ранним утром, чтобы они не успели облачиться в доспехи и подготовиться к обороне. Полиции короля окажут помощь тысячи тевтонцев в полном боевом облачении.

Эврар Андрие уже полностью проснулся. Он спешит с предупреждением к новому великому магистру ордена тамплиеров, и это не кто иной, как… Жак де Моле. Он застает его за молитвой перед алтарем монастырской церкви. Клотильда не отстает от Эврара, но здесь держится в отдалении от двух тамплиеров.

Эврар падает на колени рядом с Жаком де Мале и тихо говорит ему:

— Брат, сегодня утром по повелению короля на нас будет устроена облава. Надо спасаться бегством, надо всех предупредить!

— Я знаю, — тихо отвечает Жак де Мале.

— Знаете?!

Жак де Мале крестится и встает.

— Я прочел об этом в пророчестве, в кодексе, который ты мне принес в 1291 году, Эврар.

— Почему же тогда вы ничего не предпринимаете?

Вместо ответа великий магистр говорит:

— Сальвен де Бьенн предрек день и час нашего ареста.

— И вы бездействуете?

— Почему же. Как видишь, я молюсь за спасение своей души и душ всех моих близких.

— Еще не поздно предостеречь наших братьев!

— Я предостерег тех, кого следует, и сделал то, что следовало сделать. Помнишь, три дня назад отсюда уехала повозка?

— Помню…

— Она увезла все наши ценности, наше золото и святыни.

— Куда увезла?

— В наше командорство в Жизоре, что в Нормандии. А дальше — за пределы Французского королевства.

— Почему наши братья не спасаются бегством?

— Наши жизни значат очень мало. Главное — наш план. Чтобы воспарили наши души, должны исчезнуть наши тела. Я уже смирился с концом нашего ордена и со своим собственным концом как с неотвратимыми событиями, ибо они — часть будущего, содержащаяся в пророчестве. И все же некоторые из нас должны продолжить действовать в тени. К таким поборникам нашего дела принадлежишь ты, брат. Я поручу тебе новую миссию. Думаю, тебе понравится, ведь речь идет о новом спасении пророчества.

Жак де Мале со спокойной улыбкой смотрит Эврару в глаза.

— Эту ответственность я возлагаю на тебя, на тебя одного.

— Я не понимаю, брат! Мы не можем просто так сдаться! У нас есть воины, оружие, повсеместная поддержка!

Жак де Мале обеими руками берет Эврара за плечи.

— Я должен кое-что тебе объяснить. Возможно, тебе неведомо слово «эгрегор»… Оно происходит от латинского grex, «стадо». Эгрегор состоит из всех мыслей группы людей, разделяющих общие убеждения. Получается, что наши души сплачиваются в невидимом мире и образуют плотное облако. Ты слышал григорианский хорал? Голоса певцов смешиваются и издают звук, который превосходит простое сложение всех голосов. То же самое — эгрегор: он — выражение мощи коллективной мысли.

— Вы хотите сказать, что мы, тамплиеры, вроде как стадо душ?

— Конечно! И очень сильное. Его ничто не поборет. Происходящее в этот грустный день — всего лишь покушение на наши телесные оболочки. Но эта рана только укрепит наш эгрегор. Без этого не обойтись. Подобно Христу, принявшему ради нас смерть, мы, пожертвовав собой, создадим еще более могучее духовное течение. Это движение будет малозаметным в материальном мире, но неодолимым в нематериальном. Наши страдания и наша гибель — невысокая цена за такое огромное благодеяние.

Звучит трубный сигнал тревоги, ему вторят другие трубы. Перед церковью бегают обезумевшие люди. Внутри Жак де Моле и бровью не ведет.

Перед ним вырастает запыхавшийся тамплиер.

— Приорат окружен войсками! — выпаливает он. — Что нам делать?

— Ничего, — отвечает великий магистр.

Он отходит на несколько шагов в сторону и берет за руку Эврара.

— А теперь исполняй свою миссию в интересах всех.

Он подает Эврару суму, похожую на ту, с которой тот когда-то бежал из Сен-Жан-д’Акр. В суме лежит пророчество.

— Ты должен продолжить начатое. Бери, теперь оно под твоей защитой. Все остальное побоку. Наши жизни — что волны в океане: мы появляемся и исчезаем. Пророчество же должно выстоять, как скала, служащая ориентиром для всех наших, следующих плану.

— Что за план, брат?

— Тот, что в последней главе пророчества.

— Молю, расскажи мне об этом побольше!

Снаружи доносятся крики, громкие приказания, шум страшной суматохи.

Клотильда, следившая за двумя тамплиерами издали, подходит к ним. Жак де Моле, увлеченный тем, что собрался сообщить, не замечает ее присутствия.

— Согласно пророчеству, мир раз за разом делает три шага вперед, это три этапа, когда все совершенствуется, продвигаясь в направлении солидарности, сострадания, согласия и гармонии. Но потом наступает кризис, когда все валится в пропасть насилия, мракобесия и варварства. Прогресс прерывается, мир пятится назад на два шага.

— Как это, «пятится»?

— Войны, катастрофы, эпидемии, массовые убийства, несправедливости, всплеск фанатизма и глупости, захват власти циничными правителями и их лживыми министрами…

— В точности как Филипп Красивый и Ногаре… — бормочет Клотильда.

— После двух шагов назад разражается кризис, возобновляется поступательное движение, три шага вперед. Получается, что мир все равно движется вперед.

Эврар и Клотильда удивлены, что великий магистр тамплиеров говорит так спокойно, так неторопливо объясняет им абстрактные вещи, в то время как вокруг них рушится мир.

— Чем больше будет численность человечества, тем больше будет в нем и святых, и подлецов, — продолжает Жак де Моле.

Крики и хаос снаружи становятся все громче.

— Что же написано в последней главе? — не удерживается от вопроса Клотильда, решившая больше не обращать внимания на безумие вокруг.

— В последней главе «Пророчества о пчелах»? Там предложено оригинальнейшее решение — Светлый Путь. Простой и естественный способ выхода из этих циклов роста и отката. Конец эгоизма и страха. Все дело в воображении. По-моему, это очень даже доступное решение. Но путь к нему должен быть постепенным. Среди этапов этого пути будут и болезненные. Желающие избежать этого рискуют не добраться до последней главы! Отсюда мое смирение. Отсюда нежелание предупреждать братию. Отсюда решение не сопротивляться людям Филиппа Красивого.

— Может быть, расскажете побольше об этой великолепной последней главе? — робко просит Эврар.

— О, нет. Это вопрос твоего выживания.

Лицо великого магистра тамплиеров спокойно и бесстрастно, к драме, разворачивающейся снаружи, он совершенно безразличен.

— Представь, что в этой книге написано, когда и как ты умрешь. Хотелось бы тебе об этом узнать?

— Как вам сказать…

— А обо мне здесь написано. Сказано, каким будет мой конец. Я совершил ошибку: не устоял, прочитал об этом. Сожалею, что обрел это знание. Одно утешает: моя жизнь угаснет не сегодня.

Жак де Мале неторопливо бредет к ризнице, Эврар и Клотильда не отстают от него. Он достает из комода пергамент, перо, чернильницу, восковую палочку. Пишет при свете свечи письмо и ставит на него печать — крест с расширяющимися концами.

Потом он жестом подзывает Эврара и Клотильду. Манит их в исповедальню, где нажимает на три точки на стене. Стена поворачивается, открывается проход.

— Бегите, оба! Вот адрес. Этот человек — не тамплиер, но заслуживает полного доверия. Вручите ему это письмо.

Он отдает Клотильде подсвечник и обнимает Эврара.

Эврар и Клотильда входят в тайный проход, и стена за ними снова поворачивается. Они слышат голоса, звон доспехов, крики. Эврар видит в щелку, как приставы бесцеремонно хватают великого магистра тамплиеров, который не оказывает им ни малейшего сопротивления.

Они торопятся прочь по подземному проходу, проложенному под домами. Стены прохода покрыты надписями на латыни и какими-то символами.

— Тамплиеры рыли тоннели под своими командорствами для бегства в случае опасности, — объясняет Эврар. — Мы живем с осознанием того, что грядут бедствия, и в постоянной готовности к побегу.

Подземный ход приводит их в погреб трактира. Трактир расположен перед стеной командорства. Главные ворота широко распахнуты, вооруженная королевская стража зорко следит за потоком людей в обе стороны.

Эврар и Клотильда ныряют в толпу зевак. Приставы выводят тамплиеров. Многие из них ранены, у многих следы побоев на лице.

— Почему ты пошла на риск, почему предупредила меня? — спрашивает Эврар Клотильду.

— Меня попросил сделать это мой ангел-хранитель, святой Александр.

— И ты его послушалась?

— У меня чувство, что наши с тобой жизни связаны. Мы вроде как «родственные души». Это его выражение. По его словам, у нас с тобой большое семейство душ, встречая эту нашу родню, мы сразу ее узнаем. Наше с тобой духовное родство я почувствовала при первой же встрече.

Эврар не сводит с Клотильды взгляд.

Тем временем королевская стража заковывает пленников в кандалы и заталкивает их в повозки.

Обращаясь к сгустившейся толпе, один из приставов кричит:

— Эти злодеи покушались на ваши деньги! Вот они, ростовщики! Это из-за них вы нищаете. Они-то богатели, жрали в своем замке окорока и хлестали пиво, пока вы клали зубы на полку! Для них вы оборванцы, но вы любезны королю. Он порешил, что довольно им над вами изгаляться!

Люди швыряют в закованных в кандалы пленников, набитых в повозки, гнилые плоды и мусор.

— И ладно бы только это! Но они еще и еретики! Они оплевывают распятие! Топчут изображения Христа! Содомиты — вот кто они такие!

Пристав умело подогревает страсти. Толпа наливается злобой. Детишки подбегают к повозкам и лупят тамплиеров палками.

— Как только вам попадутся другие тамплиеры — донесите на них! За каждого будет уплачено! — призывает пристав.

Эврар и Клотильда в ужасе замирают.

— Несладко теперь придется тамплиерам! — горестно бормочет Клотильда.

— Ты еще можешь вернуться к тевтонцам. Как-никак, ты — вдова прежнего их великого магистра, ты пользуешься уважением.

— Пускай, я больше видеть их не могу! Тевтонцы — сообщники этой подлости, хуже того, они сами ее затеяли. Больше не желаю иметь с ними никакого дела. Больше всего мне хочется остаться с тобой, Эврар, и отстаивать не войну, завоевания и владычество, а всеобщий мир.

Они переглядываются.

— Слишком поздно… — шепчет она. — Им уже не помочь. Но у нас священная миссия. Идем!

Они торопятся прочь по улице Тампль, потом по улице Сент-Авуа. Весь город трясет в зловещей лихорадке. Они сворачивают на улицу Сент-Круа-де-ла-Бретонн, дальше их путь лежит по улице Сен-Мартен. Они переходят на остров Сите по мосту Менял, попадают на улицу Сен-Жак, разрезающую город пополам, потом на улицу де-ла-Арп.

Сверяясь с адресом, полученным от Жака де Моле, они достигают небольшого строения на улице Куп-Гёль, напротив особняка Клюни: здесь расположен почитаемый теологический коллеж, основанный шестьдесят лет назад Робером де Сорбоном.

Следуя совету великого магистра, они входят в здание и поднимаются на второй этаж. Перед ними дверь с номером. Они стучатся, на стук выходит мужчина в берете и в горностаевой мантии. У него тонкие губы, острый нос, орлиный взор. Они тотчас узнают его: это Ангерран де Мариньи, министр финансов.

— Я вас ждал, — говорит он.

Стены маленькой, но роскошно обставленной комнаты увешаны батальными полотнами.

— Монсеньор, вы же казначей короля Филиппа! — восклицает Клотильда.

— Единственный способ уцелеть — просочиться во вражеский лагерь. Жак де Моле хорошо это понял. Его я спасти не могу, но как тайный тамплиер отстаиваю интересы Тампля при королевском дворе. Поэтому я выполню поручение моего друга, содержащееся в его записке, которую вы мне доставили.

Эврар подает ему кожаный тубус с пергаментом. Ангерран де Мариньи внимательно читает послание.

— Что там? — не выдерживает Клотильда.

— Он просит любой ценой сберечь пророчество. Дайте его мне.

Эврар открывает свою суму и достает кодекс. Ангерран благоговейно его принимает и гладит ладонью пчелу на обложке.

— Я был хранителем королевской сокровищницы, а теперь мне вверено сокровище тамплиеров, — говорит он с улыбкой.

— Нет ли опасности, что Гийом де Ногаре вас схватит? — беспокоится Эврар.

— Король в шутку называет меня своей правой рукой, а Ногаре — левой. На самом деле он мой лютый враг. Я ненавидел его еще до того, как он решился на эту подлую облаву. Теперь у меня еще больше оснований беречь этот кодекс, которым он так жаждет завладеть.

— Разве не в ваших силах было спасти Жака де Моле? — не удерживается от вопроса Эврар.

Мариньи закрывает глаза, как будто на него вдруг обрушилась невыносимая усталость, но быстро берет себя в руки и отвечает:

— Французское королевство на грани краха. Король израсходовал все деньги на войну с Англией. Сначала он брал в долг у ростовщиков-евреев. Не сумев с ними расплатиться, он повелел их схватить, предал суду и кого сжег на костре, кого изгнал. Потом он стал брать в долг у ломбардцев, которых тоже потом казнил. Наконец его кредиторами стали тамплиеры. — Он вздыхает. — Я сам как министр финансов убеждал рыцарей вашего ордена ссужать нам огромные суммы… а потом советовал королю отказаться их возмещать.

— Значит, на вас лежит часть вины за их судьбу! — возмущается Клотильда.

— Этого нельзя было избежать. Если бы я этого не сделал, мне бы не сносить головы, и мое место занял бы Гийом де Ногаре. Я оказался сообщником злого дела, но Ногаре перещеголял бы меня, если бы я не вмешался.

— Давно вы — тайный тамплиер, монсерьор? — недоверчиво спрашивает Клотильда.

— Я стал им после знакомства с Жаком де Моле. Стоило нам заговорить, как стало ясно, что мы с ним родственные души.

— Странно, что вы используете это выражение, — говорит Клотильда. — Что оно значит для вас, монсеньор?

— Души узнают друг друга, даже еще не представившись. Такие вещи чувствуешь инстинктивно. Словом, мы поговорили, и выяснилось, что он еще больше достоин восхищения, чем я думал. После этого мы стали часто видеться. Он на многое открыл мне глаза. До знакомства с Жаком де Моле я считал тамплиеров элитным рыцарским корпусом, совершавшим подвиги на Святой Земле, в боях с турками. Иногда Жак де Моле рассказывал и об этом. По его словам, мусульмане уважали тамплиеров, признавая, что те — люди слова и чести. Арабы отдавали должное архитектуре крепостей, которые осаждали. Некоторые вещи не зависят от религии.

Эврару странно слышать об общении между мусульманами и орденом монашествующих воинов, призванных с ними сражаться, но вполне понятно взаимное уважение у воинов, рисковавших жизнью на одном и том же поле боя. Он помнит, как Гийом де Божо до самого конца не прекращал переговоров с султаном Аль-Ашрафом Халилем и отзывался о нем как о человеке, достойном уважения.

Мариньи приглашает обоих гостей сесть на широкую скамью перед его рабочим столом.

— Тамплиеры — гениальные финансисты. Они придумали залоговые векселя — чрезвычайно полезное изобретение. Отбывающий на Святую Землю паломник делал взнос во французское командорство и получал бумагу с указанием внесенной суммы. Благодаря этому он мог отправляться в путь без денег, не боясь грабителей. Прибыв на место, в Иерусалим, и предъявив свою бумагу, он получал всю сумму местной монетой. На Востоке, как и на Западе, тамплиерам принадлежит много имущества, сотни командорств, требующих средств. Все, чем они управляют, приносит выгоду, исправно работает и, так сказать, отвечает требованиям справедливости. Работающим на них ремесленникам и крестьянам хорошо платят. Они из всего умеют извлекать выгоду. Архитектура их домов красива и нова. Отчасти поэтому они смогли столько всего настроить во Франции и в соседних странах.

— Раз они такие замечательные, почему же вы от них отвернулись, монсеньор? — не отстает Клотильда.

— Тамплиеры подчинялись папе, а не королю. Как было королю смириться с тем, что второе по размерам состояние в стране оставалось ему неподконтрольно? Учтите, король Филипп и папа Клемент расходятся по многим вопросам. Тамплиеры угодили в самую гущу этого противостояния. Политика!

— Вы их предали, монсеньор! — выпаливает молодая женщина.

Мариньи опускает голову, потом переводит взгляд на картины на стенах.

— Жак де Моле сам сказал мне: «Ты должен будешь нас предать, допустить мой арест ради сохранения нашего эгрегора[46]. Меня тебе не спасти. Но нашу духовность ты сможешь сберечь».

Ангерран гладит обложку лежащего перед ним пророчества.

— Вам известно, что написано в этой книге? — спрашивает его Клотильда.

— Жак говорил, что она о будущем мира. Насколько я знаю, в ней предугадан сегодняшний арест и наша с ним гибель.

Он невесело улыбается.

— Дата моей смерти не уточнена. Я постараюсь ее оттянуть в интересах наших общих идеалов.

Немного помолчав, он продолжает:

— Лучше ведь не знать, когда и как покинешь этот мир? Что до Жака, то его подвергнут пыткам и сожгут на костре на Еврейском острове. — Мариньи пожимает плечами. — Жак де Моле — жертва известного человеческого закона: если кто-то молит вас об услуге и если вы оказываете ее этому страждущему, то сначала вас благодарят, а потом начинают так ненавидеть, что желают вам погибели.

— В чем обвиняют тамплиеров? — спрашивает Клотильда.

— Гийом де Ногаре выдвинул сотню обвинений, оправдывающих их арест и вероятную казнь. Даже если папа продолжает поддерживать орден тамплиеров, чему есть множество свидетельств, в конце концов он согласился признать их еретиками, якшавшимися с сатанинскими силами.

— Но эти признания вырваны пытками! — возмущается Эврар.

— Ногаре обвиняет их в колдовстве, в отправлении ритуала вероотступничества, состоящего в плевании на распятие, в содомии — сожительстве между братьями. Неважно, правда это или ложь, это вполне устрашает и отвращает людей, побуждая их одобрять решение короля. Вам, молодые люди, надо бежать, пока на ваш след не напали полицейские ищейки.

Он провожает их до двери.

— Спрячьтесь. Вы славно потрудились, теперь позаботьтесь о своих жизнях. Наши враги неисчислимы.

— Как вы поступите с пророчеством? — спрашивает его Клотильда.

— До поры до времени оно останется здесь.

Клотильда и Эврар выходят и, двигаясь вдоль стен, изображают праздно гуляющих. И все же какой-то прохожий бросает:

— Ишь ты! Вот этого человека я видел в командорстве тамплиеров! Он один из них!

Все взгляды тут же обращаются на злосчастную пару. Эврар узнает того, кто узнал его: это нищий, которого он подобрал, накормил и устроил на ночлег в приюте Тампля.

— Хватайте их, это тамплиеры! За их поимку назначена награда! — кричит кто-то.

Как тут не вспомнить слова Мариньи: тот, кому ты окажешь услугу, сначала будет тебя благодарить, но потом так возненавидит, что будет желать тебе гибели…

Эврар и Клотильда бегут от подозрительных взглядов, теряются в лабиринте узких улочек и на перекрестке ныряют в какую-то дверь. Ватага мужчин и женщин пробегает мимо, надрываясь криками:

— Тамплиеры! За ними! Ловите их!

Клотильда и Эврар долго прячутся. Когда темнеет, молодая женщина решительно произносит:

— Есть только одно место, где нам не будет грозить опасность, пока все не успокоится.

— Что за место?

— У нас нет выбора: придется укрыться в парижском аббатстве тевтонцев.

83. Мнемы. Каббала

Во II веке, после второго рассеяния (диаспоры), параллельно с расцветом наук и медицины сформировалось эзотерическое духовное течение — каббала.

Каббала представляла собой передачу знаний по математике, астрономии, физике и химии. С III по VIII век талмудисты писали тексты об идеальном Храме, «Дворце».

В дальнейшем, в Средние века, каббалистика обогатилась такими трудами, как «Книга Творения», «Книга Света» и другими сочинениями раввинов, описывавших новую духовность. Каббалу долго ассоциировали с алхимией.

Прибегая к геометрическим построениям и математическим формулам, эти авторы сочиняли музыку, писали картины, занимались архитектурой.

Одна из самых известных в каббале геометрических форм, изобретенная в XIII в. Азриэлем из Жероны, — это Древо жизни из десяти точек, сефирот. Эти точки соединены 22 линиями, соответствующими 22 буквам древнееврейского алфавита.

Одна из версий каббалы служила средством предсказания будущего. По ней 22 буквы алфавита соответствуют 22 символическим изображениям, подразумевающим все возможные варианты человеческого существования.

