Эдвин Балмер, Уильям Макхарг

Достижения Лютера Транта

ЧЕЛОВЕК В КОМНАТЕ

– Потрясающе, Трант.

– Больше, чем просто удивительно! Взгляните в лицо факту, доктор Рейланд, и это поразительно, невероятно, позорно, что после пяти тысяч лет цивилизации наши полицейские и судопроизводство не признают высокого уровня знаний людей более, чем первый фараон, правивший в Египте до строительства пирамид!

Молодой Лютер Трант нетерпеливо отодвинулся от стола, за которым Рейланд завтракал, и неловко закинул одну мускулистую ногу на другую. Неловко и с тем же мятежным нетерпением он запустил пальцы в свои густые рыжие волосы. Его странно разномастные глаза, один скорее серый, чем голубой, другой скорее голубой, чем серый, серьезно посмотрели на своего старшего товарища.

А под его правым глазом (более голубым) крошечное родимое пятно, обычно почти неразличимое, тускло светилось розовым в следствии его напряжения. На колене Трант держал "Чикаго Рекорд Геральд", и по мере того, как он продолжал, его палец скользил по абзацам.

– Послушайте! "В Джексон-парке найдено тело мужчины", шестеро подозреваемых, замеченных неподалеку от этого места, были арестованы. "Похищение или убийство Шлаака", трое мужчин арестованы за это с прошлой среды. "Процесс над Лоутоном продолжается", с вероятностью, что молодой Лоутон будет признан невиновным, восемнадцать месяцев он провел в заключении – восемнадцать месяцев неизгладимой связи с преступниками! И вот главное: "Шестнадцать человек задержаны по подозрению в соучастии в убийстве Бронсона, прокурора!" Вы когда-нибудь слышали о таком карнавале арестов? И добавьте к этому тот факт, что за девяносто три из каждых ста убийств никто никогда не наказывается!

Старый профессор терпеливо повернул свое румяное лицо, увенчанное лысым куполом черепа, к своему молодому собеседнику. В течение некоторого времени доктор Рейланд с тревогой отмечал растущее беспокойство своего блестящего, но вспыльчивого молодого помощника. Но пока он не отпустил его, доктор Рейланд намеревался удержать его в своей психологической лаборатории.

– Пять тысяч лет цивилизованности, – взорвался Трант, – и у нас все еще есть "третья степень"! Мы по-прежнему ставим подозреваемого лицом к лицу с его преступлением, надеясь, что он "покраснеет" или "побледнеет", "задохнется" или "заикнется". И если перед лицом этого грубого испытания мы обнаружим, что он подготовлен или закален настолько, что может предотвратить прилив крови к лицу или слишком заметный ее отлив, если он правильно надувает легкие и контролирует свой язык, когда говорит, мы готовы назвать его невиновным. Не так ли, сэр?

– Да, – терпеливо кивнул старик. – Боюсь, что это так. Что же делать, Трант?

– Что, доктор Рейланд? Почему, вы, я и каждый психолог в каждой психологической лаборатории в этой стране и за рубежом годами играли с ответом! В течение многих лет мы измеряли эффект каждой мысли, импульса и действия в человеческом существе. Ежедневно проводя простые лабораторные эксперименты, чтобы удивить нескольких пялящихся второкурсников, я доказывал то, что если применить их в судах и тюрьмах, можно окончательно доказать невиновность человека за пять минут или осудить его как преступника на основании его собственных неконтролируемых реакций. И даже больше того. Доктор Рейланд! Научите любого детектива тому, чему вы научили меня, и если у него будет хотя бы половина того упорства в поисках следов преступления на людях. что у него есть в отслеживании их следов на вещах, он может раскрыть половину дел, которыми заполнена полиция, за три дня.

– А вторую половину в течение недели, я полагаю, Трант? – порадовался пожилой мужчина энтузиазму собеседника.