Слово «Тора», Священная книга евреев, дало слово «таро». Марсельское таро стало в Средние века простейшим популярным инструментом для предсказания будущего любого человека при помощи карточных символов.

84

Пророчество хранится в Сорбонне!

Рене Толедано отправляет Александру и Мелиссе эсэмэс с этим известием и предлагает встретиться прямо там. Он ловит такси. В пути водитель включает новости.

«Футбол: отборочные матчи чемпионата мира. После матча команд Саудовской Аравии и Ирана, выигранного саудовцами, в Багдаде и в Бейруте начались столкновения между суннитами и шиитами, спровоцированные двумя этими странами. В иракской столице насчитали сто раненых, разграблено множество магазинов. В Бейруте набитый взрывчаткой грузовик с водителем-смертником врезался в здание, где находилась саудовская компания. Погибло не менее десяти человек.

Парижская конференция по глобальному потеплению завершилась эмоциональным голосованием. Представитель Китая заявил: «Любое государство обладает неотъемлемым правом на сто процентов задействовать свои производства. Те, кто учит нас морали, лучше бы подумали о последствиях политики снижения производства. Мы не устроим у себя безработицу под тем предлогом, что заводы загрязняют окружающую среду».

Китайца освистали представители европейских государств, но он все же добавил: «Проще, наверное, замедлить деятельность нескольких миллионов западных рабочих, то и дело устраивающих забастовки и бездельничающих, а не миллиарда работящих и вдохновенных китайцев, выпускающих для ваших стран все их предметы потребления».

Турция: встреча в Анкаре, куда для переговоров с турецким президентом о содержании беженских лагерей прибыли представители европейских стран. Они предлагают на эти цели 6 миллиардов евро. Напомним, Турция предупредила, что пропустит в Европу миллионы бегущих от ближневосточных войн и экономических беженцев из Африки, скопившихся на ее территории, если им оперативно не предоставят помощи. Напоминаем также, что в 2021 году председателя Еврокомиссии, женщину, совершавшую официальный визит в Турцию, усадили там не в кресло, а на диван на заднем плане. По вопросу о беженцах президент Турции подчеркнул, что если хотя бы одна страна Европы признает геноцид армян, то все обсуждение будет свернуто.

Наука: группа ученых Большого адронного коллайдера — замкнутой петли диаметром 27 км на границе Франции и Швейцарии, крупнейшего в мире ускорителя частиц — добилась возврата во времени частицы протона на 1,7 секунды. До машины времени Герберта Уэллса еще далеко, но эту секунду можно считать огромным шагом вперед для человечества.

Скандал: по данным Федерального союза потребителей, 90 процентов меда, продаваемого в супермаркетах, не содержат ни одной молекулы пчелиного меда, а только подкрашенную глюкозу и химические добавки, имитирующие мед. Причина в непрекращающемся вымирании пчел, а также в недостатках агропромышленного законодательства и сетей дистрибуции.

Погода: по прогнозу Национального центра метеорологии, нас ждет самое жаркое лето в истории. Дело в том, что все…»

— Можно вас попросить выключить радио? — подает голос Рене, старающийся сосредоточиться на своей миссии.

— Вас не интересуют события в мире? На метеопрогноз вам тоже наплевать? — удивляется таксист.

Как раз нет, но мне нужно хорошенько поразмыслить — без эмоций и, главное, без гнева.

— Я не выспался, — сочиняет он, чтобы избежать спора.

Водитель нехотя убавляет звук, но не выключает. Рене закрывает глаза.

Новости всегда меня удручают. Грусть — не то чувство, которое мне сейчас нужно испытывать. Если быть до конца честным с собой, то новости всегда повергают меня в пессимизм и в ужас.

Александр, Мелисса, Оделия и Менелик ждут его у ворот Почетного двора. Они радостно обнимаются.

Александр сообщил Менелику и Оделии все свежие новости о пророчестве. Оделия рада узнать, что будущее человечества и мир неразрывно связаны с ее ненаглядными пчелами.

— Услышав от тебя, что пророчество следует искать в Сорбонне, я принял это за шутку, — сознается Александр.

— Подальше положишь — поближе возьмешь, — отвечает ему Рене. — Иногда искомое находится у нас под носом. Мне случается искать очки, красующиеся прямо у меня на лбу.

— Теперь у меня есть время, я бы вам помогла, — предлагает Оделия.

— На меня тоже можете рассчитывать, — вторит ей Менелик.

— Будем искать здесь. Насколько я знаю, здесь «Пророчество о пчелах» видели в последний раз, — объясняет Рене.

— Не расскажешь больше?

Рене излагает те события, свидетелем которых стал во время своего последнего сеанса.

— Выходит, его спрятал здесь министр финансов короля Филиппа Красивого? — спрашивает Мелисса.

— Я хорошо знаю историю Сорбонны, — говорит Александр после недолго раздумья. — В XVII веке кардинал Ришелье перестроил весь ансамбль и возвел часовню. Многое было переделано также в XIX веке. Учти, Рене, от теологического колледжа, каким он был в 1307 году, остались сущие крохи.

— Вопрос стоит не так, — отвечает Рене. — Попробуем представить себя в шкуре Ангеррана. Где этот государственный муж спрятал бы ценное издание?

— Существуют, наверное, какие-то архивы, погреба, как в Никосии? — предполагает Мелисса.

Целый день они обыскивают каждый угол огромного университета, подвалы и старейшие архивы, но ничего не находят.

— Идите отдыхать, а я останусь и поищу еще, — предлагает друзьям Александр. — В конце концов, я здесь как дома.

— Я тебе помогу, — предлагает ему Менелик. — Вдвоем сподручнее.

Друзья решают составить план методичных поисков в старинных флигелях университета.

— А я? Я что, пустое место? — возмущается Оделия. — Ты считаешь, что женщине нельзя участвовать в ваших поисках?

До сих пор Менелик и Оделия демонстрировали друзьям полное согласие, поэтому те удивлены этим внезапным подобием ссоры.

— Ничего подобного, дорогая! — оправдывается Менелик. — Просто мы с Александром хорошо сработались и, главное, знаем этот университет назубок. А ты никогда здесь не бывала.

— Вечно одно и то же: как только возникает историческая тема, ты меня оттесняешь. Для тебя история и наука — разные вещи?

Спор продолжается на иврите. Рене странно наблюдать сейчас за этой парой, к которой он успел привязаться. Он невольно вспоминает споры своих родителей: отца — преподавателя истории и матери — преподавателя точных наук. У них тоже были разные взгляды, сформировавшиеся, видимо, под влиянием их профессий.

Можно подумать, что интерес к науке не может сопровождаться интересом к истории! И наоборот.

Менелик не отступает. Несмотря на то что супруги спорят на иврите, троим французам понятно, что они перешли к взаимным упрекам на личные темы из своего прошлого.

Оделия внезапно прерывается.

— Простите меня, дорогие друзья. Мне стыдно, что мы устроили это представление, но Менелик упрямец, вечно ему нужно настоять на своем. Ладно, твоя взяла, я ухожу к себе в номер. Предоставляю мужчинам делать важные дела. Женщина займется тем, что все женщины делали с незапамятных времен: будет ждать в пещере возвращения охотников.

Ей хочется привести какой-нибудь еще довод, но такового не подворачивается, поэтому она кивает всем и ретируется.

Рене, Александр и Мелисса смущенно переглядываются. Менелик невозмутимо застыл в своем инвалидном кресле.

Как-то успокаивает то, что и эти двое, с виду безупречная пара, не отличаются от всех остальных. Ни кибуц, ни напряженная политическая обстановка в Израиле не мешают им осыпать друг друга упреками. Опал тоже на меня накинулась, прежде чем уйти к своему Маркусу.

— Ну, что ж, — нарушает молчание Александр, — мы с Менеликом поищем сокровище в этих стенах. Книга не могла пропасть бесследно!

85

Пламя пожирает книги.

Год назад Филипп Красивый повелел жечь на кострах еврейские книги, прежде чем издать указ об изгнании самих евреев. Теперь превращаются в дым книги тамплиеров.

Эврар, успевший овладеть грамотой, потрясен кострами, пылающими по всему Парижу. Сначала жгут книги, потом берутся за людей.

Эврар и Клотильда подходят по улице Сен-Дени к аббатству Сен-Маглуар, временно предоставленному королем своему другу великому магистру ордена тевтонских рыцарей Зифгриду фон Фёхтвангену.

Тевтонцы подчиняются римскому папе, и королевские стражники в принципе не имеют права сюда соваться.

Охрана в плащах с черным крестом приветствует Клотильду и ее спутника. Клотильда живет в аббатстве уже несколько лет. Они входят в ее апартаменты, она ложится, Эврар садится с ней рядом.

— Ненавижу это место, но у нас нет выбора. Давай подождем, пока все успокоится, и снова обратимся к Ангеррану де Мариньи.

— Жаль, что я не читал последнюю главу пророческой книги, — сетует Эврар. — Что же произойдет после 2000 года? Это так нескоро!

До чего же увлекательное гадание!

— Каким ты представляешь будущее? — спрашивает Клотильда Эврара.

— Думаю, христианство восторжествует. Мы отвоюем Иерусалим. Даже евреи и мусульмане признают Христово послание любви и покрестятся. На Земле будут одни христиане.

— А если мы потерпим поражение?

— В Апокалипсисе святого Иоанна говорится о том, что произойдет в конце времен, — напоминает ей Эврар.

— Четыре всадника Апокалипсиса? Если я не ошибаюсь, это белый всадник завоеваний, красный всадник войны, черный всадник голода и зеленый всадник чумы? Невеселое будущее!

— В иудейской эсхатологии тоже имеется описание будущего, — припоминает Клотильда.

— Что такое эсхатология?

— Направление иудейской мысли, относящееся к концу времен.

— И что там?

— Пророки Захария и Иезекииль говорят о наступлении эпохи страданий, войны Гога и Магога[47]; потом возвращается пророк Илия, возвещающий о явлении пред ликом мира нового Мессии. После этого воскреснут мертвые и воцарится всеобщий вечный мир.

Эврар поражен познаниями женщины.

— Мне представляется, что люди достигнут конца мира, того края, откуда вода изливается в космос.

— А я, — подхватывает Клотильда, — представляю, что в один прекрасный день все ангелы обратятся ко всем людям и поведут их за собой.

— А демоны? Я помню слова экзорциста в Никосии: порой бесы прикидываются ангелами. Как их различить?

— У бесов рога и раздвоенные языки, Эврар!

У ее собеседника иссякли доводы.

— Думаю, в будущем научатся делать огромные дальнобойные арбалеты и катапульты, мечущие здоровенные валуны. Вдруг при помощи такого оружия мы снова захватим Иерусалим? У тебя есть еще какие-нибудь варианты будущего, Клотильда?

— Мне это так видится: женщины станут сами решать, за кого им выходить замуж. Родители больше не смогут им это диктовать. Тринадцатилетних девочек перестанут выдавать замуж за богатых стариков, как выдали меня, а станут дожидаться их шестнадцатилетия и спрашивать их мнения. Я даже представляю себе мир, в котором все женщины будут уметь читать. Что еще?

— Я представляю повозки с дюжиной лошадей, мчащих быстро-быстро! И огромные корабли, вмещающие тысячи людей.

— То есть для тебя будущее — все равно что сегодняшний день, только все гораздо больше: стрелы, камни, летящие из катапульт, корабли, повозки! — иронизирует она.

— Города тоже разрастутся, — не унимается Эврар. — Они обгонят даже Константинополь! Жителей в них будет уже не десятки, а сотни тысяч!

— А по-моему, люди будут дольше жить! — говорит Клотильда.

— Разве тогда не получится засилье стариков?

— Нет, потому что резко сократится младенческая смертность! Люди будут доживать до ста лет!

Он покатывается со смеху.

— Сто лет… Знаешь, что мне в тебе нравится? Неуемный оптимизм!

Снаружи доносятся вопли.

— Это тюрьма… — шепчет Клотильда. — Там пытают тамплиеров.

Эврар вскакивает с перекошенным лицом.

— Мы ничего не можем предпринять, — решительно останавливает его женщина, схватив за руку. — Надо ждать, ни в коем случае нельзя высовываться. Только здесь мы в безопасности.

Эврар нехотя садится.

— Значит, моему ордену пришел конец, — произносит он со вздохом. — Я чувствую себя осиротевшим.

— Только сейчас?

— Орден заменял мне семью.

Они серьезно смотрят друг на друга.

— Мы всегда одиноки, — говорит она. — Иногда мне кажется, что Бог насмехается над нами или испытывает, сначала суля что-то хорошее, а потом отбирая.

Она опускает глаза. Эврар чувствует, что она стесняется продолжать.

— Ты горюешь о муже, Клотильда?

— Нет, его давным-давно нет в живых! И потом, знаешь ли, не бывает людей, хороших во всем, как не бывает отъявленных злодеев. То, что ты тамплиер или тевтонец, еще не защищает тебя от дурных поступков.

Эврар согласно кивает.

— Это верно. Жерар де Ридфор совершил измену, а ведь был тамплиер.

— Ты говоришь о великом разгроме при Хаттине, у Тивериадского озера?

— Да, в июле 1187 года. Из-за коварства великого магистра тамплиеров Жерара де Ридфора крестоносцы потерпели первое крупное поражение от мусульман. Саладин приказал казнить всех плененных тамплиеров, пощадив только этого изменника. Во многом из-за этого разгрома мы потом потеряли Иерусалим и Сен-Жан-д’Акр. Ридфор повинен в крушении латинского королевства на Востоке.

— Вот тебе доказательство, что один человек может повернуть ход Истории и что не все тамплиеры были молодцы.

Эврар насупливается.

— Я видел Жака де Моле и Гийома де Ногаре в деле. Жак хороший человек, а Гийом негодяй.

— Не все так просто. Как ты знаешь, я беседую со своим ангелом-хранителем…

— Со своим святым Александром?

— По его словам, нынешние события — это всегда результат ошибок наших предков. Наша задача — создать мир, отличающийся к лучшему от мира наших родителей. Твои, скажем, тебя бросили, мои заставили меня выйти замуж за незнакомого человека… Согласимся, что те, которым положено сильнее всего нас любить, обошлись с нами дурно. Поэтому я больше верю в духовное родство, чем в кровное.

Сказав так, Клотильда берет его за руку. Он краснеет, но руку не отдергивает.

— Извини, Клотильда, но мы, тамплиеры — монашествующие воины, принявшие обет целомудрия… — лепечет он, потупив взор.

— Раз твой орден воинов-монахов приказал долго жить, можно ли считать, что ты свободен от этого обета?

— Я еще никогда не… То есть… Я совершенно неопытен в любви, — сознается он.

— В тридцать три года?

— Я был верен своему обету.

Вот она и узнала, что я девственник, думает он.

— Это делает тебе честь, но неужто ты, при твоем любопытстве, никогда не испытывал побуждения исследовать мир чувственных услад?

— Ты же вдова, Клотильда!

— То-то и оно! Кончина мужа освободила меня от оков супружеской верности, подобно тому, как конец тамплиеров освободил тебя от целомудрия.

Она со значением смотрит на Эврара и отправляет его ладонь себе под корсаж, на грудь. Он испытывает ожог и пытается отдернуть руку, но она силой препятствует этому.

— Хочешь, поведаю тебе о близком будущем? — шепчет она. — Не о двухтысячном годе, а о завтрашнем дне? Близок час или день нашей гибели. Поэтому я предлагаю тебе обрести потрясающий опыт, называемый любовью.

— Иисус Христос говорил, что…

— «Любите друг друга» — вот призыв Христа. Но потом скучные старикашки в монашеских рясах объявили себя единственными проводниками Его учения и придумали дьявола, чтобы люди жили в страхе, избавить от которого в силах только священники. Свободная любовь — никакой не разврат. Те, кто утверждает противоположное и твердит, что ведает Божий промысел, попросту хотят попирать других. Их мораль — средство закабаления. Сам подумай, для чего Бог даровал мне эту роскошную грудь? Разве не для того, чтобы ее ласкали?

Рука Эврара уже живет сама по себе. Пользуясь его медленной капитуляцией, она кладет его другую руку на свою вторую грудь.

— Закрой глаза, почувствуй, как бьется для тебя мое сердце, Эврар.

Бежать! Немедленно спасаться!

— Если Бог наделил меня этим ртом, то наверняка для поцелуев.

Он закрывает глаза. Стараясь его не спугнуть, она медленно тянется губами к его губам. Их рты соприкасаются.

Беги, чего ты медлишь?

Эврар болезненно морщится.

— Что еще? — спрашивает она.

— Мой бес! Опять он меня тормошит: теперь он требует, чтобы я сбежал. — Эврар колотит себя кулаками по вискам, приговаривая: — Проклятый демон!

Дурак ты, какой я демон, я твой ангел, святой Рене! Мой приказ: беги и не оглядывайся! Прыгай в окно! Здесь невысоко.

Клотильде кажется, что он ее отталкивает, но на самом деле он извивается, силясь изгнать из головы надоедливого паразита.

Внезапно распахивается дверь, в комнату вбегают двое тевтонцев с мечами наголо. Не дав Клотильде и Эврару глазом моргнуть, они приставляют к их шеям кончики своих мечей. Пристав в доспехах с королевским гербом провозглашает:

— Именем короля Филиппа, вы арестованы!

Солдаты заковывают их в цепи, волокут во двор аббатства и там швыряют в телегу.

— Я — Клотильда фон Фёхтванген, вдова великого магистра Конрада фон Фёхтвангена! — невозмутимо произносит Клотильда.

Но ее никто не слушает. В телеге лежат вповалку раненые тамплиеры в длинных ночных сорочках. С них сорвали облачение их ордена.

Телега трогается с места. Чернь провожает ее полными ненависти криками:

— Грабители! Вымогатели! Приспешники Бафомета! Обожатели Вельзевула! Содомиты! Идолопоклонники! Колдуны!

Двоим пленникам, подобно всем остальным в телеге, приходится уворачиваться от плевков, камней, нечистот.

Эврар не может поверить в происходящее.

Я незнаком с этими людьми, за что они меня ненавидят? Я не могу ответить им: «Вас обманули, вами воспользовались, чтобы нас ограбить. Ваш враг — король, а не мы!»

Клотильда сохраняет невозмутимость.

— Все кончено, — шепчет она Эврару. — Ничто уже нас не спасет.

В тюрьме на острове Сите их запирают в холодный сырой застенок. Свет в нее проникает через незарешеченную дыру в потолке.

Вместо кровати здесь только соломенный тюфяк, накрытый грязной тряпкой. В углу кувшин с водой и две кружки. Слышен мерзкий писк крыс, потревоженных появлением заключенных. Из-за стены доносятся крики.

Они садятся на тюфяк, безутешные и покорные судьбе.

Через некоторое время стражники волокут их в освещенный факелами зал, кишащий надрывающимися криком людьми. Здесь пытают тамплиеров: одного растягивают на козлах, другого подвесили, прицепив к ногам тяжелый груз, третьему прижигают ступни раскаленным железом. От истошных криков впору оглохнуть, от вони мочи и горелой плоти к горлу подступает тошнота.

Гийома де Ногаре, напялившего на голову мягкую треуголку, окружили монахи и палачи в капюшонах, скрывающих лица. Ногаре — пузатый коротышка с длинным бугристым носом и выпирающей нижней челюстью. Повернувшись к двоим молодым пленникам, он рычит:

— Где пророчество? Где вы его спрятали?

— Мы не знаем, о чем вы говорите, — смело отвечает Эврар.

— Я был бы рад избавить вас от пытки, но для этого нужна ваша помощь. Было бы очень жаль причинить вам такие мучения понапрасну. Но мы всегда добиваемся правды.

Ногаре подходит к Клотильде и с двусмысленной гримасой гладит ее по щеке. Она содрогается от отвращения.

Некто, стоявший до этого в тени, выступает вперед. Клотильда узнает его.

— Зигфрид! Мы с тобой родня! Не позволяй им меня пытать!

Но тевтонский рыцарь хватает ее за горло.

— «Пророчество о пчелах» принадлежит нам! Отдай его мне!

— Нет!.. — кричит Эврар.

Клотильда плюет Зигфриду в лицо.

— Даю вам ночь на размышление, — произносит Ногаре. — Завтра утром мы с Гийомом Умбером приступим к вашему допросу.

Ногаре жестом приказывает стражникам увести их обратно в камеру.

— Немедленно их допросите! — возмущенно требует Зигфрид, вытирая с лица слюну.

— У нас и без них хватает заключенных, — отмахивается Ногаре.

— Повторяю, эту парочку надо допросить без промедления! — злится магистр тевтонцев. — Вдруг они кому-то отдали пророчество и оно вот-вот покинет Париж? Дорога каждая минута!

Гийом де Ногаре меняет тон разговора со своим гостем:

— Помните, мессир Зигфрид, мы весьма ценим ваше содействие в этом деле. Но вас занимает будущее, а меня беспокоит настоящее. Я должен вырывать признания в ереси, чтобы папа не отвернулся от нас и не отлучил короля. Повторяю, у каждого свои приоритеты.

Зигфрид провожает Клотильду полным злобы взглядом и торопливо покидает пыточный застенок.

Ведя Клотильду и Эврара назад в камеру, один из стражников шепчет им:

— Лучше вам не запираться. Умбер — мастер допрашивать, лучше с таким не встречаться.

Обоих снова запирают в большой камере. Они долго не могут унять дрожь и начать друг с другом говорить.

Когда снова лязгает замок, они вздрагивают от испуга. Каково же их удивление, когда в камеру входит Ангерран де Мариньи! Оба радостно вскакивают.

— Сжальтесь, монсеньор, освободите нас отсюда! — молит его Эврар.

— Как представитель короля я имею право присутствовать на допросах и навещать арестованных. Но решить вашу судьбу может только Ногаре. Поверьте, я крайне этим удручен. Я пришел, чтобы вам помочь. Я могу избавить вас от пыток.

Клотильда и Эврар обнадеженно переглядываются. Мариньи вытягивает из рукава черный мешочек.

— Conium maculatum, она же цикута.

— Яд, который принял Сократ? — вспоминает Клотильда.

— От него нет противоядия. Надо растворить этот порошок в воде и залпом выпить. Знайте, ваша жертва не будет напрасной. То, что нынче делаем мы с вами, крайне важно для грядущих поколений, — говорит Ангерран де Мариньи и уходит, оставив им страшный черный мешочек.

86. Мнемы. Изобретение римского христианства

В 313 году римский император Константин принял христианство и прекратил преследование христиан (на их долю уже приходилось 10 процентов населения города Рима).

Чтобы приспособить новую веру к римской культуре, он созвал Никейский собор, задачей которого было учредить официальную религию. Требовалось переработать Новый Завет, чтобы снять с римлян вину за распятие Иисуса.

На первый план был выведен образцовый предатель Иуда. Всю вину взвалили на раввинов Храма и на еврейский народ.

На Никейском соборе епископам, удовлетворительно переписавшим, наконец, историю Иисуса, предстояло решить последнюю проблему — с обрезанием. Может ли необрезанный быть христианином? В конечном счете епископы решили вопрос следующим образом: Иисус Христос был не человеком, а полубогом, следовательно, его тело было нематериальным, то есть обряд обрезания был к нему неприменим.

Справившись с этой дилеммой, можно было учреждать государственное христианство: всем жителям Римской империи надлежало отказаться от поклонения Юпитеру и от прочих языческих культов и перейти в новую, католическую веру. По-гречески «католический» значит «всеобщий». Как ни парадоксально, после периода терпимости ко всем местным религиям (верующие должны были платить налоги, и только) Римская империя полностью поменяла свою политику и заклеймила все нехристианские верования как «суеверие» и «язычество».

В Египте Гипатия, дочь Теона, директора великой Александрийской библиотеки, основанной греческим царем Птолемеем, продолжала преподавать народу на улице геометрию, астрономию, математику, философию, диетологию (вслед за Пифагором и Аристотелем). Это не нравилось христианскому патриарху Александрии Кириллу (получившему впоследствии известность как «святой Кирилл). Он организовал похищение Гипатии. Ее подкараулили, схватили, привязали к повозке, провезли нагой по городу, потом разрубили на куски и сожгли на глазах беснующейся толпы, славящей палачей.

После этого патриарх Кирилл приказал спалить великую Александрийскую библиотеку, в которой насчитывалось полмиллиона свитков. Тем не менее ученикам Гипатии удалось вынести и спасти от пожара много произведений.

Кирилл, заподозрив евреев в участии в этой спасательной операции, изгнал их всех из города.

87

Оставив своих друзей в Сорбонне, Мелисса и Рене шагают к станции метро и разговаривают. Рене приглашает Мелиссу поужинать у него на барже, и она соглашается.

Прежде чем начать готовить ужин, Рене просит ее немного потерпеть. Уж слишком ему хочется совершить еще одну регрессию, чтобы добыть больше сведений о пророчестве.

К удивлению Мелиссы, он закрывается в туалете. Даже у себя дома он лучше всего чувствует себя в этой тесной кабинке, где можно запереться на ключ, никого не шокируя.

Чтобы не скучать в гостиной, она читает на своем телефоне историю Сорбонны. Наконец до ее слуха доносится звук спускаемой воды. Рене возвращается.

— Их ждет смерть, — сообщает он.

Внимательно глядя на него, Мелисса говорит:

— Я хочу еще раз попробовать регрессивный гипноз. Из неудачи в самолете еще не следует, что для меня это невозможно. Если разобраться, то все мои начинания сначала были неуспешными.

Мелисса покидает кресло и расхаживает по гостиной, явно что-то разыскивая.

— Я не умею расслабляться, но думаю, я нашла решение своей проблемы.

— Какое?

— Алкоголь. Небольшая доза — вот лучший способ расслабления.

— Ты шутишь?

— Если я правильно поняла, надо с самого начала обращать внимание на все, что связано с пчелами?

Мелисса останавливается у этажерки. На полке стоит бутылочка с гидромелем. Она берет ее и проводит пальцем по золоченой этикетке с пчелой.

— Говоришь, это напиток иерусалимских крестоносцев?

— Это подарок моих друзей из Бретани. Я вообще забыл о его существовании, даже не открывал.

Мелисса читает надпись на этикетке.

— Это первый алкогольный напиток в человеческой истории! Его употребляли еще при неолите, десять тысяч лет назад.

Рене берет у нее бутылочку.

— Пятнадцать градусов! Смотри, захмелеешь.

— Я не против, — отвечает Мелисса.

— Зато я против. В гипнозе соблюдается жесткое правило: употребил действующее на психику снадобье — значит, сеанса не будет. Это спутывает мысли.

— Любой яд может служить лекарством, все зависит от дозировки и от конкретной ситуации при его использовании.

— Даже цикута?

— Даже она. Когда-то это был страшнейший яд, но в наши дни ее применяют в слабых дозах для лечения болезни Паркинсона, астмы и коклюша.

— Ну, раз так… — уступает Рене.

Он откупоривает бутылочку, наливает золотистую жидкость в рюмочку и протягивает ей. Она вдыхает аромат, потом залпом опрокидывает рюмку.

— Повторить! — требует Мелисса без всякой паузы.

Он наливает еще.

— Вот теперь я готова, — заявляет она, выпив.

Она растягивается на диване в глубине гостиной, он садится на стул рядом с ней.

— Закрой глаза, глубоко дыши. Чувствуешь онемение, распространяющееся от пальцев ног? Оно доходит до колен, до живота, немеют руки, плечи…

Он дожидается, пока у нее заметно расслабятся руки.

— Все твое тело превратилось в тяжелый предмет на диване.

Она старается расслабиться как можно полнее.

— Теперь представь лестницу с пятью ступеньками. Спускайся по ней. Внизу дверь в твое бессознательное. Держи ключ от ее замка. Вставь его в скважину, поверни. Если не получается, вынь ключ и поднимись по лестнице. Если дверь откроется, можешь войти.

Мелисса молча следует инструкции.

— …Дверь отпирается…

Она улыбается, не открывая глаз, но явно испытывая облегчение от того, что препятствие преодолено.

— Теперь представь коридор с пронумерованными дверями в твои прошлые жизни.

— Готово!

— На что похож этот коридор?

— Пол, стены и потолок красные, двери розовые, цифры белые. На ближней двери цифра 201.

Ее душа древнее моей.

— Теперь сформулируй пожелание, какую жизнь ты хочешь посетить.

— Хочу оказаться в той жизни, в которой была ближе всего к пророчеству…

— Тогда следи внимательно, от одной из дверей начнет исходить свечение.

Проходит полминуты, и она радуется:

— Дверь номер 30!

— Иди туда. Отопри эту дверь ключом. Скажи, получилось или нет.

Вскоре она отвечает:

— Получилось.

— Переступи через порог.

— Готово.

— Ты в тумане. Но он рассеется, и ты увидишь себя в той жизни. Посмотри на свои руки: какого цвета у тебя кожа, какого ты пола, сколько тебе лет?

— Я — белый мужчина лет сорока пяти. На пальце у меня кольцо. Рукава какие-то средневековые, шикарный вид. Мужчина богат.

— Разгони туман и оглядись. Три вопроса: день или ночь, в помещении ты или на воздухе, одна или с другими людьми?

— Я одна. Вижу в окно, что на дворе день, но сама нахожусь в холодной комнате с каменными стенами. Стою на четвереньках над какой-то дырой…

— Что за дыра?

— Вроде маленького иллюминатора, но в полу… Я наблюдаю в него, что там, внизу, оставаясь невидимой.

— И что там?

— Мужчина и женщина в тюремной камере, освещенные узким солнечным лучом.

88

Клотильда высыпает содержимое черного мешочка в кружку, наливает туда воду, перемешивает порошок до полного растворения. Получается серая жижа с перечным запахом.

Она протягивает кружку Эврару. Тот пьет мелкими осторожными глотками. Горечь такая, что он еле сдерживает тошноту, тем не менее глотает, потом отдает кружку Клотильде. Та выпивает остаток одним глотком.

— Ты боишься умереть? — спрашивает он.

Она пожимает плечами.

— Лучше такая смерть, чем пытки. И потом, смерть — это не так уж важно.

— А я боюсь, притом что умение достойно встретить этот момент — часть учения тамплиеров. У нас говорят: когда гусеница видит, что ей настает конец, она превращается в бабочку.

Клотильда с улыбкой наблюдает за Эвраром.

— Я сполна воспользовалась этим телом, мне нравилась эта жизнь, — говорит она. — Теперь с этим покончено, моя душа готова продолжить свой путь во времени и в пространстве.

Немного помолчав, она ласково добавляет:

— Все, чего я желаю, — это обрести в следующей жизни тебя.

— Мне тоже этого хочется, — бормочет Эврар, глядя Клотильде в глаза.

Оба заключенных не догадываются, что сверху за ними наблюдают.

— Как я тебя узнаю? — спрашивает Эврар.

— Ты говорил о гусеницах, превращающихся в бабочек… Вот и будем друг друга узнавать по этому насекомому.

— У меня есть предложение получше — пчелы. Мы так старались сберечь пророчество, носящее их имя! Будем надеяться, что пчела и дальше послужит нам проводником.

— Жжжж? — ласково подражает она жужжанию пчелы.

— Жжжж! — подтверждает он.

После этого они опускаются на тюфяк посреди своей холодной камеры, обнимаются и любят друг друга. Обоим кажется, что их внутренний жар согревает это угрюмое место.

Оба раскалены, в обоих нарастает наслаждение и странная энергия. Их тела сливаются и светятся. Эрос и Танатос.

Они дружно издают предобморочный крик, превращающийся в последний выдох. Оргазм и агония происходят одновременно. Они испускают дух, их души воспаряют вместе и, покинув телесные оболочки, превращаются в эфирные формы. Вокруг них мерцает все та же фраза:

Когда гусеница видит, что ей настает конец, она превращается в бабочку.

Два бренных тела, еще извивающиеся в судорогах, обрушиваются, как марионетки, которым обрезали веревочки.

89. Мнемы. Учение Аверроэса

С гегемонией Римской империи было покончено 4 сентября 476 года, со смещением императора Ромула (по иронии Истории, носившего одно имя с основателем Рима).

Соседние, так называемые «варварские» народы набросились со всех сторон на разлагающуюся Западную Римскую империю. Вандалы, готы, остроготы, бургунды, франки, визиготы, свебы, гунны захватили ее территории и основали свои независимые королевства.

Устояла только Восточная Римская империя со столицей в Византии (нынешний Стамбул). Но византийцы были ослаблены 26-летней войной с персами. Двум империям никак не удавалось друг друга одолеть.

В 620 г. появилась новая сила, воспользовавшаяся изнеможением этих двух региональных гигантов, — арабская армия, вдохновляемая новой религией — исламом.

В 636 г. арабы победили персов в битве при Кадисии, что открыло им дорогу на территории нынешних Ирана, Ирака, Сирии, Палестины, Египта, а потом и Магриба.

На захваченных арабами землях христианам, зороастрийцам, иудеям разрешили отправлять их верования как «народам Книги», но обложили их дополнительным налогом за право сохранять прежнюю веру.

В 642 г., при завоевании арабами Египта, прибывший в Александрию военачальник Саид ибн Аби Ваккас убедился, что в Великой библиотеке еще остается много нетронутых папирусных свитков, и спросил халифа Омара, как с ними поступить. «Брось их в воду, — был ответ. — Если их содержание указывает верный путь, то Аллах и так нам его уже указал. А если неверный, то Аллах уберег нас от него».

Тем не менее усилиями нескольких отважных студентов удалось сохранить несколько тысяч свитков. Их спрятали, и они тайно распространялись по занятой мусульманами территории.

В 711 г. обращенные в ислам берберы пересекли Гибралтарский пролив и захватили вестготскую Испанию.

В Дамаске власть оспаривали две арабские династии, омейядов и аббасидов. После серии покушений и убийств восторжествовали последние. Один из немногих выживших представителей династии омейядов, Абд-аль-Рахман, сумел бежать в Испанию. Там он основал в 750 г. новое мусульманское государство со столицей в Кордове, не признававшее власть аббасидского халифа, сидевшего в Багдаде.

За два столетия Кордовский халифат превратился в преуспевающее, терпимое, открытое наукам государство. Халиф создал Кордовский университет с библиотекой из 400 тысяч томов. Там изучали ботанику, астрономию, математику. В Кордове мирно уживались все три монотеистические религии, совместно способствовавшие экономическому, культурному и научному подъему города.

Там заявил о себе Ибн Рушд (впоследствии известный на Западе как Аверроэс). Он исполнял в Севилье и Кордове обязанности великого кади (мусульманского судьи), а затем стал вдобавок личным лекарем султана Абу Якуба Юсуфа. Но больше всего его влекли философские диспуты с представителями других религий, в частности, толкование текстов почитаемого им Аристотеля. Ибн Рушд написал пространный комментарий к «Трактату о душе» Аристотеля, где разъяснил ряд его положений. В этом сочинении он сосредоточивается на вопросе «разделены ли душа и тело?».

Слава Ибн Рушда дошла до христиан и евреев, начавших на него ссылаться, а это позволило распространять в Европе научные достижения Кордовского университета, в частности, арабские цифры (на самом деле имеющие индийское происхождение). Так в Кордове возрождался дух Александрийской библиотеки, что на несколько десятилетий обеспечило преимущество арабской цивилизации. Тем не менее под конец жизни Ибн Рушд был обвинен новым халифом Якубом аль Мансуром в ереси.

В 1197 г. ему вынесли приговор, запрещавший занятия наукой и философией. Ему пришлось отправиться в изгнание, его книги сжигали на площадях.

Через год Ибн Рушд, потрясенный приговором, умер. Это стало знаком конца периода терпимости и открытости наукам. Как ни парадоксально, его философским и научным трудам дали новую посмертную жизнь евреи Мойше Маймонид и Исаак Альбалаг, а также христиане Фома Аквинский, Альберт Великий, Данте и Пико делла Мирандола.

90

У Мелиссы учащается дыхание. Глаза под веками бегают, а потом замирают.

Рене Толедано понимает, что пора ее будить.

— Ты меня слышишь, Мелисса?

Она по-прежнему не шевелится, даже дыхание, кажется, остановилось.

— Мелисса?

Никакой реакции.

— Ты в порядке, Мелисса?!

Господи, только этого не хватало! Похоже, она застряла между двумя слоями пространства времени. Такого еще не бывало!

Он в страхе хватает ее за кисть и убеждается, что пульс еще есть. Организм не поврежден, но душевное состояние странное…

Застряла между мирами!

Что я делаю? Впервые сталкиваюсь с такими неполадками. Что делать, если кто-то застрял между двумя слоями пространства и времени?

Надо бы позвать Опал. Одна она может в этом разобраться.

Но тут губы молодой женщины размыкаются, челюсти разжимаются, губы приоткрываются.

— Ты слышишь меня, Мелисса?

— Ммм…

Он облегченно переводит дух.

— Главное, не открывай глаза. Возвращаться еще не время. Сначала надо забрать из той жизни сувенир.

— Я забираю черный мешочек с цикутой, — сообщает она.

— Отлично. Теперь вернись и найди дверь номер тридцать, в которую входила. Подходишь, открываешь ее, попадаешь в коридор своих прежних жизней. Кладешь свой сувенир.

— Готово.

— Начинается твое возвращение. Вернись к двери бессознательного. Проходишь в нее, запираешь ее на ключ. Перед тобой винтовая лестница, ведущая наверх, в настоящее. Ты поднимаешься по ступенькам и возвращаешься сюда, в сейчас. Пять, четыре, три, два, один… Теперь медленно открой глаза.

Она, наконец, приоткрывает веки. Проходит несколько секунд, прежде чем она осознает, где и в какой эпохе находится. У нее такой вид, как будто она очнулась от сна. На Рене она смотрит с любопытством, прежде чем узнать. Потом трет глаза.

— Ну, как ты, Мелисса?

— Как удивительно!

— Удачно вернулась?

— Вот это да! Вот так фокус! В этот раз все получилось, — признает она, еще не оправившись от шока после пережитого.

Она встряхивает каштановыми волосами, садится и сообщает:

— Я была министром Ангерраном де Мариньи.

Рене дает ей стакан воды, но она показывает жестом, что хочет еще гидромеля. Он наливает ей золотистый напиток.

— Я видела, как они занимаются любовью и как умирают. Это что-то невероятное! До чего они были красивы…

Она грустно вздыхает и старается успокоиться.

— Даже в этом мрачном месте в их единении было нечто волшебное. А в конце…

Она восстанавливает дыхание, чтобы четко сформулировать мысль.

— Клотильда пережила фантастический оргазм. Я даже не представляла, что такое бывает.

Рене с улыбкой позволяет ей продолжать.

— Я не догадывалась, что мужчина способен доставить женщине такое удовольствие! Причем этим мужчиной был… ты.

Она смело смотрит ему в глаза.

Это вызов?

Идут секунды, а он все никак не преодолеет расстояние между ними.

Это ловушка. Если я в нее сунусь, она меня оттолкнет, и все будет кончено.

Попробовать?

Это все погубит.

Но если не попробовать, то я так и не узнаю, возможно это или нет.

Он жмурится и приближается к ней, ожидая встретить пустоту или схлопотать пощечину, но встречает мягкие сладкие губы.

Первая его мысль:

Надо было сделать это раньше.

Их губы соприкасаются. Поцелуй обретает глубину.

Они прижимаются друг к другу. Начинаются ласки. Рене стягивает с себя рубашку, Мелисса избавляется от блузки.

При этом они не перестают смотреть друг на друга.

После контакта взглядов, губ и рук приходит черед соприкосновения тел.

Видя его смущение, Мелисса проявляет больше инициативы и изобретательности.

— Эврар вот так гладил ей волосы… — С этими словами она кладет его ладонь себе на голову.

Она отвечает взаимностью на его труд проводника по ее бессознательному: теперь она управляет его телом.

— Потом они разделись догола, — шепчет она ему. — Клотильда была очень осторожна, она ведь знала, что Эврар невинен. Для него это был первый… и последний раз.

Прямо как пчелы… Самцы занимаются любовью единственный раз и умирают, мелькает у него мысль.

— Наверное, именно поэтому получился такой восторг! — продолжает Мелисса. — Не иначе, он вдруг понял что-то для себя новое.

Нагие Мелисса и Рене оказываются на диване.

— Клотильда учила его любви, подобно тому, как ты учил меня регрессии. Ты распахнул для меня ворота времени, а она распахнула для него ворота чувств.

Мелисса опрокидывает Рене на спину и садится на него верхом.

— Начала она вот так. Очень медленно, очень нежно. Было видно, что она его приручает, так объезжают дикого жеребца, никогда не носившего седло.

Мелисса, чередуя натиск и резкие остановки, держит Рене в сладостном напряжении. Она показывает, как менять позы и как воспроизводить роскошную сцену семисотлетней давности.

Их слияние длится так же долго, как слияние средневековых любовников. В конце Мелисса издает истошный вопль и застывает с разинутым ртом и с закрытыми глазами.

Рене даже боится, что она, подражая предшественнице, тоже испустила дух.

Так продолжается несколько секунд. Потом она расслабляется и начинает дышать.

— У них случился приступ смертельного экстаза…

Она встает и берет пачку сигарет. Открыв ближайший иллюминатор, она выдыхает наружу струю дыма, содержащую все ее мысли.

— Неужели так все и было? — спрашивает ее Рене.

— Они были светом в царстве тьмы.

— Первый раз за тридцать три года?..

— Лучше один раз предасться невероятной любви, чем тысячу раз как попало… Таков мой вывод из этого неповторимого слияния тел и душ. Даже их смерть — и та была величественной, вот какая у них была аура!

Она возвращается и дает ему сигарету. Он тоже выдыхает облачко дыма.

Спиртное — сосудорасширяющее, сигарета — сосудосуживающее. Одно дополняет другое.

— У меня чувство, что сейчас поворотный момент в моей жизни, — задумчиво говорит она. — Все сошлось в одной точке. Это должно было произойти именно сейчас.

Она внимательно разглядывает коллекцию масок Рене.