– Доктор Рейланд, – ответил Трант более спокойно, – вы научили меня пользоваться кардиографом, с помощью которого можно прочесть влияние на сердце каждого действия и эиоции, как врач читает пульсовую карту своего пациента, пневмографом, который отслеживает мельчайшие показания дыхания; гальванометр, этот чудесный инструмент, который, хотя каждая черта и мускул человека бесстрастны, как смерть, выдаст его через потовые железы на ладонях. Вы научили меня, в ходе научного эксперимента, как человек, не заикающийся и не колеблющийся, и в совершенстве контролирующий свою речь и мимику, обязательно должен показать через свои мысленные ассоциации, о которых он не может знать, следы, которые любой важный поступок и каждое преступление должны оставить неизгладимый след в его разуме.

– Ассоциации? – доктор Рейланд прервал его в этот раз менее терпеливо. – Это всего лишь метод немецких врачей, метод Фрейда, который Юнг использовал в Цюрихе для диагностики причин подросткового безумия.

– Совершенно верно. – Трант проследил глазами за старым профессором, который встал и направился к окну. – Просто метод немецких врачей! Метод Фрейда и Юнга! Неужели вы думаете, что я, используя такой метод, не узнал бы восемнадцать месяцев назад, что Лоутон невиновен? Неужели вы думаете, что я не смог бы выделить среди этих шестнадцати человек убийцу Бронсона? Если когда-нибудь такая проблема возникнет у меня, мне не потребуется восемнадцать месяцев, чтобы решить ее. Я сделаю это меньше, чем за неделю.

Губы доктора Рейланда скривились от этого высокомерного утверждения.

– Здесь мы не сталкиваемся с подобными проблемами, Трант, – сказал он. Он посмотрел на тихую улицу университетского городка. – Самые большие вопросы, которые мы можем дать вам для решения, такие, как этот, – указал он, – Почему такая хрупкая девушка, как Маргарет Лори, выбегает из своей парадной двери чуть позже семи часов этим морозным утром без шляпы или куртки?

– И это тоже я мог бы решить, – ответил Трант. – Но в этом нет необходимост, так как она, похоже, приедет сюда и сама нам расскажет.

Что характерно – еще до того, как перестал звонить дверной звонок или слуга успел ответить, Трант открыл дверь. На лбу девушки, очень белом под массой темных волос, в ее широко раскрытых серых глазах, в напряженных линиях прямого рта и округлого подбородка он сразу же прочел нервозное беспокойство взвинченной женщины.

– Профессор Рейланд, – быстро спросила она, – вы знаете, где мой отец?

– Моя дорогая Маргарет, – старик взял ее за руку, которая сильно дрожала, – ты не должна так волноваться.

– Вы не знаете! – взволнованно воскликнула девушка. – Я вижу это по вашему лицу. Доктор Рейланд, отец не пришел домой прошлой ночью! Он не прислал ни слова.

Лицо Рейланда стало непроницаемым. Никто лучше него не знал, насколько велика была перемена в привычках доктора Лори, который подразумевал этот факт, поскольку этот человек был его самым близким другом. Двадцать лет доктор Лори был казначеем университета. За это время только трем событиям – его женитьбе, рождению дочери и смерти жены, было позволено нарушить суровую однообразность, в которую он превратил свою одинокую жизнь. Рейланд побледнел и притянул к себе дрожащую девушку.

– Когда вы видели его в последний раз, мисс Лори? – мягко спросил Трант.

– Доктор Рейланд, прошлой ночью он отправился в свой университетский офис на работу, – ответила она, как будто вопрос задал пожилой человек. – В воскресенье вечером. Это было очень необычно. Весь день он вел себя очень странно. Он выглядел таким усталым.

– Профессор Рейланд и я собираемся в кампус, – быстро заговорил Трант, когда девушка беспомощно замолчала. – Мы остановимся у его офиса. Харрисон может рассказать нам, что заставило его уйти. Нет и одного шанса из тысячи, мисс Лори, с ним что-то случилось.

– Трант прав, моя дорогая, – пришел в себя Рейланд. – Иди домой и не волнуйся.

Он натянул пальто.