— Клотильда рассуждала о «родственных душах». Ты в это веришь?

— Мне нравится мысль, что есть души, встречающиеся и сотрудничающие одну жизнь за другой.

— Я поняла, что Эврар — это ты, а я — Ангерран, но я явно знала тебя раньше. Знаешь, когда я впервые увидела тебя, такого робкого, в столовой Сорбонны, мне показалось, что мы уже встречались.

— Что-то я не заметил этого в твоем поведении…

— Это «узнавание» меня испугало, отсюда моя небрежность. Наверное, Бруно уловил, что я отдаляюсь от него, чтобы приблизиться к тебе. Помнишь, как глупо он себя повел, как взбесился!

Рене смотрит на нее абсолютно новыми глазами. Она, совершенно голая, курит у открытого иллюминатора. На его взгляд, она чудо как хороша. Ему кажется восхитительным даже запах ее пота, смешанный с сигаретным дымом.

— Несколько минут назад, когда мы любили друг друга, — продолжает Мелисса, — меня посетило очень глубокое, очень волнующее чувство: что мы уже делали это в прежних жизнях.

Она подходит к средневековой итальянской маске — женскому лицу.

— Думаю, я была Деборой, — сообщает она.

— Еврейкой, женой Сальвена де Бьенна?

Она хватает его за руку.

— Представляешь, мы втроем, Александр, ты и я, были вместе в 1099 году, потом в 1307 году и в… Вероятно, были и другие встречи, в обличье разных полов. Ты мог быть женщиной, даже моей матерью, моей сестрой, братом, отцом…

Эта мысль смешит Рене. Она продолжает ее развивать:

— Вдруг мы были гомосексуальной парой? Думаю, мы жизнь за жизнью пробовали разные способы телесного и духовного познания друг друга. Ты мог быть моим учителем, лучшим другом, спортивным соперником. Но раз за разом это встречи людей, знающих, чтобы дарить друг другу недостающее.

Она затихает и вдруг восклицает:

— Слушай! Если я была Ангерраном де Мариньи, то… Подожди! Он непременно знает, где спрятано пророчество. Умоляю, верни меня обратно!

91

Ангерран де Мариньи входит в рабочий кабинет короля в королевском дворце на острове Сите. Там уже находятся Гийом де Ногаре и Зигфрид фон Фёхтванген.

Ногаре не перестает стрелять своими маленькими глазками в разные стороны, ничего не упуская из виду. Магистр тевтонцев, напротив, хранит невозмутимость, как будто ему нет дела ни до чего вокруг.

— Я желал бы занять парижское командорство тамплиеров, — объявляет он с сильным немецким акцентом. — Обещаю, единственной нашей заботой будет служить вам, государь. В нашем лице в вашем распоряжении всегда будет целая армия, готовая оказывать вам любые услуги, пример тому — наша служба многим правителям за Рейном.

— Сдается мне, вы подчиняетесь папе.

— Подчинение — гибкая вещь, государь.

— Отчасти беда в том, что папа поддерживал тамплиеров, которых я решил выполоть в своем королевстве, как сорняки. Мне нужны всецело преданные мне люди, дорогой Зигфрид.

Тот опускается перед королем на колени.

— Клянусь на распятии и на всех святынях, что моя преданность вам будет безграничной. Мое заветное желание — чтобы моим сюзереном были вы.

Филипп Красивый смотрит на него с презрением.

— Я подумаю об этом. Для вашего сведения, в том же самом меня уверял орден госпитальеров. Они посулили мне крупную сумму как плату за обладание этим удобнейшим участком земли к северу от Парижа.

Зигфрид фон Фёхтванген выпрямляется, немного раздосадованный. Король поворачивается к Гийому де Ногаре.

— Как продвигаются поиски этой невероятной книги, повествующей обо всех грядущих событиях?

Министр юстиции роняет голову.

— Последние, державшие ее в руках, мертвы.

— Что?! — повышает голос король. — Как такое возможно? Они сидели взаперти в одной из наших тюрем!

— Похоже, кто-то передал им яд. Вообразите, государь, некто побывал у них незадолго до их смерти. Ведь так, монсеньор? — спрашивает Ногаре у Мариньи.

— Вы обвиняете меня? — вскидывается тот.

— Я вас подозреваю. Что привело вас к ним в камеру, монсеньор?

— Я хотел выяснить, не слышали ли эти двое подозреваемых о драгоценной казне тамплиеров. По словам одного из моих осведомителей, перед самым их арестом командорство покинула повозка под сильной охраной из рыцарей, причем тяжело груженная. Я предполагаю, что это могло быть золото.

— Их казна! — рычит король. — Только и разговоров, что об их землях, об их книге, тогда как главное — их золото! Ногаре, никто из ваших заключенных еще не дал разъяснений об исчезновении этих богатств?

— Я тружусь над этим, государь, не покладая рук.

Главный инквизитор Гийом Умбер, державшийся прежде в тени, вступает в разговор:

— Мы придумываем изощренные пытки, они непременно развяжут языки даже самым упрямым.

Король утомленно поворачивается к подданным спиной.

— Монсеньор, — обращается Ногаре к Мариньи, — ваше рвение в поисках золота тамплиеров весьма похвально, но, уверяю вас, чтобы все разузнать о содержимом той повозки, достаточно было бы дождаться, чтобы Гийом Умбер с пристрастием допросил этих подозреваемых.

— Монсеньор, я наблюдал, как ваш инквизитор ведет допросы, — пытается возразить ему Мариньи. — Чаще всего они кончаются смертью подозреваемых, так ни в чем и не сознавшихся. Вы с Умбером удовлетворяете свои животные инстинкты, а не ищете правду. Проживи ваши подозреваемые дольше, их, возможно, удалось бы склонить к сотрудничеству.

Король в гневе вскакивает.

— Эй, вы, уймитесь! Стоит мне вас вызвать, вы тотчас принимаетесь искать ссоры. Повторяю, мне нужны вы оба. Что узнали вы, Ногаре?

— Допрашиваются тамплиеры, начиная с их великого магистра Жака де Моле. Большинство уже созналось в ереси.

— Не забывайте о пророчестве! — напоминает Зигфрид фон Фёхтванген.

Король Филипп Красивый качает головой.

— Любопытно, сказано ли там о дне и об обстоятельствах моей собственной смерти…

Ангерран де Мариньи читал пророчество, где написано, что монарх умрет спустя семь лет от внезапного загадочного недуга, который заставит его несколько недель мучиться в ужасной агонии. К моменту кончины ему будет 46 лет. Согласно пророчеству, это будет следствием отравления, за которым будет стоять его брат Шарль де Валуа.

Мариньи подозревает, что если он выложит прочитанное, то его не только не поблагодарят, но и покарают. Поэтому он предпочитает помалкивать. Будь что будет!

— Король Франции должен знать все! — напирает Филипп Красивый и бьет по столу кулаком. — Хочу эту книгу!

— Среди арестованных кто-то обязательно знает, где ее прячут, — дает бесхитростный ответ Ногаре. — Рано или поздно он заговорит.

Монарх расхаживает по кабинету, не скрывая раздражения. Остановившись, он грозит своим советникам пальцем.

— Внимательно меня выслушайте, оба! Учтите, если вы потерпите неудачу, то ответите за это головой. Одними вашими привилегиями не обойдется, вы поплатитесь жизнью!

Ангерран де Мариньи испуганно ежится.

— Я не исключаю сговор между тамплиерами и евреями, — подает голос Зигфрид фон Фёхтванген. — Ведь в Иерусалиме и в Сен-Жан-д’Акр они были неразлейвода. Во многих командорствах тамплиеров я видел еврейские надписи.

— Грешники, промышляющие ростовщичеством, хорошо понимают друг друга, — усмехается Ногаре.

— Я полагал, что в прошлом году мы всех их изгнали из нашего королевства, — говорит король.

— Некоторые спрятались или притворяются, что искренне перешли в нашу веру, — отвечает великий магистр тевтонцев.

— На юге Франции они пользуются защитой графов и баронов, потому что платят дополнительные налоги. Можно прибегнуть к новым арестам евреев за ложный переход в христианство, чтобы покончить с этими островками терпимости, — предлагает Ногаре.

— Казна от этого только пополнится, — поддакивает Ангерран де Мариньи, чтобы закрыть эту тему.

— Теперь, когда я освободился от долгов перед евреями, ломбардцами и тамплиерами, у меня появилась свобода рук, — говорит король. — Но мне предстоит война на севере, против семейки Робера Фландрского. Теперь моими противниками будут фламандцы. Мне нужны люди и золото.

— В моем войске несколько тысяч всадников, которые станут достойной заменой тамплиерам. Передаю их в ваше распоряжение, государь, — провозглашает великий магистр тевтонцев.

— Я тоже буду сражаться, если позволит ваше величество, — напоминает о себе Гийом де Ногаре.

— Я участвовал в битве при Монс-ан-Певеле[48], — говорит Мариньи. — Вас я там не приметил, монсеньор.

— А вы подписали позорный мир с фламандцами, потому нашему королю и приходится снова отправляться на войну, — не сдается Ногаре.

— Я вам не позволю…

— Вам назначил содержание король Англии Эдуард Второй, — продолжает напирать Ногаре. — Это очень похоже на попытку вражеского государя перекупить вас, Мариньи.

Спорщики воинственно смотрят друг на друга. Королю приходится их разнимать.

— Прямо как дети, рвущиеся понравиться папочке! У меня к вам одно требование: служить мне, не жалея сил. Сейчас это требует согласованных действий. А теперь оставьте меня одного.

Все трое покидают кабинет короля.

— Ваши дни сочтены, Мариньи, — шипит Ногаре. — Я знаю, что вы предатель, и докажу это!

— Это ваши дни сочтены, Ногаре. Число ваших врагов растет с каждым часом. Ваша жестокость обернется против вас. За свои злодейства всегда приходится расплачиваться.

Поклонившись им обоим, тевтонец обращается к Ногаре:

— Как бы то ни было, знайте, монсеньор, что вы всегда будете иметь поддержку тевтонских рыцарей.

Он выбрал сторону, думает Мариньи, выходя из дворца. Эта парочка пойдет до конца, чтобы меня погубить.

Но в пророчестве Мариньи вычитал, что сам он умрет уже после смерти короля. Сейчас он чувствует себя непобедимым. К тому же у него есть план. Решено ехать к другу, авиньонскому раввину Эфраиму Бен Эзре. Члены еврейской общины укрылись в Авиньоне, под защитой папы Клемента V, после изгнания 1306 года.

Ангерран возвращается домой, обнимает жену и детей, сообщает им, что уедет на несколько дней, садится на коня и скачет в Авиньон, увозя с собой пророчество.

После пяти дней путешествия по опасным извилистым дорогам он добирается до главной синагоги Авиньона, стоящей у подножия папского дворца. В момент его появления раввин Эфраим Бен Эзра молится вместе с сотней прихожан. Он ждет конца богослужения.

Они тепло приветствуют друг друга.

— Мы можем побеседовать без свидетелей, вдали от всех взглядов и ушей? — спрашивает Мариньи.

Раввин ведет его в заднюю комнату, снимает там талес и кипу.

— Я тебя слушаю.

Ангерран спешит опорожнить свой мешок и подробно объясняет, что к чему.

Раввин поражен.

— Значит, здесь говорится обо всех событиях будущего?

— Хочу, чтобы ты все это перевел и зашифровал по правилам каббалы на случай, если этот трактат попадет в руки злодеев.

— Я сделаю это. Можешь на меня положиться.

Он предлагает Мариньи сесть. Оба не сводят глаз с обложки кодекса, на которой изображена пчела.

— В 1121 году ангел поведал рыцарю-тамплиеру во сне историю мира до 2101 года? — переспрашивает раввин.

— Разве мало в Писании пророков, получающих во сне от своих ангелов сведения о будущем? — говорит Мариньи.

— Меня тревожит то, что будущее может быть где-то записано. Это ограничивает нашу свободу воли.

Раввин роется в огромном шкафу, где сложены стопкой более метра высотой тяжелые толстые свитки со священными текстами, записанными мелкими еврейскими буквами.

— По-моему, подлинных пророчеств не так много. Даже я, верующий человек, сомневаюсь, что ангелы якшаются со смертными и рассказывают им о будущем. В их существование я верю, но у них хватает более важных дел, чем рассказывать неразумным людям о том, что произойдет с ними в будущем.

— Удивительно, что ты, раввин, сомневаешься в пророчестве.

— В самом принципе пророчества меня не устраивает то, что оно снимает с нас ответственность. Если мы не отвечаем за то, что будет, то зачем размышлять, зачем быть нравственными?

Ангерран де Мариньи встречает его слова улыбкой.

— Одна из проблем вашей веры в том, что вы по любому поводу устраиваете спор. Недаром у вас говорят: «Когда спорят два еврея, есть три мнения».

— А еще у нас есть особое выражение для желания все обсуждать, чтобы все понимать во всей полноте. Это называется «делать пильпуль»[49], от еврейского слова «пильпель», означающего «перец», ведь это напряженные, острые споры. У нас принято комментировать места из Торы, приводя противоречивые аргументы. Каждый из участников спора развивает положение, полностью противоречащее тому, что говорит его противник. Иногда им приходится отстаивать позиции, взятые наугад.

— Тогда я каждый вечер «делаю пильпуль» со своей женушкой Алис, — шутит Ангерран де Мариньи.

— Как и я со своей Сарой. Жены учат нас противоречить. Они будят наш ум, хотя порой нам больше хочется немного отдохнуть. Если нам уже ведома истина, и истина эта одна, то пропадает необходимость спорить и жизнь лишается остроты.

Раввин открывает другой шкаф, достает кувшин с вином и наливает чашу для Мариньи. Ангерран удивлен сладостью вина.

— Сара добавляет в вино мед и семена аниса. Это рецепт ее матери. Я привык к этому вкусу.

Говоря, раввин не сводит взгляд с обложки пророчества.

— У тебя обеспокоенный вид, Эфраим. С чего бы это?

— Я вот о чем думаю: если то, что ты говоришь, — правда, то на нас с тобой ложится тяжелая ответственность. До сих пор моя собственная жизнь казалась мне как бы легкой, мимолетной. Собственная смерть представлялась приемлемым событием среди прочих окружающих смертей. Но эта новая миссия все меняет, придает всему важности, значимости. Если я потерплю неудачу, то никогда себе этого не прощу. Не уверен, что ты сделал мне подарок, Ангерран…

— Послушай меня, Эфраим. Я прочел отрывки этого кодекса, теперь с ним ознакомишься ты. Даже здесь, в Авиньоне, вам, евреям, не видать безопасности. Клемента сменит менее расположенный к вам папа, а его — и подавно враждебный к вам, который вас изгонит.

— Когда это произойдет?

— Через пятнадцать лет, в 1322 году. Папа, который вас изгонит, будет носить имя Иоанн XXII.

Раввин обреченно пожимает плечами.

— Значит, снова в путь-дорогу… У религиозных преследований есть хорошая сторона: мы познаем мир и осваиваем новые языки.

Ангерран поражен беззаботностью друга и старается объяснить это для себя еврейским чувством юмора.

— К тому же 1322 год — это еще далеко. Есть время собрать вещички. А если серьезно — то исполнить миссию, которую ты мне доверил. Переводить, шифровать, передавать доверенным людям — так?

— Поклянись мне, что ты это сделаешь!

— Клянусь.

Эфраим молча подливает ему вина.

— Куда мы, по-твоему, могли бы бежать теперь?

Подумав, Ангерран отвечает:

— Не могу предложить других мест, кроме Дофине, Савойи и Испании. Впрочем, Дофине и Савойе тоже грозит присоединение к французскому королевству.

— Коли так, то мы, не желая рисковать, укроемся, пожалуй, в Испании. Там давно живет наша община, находящая общий язык и с мусульманами, и с христианами. А что станешь делать со своим экземпляром ты?

— Я тоже его скопирую и передам копию уцелевшим друзьям-тамплиерам.

— А оригинал?

— Спрячу. Так или иначе, теперь я спокоен.

— Я никому не доверю каббалистический шифр, даже членам своей семьи.

— Как же они станут читать пророчество?

— Как-нибудь справятся. К знаниям о будущем получат доступ только люди с тонкой организацией души. Нужно будет изрядно отличиться, чтобы отыскать ключ и прочесть пророчество. — Раввин поглаживает себе бороду. — Вот ты его читал, знаешь ли ты все будущее?

— Нет, всего не знаю. Я не дочитал до конца. Я читаю очень медленно, главу за главой.

— Сколько их там?

— Ровно сто одна, доходит до 2101 года. Пока что я прочел только двадцать одну главу и не знаю будущего дальше 1400 года… Все равно оно поразительно, и мне требуется время, чтобы все осмыслить, все переварить.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спрашивает Эфраим Бен Эзра.

— Ничего особенного.

— Тогда поужинаешь и переночуешь у меня.

Они вместе выходят в молитвенный зал, и раввин представляет людям своего гостя.

Мариньи участвует в молитве благословения, предшествующей трапезе. Ему не очень нравятся блюда со специфическим вкусом, но из вежливости он заставляет себя есть.

Его взгляд привлекает менора — семисвечник, навевающий ему воспоминания.

При встрече с папой много лет назад он услышал рассказ о найденной в подземелье Ватикана огромной меноре из храма Соломона. Римляне императора Тита похитили ее и доставили в Рим в 70 году, после разрушения Иерусалимского храма.

Это предмет, насыщенный историей, думает он.

— Каково назначение этой меноры? — спрашивает он друга.

— Это древнейший символ иудаизма, гораздо старше звезды Давида. Это напоминание о неопалимой купине, в виде которой Моисею явился Бог на горе Синай. Слово «менора» происходит от слова «мирра», а это ароматическая смола, источаемая кустом. Эти ветви и цветы излучают символический свет.

— А что она значит для каббалистов?

— Филон Александрийский считал менору символом планет Солнечной системы с центром посередине.

— У меня впечатление, что эта форма несет определенное послание, не знаю только какое.

После ужина Эфраим провожает Ангеррана в его комнату. Тот так утомился, что сразу засыпает и видит странный сон. Ему является ангел. Теперь это уже не только голос, а женщина в белом, с длинными белыми крыльями. Как ни странно, у нее на голове рыжая прядь. Она произносит единственную фразу:

— Скажи мне, где собираешься спрятать пророчество.

Он отвечает:

— Там, где его никогда не станут искать даже тевтонцы.

И он показывает ей это место.

92. Мнемы. Орден тевтонских рыцарей

Тевтонский орден был основан в Сен-Жан-д’Акр в 1190 году с целью врачевания паломников немецкого происхождения. Из благотворительного орден быстро превратился в военный. Первым его великим магистром был рыцарь Генрих Вальпот. Он сковал свою армию железной дисциплиной и активно учил ее военному делу. Любое нарушение каралось телесными наказаниями, нередко дело доходило до костра.

Генриха Вальпота поддержал Фридрих Швабский, брат императора Фридриха Барбароссы. Повоевав на Святой Земле и настроив там крепостей и церквей, тевтонские рыцари решили повести борьбу с язычеством в Европе. Они строили замки в Швейцарии, в Тироле, в Праге, в Италии. Они нападали на славян и на тех, кто слыл на их землях язычниками.

В 1226 г. император Фридрих II даровал Тевтонскому ордену власть над всеми землями, которые тот сможет завоевать. То был «северный крестовый поход»: тевтонские рыцари захватили балтийские земли, населенные язычниками. Так как тамошнее население не принимало крещения, папа разрешил тевтонцам обратить их в рабство. После этой победы тевтонские рыцари приступили к завоеванию народов Руси, православных христиан, под предлогом их обращения в католичество. При поддержке императора и папы они сеяли опустошение и страх. Их наступление остановил русский князь Александр Невский в большом сражении на Чудском озере.

В 1291 г. поражение в Сен-Жан-д’Акр заставило тевтонцев бежать на Кипр, а оттуда в Венецию.

После этого они сосредоточили свои усилия в Европе: захватили Литву, разграбили Польшу. 15 июля 1410 г. они сошлись в Грюнвальдской битве с литовско-польским войском под командованием польского короля Владислава II Ягайло. Потерпев поражение, тевтонцы потеряли 14 тысяч человек, в их числе своего гроссмейстера Ульриха фон Юнгингена.

Во Вторую мировую войну Гитлер прибег к символу рыцарства, побеждающего славянские народы. Железный крест, награда геройским солдатам, повторял мотив тевтонского креста. По словам Гиммлера, германский «орден черного креста» должен был сокрушить «красный орден» коммунистов. Гроссмейстер Тевтонского ордена отказался участвовать в нацистском проекте, поэтому Гитлер обвинил тевтонцев в сговоре с евреями и с масонами. Все их имущество конфисковали, гроссмейстера арестовали.

Тевтонцы, действуя в подполье и храня верность своему долгу милосердия, прятали еврейских детей и бойцов Сопротивления. После войны они спасали от расстрела беглых немецких солдат. Ныне насчитывается не более тысячи людей, заявляющих о своей принадлежности к этому ордену, — в основном священников, состоящих в благотворительных ассоциациях.

93

Мелисса открывает глаза и сообщает:

— Пророчество спрятано во лже-Библии, оставленной Ангерраном в библиотеке Сорбонны.

— Библиотеки 1307 года больше не существует, — напоминает ей Рене.

— Ясное дело! Но в теперешней библиотеке остается отдел с инкунабулами — книгами на пергаменте, сделанными до изобретения печатного станка. Большая их часть — библии. В одной из них до сих пор может находиться пророчество.

— Нечто, имеющее обличье Библии, а на самом деле — «Пророчество о пчелах»? Хитро!

Уже девять часов вечера, но они не хотят терять ни секунды. Прыгают в такси и мчатся в Сорбонну.

Они предупредили Александра и Менелика, которые, выслушав Мелиссу, с облегчением покидают закуток, где много часов провозились в пыли.

Дождавшись дочь и Рене, Александр делится с ними своим пессимизмом:

— Большую часть зданий университета возвел в XVII веке кардинал Ришелье. Библиотеку полностью перестроили в 1808 году, а в 2013-м отремонтировали. При Ангерране де Мариньи в ней было порядка 30 тысяч томов, сегодня — раз в сто больше. Это равносильно поиску иголки в стоге сена.

Рене отказывается унывать.

— Моя мать, преподаватель точных наук, говорила, что найти иголку в стоге сена можно, если действовать с умом: поджигаешь сено, а потом шуруешь в золе магнитом…

— Так-то оно так, вот только нашу библиотеку нельзя поджечь.

— Подождите, — вмешивается Мелисса, — зачем нам все три миллиона томов? Мы ищем инкунабулу, кодекс, изготовленный монахами до изобретения книгопечатания. Удивлюсь, если таких окажется даже тысяча.

— Она права, их всего несколько сотен, — соглашается с дочерью Александр и вздыхает. — Но вот беда, все они находятся в отделе специального хранения библиотеки, ключ от которого есть только у библиотекаря Ибрагима.

Он смотрит на часы.

— Все-таки попробую ему позвонить, мало ли что…

Он набирает номер и после короткого обмена репликами сообщает:

— Нам повезло, Ибрагим уже едет. Но живет он далеко, на дорогу уйдет час. Давайте пока поужинаем у меня.

— Отлично! — радуется Менелик. — Позвонить Оделии, чтобы она к нам присоединилась?

Он сожалеет о споре с женой и хочет примирения, думает Рене.

Уже через несколько минут вся пятерка собирается в кухне квартиры Александра. Тот разогревает рагу и откупоривает бутылку бургундского.

Подсев к друзьям, Александр берет бумагу и ручку и, не переставая говорить, рисует схему.

— Исходя из того, что видела Мелисса, у нас есть три следа: оригинала пророчества, спрятанного в Библии прямо здесь; зашифрованной версии на иврите, которую увез с собой в Испанию в 1307 году раввин; версии тамплиеров, избежавших уничтожения и прятавшихся в Жизоре, а потом еще дальше, возможно, за границей.

Как хороший хозяин, он наливает всем вино. Они чокаются и за едой обдумывают ситуацию.

— Что стало с тамплиерами после облавы 1307 года? — спрашивает Оделия.

— Папа, ты специалист по Средним векам, просвети нас, — просит Мелисса.

— Насколько я знаю, после ареста тамплиеров папа Климент V уступил давлению короля Франции Филиппа Красивого и издал буллу Vox in excelo об окончательном упразднении ордена тамплиеров с 22 марта 1312 года. Их замки и командорства были конфискованы и переданы другому ордену монашествующих воинов — госпитальерам с красным крестом.

— Это еще кто такие? — спрашивает Оделия.

— Этот орден получил такое название в честь его основателя Жерара Госпиталье. Впоследствии орден переименовали в Мальтийский. Он существует и в наши дни под названием «рыцарей Мальтийского ордена». Его члены трудятся в благотворительных организациях, — рассказывает Менелик и, немного подумав, продолжает: — Вот только вряд ли тамплиеры передали пророчество госпитальерам. Они ведь были соперниками.

— Куда же могли направиться выжившие тамплиеры? — спрашивает Рене.

На стене за их спинами висит большая карта мира.

— Полагаю, прочь из Франции, — отвечает Александр, глядя на карту. — Несмотря на то что Филипп Красивый и папа объявили их вне закона, другие короли отказались сделать то же самое. Король Яков Второй Арагонский объявил их невиновными и не тронул их имущество.

— Надо сказать, в Испании тамплиеры весьма активно поддерживали этого короля, — подхватывает Менелик. — Они участвовали в Реконкисте.

— И в создании Португальского королевства, — напоминает Александр. — Между прочим, долго считалось, что эта страна не случайно получила свое название, означающее «Ворота Грааля».

— А в Англии? — спрашивает Оделия.

— Само собой. Сначала король Эдуард Второй их защищал, но потом тоже распустил их орден и передал их имущество госпитальерам. Только в Шотландии король Роберт Первый безоговорочно поддержал тамплиеров.

— Что к востоку от Рейна? — спрашивает Мелисса, показывая на карте Германию.

— А там имущество тамплиеров конфисковали и передали… тевтонским рыцарям!

Все надолго умолкают.

— Получается, Испания и Шотландия могли служить желанными убежищами для преследуемых тамплиеров? — резюмирует Рене.

— Зашифрованное пророчество в переводе на иврит отправилось с раввином Эфраимом Бен Эзрой в Испанию, это почти точно, — напоминает Мелисса.

Менелик уточняет:

— Что только к лучшему, ведь, расправившись с орденом, Филипп Красивый взялся снова преследовать и грабить последних оставшихся во Франции евреев, укрывавшихся в далеких от Парижа провинциях. Тогда их основным убежищем стала Испания.

Оделия хмурится.

— Вы говорите об Испании как об убежище для изгнанных из Франции евреев, но, если я правильно помню, в 1492 году королева Изабелла Католичка принудила евреев креститься под страхом изгнания из Испании или даже смерти…

— Верно, — соглашается Александр, — но сто восемьдесят лет до этого они прожили в относительном спокойствии. А 1492 год вообще получился необычным…

Александр показывает на своем смартфоне портрет Христофора Колумба, потом картинку с тремя его кораблями.

— Полюбуйтесь на символ на парусах «Санта-Марии», «Пинты» и «Ниньи»…

— Красный крест с расширяющимися концами, символ тамплиеров! — восклицает Менелик. — Каюсь, никогда этого не замечал!

— Проект финансировал казначей королевы Изабеллы Кастильской (позднее прозванной Изабеллой Католичкой) Луис де Сантанхель[50] — крещеный еврей, так называемый «конверсо». На это пошли деньги, полученные от ограбления членов его же общины. Колумб совершил четыре морских похода, — сообщает Александр.

— Так что же, на корабле Христофора Колумба плыли тамплиеры и евреи? — удивляется Оделия.

— Тамплиеры и скрытые евреи. Первые бежали от французского короля, вторые — от испанской королевы, — уточняет Александр.

Менелик тоже кое-что знает:

— Экспедиции прекратились, лишь только королева Изабелла проведала, что команды Колумба в значительной части состоят из крещеных евреев, тайно продолжающих исповедовать свою религию, — пресловутых «марранов».

Александр кладет палец на нижнюю губу — показатель напряженного размышления.

— Это еще не самое волнующее… По свидетельствам многих членов команды, на картах Христофора Колумба заранее был обозначен континент на западе.

Вот те раз! Уж не я ли подсказал Христофору Колумбу выйти в океан и открыть Америку, когда продиктовал Сальвену пророчество?

И Рене гордо выпрямляет спину, как будто это он сам открыл Америку.

Александру, как всегда, кровь из носу нужно оставаться в центре внимания. Он продолжает исторический экскурс:

— Некоторые моряки Колумба останутся на Карибских островах, потому что Испания станет слишком опасной.

— И правильно сделают, — одобряет Менелик. — Изабелла Католичка прикажет арестовать Колумба, и он умрет в тюрьме. А тут еще изгнание из Испании евреев!

— Куда они направились в этот раз? — спрашивает Мелисса.

— Некоторые вернулись во Францию, — отвечает Александр — и расширяет глаза. — Дай подумать!

— О чем?

— Дед Нострадамуса Ги де Гассоне назвался Пьером де Нострадамом и где-то в 1455 году перешел в католичество, чтобы ему разрешили заниматься ремеслами. Его внук Мишель был лекарем и сочинял пророчества, ссылаясь на своих предков и, в частности, на старинные способы погружения в транс, которые он возводил не только к иудаизму, но и к Древнему Египту.

— Возможно ли, Рене, чтобы Нострадамус прочел ваши пророчества и вдохновился ими? — спрашивает Оделия.

Александр находит на смартфоне картину — женщину в средневековых одеяниях.

— При первой встрече с королевой Екатериной Медичи Нострадамус сказал, что предвидит разнообразные напасти, но не осмеливается о них писать из страха быть неверно понятым или оказать дурное влияние.

— Должно быть, он столкнулся с той же дилеммой, что и тамплиеры, — вставляет Рене. — Рассказывая о будущем, ты его изменяешь.

— Если я правильно поняла, — вмешивается Оделия, — все, в чьи руки попадало «Пророчество о пчелах», приходили к выводу, что его необходимо сохранить. Нельзя ли предположить, что кто-то из вас троих… побывал Нострадамусом?

Рене это предположение отвергает:

— В одном из экспериментов с регрессией я собрал все свои инкарнации в одной комнате. Там как будто не было никого, похожего на Нострадамуса или на другого носителя этого имени.

Александр и Мелисса тоже не припомнят своих выступлений в этой роли. Рене предлагает объяснение:

— Вообще-то, вероятность того, что какая-то из твоих прежних инкарнаций окажется знаменитостью, близка к нулю. Большинство наших прежних персонажей — это, по логике вещей, анонимы. Имена Сальвена де Бьенна и Гаспара Юмеля, основателей ордена тамплиеров — и те забыты. Из этого следует, что нам пристало соблюдать скромность.

Видя, что Оделия удивлена их уверенностью, Александр добавляет:

— Такие вещи чувствуешь интуитивно. Лишь только зашла речь о существовании Клотильды, я почувствовал, что был ею.

— Даже если никто из нас не был Нострадамусом, — продолжает Рене, — мы относились к людям из его окружения. Недаром говорят о «родственных душах»! Может быть, мы состояли с ним в родстве, принадлежали к его друзьям, о которых он не упоминал, к кругу его знакомых, о которых вообще ничего не известно. Может, один из нас был его коллегой с доступом к зашифрованной книге и расшифровал ее для него при помощи каббалистического ключа… Скажем, кто-то в еврейской общине Авиньона, вернувшийся в графство Прованс после изгнания евреев из Испании.

Александр напоминает:

— У Нострадамуса был соперник, некий Козимо Руджери, официальный астролог королевы Екатерины Медичи до ее знакомства с Нострадамусом. Он прибегал к страшноватым приемам: утверждал, будто постигает будущее не по куриным потрохам и не по вскрытым жабам, а по внутренностям мальчиков, которых для него похищали и которых он сам приносил в жертву…

У ужинающих на время пропадает аппетит.

— Янь приводит к проявлению Инь, — высказывается Менелик. — Любое приложение какой-либо силы вызывает противодействие, движение в противоположную сторону.

— Разве нельзя представить, — гнет свое Александр, — некое сближение между египетскими жрецами Атона, первыми иудеями, царем Соломоном, архитектором Хирамом, Пифагором, Аристотелем, тамплиерами, Нострадамусом? Вместе они образуют некий эгрегор…

— А им противостоят, — подхватывает Рене, — жрецы Амона, филистимляне, вавилонский царь Навуходоносор, троица подлых убийц Хирама, убийцы Пифагора, судьи Сократа, римский император Нерон, император Тит, рыцари Тевтонского ордена, астролог Козимо Руджери…

— Дело не исчерпывается этими двумя эгрегорами, — итожит Александр. — Наше внимание привлекают они из-за их связи с «Пророчеством о пчелах». Но наверняка есть другие эгрегоры, так же соперничающие на всех континентах. Вражда турок и армян, англичан и ирландцев, сербов и хорватов, японцев и китайцев, суннитов и шиитов, индусов и пакистанцев. И так далее.

— Что дальше? — спрашивает Оделия, все сильнее увлекаясь. — Прошу, продолжите рассуждение о Нострадамусе. У него был, дескать, доступ к нашему пророчеству? Что вообще известно об этом пророке?

— Он предрек Варфоломееву ночь, избиение протестантов в 1572 году.

— Хоть в чем-то виноваты не мы… — бормочет Менелик.

— После этой бойни, — рассказывает Александр, — Екатерина Медичи лезет из кожи вон, чтобы подольститься к католикам. Вернувшихся во Францию евреев опять изгоняют: фанатики из числа католиков подозревают их в сочувствии к протестантам.

— Но в Испанию евреям больше нет хода! — напоминает Оделия. — Куда же им податься? Куда попадет наше зашифрованное каббалистами пророчество?

Александр показывает на большую карту мира.

— Многие побегут вместе с протестантами на север Европы, в Соединенные Провинции — нынешнюю Голландию. Там их хорошо примут, и они поспособствуют экономическому, культурному и финансовому подъему этой молодой нации. Философ Спиноза принадлежал к еврейской общине Амстердама.

Александр указывает на еще одну страну на карте.

— Другое направление бегства — Венеция, но там евреев принудят селиться в отдельном квартале, на острове, где нет церквей, за высокими стенами с запираемыми на ночь воротами, — «гетто». От этого венецианского понятия произошло это зловещее слово.

— А еще они отправятся в Северную Африку, — говорит Менелик, — в частности, в Марокко и в Тунис. В Грецию, а именно в Салоники, где разовьют торговлю шерстью. В Турцию, где появится цветущая еврейская община. А также в страну Израиля…

— В Оттоманскую империю? — уточняет Мелисса.

— Да, — отвечает Менелик, — как я уже говорил, далеко не все мусульмане относились к евреям враждебно. Султан Сулейман Первый, прозванный «Великолепным», отвоевал у шиитов Иерусалим и с 1535 года принялся укреплять город.

— Все это никуда нас не продвигает, — напоминает Мелисса. — Все, у кого могло находиться пророчество, очутились в рассеянии: и евреи, и выжившие тамплиеры. Нам остается только развести руками…

— Проследить даже за одним человеком — нелегкая задача, а уж когда речь заходит о целом народе… — вздыхает Александр.

Все, глядя на карту на стене, погружаются в раздумья.

— А Польша? — спохватывается Рене.

— Ах, да, про Польшу-то я и забыл, — признает Александр. — В XVI веке, признавая роль евреев в расцвете Голландии, польский король Сигизмунд I решил, что и его стране пойдет на пользу их динамизм, и пригласил евреев к себе в страну. Он предоставил им право торговать во всем королевстве и отменил прежнюю обязанность носить отличительные знаки. Они получили право организовываться и основали на юго-востоке страны новые города.

— Они и станут евреями-ашкеназами, — напоминает Мелисса.

— Совершенно верно. При правлении Сигизмунда I и его сына Сигизмунда II Польша послужит мирной гаванью для всех евреев мира, спасающихся от преследований. Евреи будут строить там свои поселения (те самые «штетлы»), дороги, ремесленные мастерские и прочее.

— Отец — он был из ашкеназов — рассказывал мне об этом, — говорит Оделия. — По его словам, в шестнадцатом веке в Польше жило 80 процентов евреев всего мира, считавших ее своего рода раем на земле…

Глядя на карту, Рене говорит:

— На обложке книги «Пророчество о пчелах», изданной Патриком Клотцем, было указано, что нацисты обнаружили пророчество в 1942 году в Польше, в одной из библиотек Варшавского гетто.

Все пятеро в считаные секунды перепрыгивают через четыре столетия, отделяющие Нострадамуса от Третьего рейха.

— Видимо, Патрик Клотц нашел каббалистический шифр и сумел расшифровать пророчество, восходящее к раввину Эфраиму, — продолжает Рене. — Иными словами, книга Клотца — не мистификация.

Он широко улыбается, довольный тем, что прослежена траектория кодекса.

— Клотц тяжело принял оскорбительную статью Жана Вилена, — добавляет он. — Отсюда его решение уничтожить весь тираж.

— Дело, наверное, не в чувствительности автора к критике. Скорее, последствия огласки пророчества грозили повлиять на его собственное будущее, — предполагает Александр.

— А куда могла попасть версия уцелевших тамплиеров? — спрашивает Менелик.

— Я вижу только один способ это узнать, — говорит Мелисса. — Мне надо влезть в шкуру Ангеррана де Мариньи после его возвращения в Авиньон. Можешь опять побыть моим проводником, Рене?

Все переходят в гостиную квартиры Александра. Мелисса сбрасывает туфли и укладывается на диване.

— Думаю, выпитого бургундского хватит, чтобы расслабиться, — говорит она, подмигивая.

Рене садится рядом с ней. Оделия и Менелик тоже подходят, им любопытно понаблюдать за экспериментом — путешествием во времени.

Александр оставляет в комнате совсем тусклый свет.

— Ты готова? — спрашивает Рене Мелиссу.

Та расстегивает на брюках ремешок, снимает часы и кольца.

Рене воспроизводит свой привычный ритуал. Мелисса представляет себе винтовую лестницу из пяти ступенек, подходит к двери своего бессознательного, открывает ее и попадает в коридор с пронумерованными дверями в свои реинкарнации.

— Ты уже на месте?

— Да.

Оделия шепчет Менелику:

— Все так просто?

Он жестом просит ее молчать и слушать.

— Открой дверь номер 30.

И тогда Мелисса описывает все, что видит и чувствует.

94

Ангерран де Мариньи спасается бегством, преследуемый вооруженными людьми.

После смерти Филиппа Красивого в 1314 г. его положение не перестает ухудшаться. Он, бывший хранитель казны, королевский коадъютор, министр финансов, короче говоря, один из самых могущественных людей во всем королевстве, теперь убегает от подручных брата Филиппа Красивого, интригана Карла де Валуа.

Было уже несколько покушений на его жизнь.

Ангерран прячется в единственном месте, которое считает безопасным для себя, — в коллеже Сорбон, где за ним остался кабинет.

Переждав в укромном углу, он избавляется от погони. После этого он направляется в библиотеку, гордость теологического коллежа.

Я нашел лучший тайник для книги — среди других книг.

Он берет толстую Библию. На богатой кожаной обложке надпись «КНИГА БЫТИЯ». Он переворачивает несколько страниц с латинским текстом и на странице 25 находит иллюстрацию — пчелу. Все последующие страницы — это «Пророчество о пчелах». Он добирается до интересующей его главы, в которую до сих пор не позволял себе заглядывать.

Его будущее. Упомянут лично он.

Читая, он узнает, что ему уготовано.

Через некоторое время он откладывает книгу и долго смотрит прямо перед собой. Потом возвращает книгу на полку.

Итак, моя судьба предрешена. Мне остается только принять это и смириться.

Он слышит, как по коридору бегут вооруженные люди.

Мое будущее известно, но никто не лишал меня свободы воли.

Он достает из кармана черный мешочек.

Я сам решу, как это произойдет.

Шаги все ближе.

Он берет кувшин и кружку. Но, наклонив кувшин, чтобы налить в кружку воды, обнаруживает, что кувшин пуст.

Тем хуже, проглочу цикуту без воды.

Он торопливо сыплет порошок в кружку и подносит ее к губам.

Но яд не успевает попасть ему в рот: глиняная кружка разбита выпущенной из арбалета стрелой. Он пытается высыпать остаток яда себе в рот прямо из мешочка, но стражник кидается на него, хватает за руку и заставляет выронить мешочек.

На него набрасывается целая орава недругов, заламывающая ему руки за спину.

Пристав зачитывает ему высочайшее повеление об аресте.

Его силой уводят. Когда его заковывают в цепи, он думает:

Как записано в пророчестве, суд надо мной пройдет у всех на виду.

Но его успокаивает мысль:

Зашифрованное пророчество на иврите переправлено в Испанию.

Оригинал спрятан здесь.

Еще одна копия есть у последних тамплиеров.

Несколько дней Ангерран проводит в тюремной камере в башне Тампля, где за десять лет до него держали соратников Жака де Моле. Мрачная ирония Истории: стены, возведенные тамплиерами, собиравшимися за ними отсидеться, так толсты, что они сами не смогли их преодолеть.

Дальше события резко ускоряются.

О судебном процессе объявлено радостно и торжественно. Мариньи обвиняется в колдовстве. Показания против него дает родной брат.

Через несколько дней его везут на виселицу Монфокон.

За усовершенствованием виселицы недавно надзирал сам Ногаре. Она выросла вверх, теперь в ней насчитывается целых шестнадцать каменных опор, между которыми расположены деревянные поперечины — «виселичные вилы». На них висят тремя рядами, друг над другом, облепленные мухами казненные, на которых пируют вороны.

Мариньи в рубахе до пят ведут к подножию виселицы.

Ему бьет в нос невыносимый запах разлагающихся трупов и испражнений. У свежих повешенных вывалены черные языки. Но внимание осужденного привлекает другая подробность.