Башенные часы Университетского зала только что пробили семь, и перед ними возвышалось само здание с пятьюдесятью окнами на востоке, мерцающими, как огромные глаза, в лучах раннего утреннего солнца. Только на трех из этих глаз веки были закрыты – ставни в кабинете казначея были закрыты. Трант не мог припомнить, чтобы когда-нибудь раньше видел закрытые ставни в Университетском холле. Они стояли открытыми до тех пор, пока многие петли не приржавели намертво. Он взглянул на доктора Рейланда, который вздрогнул, но снова чопорно выпрямился.

– Должно быть, произошла утечка газа, – прокомментировал Трант, принюхиваясь, когда они вошли в пустое здание. Но бледнолицый мужчина рядом с ним не обратил на это никакого внимания, когда они прошли вниз по коридору.

По обе стороны от них были двери с высокими фрамугами из матового стекла, и по мере того, как они приближались к двери кабинета доктора Лори, запах газа становился все сильнее. Доктор Рейланд неудачно попробовал открыть дверь, но Трант наклонился к замочной скважине и обнаружил, что она заткнута бумагой. Он ухватился за перекладину фрамуги, поставил ногу на ручку и, подтянувшись, оттолкнулся от фрамуги. Она сопротивлялась, но он выбил ее внутрь, и, когда ее стеклянные панели со звоном упали, пары осветительного газа вырвались наружу и вызвали удушье.

– Нога! – крикнул он своему дрожащему товарищу, вглядываясь в затемненную комнату. – Кто-то в гостиной!

Спрыгнув вниз, он тщетно навалился на дверь своим сильным плечом. Рейланд поспешил в читальную комнату через коридор и вытащил оттуда тяжелый стол. Вдвоем они ударили его углом по замку, он сломался, и, когда дверь снова повернулась на петлях, пары газа хлынули наружу, удушая их и выгоняя обратно. Опустив голову, Трант ворвался внутрь, распахнул одно за другим три окна и выбил ставни. Он запрыгнул на стол с плоской столешницей под газовыми светильниками в центре комнаты и выключил четыре форсунки, из которых лился газ. Метнувшись через холл, он открыл окна комнаты напротив.

Тут же сильный утренний ветерок пронесся по зданию, очищая газ перед ним. От сквозняка распахнулись двери. Осторожно, в тот момент, когда доктор Рейланд со слезами на глазах стоял на коленях у тела друга всей его жизни, Трант поднял с металлического подноса на столе множество обугленных бумажек, которые разлетелись по комнате, по полу и мебели, даже по кушетка, на которой лежала неподвижная фигура с осунувшимся белым лицом.

Рейланд встал и коснулся руки своего старого друга, его голос дрогнул.

– Он мертв уже несколько часов. О, Лори!

Через открытые окна открывался вид на дюжину читальных залов и лабораторий. Огромные здания, такие тихие сейчас, через несколько мгновений будут отзываться эхом от шагов сотен студентов.

Когда двое мужчин стояли рядом с мертвым телом того, в чьем ведении находились все финансы этого великого учреждения, их глаза встретились, и в глазах Транта был безмолвный вопрос. То краснея, то бледнея, Рейланд ответил на это:

– Нет, Трант, за этой смертью ничего не кроется. Было ли это намеренно или случайно, но ни секрет, ни позор не подтолкнули его к этому. Это я знаю.

В странных разномастных глазах молодого человека вспыхнули вопросами.

– Мы должны позвать президента Джослина, – сказал он.

Пока он разговаривал по телефону, доктор Рейланд смел осколки стекла с подоконника и закрыл дверь и окна.

В коридорах уже раздавались шаги, и комнаты вокруг быстро заполнялись, прежде чем Трант разглядел худую фигуру президента в накинутом на плечи пальто, который, сгибаясь от ветра, спешил через кампус.

Быстрый взгляд доктора Джослина, когда Трант открыл ему дверь, взгляд, который, несмотря на студенческую бледность его скуластого лица, выдавал человека действия, рассмотрел и понял все.

– Кто уложил там Лори? – резко спросил он через мгновение.

– Он сам лег там, – тихо ответил Рейланд. – Именно там мы его и нашли.

Трант дотронулся пальцем до царапины на обоях, оставленной острым углом кресла Дэвенпорта, угол все еще был белым от штукатурки. Очевидно, что кушетка было сильно сдвинуто со своего места, поцарапав обои.

Взгляд доктора Джослин скользнул по комнате, мимо стоящего Рейланда, встретился с прямым взглядом Транта и проследил за ним до стола поменьше рядом со столом мертвого казначея. Он открыл дверь в свой кабинет.

– Когда придет мистер Харрисон, – приказал он, – скажите ему, что я хочу его видеть. Офис казначея не будет открыт сегодня утром.

– Харрисон опаздывает, – прокомментировал он, возвращаясь к остальным. – Обычно он прибывает сюда к половине восьмого. Харрисон был секретарем и ассистентом доктора Лори.

– Теперь расскажите мне подробности, – сказал президент, поворачиваясь к Транту.

– Они все перед вами, – коротко ответил Трант. – Комната была наполнена газом. Эти четыре розетки светильника были включены на полную мощность. И кроме того, – он коснулся пальцами четырех наконечников для газовых горелок, которые лежали на столе, – эти наконечники были удалены, вероятно, с помощью этих плоскогубцев, которые лежат рядом с ними. Откуда взялся этот инструмент, я не знаю.

– Им здесь самое место, – рассеянно ответила Джослин. – У Лори была привычка мастерить.

Он открыл нижний ящик стола, набитый инструментами, гвоздями и шурупами, и бросил туда кусачки.

– Дверь была закрыта изнутри? – спросил Президент.

– Да, это пружинный замок, – ответил Трант.

Доктор Джослин выпрямился, и его глаза почти сурово встретились с глазами Рейланда.

– Рейланд, – спросил он, – ты был ближе к Лори, чем любой другой мужчина. Что послужило причиной этого?

– Я был близок с ним, – смело ответил старик. – Ты и я, Джослин, были почти его единственными друзьями. Мы, по крайней мере, должны знать, что не могло быть никакой реальной причины. Жизнь Лори была открыта, как полдень.

– И все же он сжигал бумаги. – президент спокойно указал на металлический поднос.

Доктор Рейланд поморщился.

– Кто-то сжигал бумаги, – мягко вставил Трант.

– Кто-то один? – Президент резко поднял голову.

– Весь этот пепел был в подносе. Я думаю… – Трант ограничился ответом. – Они разбежались, когда я открыл окна.

Джослин взял со стола нож для вскрытия писем и попыталась отделить обуглившийся пепел, оставшийся на подносе, чтобы прочесть хоть что-нибудь. Он рассыпался на тысячу кусочков.

Взгляд Транта охватил всю комнату и теперь оценивал Джослин и доктора Рейланд. Они перестали быть его доверенными людьми и друзьями, поскольку он включил их в качестве определенных элементов в деле. Внезапно он наклонился к кушетке, просунул руку под тело и вытащил скомканную бумагу. Это была недавно погашенный вексель на двадцать тысяч долларов, регулярно выписываемая на университет доктором Лори в качестве казначея.

– В чем дело, Джослин? – встрепенулся доктор Рейланд.

– Вексель. Я не могу припомнить его назначение. – президент уставился на бумагу. Внезапно его лицо побелело. – Где ключи Лори?

Он открыл ящик стола, но Трант направился прямо к кушетке и вынул ключи из кармана Лори.

Доктор Джослин отпер сейф у кушетки и из стопки книг, лежавших внутри, взял верхнюю.

– Рейланд, – сказал он жалобно, – попечители одобрили этот вексель на две тысячи долларов, а не на двадцать.

– Но он был погашен. Видите, он был обналичен! И это, – он указал на пепел на подносе, – если это тоже были векселя, фальшивые, в чем вы явного его подозреваете, он, должно быть, заплатил ими. Они были возвращены.

– Заплатили? Да! – голос доктора Джослин зазвенел обвиняюще. – Оплачено из университетских средств! Видите ли, сам Лори ввел их на номинальную сумму, когда он им платил. Здесь, – он быстро перевернул несколько страниц назад, – они указаны для сумм, которые мы санкционировали несколько месяцев назад. Общее расхождение превышает сто тысяч долларов!

– Тише! – Рейланд оказался рядом с ним. – Тише.

Наступало утро. В коридорах раздавались шаги студентов, проходящих в лекционные залы.