Под ногами одного из повешенных он замечает редкостный цветок, мандрагору, и не удерживается от улыбки. Существует легенда, что этот цветок вырастает там, где земля удобрена мужской спермой.

Сперма — свидетельство эрекции, эрекция — удовольствия.

Столь неуместная в этот трагический момент мысль помогает Мариньи хоть немного успокоиться.

Возможно ли, чтобы сквозь боль от удушения пробилось наслаждение?

Этот сиреневый цветок в столь зловещем месте кажется ему символом надежды.

Его заставляют лезть вверх по лестнице, в верхний ряд.

Они хотят, чтобы моя смерть послужила примером.

Рокочет барабан, палач накидывает ему на шею петлю и начинает ее затягивать.

Я должен как можно дольше улыбаться. Не хочу радовать их гримасой боли, лучше пусть мой восставший член послужит дерзким вызовом!

Я должен прийти в то же радостное состояние приятия и радости, в которое впали Клотильда и Эврар, умершие на вершине любовного слияния.

Барабанный рокот прекращается, воцаряется тишина, нарушаемая вороньим карканьем. Он слышит биение своего сердца, закрывает глаза и видит ангела.

Святая Мелисса!

— Мужайся, Ангерран. Тебя ждут мгновения боли, зато с тобой буду я.

— Помоги мне!

— Я ничего не могу для тебя сделать, материя мне неподвластна. Но у меня есть к тебе вопрос. Ты оставил пророчество в библиотеке?

— Да.

— Знаешь ли ты, куда отвезут выжившие тамплиеры ту копию, которую ты им вручил?

— В Шотландию.

Палач сталкивает Ангеррана в пустоту. Веревка натягивается, петля сдавливает горло. Ноги болтаются в воздухе, не находя опоры. Пенька режет кожу. Он задыхается.

Прежде чем потерять сознание, он успевает подумать:

Хочу возродиться в человеке, связанном с пророчеством.

95

Мелисса открывает глаза и принимается чихать. Приступу чиха нет конца. Отец дает ей стакан воды.

Ей удается отдышаться.

— Теперь я знаю, почему у меня такое слабое горло, откуда это вечное чихание. Я принимала это за аллергию на загрязненный воздух, а оказывается, это нечто совсем другое…

Она изумленно мотает головой, потом облегченно переводит дух — радуется, что уже не там. Сжав кулаки, она говорит:

— Меня предал брат, Жан де Мариньи. Предал после всего, что я для него сделала!

Израильская пара поражена: на протяжении всего сеанса Мелисса в подробностях описывала то, что переживала.

— Скажу начистоту: у меня нет слов! — признается Оделия. — Если это не реальность, то отменно талантливо сыграно! Поклянитесь, что не разыграли здесь перед нами маленький спектакль!

— До чего тяжело, должно быть, пережить такое! — сочувствует Менелик.

Мелисса еще раз чихает. Александр смотрит на часы.

— Ибрагим будет здесь с минуты на минуту. Нас ждут библии двенадцатого века.

96

Ибрагим не перестает бурчать и сетовать, что его потревожили из-за чепухи, но все равно внушает всем симпатию. Александр, знающий его как облупленного, от души его благодарит.

В зале специального хранения на четвертом этаже Ибрагим берет толстенный каталог, слюнит палец, листает страницы и сообщает:

— У нас 245 инкунабул. Идемте в охраняемую зону, они там.

Шагая по коридорам университета, Ибрагим объясняет:

— Знаете ли вы, что первый во Франции типографский станок установили в 1470 году именно в Сорбонне? Для меня подвижные буквы Гутенберга — величайшее изобретение всех времен, подлинное начало Ренессанса.

— К этому времени печатное дело уже существовало в Корее и в Китае, — напоминает Рене.

— Не мешай ему, пусть продолжает, — просит Александр.

— Библии были на пергаменте, на латыни. С XV века переводы Писания на народные языки стали печатать на бумаге. Эти книги гораздо дешевле старинных кодексов.

— На бумаге? — удивляется Оделия. — Погодите, как вообще появилась бумага?

Менелик, желая произвести впечатление на жену, объясняет:

— Это все китайцы. Министр сельского хозяйства Цай Лунь задержался в 105 году у осиного гнезда и вдруг подумал, что, растерев древесные волокна в пульпу, можно получить тонкий прочный материал для письма.

Ибрагим, тоже интересующийся этой темой, добавляет:

— Гораздо позже, в 751 году, китайцы, побежденные арабами, открыли им секрет изготовления бумаги. Арабы привезли его в Кордову. Впоследствии печатная книга получила широкое распространение. Люди перестали нуждаться в посредничестве священников, чтобы изучать священные тексты, достаточно было научиться читать.

Вот и нужный отдел, охраняемая часть библиотеки. Туда ведет бронированная дверь со сложным замком. Ибрагим достает из жилетного кармана причудливого вида ключ и отпирает дверь. За ней тянется помещение с полками до потолка, забитыми старинными книгами. Некоторые хранятся за стеклом, в шкафах с контролируемой температурой и влажностью.

— На обложке — красивой, тщательно выделанной — написано «БИБЛИЯ», ниже — «КНИГА БЫТИЯ», — вспоминает Мелисса.

— Вы воображаете, что этого мне хватит, чтобы ее найти? — усмехается пожилой библиотекарь и без паузы предлагает: — Сейчас я вам покажу старейшие Библии.

Он приносит и кладет на столик первую. Мелисса тянется к ней, но Ибрагим ее останавливает.

— Главное — не трогать! Вы даже не представляете, какие они хрупкие. Влага с кончиков ваших пальцев может повредить пергамент. Я уж не говорю о бактериях в вашем поту — они для него смертельны. Один я умею с ними обращаться. Довольствуйтесь этим.

Он аккуратно натягивает белые нитяные перчатки.

— Первые двадцать четыре страницы — Священное Писание, — продолжает вспоминать Мелисса. — Пророчество начиналось с двадцать пятой.

Ибрагим медленно переворачивает страницы. Убедившись, что эта рукопись не годится, он возвращает ее на место и приносит другую.

В первых пятнадцати экземплярах он ничего не находит, но, взяв шестнадцатый, почти кричит:

— Вот оно!

Его тесно обступают.

— Смотрите, начиная с двадцать пятой страницы текст уже не латинский, а старофранцузский. Похоже, здесь говорится о событиях в будущем, во всяком случае, в «их» будущем, — говорит Ибрагим победным тоном.

— Отнесем эту книгу в мой кабинет, — предлагает Александр.

— Так не принято, — возражает Ибрагим. — Но в порядке исключения пойду вам навстречу.

Все торопятся в кабинет президента университета. Там Библию кладут на рабочий стол Александра. Страницы переворачивает Ибрагим.

— Надо открыть конец пророчества! — торопит Рене. — То, что нас интересует, написано в главе 101. Там говорится о событиях 2101 года.

Но Ибрагим без спешки переворачивает страницу за страницей, не забывая о бесчисленных предосторожностях.

Скоро я узнаю…

Но стоит библиотекарю добраться до последней главы, а всем остальным — склониться над старинной Библией, как перед ними вырастает некто, наводящий на них револьвер.

— Руки вверх! Отойти от пророчества, всем!

97. Мнемы. Наследники тамплиеров

После роспуска их ордена многие оставшиеся в живых тамплиеры нашли убежище в Шотландии.

Шотландский король Роберт Брюс, он же Роберт I, был отлучен папой от Церкви. Благодаря этому он уже не был обязан следовать папской булле против ордена. В благодарность за поддержку тамплиеры помогут шотландцам сколотить армию, что позволит победить англичан в большом сражении при Баннокберне в 1314 г. Это был образцовый бой. Изощренная стратегия инструкторов-тамплиеров позволила 5 тысячам шотландских воинов одержать победу над 25 тысячами англичан.

С тех пор в Шотландии при протекции короля Роберта I развивалось вдохновленное тамплиерами духовное движение. Храм Соломона воспринимался как идеал, его каменная кладка — тоже; так родилось понятие «масоны»[51]. Масоны образовывали ложи и следовали заветам архитектора Хирама, выстраивая новопосвященных по степеням: ученики, подмастерья, мастера-масоны.

Движение масонов преобразовалось во «франкмасонов» в Лондоне в 1717 г., когда были перестроены все ложи Великобритании.

Эта организация, соблюдавшая строгую секретность, отправляла культ «великого архитектора вселенной», ее проект предполагал содействие прогрессу человечества. В дальнейшем движение франкмасонов перекинулось во Францию. Франкмасоны считали себя наследниками ордена тамплиеров в том виде, в каком его создали в 1113 г. в Иерусалиме Гуго де Пейн и восемь других рыцарей.

В XVIII веке движение франкмасонов распространилось по всей Европе, потом перекинулось в Америку, Австралию, Африку, Азию.

Все более многочисленные художники, мыслители, политические деятели видели в этой «философии» источник вдохновения и припадали к нему. К самым прославленным среди них относятся Моцарт, Вольтер, Дидро, Лавуазье, Бенджамин Франклин, Монтескье, Д’Аламбер (автор «Энциклопедии»), Гете, Бетховен, Симон Боливар, Пушкин, Шевалье де Сен-Жорж (борец за освобождение рабов), Ференц Лист, Анри Дюнан (зачинатель Красного Креста, структуры, в которую он сам, как ни странно, так и не был принят), Антуан Люмьер (изобретатель кинематографа).

В 2021 г. во всех франкмасонских ложах насчитывалось приблизительно три миллиона членов.

98

Рене сразу узнает человека, держащего их на мушке.

ВЕСПА РОШФУКО.

Веспа одета полностью в черную кожу, как в Ла-Виллет несколько дней назад и как месяцем раньше, на сеансе гипноза, принявшем неприятный оборот и приведшем к большому штрафу для Опал и Рене. Она достает из сумки зубчатые пластмассовые наручники. Под дулом ее револьвера Рене приходится надеть их на руки всем присутствующим. Потом то же самое Веспа делает с ним самим.

— Как вы узнали, что мы нашли пророчество? — спрашивает ее Рене.

— Судебный исполнитель, явившийся к вам на баржу, — мой человек. По моему приказу он всюду установил микрофоны. Благодаря этому я могла прослушивать все ваши разговоры.

Президент INRAE натягивает белые нитяные перчатки — такие же, как у Ибрагима — и читает про себя последнюю главу пророчества. Удивленно приподнимая брови, она переворачивает страницу за страницей. Наконец она удовлетворенно вздыхает и обращается к Оделии:

— Теперь мне нужна пчелиная матка из храма Соломона. Полагаю, она не при тебе? Не сходишь за ней, моя дорогая?

Израильский энтомолог пытается выиграть время.

— Что на тебя нашло, Веспа? Я считала тебя своей подругой. Ты сама меня сюда пригласила.

— Давай обойдемся без споров, Оделия. По сравнению со всем этим наша дружба меркнет.

— Что, если я откажусь?

— Мне бы очень этого не хотелось, но тогда придется убить Менелика. Вместе с ним погибнут остальные присутствующие здесь свидетели. Ну, а потом — ты.

— Мы давно друг друга знаем, Веспа. Уверена, ты не осмелишься осуществить свою угрозу.

— Ты не знаешь последствий нашего сегодняшнего выбора для будущего. А я только что про них прочла. Думаю, наши жалкие жизни — мелочь по сравнению с грядущими вызовами.

— Я не пойду за маткой.

Веспа приставляет дуло своего револьвера к виску Менелика.

— Что значит одна конкретная жизнь по сравнению с будущим всей планеты? Либо ты подчиняешься, либо я спущу курок.

Оделия колеблется долю секунды и кивает в знак согласия. Веспа Рошфуко освобождает ей руки.

— Оставь здесь твой телефон. И не советую связываться с полицией, не то…

Это сказано достаточно уверенным тоном, чтобы у Оделии не возникло сомнений в ее намерениях.

— Где твоя комната? — спрашивает ее Веспа.

— В западном крыле, не очень близко отсюда.

— Марш туда! Одна нога здесь, другая там.

Оделия уходит.

Веспа с облегченным видом прохаживается по кабинету президента Сорбонны и внимательно разглядывает развешанное на стенах оружие.

— Шикарная коллекция!

Проклятье! Будущее известно ей одной, а мы тонем в неведении.

— Веспа — ваше настоящее имя? — любопытствует Мелисса.

— Да, а что?

— Вы знаете, что оно означает?

— Думаю, отец назвал меня так потому, что всюду разъезжал на итальянском мотороллере с этим названием.

— А еще это научное название азиатского шершня: Vespa velutina, — сообщает молодая женщина с рыжей прядью.

— Наверное, это простое совпадение.

— Поверьте мне! Меня вот зовут Мелисса, от греческого «мели», что значит… «пчела»! Недаром пчелу называют «медоносной»[52]. Странные случайности, они сближают наши имена с тем, чем мы занимаемся в жизни…

— В таком случае не забывайте, что шершни Веспы — природные хищники, враги Мелисс-пчел.

Не кладя револьвер, Веспа снимает со стены шпагу и начинает ею размахивать.

— Как я погляжу, вы успели поправиться, — обращается к ней Рене. — В прошлый раз у вас была перевязана рука.

— Я занимаюсь спортом и владею боевыми искусствами, это мне помогло, — отвечает она.

— Зачем вы все это делаете? — продолжает Рене.

— Из-за вас, месье Толедано… Вы все это начали. Когда вашими стараниями я увидела будущую перенаселенность, кишащих повсюду, как насекомые, людей, измученный зноем мир, я пришла в ужас и потеряла сон. Неужели мы оставим будущим поколениям такой мир? Такой ад?

Она снимает со стены еще одну шпагу, взвешивает ее на ладони, делает несколько взмахов.

Рене замечает, что Мелисса трет свои пластмассовые наручники об острый край железного стула, на котором сидит, чтобы разорвать.

— То путешествие во времени открыло мне глаза. Но после нескольких дней уныния до меня дошло, что этот эксперимент не создал мне проблему, а предоставил небывалый шанс. Я признательна вам, дорогой месье Толедано, не только за прозрение, но и за способ повлиять на него. Помните, в начале представления вы позволили мне совершить регрессию в мою молодость. Потом я повторила то же самое у себя дома. И я предложила себе прежней заняться азиатскими шершнями, помочь им расширить причиняемое ими разорение. У себя в INRAE я просто отбирала, скрещивала, заставляла мутировать самых крупных, самых агрессивных, самых плодовитых особей, поставив цель вывести супершершня и ускорить с его помощью процесс развала сельского хозяйства. Потом я заразила ту самую китайскую посуду, которую привезли в 2004 году в Тоннен.

— Значит, это не было случайностью? — спрашивает Менелик.

— Конечно, нет. Я видела, к чему все это приведет в 2053 году: к падению сельскохозяйственного производства во всем мире, к третьей мировой войне. Люди будут голодать, это послужит эффективным регулированием численности населения.

— Вы спровоцировали третью мировую войну для сокращения населения планеты?! — восклицает Александр.

Мелисса продолжает тем временем пилить о край стула свои наручники.

— Всем видам присущ механизм саморегулирования, кроме инвазивных, — разглагольствует Веспа. — Мы, люди — самый инвазивный из всех видов, с безудержным демографическим ростом. Мы держим животных взаперти, в неописуемой тесноте, без света, занимаясь интенсивным разведением ради их превращения во всевозможные сорта бифштексов. Дикие виды исчезают вместе с лесами, так как человек превращает деревья в панели для стен ресторанов и в одноразовые салфетки. Вот что должно вас шокировать. Я сказала себе: лучший способ борьбы со столь разрушительным видом — напустить на него еще более агрессивный вид. Зло против зла! Шершни оказались идеальным оружием. Достаточно было помочь им повысить природную эффективность.

— Так погибнут все пчелы, создав цепную реакцию, которая приведет к вымиранию человечества! — возмущается Мелисса.

— Так и есть, но я не разделяю взглядов Оделии. Пчелы не усовершенствовали человечество, а усыпили его, а заодно сами уснули от контакта с людьми. Полюбуйтесь на дарвиновскую эволюцию: медведей-вегетарианцев не существует. Когда у тебя острые клыки, когти, мощные челюсти, то их назначение — убийство. Для малодушных, тряпок, трусов не остается места. Шершни, на счастье, напомнили о законе природы: в естественном отборе побеждают самые приспособленные. Сильнейший торжествует, слабейший исчезает, вот и все. Пчелы больше не годятся для вызовов будущего.

Веспа расхаживает по кабинету, не выпуская из рук револьвер.

— Потом я вернулась в будущее. Я действовала так, как вы мне показали на сеансе гипноза: завязала диалог с той, кем стану через тридцать лет. И я увидела ее глазами последствия своих действий. Мои малыши-шершни устроили прямо или косвенно голод, спровоцировали его. Перенаселенный мир оказался ввергнут в большую войну. Это то, чего нам недоставало: Армагеддон, борьба государств за выживание. Я сказала себе, что такое будущее — лучшее, что может произойти, чтобы сократить численность человечества, затормозить его неуправляемый экспонентный рост. Тем не менее будущая я предупредила меня нынешнюю, что у древа времени остается ответвление, следуя которому можно остановить войну.

Она делает паузу и разглядывает по одному своих пленников.

— Как вам известно, будущее еще не вполне определено. Третья мировая война — неизбежность, а вот ее исход неясен. Есть два вероятных направления будущего.

— Вы свой выбор сделали… — бормочет Рене.

— Само собой. Нельзя, чтобы война прекратилась слишком рано, тогда все придется начинать сначала. — Она вздыхает. — В ту, вторую встречу я спросила себя будущую, что надо сделать, чтобы война продолжилась или остановилась, и она ответила, что все дело в одной древней книге. В ней сообщалось о пришествии мессии, который остановит Армагеддон. Называлась книга «Пророчество о пчелах». Единственным способом узнать, кто этот мессия, который обрушит мои планы, было прочесть последнюю главу книги. Я сбилась с ног в поисках пророчества, и в конце концов у меня получилось! Теперь я знаю, кто он, мессия.

— Мессия? — удивленно переспрашивает Менелик, для которого это слово резонирует со знакомыми ему старинными текстами.

— Сначала я думала, что он мужчина, но я ошибалась. Он вообще не человек! Мессия — это пчелиная матка из древности, которую вы нашли в Малом храме Соломона.

— Моя находка? — переспрашивает пораженный Рене.

— Она самая. Чтобы предотвратить возвращение этого мессии, мне необходимо было понять, как он будет действовать. Я знала, что об этом сказано в «Пророчестве о пчелах». Значит, мне был нужен этот кодекс. Располагая книгой и маткой, я могу, наконец, повлиять на это ответвление будущего. Третья мировая война — необходимое очищение. Теперь она обязательно разразится. Чересчур разбухшее человечество уменьшится до строгого минимума.

— Вы намерены ее убить?

— Я сделаю то, что необходимо в интересах планеты.

Рене пристально смотрит на нее.

— Мы уже давно сталкиваемся, не так ли?

Веспа Рошфуко улыбается в ответ.

— В первый раз это было…

— В Иерусалиме в 1099 году?

— Вот-вот! Я поклялась подобраться к пророчеству как можно ближе. Но в момент штурма произошла обидная глупость: пчела укусила меня в глаз. Я подумала, что регрессия сорвалась. Пчелиное жало воткнулось прямо мне в зрачок, туда попал пчелиный яд. Ужасно больно, поверьте! Мое старинное воплощение окривело. Но я выжила и продолжила борьбу. Война — весьма непростой спорт, вы не находите? Обнаруживаешь в себе неведомые прежде способности к бегу, к драке, к преодолению опасностей. Все твои чувства крайне обострены.

— А в следующий раз?

— В городе. Помните ту нашу встречу, Рене? А вы помните, Александр?

— У синагоги? Вы были бароном Урсуленом? — удивляется Александр. — А мы были…

— Двумя любителями влезать не в свое дело! Если бы к таким как вы прислушивались, не было бы никаких крестовых походов! Турки продолжали бы убивать паломников. Миролюбие и ласка — негодные методы воздействия на исторические события. Иногда приходится принимать дерзкие, энергичные решения. Та синагога должна была сгореть вместе с набившимися в нее верующими.

— Мы не позволили этому случиться, — напоминает Рене.

— Учтите, ту синагогу я из-за вас пощадила, зато вволю натешилась, поджигая другие. А потом, как-то вечером, я натолкнулась на вас в таверне. Как она называлась?

— «Бетесда», — припоминает Александр.

— Вот-вот!

— Косвенным образом именно из-за вас, Веспа, мы смогли учредить орден тамплиеров. Сначала Гуго де Пейн не слишком заинтересовался нашим предложением, но нас сплотил бой с вами и с вашими друзьями, — говорит Рене.

— Вон оно что! После этого я перестала за вами следить. Но я чувствовала, что вы что-то затеваете. В конце концов я уговорила одного из ваших соратников шпионить за вами.

— Среди девяти тамплиеров-основателей ордена был предатель? — удивляется Рене.