– Кто заполнил этот вексель? – Трант взял бумагу и внезапно задал этот вопрос.

– Харрисон. Таков был порядок. Подпись принадлежит Лори, и вексель обычный. О, не может быть никаких сомнений, Рейланд!

– Нет, нет! – возразил старик. – Джеймс Лори не был вором!

– А как еще это могло случиться? Наконечники, снятые из горелок, замочная скважина, заткнутая бумагой, ставни, которые никогда не закрывались в течение десяти лет, заперты изнутри, дверь заперта! Сожженные векселя, единственный из которых осталась подписанной его собственной рукой! Вы забыли, что завтра вечером состоится заседание попечителей, и тогда ему пришлось бы предварительно привести в порядок свои книги? Мы должны смотреть правде в глаза, Рейланд: самоубийство – на его счету не хватает ста тысяч долларов!

– Лютер! – Старый профессор повернулся, протягивая руки к своему молодому ассистенту. – Ты тоже в это веришь? Это не так! О, мой мальчик, как раз перед этим ужасным событием ты рассказывал мне о новом методе, который можно использовать для оправдания невиновных и доказательства вины. Я подумал, что это бахвальство. Я насмехался над твоими идеями. Но если твои слова были правдой, теперь докажи их. Сними этот позор с этого невинного человека.

Молодой человек подскочил к своему другу, когда тот пошатнулся.

– Доктор Рейланд, я оправдаю его! – страстно пообещал он. – Я докажу, клянусь, что доктор Лори не только не был вором, но… он даже не был самоубийцей!

– Что это за безумие, Трант, – нетерпеливо спросил президент, – когда факты так очевидны перед нами?

– Так просто, доктор Джослин? Да, – ответил молодой человек, – действительно, очевиден тот факт, что до того, как бумаги были сожжены, до того, как был включен газ или наконечники были извлечены из прибора, до того, как дверь захлопнулась и пружинный замок запер ее снаружи, доктор Лори был мертв и лежал на этой кушетке!

– Что? Что… что, Трант? – воскликнули Рейланд и президент вместе. Но молодой человек смотрел только на президента.

– Вы сами, сэр, прежде чем мы рассказали вам, как мы его нашли, видели, что доктор Лори не упал сам, а был уложен на кушетку. Он не такой уж и легкий, кто-то чуть не уронил его на кушетку, так как ее угол процарапал штукатурку на стене. Единственная не сгоревшая записка лежала под его телом, откуда она вряд ли могла бы исчезнуть, если бы бумаги были сожжены вначале, где она могла бы и была несомненно, но ее не заметили, если тело уже лежало там. Газ не будет травиться во время горения, поэтому наконечники, вероятно, были сняты позже. Вас, должно быть, поразило, насколько все это театрально, что кто-то продумал обстановку, что кто-то обустроил эту комнату и, оставив Лоури мертвым, ушел, закрыв пружинный замок.

– Лютер! – Доктор Рейланд встал, вытянув руки перед собой. – Вы обвиняетесь в убийстве!

– Подождите! – Доктор Джослин стоял у окна, и его глаза заметили быстро приближающийся лимузин, который, сверкая на солнце зеркальными стеклами, въезжал на подъездную дорожку. Когда он замедлил ход перед входом, президент повернулся к присутствующим в зале.

– Мы двое, – сказал он, – были ближайшими друзьями Лори – кроме нас, у него был еще только один друг. Когда вы позвонили мне сегодня утром, я позвонил Брэнауэру, просто попросив его немедленно встретиться со мной в офисе казначея. Он сейчас придет. Спустись вниз и подготовь его, Трант. С ним его жена. Она не должна подниматься.

Трант поспешил вниз без комментариев. Через окно машины он мог видеть профиль женщины, а за ним широкое, властное лицо мужчины с бородой песочного цвета, разделенной на пробор и причесанной на иностранный манер. Брэнауэр был президентом Попечительского совета университета, на этом посту он сменил своего отца. По меньшей мере полдюжины окружающих зданий были возведены старшим Брэнауэром, и практически все его состояние было завещано университету.

– Ну, Трант, в чем дело? – спросил попечитель. Он открыл дверцу лимузина и готовился спуститься.

– Мистер Брэнауэр, – ответил Трант, – доктор Лори был найден сегодня утром мертвым в своем кабинете.

– Мертвым? Этим утром? – мутная серость проступила под румянцем на щеках Брэнауэра. – Я собирался навестить его, еще до того, как получил известие от Джослин. В чем была причина смерти?

– Комната была наполнена газом.

– Удушье!

– Несчастный случай? – спросила женщина, наклоняясь вперед. Даже когда она побледнела от ужаса, вызванного этой новостью, Трант поймал себя на том, что удивляется ее красоте. Каждая черта ее лица была такой совершенной, такой безупречной, а манеры такими милыми и полными очарования, что при первом близком взгляде на нее Трант обнаружил, что понимает и одобряет брак Брэнауэра. Она была неизвестной американской девушкой, которую Брэнауэр встретил в Париже и привез обратно, чтобы она правила обществом в этом гордом университетском пригороде, где друзьям и коллегам его отца пришлось принять ее и… критиковать.

– Доктор Лори задохнулся, – повторила она, – случайно, мистер Трант?

– Мы… надеемся на это, миссис Брэнауэр.

– Нет никаких улик, указывающих на преступника?

– Ну, если это был несчастный случай, миссис Брэнауэр, то преступника не может быть.

– Кора! – воскликнул Брэнауэр.

– Как глупо с моей стороны! – Она мило покраснела. – Но прелестная дочь доктора Лори, какой шок для нее!

Брэнауэр тронул Транта за руку. После первого личного потрясения он сразу же вновь стал попечителем – попечителем университета, казначей которого лежал мертвым в своем кабинете как раз в тот момент, когда его счета должны были быть представлены Совету директоров. Он поспешно отпустил жену.

– А теперь, Трант, давай поднимемся наверх.

Президент Джослин машинально встретил пожатие Брэнауэра и почти кратко ознакомил президента попечительского совета с фактами в том виде, в каком он их обнаружил.

– Не хватает ста тысяч долларов, Джослин? Это самоубийство? – президент попечительского совета был возмущен этим обвинением.

– Я не вижу другого решения, – ответил президент, – хотя мистер Трант…

– И я мог бы оправдать его!

Лицо попечителя побелело, когда он посмотрел вниз на мужчину на кушетке.

– О, Лори, почему я откладывал встречу с тобой до последнего момента?

Он повернулся, роясь в кармане в поисках письма.

– Он прислал в эту субботу, – жалобно признался он. – Я должен был сразу же прийти к нему, но я никак не мог заподозрить такого.

Джослин прочитала письмо с выражением растущей убежденности на лице. Оно было написано четкой рукой мертвого казначея.

– Это объясняет все, – решительно сказал он и перечитал письмо вслух:

"Дорогой Брэнауэр! Я молю вас, поскольку у вас есть жалость к человеку, за плечами которого шестьдесят лет честной жизни, столкнувшемуся с бесчестьем и позором, прийти ко мне как можно скорее. Прошу вас, не откладывайте это позже понедельника, умоляю вас.

Джеймс Айджори."

Доктор Рейланд закрыл лицо руками, а Джослин повернулся к Транту. На лице молодого человека было выражение глубокого недоумения.

– Когда вы это прочли, мистер Брэнауэр? – наконец спросил Трант.

– Он написал это в субботу утром. Его доставили ко мне домой в субботу днем. Но я уехал на машине со своей женой. Я не получил его, пока не вернулся поздно вечером в воскресенье.

– Тогда вы не могли прийти намного раньше.

– Нет! И все же я мог бы что-нибудь предпринять, если бы подозревал, что за этим письмом скрывается не просто позор, но самоубийство.

– Позор, возможно, но не самоубийство, мистер Брэнауэр! – резко прервал его Трант.

– Что?

– Взгляните на его лицо. Оно белое и с четким профилем. Если бы он задохнулся, то посинел бы и распух. Прежде чем включили газ, он был мертв, убит…

– Убит? Кем?