— Человек слаб. Находишь его уязвимое место — и давишь на него, пользуясь эффектом рычага. Не удивляйтесь, я располагала донесениями обо всех ваших собраниях. Так я узнала, что некий святой Рене и другой святой, Александр, оба в белом оперении, являются своим старинным инкарнациям и диктуют им некий пророческий текст. Здесь вы переборщили: выдавать себя за ангелов — это перебор.

— Иначе к нам бы не прислушались, — говорит в свое оправдание Александр.

— Можете не оправдываться, мне понравилось! К тому же это объясняет многие легенды о пророках, получающих послания свыше… Все просто: люди овладевают техникой регрессии и посещают спящих или галлюцинирующих наивных бедолаг прошлого. Вы — настоящие гении!

Рене и Александр вместо ответа смотрят на Веспу исподлобья.

— Я усвоила ваш урок, месье Толедано, и стала вам подражать. Я являлась спящим, выдавая себя за «святую Веспу». Прямо как вы — вся в белом, топорща перья на лопатках!

Она закатывает глаза и в шутку крестится.

— Если бы моя мать, верующая женщина, узнала, что я заделалась святой, она бы очень мной гордилась. — Она теребит револьвер и продолжает: — Я подсказала барону Урсулену перейти к делу.

— Человеком в маске, обворовавшим меня, а потом убившим, были вы!

Веспа огорченно кивает.

— Я хотела отнять у вас пророчество, не более того. Но ваша реакция была чрезмерной. Вы оборонялись. Пытались мне угрожать. Что на вас нашло? Заметьте, это не принесло мне удачи: Урсулен получил трусливый удар в спину…

— От меня, — говорит Мелисса.

Веспа смотрит на молодую женщину с рыжей прядью.

— Дебора — это вы?

— Вы убили моего мужа! И, кстати, на иврите Дебора означает…

— Пчела?

— Да. Это я, убив вас, завладела пророчеством и передала его магистрам тамплиеров.

— Ох, эти мне ваши многозначительные имена… Короче, нож в спину — это не слишком благородно. Ну, да ладно, если начать сводить счеты за все прошлые преступления, то этому не будет конца. В какой-то жизни ты — палач, в какой-то — жертва. То ты спаситель, то преследователь, то опять спаситель… Колесо кармы, как говорят индуисты.

Веспа снимает со стены еще одну шпагу, длиннее первой, и делает несколько выпадов в пустоту. Повесив шпагу на место, она направляется к секирам.

— В следующей реинкарнации я снова оказалась крестоносцем в Святой Земле, в Сен-Жан-д’Акр. Там я основала в 1190 году конкурирующий орден, чтобы вас превзойти.

— Орден тевтонских рыцарей?

— Он самый.

— Вы были Генрихом Вальпотом? — ахает Александр.

— Я много чего насоветовала Генриху! Хотя и вы, месье Толедано, косвенно содействовали созданию ордена тевтонцев. Каждое действие имеет последствия.

— Я горько сожалею об этом, — говорит Рене.

Веспа достает из-за маленького щита тонкую шпагу.

— Я училась фехтованию, — сообщает она, ловко вращая шпагой. — Я обожала эти занятия! На них ко мне возвращались давно забытые рефлексы. Даже мой учитель фехтования удивлялся. «Можно подумать, — говорил он, — что вы всю жизнь этим занимались!» Так я обнаружила, что можно возвращать таланты своих прошлых жизней, достаточно просто их вспомнить. В следующей своей реинкарнации я была Конрадом фон Фёхтвангеном, третьим тевтонским гроссмейстером в Сен-Жан-д’Акр. Дело было в 1291 году, и в этот раз я решила использовать все способы, чтобы найти пророчество.

— Вы напали на корабль, чтобы отнять у меня пророчество! — восклицает Рене. — Когда одни крестоносцы убивают других — это неописуемая подлость!

— Конрад должен был завладеть книгой, и он это сделал.

— Это «мое» пророчество, — напоминает ей Рене.

— Вы повторяетесь.

Она откладывает тонкую шпагу.

— А потом меня предала моя собственная жена. Проклятая Клотильда! — Веспа поворачивается к Мелиссе. — Наверное, это опять были вы? Как же меня бесят такие особы, как вы, милая пчелка Мелисса! И тогда, и теперь. Как же я жалею, что Урсулен не смог сжечь Дебору еще в 1099 году…

— Ошибаетесь, это была не она, — вмешивается Александр. — Клотильдой фон Фёхтванген был я.

— Вы? Вы были «моей» женой? — Похоже, ей на ум приходит занятная мысль. — Перед смертью Конрад поделился сведениями со своим кузеном Зигфридом, а тот связался с Гийомом де Ногаре с целью завладеть книгой.

Она наклоняется к Рене.

— Ваша душа, милый друг, прямо повлияла на создание ордена тамплиеров и непрямым образом — на создание ордена тевтонцев. А еще она виновна в облаве на тамплиеров в 1307 году.

Нет, нет!

Веспа говорит ему прямо в лицо:

— Забывать свои прошлые жизни очень удобно. Никакого чувства вины!

— Я ни в чем не виноват! — возмущается Рене.

Веспа наслаждается тем, что ее гипнотизер выходит из себя.

— Руками Ногаре водили вы сами, Веспа! Вы — единственная, кто виноват в их разгроме, — приходит на помощь Мелисса.

— Так или иначе, Ногаре не завладел пророчеством, — напоминает Александр.

— Отдаю вам должное: вы нас опередили.

— Мариньи сумел передать пророчество своему другу.

— Не зря я так старалась бросить тень на этого коварного министра. Но его прикрывал сам король Филипп, считавший нашу вражду вульгарным соперничеством. Слишком поздно я поняла, что Мариньи сбежал в Авиньон, к своим дружкам-евреям. Снова они!

Она поворачивается к Менелику.

— Евреи — все равно что камешки у меня в туфле.

— Хотите сказать, что они не позволяют дремать? — иронизирует Менелик.

— Я хочу сказать, что от них так и подмывает избавиться. Ваше высокомерие, претензии, вся ваша история, так называемый еврейский юмор… Все в вас для меня невыносимо! Короче. Я очутилась в шкуре немецкого офицера в разгар Второй мировой войны. Форма мне очень шла… Я звалась полковником Куртом Хорниссе. Я наткнулась на пророчество в варшавском гетто, после его ликвидации. Это был вариант на иврите. К огромному моему разочарованию, текст был зашифрован, а ключа я так и не нашла.

— Книга осталась в архиве гестапо в Берлине… — напоминает Рене.

— Полковник Курт Хорниссе погиб в 1945 году, его застрелили русские солдаты. У меня не получилось быстро продолжить миссию моей души. В этом недостаток реинкарнаций: всегда существует латентный период между моментом смерти и моментом следующего осознания себя и начала активности.

— Может быть, латентный период — это молодость? — подсказывает Менелик.

— Напрасная трата времени — вот что это такое! Меня бы больше устроило умирать взрослой и возрождаться тоже взрослой, чтобы продолжать миссию души с прерванного места, используя все свои физические и умственные способности! Моему сознанию пришлось дожидаться лучшей жизни для продолжения. Это оказалась… я, ученая-энтомолог, президент главного французского института, занимающегося природными экосистемами.

— Все эти реинкарнации — и вот такой итог… — философствует, а на самом деле иронизирует Александр.

— Я не отдавала себе отчета во всем этом, пока не встретила на вашем представлении вас, Рене. Там я увидела одну из своих прошлых жизней, а также… будущее. Вы же знаете закон квантовой физики: сам факт наблюдения меняет объект наблюдения.

— Доказательством этого служит опыт с котом Шредингера, — поддакивает Рене.

— Лучше не скажешь! Увидев будущее, я кое-что изменила в древе жизни. Никому нельзя заглядывать в будущее! Когда я обогатилась этим опытом, во мне стало нарастать неумолимое желание действовать во имя лучшего будущего.

— Будущее, в котором война истребит большую часть человечества?

— Там видно будет, — уклончиво отвечает Веспа.

Она снимает со стены еще одну шпагу, длиннее прежней, и продолжает:

— Поразительно вот что: умение совершать мысленные путешествия во времени позволяет выбирать тот или иной путь развития. — Она смотрит на часы. — Почему Оделия никак не возвращается?

В следующую секунду израильтянка входит в кабинет.

— Давай сюда матку! — требует Веспа. — Я сразу их отпущу.

Оделия открывает жестяной коробок и достает оранжевый камешек — затвердевший кусок воска с пчелиной маткой внутри. Веспа, держа в одной руке револьвер, берет другой рукой священную реликвию — спящую уже девятьсот лет в прозрачной капсуле пчелиную матку. Она подносит ее к глазам, завороженная ее красотой.

— Вот и ты, мессия! — восторженно бормочет она.

Оделия кидается на нее, чтобы разоружить, но Веспа увертывается и рукояткой револьвера наносит ей удар в подбородок. Оделия падает без чувств.

Мелисса, разорвавшая пластмассовую петлю на своих запястьях, тоже бросается на Веспу Рошфуко, хватает ее за руку, пытается разоружить. Раздается выстрел, пуля пролетает в миллиметре от головы Александра.

Все, пусть и со связанными за спиной руками, присоединяются к потасовке. Веспа вырывается, пятится, целится в Мелиссу, но у револьвера заедает затвор.

Мелисса срывает со стены шпагу и наступает на Веспу. Та отбрасывает бесполезный револьвер, сует жестяной коробок к себе в карман и выхватывает кастет с цепями, на которых болтаются усеянные гвоздями железные шарики. Вращая этим страшным оружием, она не дает Мелиссе приблизиться, а потом сама ее атакует.

Шарики свистят у самого лица Мелиссы. Та хватает щит, чтобы защититься, и получает по нему звонкий удар.

Совсем как Рене и Александр во время дуэли, две женщины с криками гоняются друг за другом и наносят друг другу удары.

От ловкого удара Веспы Мелисса теряет равновесие и падает навзничь. При следующем ударе шарики с гвоздями вырывают у нее из рук щит. Менелик соскакивает со своего инвалидного кресла и, опираясь на руки, кидается на Веспу.

Мелисса пользуется секундной передышкой, чтобы подобрать шпагу и сделать новый выпад. Веспа отражает его, но кончик шпаги достигает ее глаза, и Веспа от неожиданности роняет свое оружие. Выпрямившись, она держится за раненый глаз, из-под ее ладони течет кровь. Немного поколебавшись, она торопливо сует пчелиную матку в коробок, хватает Библию с «Пророчеством о пчелах» внутри, бросает ее в большой мешок и убегает по коридорам Сорбонны.

Мелисса первым делом освобождает своих товарищей. Александр и Рене тоже хватают шпаги и выбегают из кабинета.

Веспа Рошфуко покидает здание университета, прыгает в свой автомобиль — черный кабриолет «порше» — и с ревом срывается с места.

Мотоцикл Александра ждет поблизости. Хозяин и Рене седлают его, Александр сует Рене свою шпагу. Двое, как когда-то, в Иерусалиме в 1099 году, мчатся вперед на одном скакуне, только в этот раз железном.

99

В зеркале заднего вида черного «порше» появляется мотоцикл с двумя седоками, вооруженными шпагами. Веспа топит в пол педаль газа и проскакивает один за другим светофоры, заставляя все машины вокруг беспорядочно тормозить и истошно сигналить.

Рене крепко держит обе шпаги, его не покидает впечатление, что все это происходит в кино, а не наяву. Даже не в «Матрице» и не в «Поисках утраченного ковчега», а в «Звездных войнах».

Рыцари-джедаи тоже были членами ордена воинов-монахов, как тамплиеры. Разница разве что в лазерных, а не железных мечах… И, кстати, если разобраться, в слове «джедай» те же согласные буквы, что и в слове «Иудея»[53]. Надо будет тщательнее в этом покопаться.

За спиной у Александра, виляющего среди машин, с трудом удерживается в седле Рене, как какой-нибудь Люк Скайуокер, уклоняющийся от астероидов и от ракет Дарта Вейдера.

Черный «порше» мчится, петляя, по ночному Парижу в северном направлении. Веспа Рошфуко ежесекундно рискует жизнью, седоки на мотоцикле, упорно ее преследующие, — тоже. Они достигают острова Сите по Дворцовому бульвару, перелетают через Сену по мосту Менял, с площади Шатле сворачивают на Севастопольский бульвар.

Тем же самым путем следовали, должно быть, в командорство тамплиеров Эврар и Клотильда.

Веста каким-то чудом не сбивает испуганно отпрыгивающих от ее несущегося «порше» пешеходов и велосипедистов.

Впереди Восточный вокзал. Веспа сворачивает к площади Сталинград и несется вдоль заводи Ла-Виллет по встречной полосе, на ее счастье, в этот поздний час пустой, к Научному городку.

Там она тормозит, хлопает дверцей и, закинув за спину мешок, пускается бегом. Ее цель — маленькая дверца за углом громадного здания. Рене и Александр преследуют ее по пятам.

Это ловушка. Она подстерегает нас внутри, потому что знает все закоулки этого комплекса наизусть.

В просторном вестибюле не горит свет. Со второго этажа доносится подозрительный звук. Они медленно крадутся, выставив перед собой шпаги, вверх по ступенькам неработающего эскалатора и начинают рыскать по выставке инвазивных видов.

В сдвоенных витринах представлены по два вида: инвазивный и вымирающий. Палачи и их жертвы.

Вот мелкие аргентинские муравьи, вытеснившие рыжих муравьев из лесов юга Франции. В первой витрине — комочки земли, в соседней — конус из веточек, сложенный теми же рыжими лесными муравьями.

Чуть подальше азиатские божьи коровки — желтенькие, с двенадцатью пятнышками, а рядом эндемичный вид, подавленный ими после 2004-го, — рыжие божьи коровки с семью пятнышками.

Продолжая вынужденную экскурсию, они видят клопа Halyomorpha halys, он же «клоп-дьявол», прибывшего во Францию в 2012 году опять-таки из Китая и задавившего местный вид клопа, далеко не такого воинственного.

Есть на выставке также белки, черепахи, лягушки.

Дальше красуются японские айланты, чей ядовитый сок отравляет местную растительность; эти растения слишком быстро размножаются и норовят заполонить все вокруг себя. Не лучше водоросль Caulerpa taxifolia, быстро затягивающая морское дно и несущая гибель всем остальным водорослям.

Наконец они добираются до отдела инвазивных насекомых.

Гнездо азиатских шершней находится в высокой, до потолка, стеклянной клетке. Оно похоже на большой плод из серого картона на искусственной ветке. Шершням скармливают мелких сверчков — об этом можно судить по пирамиде из обезглавленных трупиков на дне клетки. Рядом дикий улей из параллельных оранжевых пластинок — ни дать ни взять огромная жирная лазанья. В углу цветы — источник пыльцы для ежедневного употребления.

Внезапно в глаза Александру и Рене ударяет слепящий луч фонаря. Веспа Рошфуко выходит из тени и швыряет им в лицо склянку с жидким медом. После этого она открывает дверцу стеклянной клетки с гнездом азиатских шершней.

Рой шершней летит на мед.

— Прощайте, господа. Четыре укуса влекут верную смерть.

Рене и Александр пронзают шпагами воздух. Александр истошно кричит: он получил первый укус.

Рене тоже укушен, но у него укус вызывает адреналиновый всплеск.

Все разом потерять? Нет уж, дудки!

Его посещает рискованная мысль.

Все происходит стремительно. Он заскакивает в клетку, с криком бросается к гнезду шершней и хватает этот толстый серый шар. Веспа застывает от удивления. Рене кидается к ней и надевает шар ей на голову.

Веспа все еще не шевелится, пригвожденная к месту чудовищной неожиданностью.

Забавно, с этим серым шаром на голове она похожа на рыцаря в шлеме.

Все шершни слышат зов своей матки, сигнализирующей о грозящей ей и их гнезду опасности, налетают густым роем на Веспу и нещадно ее жалят. Она падает на колени, потом растягивается на полу.

Рене наклоняется к тоже лежащему на полу Александру.

— Вы в порядке?

Александр показывает три укуса на руках.

— Я прошел крещение на Храмовой горе в Иерусалиме. В первый раз это застает врасплох, но потом привыкаешь, — силится он шутить, кривясь от боли.

Они подкрадываются к лежащей без движения Веспе. Гнездо шершней нахлобучено ей на голову едва ли не до плеч. Шершни кружатся над ней, как спутники вокруг планеты.

Александр вытаскивает из кармана ее пиджака жестяной коробок, открывает его и удостоверяется, что пчелиная матка не пострадала.

Рене поднимает Библию, внутри которой спрятано его бесценное пророчество. Он отходит в сторону, чтобы прочесть последнюю главу, носящую номер 101 и повествующую о мире 2101 года.

Прочту и совершу регрессию, чтобы продиктовать ее Сальвену. Тогда круг замкнется, время сложится, и два круга между прошлым и будущим наконец совместятся. Так сможет осуществиться пророчество.

100. Мнемы. Самосбывающееся пророчество

Понятие самосбывающегося пророчества подразумевает, что само предупреждение о некоем событии в будущем обеспечивает его реальность. Без пророчества о событии не было бы и его самого.

Одно из самых известных самосбывшихся пророчеств — история Эдипа. Дельфийский оракул предрекает царю Фив Лаю, что если у него родится сын, то тот убьет отца и женится на матери. У супругов рождается сын, и они, напуганные вероятным убийством и инцестом, бросают его в горах, перебив ноги, чтобы не смог бежать («Эдип» значит «распухшая нога»). Малыш остается в живых, его подбирает и растит как родного царь Коринфа. Повзрослевший Эдип узнает от путника, что царь с царицей ему не родные родители. Эдип отправляется в Фивы искать родных, но по дороге ссорится со стариком в повозке и убивает его, не зная, что это и есть его отец. Потом он побеждает чудовище Сфинкса, держащего в страхе все окрестности, в награду за что ему предлагают трон Фив, и он женится на вдове бывшего царя Лая Иокасте, собственной матери… На то, чтобы предотвратить ужасную ситуацию, было потрачено столько сил, что она произошла. Непонятно, что было бы, если бы дельфийская пифия не произнесла своего пророчества…

Помимо этого античного мифа, заметна реализация самосбывающихся пророчеств в мировой экономике. Достаточно предупредить о дефиците какого-то товара, как он дорожает и становится редким. Так неоднократно происходило с рынком зерна. Простое сообщение может вызвать голод.

Другой пример, из области технологий: в 1965 г. инженер Роджер Мур предсказал, что вычислительная способность информативных чипов будет удваиваться каждые полтора года. Промышленность приняла этот прогноз за ориентир, и он реализовался.

Необязательно далеко ходить: многие из нас знают случаи, когда преподаватель говорит: «У тебя получится», ты молодец» или «Ничего не выйдет, ты — пустое место». Это приводит к бессознательному программированию. При новой встрече этот преподаватель мог бы сказать: «Вот видишь, мое предсказание сбылось, я же говорил, каким ты будешь!»

101

Наконец настанет потрясающий момент, когда ее сердце встрепенется.

Остекленевшая кровь постепенно станет жидкой, сердце забьется четче и быстрее.

Начнут вибрировать усики.

Зашевелятся лапки.

Приоткроются жвалы.

Пчелиная матка очнется от тысячелетнего сна.

С огромным волнением люди будут наблюдать, как она медленно расправляет свои длинные прозрачные крылышки.

Она сделает несколько неуклюжих шажков, взлетит, опустится на цветок, приготовленный рядом специально для нее.

Столпившиеся вокруг ученые издадут радостный крик.

Наконец-то они достигнут успеха.

Добрая весть разнесется повсюду.

В разгар третьей мировой войны об этом достижении сообщат по всем каналам, и оно будет воспринято как символ надежды.

Многие политики заговорят о пробуждении пчелиной матки как об историческом событии.

Как ни удивительно, выживание одного-единственного маленького насекомого заинтересует людей сильнее, чем гибель миллионов их собственных соплеменников.

Выпуски телевизионных новостей, доселе представлявшие собой сводки сражений, бомбардировок, массовых убийств в изнывающем от зноя мире, день за днем станут уделять все больше внимания прогрессу этой «царицы Нового Возрождения».

А она тем временем примется нести яйца.

Появление первого яйца будет заснято и показано по всей планете.

За первым яйцом последует второе, потом их будут десятки, сотни. Из яиц вылупятся личинки, потом куколки, которые по одной выйдут из своего прозрачного защитного кокона, чтобы расправить крылышки, взлететь — и жить.

Так появится новое поколение пчел. Они будут гораздо более жизнеспособными, боевитыми, плодовитыми, чем их предки начала XXI века.

Они построят улей и начнут исследовать мир, искать цветы и пыльцу.

Первая их колония даст рабочих пчел-строителей, кормилиц-химиков, исследовательниц-собирательниц пыльцы, воительниц-защитниц своих сестер.

Наконец, свежевылупившиеся матки-дочери улетят и построят в отдалении собственный улей.

Они больше не будут бояться никаких хищников. Немногочисленные шершни, которые осмелятся подлететь к их улью, поплатятся укусами длинных ядовитых жал. Даже птицы и рептилии уже не дерзнут приблизиться к их колонии.