– Человеком, который был в этой комнате прошлой ночью! Человеком, который сжег эти бумаги, заткнул замочную скважину, включил газ, устроил остальные эти театральные представления и ушел, оставив доктора Лори вором и самоубийцей, чтобы… защитить себя! Двое мужчин имели доступ к университетским фондам, вели эти записи! Один лежит перед нами и человек, который был в этой комнате прошлой ночью, я бы сказал, был другим, – он взглянул на часы, – человеком, который в девять часов еще не появился в своем офисе!

– Харрисон? – хором воскликнули Джослин и Рейланд.

– Да, Харрисон, – твердо ответил Трант. – Я определенно предполагаю, что он тот человек, который был в комнате прошлой ночью.

– Харрисон? – презрительно повторил Брэнауэр. – Невозможно!

– Насколько невозможно? – вызывающе спросил Трант.

– Потому что Харрисон, мистер Трант, – возразил президент попечительского совета, – лежит бес сознания в Элджине из-за автомобильной аварии в субботу днем. С тех пор он находится в больнице Элджина, почти без чувств.

– Как вы это узнали, мистер Брэнауэр?

– Я помог многим молодым людям получить здесь должности. Харрисон был одним из них. Из-за этого, я полагаю, он заполнил мое имя в строке "кого уведомить" удостоверения личности, которое он носил с собой. Врачи больницы уведомили меня об этом как раз в тот момент, когда я выезжал из дома на своей машине. Я видел его в больнице Элджина в тот день.

Молодой Трант пристально посмотрел в спокойные глаза президента попечительского совета.

– Тогда Харрисон не мог быть тем мужчиной, который был в комнате прошлой ночью. Вы понимаете, что это означает? – спросил он, побледнев. – Я предпочел, – сказал он, – чтобы он был Харрисоном. Это удержало бы как доктора Лори от того, чтобы стать вором, так и любого его близкого человека от того, чтобы стать человеком, который убил его здесь прошлой ночью. Но поскольку Харрисона здесь не было, сам казначей, должно быть, знал об этом преступлении, – он ткнул пальцем в погашенный вексель, – и скрывал это от своего близкого друга, который пришел сюда с ним. Вы видите, как ужасно это упрощает нашу проблему? Это был кто-то достаточно близкий к Лори, чтобы заставить его скрывать это как можно дольше, и кто-то достаточно близкий, чтобы знать о привычках казначея мастерить, так что даже в большой спешке он мог сразу подумать о газовых щипцах в личном ящике для инструментов Лори.

– Джентльмены, – напряженно добавил молодой ассистент, – я должен спросить вас, кто из вас троих был в этой комнате с доктором Лори прошлой ночью?

– Что? – прозвучал вопрос в трех разных интонациях из их уст – изумление, гнев, угроза.

Он поднял дрожащую руку, чтобы остановить их.

– Я понимаю, – продолжал он скороговоркой, – что, выдвинув одно обвинение и доказав его ложность, я теперь выдвигаю гораздо более серьезное, которое, если я не смогу его доказать, должно стоить мне моего положения здесь. Но я делаю это сейчас снова, напрямую. Один из вас троих был в этой комнате с доктором Лори прошлой ночью. Кто? Я мог бы сказать в течение часа, если бы я смог по очереди отвести вас в психологическую лабораторию и подвергнуть тестированию. Но, возможно, мне это и не нужно. До завтрашнего вечера я надеюсь, что смогу сказать двум другим, для кого из вас доктор Лори покрывал это преступление и тем, кто в ответ убил его в воскресенье вечером и оставил его нести двойной позор как самоубийцу.

Не оглядываясь, он выскочил из комнаты и, сбежав по ступенькам, покинул кампус.

В пять часов того же дня, когда Трант позвонил в дверь доктора Джослина, он увидел, что мистера Брэнауэра и доктора Рейланда провели в личный кабинет президента раньше него.

– Доктор Рейланд и мистер Брэнауэр пришли, чтобы выслушать отчет коронера, – объяснил Джослин. – Лори умер не от удушья. Завтрашнее вскрытие покажет причину его смерти. Очевидно, в комнате был еще один человек.