У начавшегося процесса не будет обратного хода.

Плодные пчелиные матки будут переселяться людьми во все более отдаленные страны.

Пчелы-потомки оживленной пчелиной матки из древнего Иерусалима станут бойко строить ульи, размножаться и производить на свет других пчелиных маток, тоже со способностью роиться. Их благоприятное влияние не замедлит сказаться. Снова появится изобилие фруктов, овощей, зерновых. Земля, бывшая когда-то раем, снова им станет.

Четыре года прошло между исчезновением последней пчелы и закатом человечества. И всего четырех лет хватит для того, чтобы из первого отложенного иерусалимской пчелой яйца вылупилось Второе Возрождение человечества.

Население планеты сократилось из-за войны с 15 до 3 миллиардов. Раздача еды выжившим прервет это падение в пропасть.

Конечно, большинство крупных городов еще будут лежать в руинах. Конечно, глобальное потепление надолго повысит температуру воздуха. Конечно, многие леса превратятся в пустыни. Но способность людей браться за ум обеспечит возрождение человечества.

Три шага вперед, два шага назад, снова три шага вперед… Тяга человечества к гибели и самоуничтожению достигнет пароксизма и остановится. Вступит в свои права тяга к жизни.

На место ненависти и фанатизма придет усталость.

До всех дойдет, что если они хотят ежедневно питаться, то лучше сотрудничать, чем воровать.

Ни у кого больше не будет желания воевать, человечество как бы достигнет предела своих ошибок, заплатит неподъемную цену и поймет наконец, что пора изменить свое поведение.

Будет создана эффективная ООН, способная реально добиться всеобщего разоружения на всей планете, что станет для выживших началом периода мира и процветания.

А потом…

В 60 км юго-восточнее Парижа вырастет странный плод — огромное оранжевое здание овальной формы посреди леса Фонтенбло, тоже превращенного в пустыню. На всех его этажах зацветут фруктовые сады, поднимутся леса.

Там молодая Дебора Хирам предложит новый способ совместной жизни. О ее миссии будет свидетельствовать само ее имя: «дебора» на иврите — «пчела», «дабер» — «речь». Такова ее жизненная задача: нести слово пчел.

Она вспомнит, что является реинкарнацией Деборы из Средних веков, участницы философского течения, завязанного на солнце и на пчелах.

Она будет повторять, что несколькими жизнями раньше была женщиной по имени Мелисса. Она расскажет о некоем Рене, дождавшемся возраста 34 лет, чтобы продиктовать последнюю главу невероятной книги, предсказывавшей будущее.

Здание-улей будет иметь в высоту 300 метров, со старинную Эйфелеву башню: тридцать этажей по десять метров каждый.

На каждом втором этаже будет зеленеть лес, на каждом втором — сад. В садах будут произрастать сельскохозяйственные культуры: фрукты, овощи, зерновые.

В лесах, как и в садах, будут жить люди, в общей сложности 14 400 человек, жильем им будут служить конусовидные деревянные бунгало с огромными застекленными окнами.

Здание-улей будет обеспечивать своим обитателям полную автаркию. Питьевая, техническая и поливная вода будет добываться из подземного водоносного слоя. Прочные стены, собранные по принципу пчелиных сот, будут пропускать дневной и ночной свет и сберегать тепло.

Питанием будут служить собственные фрукты, овощи и мед из многочисленных ульев. Собираемые отходы пойдут на компост для растениеводства.

Энергия будет вырабатываться на крыше здания. Там смонтируют огромные солнечные панели. Днем они будут раскладываться, как листья подсолнуха, чтобы колония запасла солнечную энергию. Но ночь они сложатся, и комплекс вернется к форме идеального яйца.

Выработанная таким способом электроэнергия будет питать систему охлаждения по принципу внутренней циркуляции воздуха, как происходит в пчелином улье: там поток воздуха создается крылышками рабочих пчел, а в человеческом жилище — тысячами вентиляторов в вентиляционных отверстиях. Результат — эффективная термическая регуляция.

Снаружи из-за глобального потепления температура будет превышать 40 градусов, но весь комплекс будет представлять собой огромный холодильник с постоянной температурой 21 градус.

Влажность будет обеспечиваться тем же самым подземным водоносным слоем и поддерживаться на одном и том же комфортном уровне, в отличие от царящей снаружи суши.

В этом человеческом улье не будет ни денег, ни обязательного труда, ни понятия долга.

Каждого будет мотивировать наслаждение от коллективного благосостояния, каждый будет по собственному побуждению способствовать лучшей жизни всего коллектива.

Дебора назовет эту концепцию «самореализацией через других».

Дебора Хирам запустит этот проект и сформулирует его главные принципы. Подобно пчелиной матке, она будет следить за равновесием между рождениями и смертями, чтобы численность колонии всегда оставалась одинаковой — 14 400 человек.

Главное ее правило будет гласить: «Нам не нужен рост, нам нужно равновесие». При одном и том же населении город-улей будет жить в полной гармонии, поддерживая благосостояние всех своих обитателей.

На «лесных» этажах будут свободно обитать дикие животные, участники общего цикла экосистемы.

В ней будет действовать единственное ограничение: отсутствие крупных плотоядных (медведей, львов, волков). Самыми крупными животными будут растительноядные: лани, олени, лошади, овцы, коровы, свиньи, кролики, куры. Не будет также недостатка птиц, бабочек, насекомых всех размеров. Почву будут рыхлить черви, муравьи, кроты.

На первом этаже раскинется пруд-резервуар с лебедями, утками, рыбой, лягушками, раками и улитками. Равновесию этой специфической экосистемы будут способствовать камыши и кувшинки. Любой желающий сможет искупаться в этом пруду.

Еще одно отличие внутренней экосистемы от внешней будет заключаться в отсутствии комаров и мух. Это будет личным решением Деборы Хирам, хотя, как известно, эти насекомые — тоже часть глобальной экосистемы.

Неуклонным правилом будет самообеспечение, замкнутый контур производства и потребления. Люди будут питаться разнообразно и уравновешенно, без обжорства, но и без витаминного и калорийного голодания, без животных белков.

Дебора Хирам позаботится о внутреннем равновесии, не идущем вразрез с внешним. Обучение детей и взрослых будет включать не только биологию и ботанику, но и анатомию человека, чтобы каждый житель города-улья понимал, что он употребляет в пищу и как это воздействует на его организм.

Помимо деятельности по поддержанию жизнедеятельности и по безопасности, люди-пчелы будут с наслаждением заниматься старинными видами искусств, развивающими тело и душу: танцами, музыкой, пением, живописью, парфюмерией, гастрономией, скульптурой, театром.

Качество воздуха, воды, пищи и обслуживания приведет к росту средней продолжительности жизни людей в улье с 80 до 120 лет. Эти лишние сорок лет полностью изменят представление о человеческой жизни. Человек сможет трезво взглянуть на себя самого и на свои мелкие повседневные заботы.

Так люди-пчелы превзойдут опытом и мудростью своих предков.

Умерших будут хоронить в земле без одежды, чтобы кормить червей и способствовать поддержанию экосистемы бренными человеческими останками.

После каждой кончины будет выдаваться разрешение на новое рождение. Тем не менее город-улей не станет закрытой структурой. На протяжении года любой житель сможет покидать его и возвращаться назад, хотя раскаленный воздух, развалины и пустыня вокруг не будут внушать желания задерживаться снаружи.

Весной будет проводиться церемония роения. Пары будут покидать колонию для попыток создания других городов-ульев по формуле оригинала.

Невзирая на всеобщее разоружение, снижение численности населения и повсеместную интенсификацию сельского хозяйства, невыносимая жара будет приводить к появлению бродячих банд жестоких грабителей, «диких шершней», перемещающихся обычно на грузовиках, автомобилях, фургонах и мотоциклах. Жертвами их нападений окажутся плохо защищенные населенные пункты. Точа зубы на город-улей, они регулярно будут пытаться его захватить. При каждом нападении этих двуногих шершней будет раздаваться сирена тревоги, и люди-пчелы, прервав свои занятия, станут превращаться в воинов.

Раз за разом город будет оказываться в осаде, в серьезной опасности, но каждый раз воины-пчелы будут находить удачную стратегию для защиты от нападения. Чаще всего это будут рискованные, но эффективные вылазки.

После боев погибших станут хоронить в садах, что послужит поводом для выдачи разрешений на новые рождения, восполняющие потери.

В деле поддержания в городе гармонии Деборе Хирам будут помогать двое ее «духовных братьев». Она будет убеждена, что знала их раньше под разными именами.

Втроем они образуют треугольник, который овладеет искусством «складывания времени». Благодаря этому они станут совершать путешествия в прошлое, чтобы лучше понять, в чем заключались роковые ошибки предыдущих поколений.

Дебора Хирам скажет: «Лучший способ не повторять своих ошибок — снова их пережить. Интеллектуального познания недостаточно, чтобы полностью изменить свое поведение». Она назовет этот принцип «пониманием через регрессию».

Все обитатели города-улья будут использовать наработки «треугольника основателей» для путешествий в прошлое. Это будет своеобразным туризмом, способ понять, как и почему все получилось так, как получилось.

Многие будут возвращаться из прошлого, потрясенные войнами, кровопролитием, эпидемиями, несправедливостями и расточительством, выпавшими на долю их предков. Зато их решимость защищать свой город-улей будет от этого только крепнуть.

На вопрос, как ее посетила идея создания такого города, Дебора Хирам будет отвечать, что этот принцип изложен в последней главе одной старой-престарой пророческой книги. Называлась книга просто: «Пророчество о пчелах».

Благодарность

Я признателен Ришару Дюкуссе и Франсису Эсменару, моим редакторам-историкам, сопровождавшим меня все эти годы.

Моей замечательной издательнице Каролине Рипол и всем сотрудникам издательства Albin Michel.

За историческую информацию я благодарю профессора Жерара Амзаллага и Франка Феррана.

За сведения о тамплиерах — Давида Галле.

За наши споры о пчелах и об азиатских шершнях — Эли Семун.

За наши разговоры о жизни, о пчелах и о кино — Клода Лелуша.

За сведения о храме Соломона — Лорана Леви.

За беседы об эзотерике и о символике — Патрика Бюренштейнаса.

За знакомство с жизнью кибуца в Рамат-Давиде в 1982 г. — Мари-Лин Смаджу.

За аккомпанемент на арфе на моем сеансе регрессивного гипноза Voyage Interieur в театре Trois Baudets я благодарю Ванессу Франкер.

За аккомпанемент на саксофоне на другом сеансе Voyage Interieur, в интернет-стриме — Джеффри Секко.

За терпеливое чтение дюжины бета-версий (все разные) этого романа я благодарю Натали Амкро, Шлеа Кару, Джонатана Вербера, Амели Андрие, Орели Делафон, Ванессу Биттон, Жиля Маленсона, Сильвена Тимсита, Арно Александра, Джереми Герино, Жюльена Лаоша.

МУЗЫКА, ЗВУЧАВШАЯ ПРИ РАБОТЕ НАД ЭТИМ РОМАНОМ:

Гарри Грегсон-Уильямс, музыка к фильму режиссера Ридли Скотта «Царство небесное» (2005 г.);

Рамин Джавади, «Свет Семи» (оригинальная дорожка 6-го сезона сериала «Игра престолов»);

Big Big Train, «Иуда Нераскаявшийся», из альбома English Electric Full Power (2012);

«Лети отсюда», альбом группы Yes (2011);

Ratatat, Neckbrace (2010).

Примечания

1

Мнема — богиня памяти, а также одна из основ «мнемизма», учения физиолога Рихарда Земона: способность живой клетки впитывать, сохранять и передавать впечатления. Здесь и далее прим. переводчика.

2

Джонни Холлидей — рок-певец, композитор и актер кино, носивший титул рок-звезды Франции.

3

Лоана Петруччани — музыкальный исполнитель, победитель первого французского реалити-шоу Loft Story на канале M6 в 2001 году.

4

Стиви Уандер — американский соул-певец, композитор, пианист, барабанщик, харпер, музыкальный продюсер и общественный деятель, оказавший огромное влияние на развитие музыки XX века, страдающий слепотой. Двадцатипятикратный лауреат премии «Грэмми». Один из основоположников современного соула и R’n’B.

5

Французские слова élève (ученик) и s'élever (подниматься) — однокоренные.

6

Французский востоковед, основатель египтологии. Благодаря проведенной им расшифровке текста Розеттского камня 14 сентября 1822 года стало возможным чтение египетских иероглифов.

7

Немецкий археолог и египтолог.

8

Эхнатон — древнеегипетский фараон-реформатор из XVIII династии, известный до пятого года своего правления как Аменхотеп Четвертый.

9

Ромен Гари издал роман «Вся жизнь впереди» под именем Эмиль Ажар и стал единственным в истории писателем, дважды получившим Гонкуровскую премию.

10

Жюль Мишле — французский историк и публицист.

11

В битве при Азенкуре 25 октября 1415 года, во время Столетней войны, английские войска Генриха V разгромили большее по численности французское войско под командованием Карла I д’Альбре.

12

Гуго Великий (граф Вермандуа) — сын короля Франции Генриха I и Анны Ярославны. Основатель второго Дома Вермандуа.

13

Битва при Дорилее — сражение между армией Первого крестового похода и объединенными войсками султана Рума Кылыч-Арслана I и эмира Данышмендида Гази, завершившееся победой крестоносцев.

14

Граф Бульонский, герцог Нижней Лотарингии.

15

Лукиан из Самосаты — древнегреческий писатель. В сатирических сочинениях высмеивает общественные, религиозные и философские предрассудки, а также другие пороки современного ему общества.

16

Балдуин IV Иерусалимский — верховный правитель Иерусалимского королевства, государства крестоносцев, основанного в Иерусалиме французскими рыцарями-крестоносцами в ходе Первого крестового похода. Отличался беспримерной отвагой, умер в раннем возрасте от проказы.

17

Святейший Пасхалий II — Папа Римский с 13 августа 1099 года по 21 января 1118 года.

18

Иргун Цваи Леуми (сокращенно Эцель, коротко — Иргун) — еврейская подпольная организация, действовавшая на территории Палестины с 1931 по 1948 г.

19

Temps plié (фр.) — «Загнутое время».

20

Кибуц — сельскохозяйственная коммуна в Израиле.

21

Карнакский храм — крупнейший храмовый комплекс Древнего Египта, главное государственное святилище Нового царства. Ансамбль включает храмы, посвященные фиванской триаде — верховному богу Амону-Ра, его супруге Мут и сыну Хонсу.

22

Интифада Аль-Аксы — вооруженное восстание палестинских арабов против израильской власти на территории Западного берега реки Иордан и Сектора Газа.

23

Ариэль Шарон (1928–2014) — израильский военный, политический и государственный деятель, премьер-министр Израиля (2001–2006).

24

Бенедикт Нурсийский — реформатор западноевропейского монашества, основатель первого в Европе монастырского ордена со строгим уставом, скоро получившим широкое распространение в Западной Европе, святой в католической и православной церквях. Небесный покровитель Европы.

25

Силоамский тоннель, известный также как тоннель Езекии, — тоннель для воды, прорытый в древности под Городом Давида. Составляет 533 метра в длину и ведет от источника Гихон к Силоамскому пруду.

26

Боаз и Яхин — два медных, латунных или бронзовых столба, которые, согласно Библии, стояли в притворе храма Соломона, первого храма в Иерусалиме.

27

Менора — золотой подсвечник на семь свечей, который, согласно Библии, находился в скинии собрания во время Исхода, а затем и в Иерусалимском храме, вплоть до разрушения Второго храма.

28

Хирам I Великий (969–936 до н. э.) — царь тирский и библейский, современник Давида и Соломона.

29

Кортес — испанский конкистадор, завоевавший Мексику и уничтоживший государственность ацтеков. Благодаря ему в Европе с 1520-х годов стали использовать ваниль и шоколад.

30

Купол скалы — мусульманское святилище над камнем Основания на Храмовой горе в Иерусалиме, один из наиболее ранних памятников исламской архитектуры. Одна из главных святынь ислама.

31

Французский глагол «voler» имеет два значения — «красть» и «летать».

32

Социальный кризис во Франции, начавшийся с леворадикальных студенческих выступлений и вылившийся в демонстрации, массовые беспорядки и почти 10-миллионную всеобщую забастовку.

33

MeToo — хештег, мгновенно распространившийся в социальных сетях в октябре 2017 года как следствие скандала, связанного с кинопродюсером Харви Вайнштейном. Под этим хештегом публиковались истории, призванные осудить сексуальное насилие и домогательства.

34

«Железный купол» — тактическая система ПРО, предназначенная для защиты от неуправляемых тактических ракет с дальностью полета от 4 до 70 километров. Разработана израильской компанией.

35

О человеке, вдруг отчетливо и ярко вспомнившем какой-нибудь эпизод из своего прошлого, французы говорят: «Он съел мадленку Пруста». Мадленка — маленькое печенье в форме морской ракушки, которое обессмертил Марсель Пруст в эпопее «В поисках утраченного времени».

36

Саладин — султан Египта, Сирии и др., военачальник, мусульманский лидер XII века.

37

Вельзевул — имя повелителя демонов в Новом Завете. В Септуагинте это название ассиро-финикийского божества Баалзевув, одного из олицетворений Ваала.

38

Бафомет — дьявол, идол. Изображался в антропоморфном виде.

39

Алпарслан Тюркеш — турецкий политический и государственный деятель, полковник турецкой армии. Ультраправый националист, пантюркист, антикоммунист. Основатель Партии националистического движения и ее молодежной боевой организации «Серые волки». Заместитель премьер-министра Турции в 1975–1978 годах.

40

«Проклятые короли» — серия из семи романов, рассказывающих об истории Франции первой половины XIV века, начиная с 1314 года, когда был окончен процесс над тамплиерами, и заканчивая событиями после битвы при Пуатье.

41

Старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м.

42

Французская единица длины, использовавшаяся до введения метрической системы. 1 туаз = 1,949 м.

43

Ангерран де Мариньи — советник короля Франции Филиппа IV Красивого. Занимал созданную для него должность коадъютора Королевства, камергер, распорядитель и смотритель Лувра.

44

Гийом де Ногаре — советник и хранитель печати французского короля Филиппа IV Красивого, помогавший королю в уничтожении ордена тамплиеров.

45

Отдел тела многих беспозвоночных животных, между головой и брюшком.

46

Эгрегор — понятие, термин и концепция в оккультизме и эзотерике, означающее нефизическую сущность, групповое биополе. В научной среде считается маргинальной антинаучной теорией.

47

Гог и Магог — в авраамической эсхатологии названия народов, которые пойдут войной на народ Божий, но будут повержены огнем с неба.

48

Битва при Монс-ан-Певеле состоялась 18 августа 1304 года между французскими войсками под предводительством короля Филиппа IV и фламандскими повстанцами, не желавшими соглашаться с присоединением Фландрии к Франции.

49

Пильпуль, или пилпул, — метод изучения Талмуда и ведения дискуссии.

50

Луис Асариас де Сантанхель — министр финансов и казначей короля Испании Фердинанда II, ученый-юрист и крещеный еврей.

51

Maçon — каменщик (фр.).

52

Mellifere (фр.).

53

Judée (фр.).

Content

Бернар Вербер
Пророчество о пчелах

Акт I. Будущее уже не то, что было прежде

1

2. Мнемы. Три цели существования

3

4

5. Мнемы. Теория реинкарнации

6

7

8

9

10. Мнемы. Путешествия души в Древнем Египте

11

12

13

14. Мнемы. Фараон Эхнатон

15

16

17

18. Мнемы. Яхвисты

19

20

21. Мнемы. Иосиф и фараон

22

23

24

25. Мнемы. Падение Эхнатона

26

27

28

29. Мнемы. Спасенный из воды

30

31

32. Мнемы. Обетованная земля

33

34

35

Акт II. Загнутое время

36

37. Мнемы. Первый царь Израиля

38

39

40. Мнемы. Архитектор Хирам и трое его убийц

41

42

43. Мнемы. Царь Соломон

44

45

46. Мнемы. Колосс на глиняных ногах

47

48. Мнемы. Под властью царя Кира

49

50

51. Мнемы. Мудрость Аристотеля

52

53

54

55. Мнемы. Наследники Александра

56

57

58

59. Мнемы. Династия Хасмонеев

60

61

62

63. Мнемы. Под знаком Рыбы

64

65

66

67. Мнемы. Нерон, император-поджигатель

68

69

70

71. Мнемы. Иудейская война

72

73

74. Мнемы. Восстание Шимона Бар-Кохбы

75

76

77. Мнемы. Второе рассеяние

78

79

Акт III. Последняя пчела

80

81

82

83. Мнемы. Каббала

84

85

86. Мнемы. Изобретение римского христианства

87

88

89. Мнемы. Учение Аверроэса

90

91

92. Мнемы. Орден тевтонских рыцарей

93

94

95

96

97. Мнемы. Наследники тамплиеров

98

99

100. Мнемы. Самосбывающееся пророчество

101

Благодарность

Примечания