– Не Харрисон, – ответил Трант. – Я только что прибыл из Элджина, где, хотя мне и не разрешили с ним поговорить, я видел его в больнице.

– Вы сомневались, был ли он там? – спросил Бранауэр.

– Я так же проверил векселя, – продолжил молодой человек. – Все они были оформлены как обычно, подписаны доктором Лори и оплачены им лично, по истечении срока, из университетского резерва. Таким образом, я только еще больше убедился в том, что человек в комнате, должно быть, был одним из ближайших друзей доктора Лори. Я вернулся и увидел Маргарет Лори.

Глаза Рейланда наполнились слезами.

– Это ужасное событие повергло бедняжку Маргарет в прострацию, – сказал он.

– Я нашел ее такой, – ответил Трант. – Ее память временно уничтожена. Я мало что мог заставить ее вспомнить. Однако ей сообщили только о смерти ее отца. Кажется ли это достаточной причиной для такой прострации? Скорее всего, это указывает на какое-то обвиняющие знания в отношении трагедии отца и о том, кого он защищал. Если это так, то само ее состояние делает невозможным для нее скрыть эти обвиняющие ассоциации при допросе.

– Обвиняющие ассоциации? – Доктор Рейланд нервно поднялся.

– Да, который я намереваюсь обнаружить в данном случае с помощью простой ассоциации слов – метод Фрейда.

– Как? Что вы имеете в виду? – воскликнули Бранауэр и Джослин.

– Это метод для выявления скрытых причин психических расстройств. Это особенно полезно при диагностике случаев безумия или психического расстройства по недостаточно известным причинам.

– У нас есть прибор, хроноскоп, – продолжил Трант, пока остальные вопросительно выжидали, – которая при необходимости регистрирует время с точностью до тысячной доли секунды. Немецкие врачи просто произносят ряд слов, которые могут пробудить в пациенте образы, лежащие в основе его безумия. Те слова, которые связаны с неприятностью вызывают у субъекта более глубокие чувства и отмечаются более длительными промежутками времени, прежде чем может быть произнесено ответное слово. Характер слова, произносимого пациентом, часто проясняет причины его психического возбуждения или прострации.

– В этом случае, если у Маргарет Лори были основания полагать, что кто-либо из вас был тесно связан с проблемой ее отца, произнесение имени этого человека или упоминание чего-либо, связанного с этим человеком, должно выдавать легко регистрируемое и определенно измеримое беспокойство.

– Я слышала об этом, – прокомментировала Джослин.

– Отлично, – согласился президент попечительского совета, – если врач Маргарет не возражает.

– Я уже говорил с ним, – ответил Трант. – Могу ли я ожидать вас всех у доктора Лори завтра утром, когда я буду проверять Маргарет, чтобы выяснить личность близкого друга, который стал причиной преступления, в котором обвиняют ее отца?

Три самых близких друга доктора Лори по очереди кивнули.

Трант пришел пораньше, чтобы установить хроноскоп в спальне для гостей рядом с спальней Маргарет Лори на втором этаже дома покойного казначея.

Инструмент чем-то напоминал брасовский колокольчик, очень изящно закрепленный на оси, так что нижняя часть, которая была тяжелее, могла медленно раскачиваться взад-вперед, как маятник. Легкая, острая стрелка шла параллельно этому маятнику. Гиря, когда она была запущена, раскачивалась взад и вперед по дуге круга, указатель раскачивался рядом с ней. Но указатель, начав раскачиваться, может быть мгновенно остановлен электромагнитом. Этот магнит был соединен с батареей, а провода от него вели к двум приборам, используемым в тесте. Первая пара проводов соединялась с двумя кусочками стали, которые Трант, проводя тест, держал между губами. Малейшее движение его губ, чтобы произнести слово, разорвало бы электрическую цепь и начало бы раскачивать маятник и указатель рядом с ним. Вторая пара проводов вела к чему-то вроде телефонной трубки. Когда Маргарет отвечала на вопрос, он замыкал цепь, и мгновенно электромагнит зажимал и удерживал указатель. Шкала, по которой перемещается указатель, показывает с точностью до тысячных долей секунды время между произнесением предполагаемого слова и первым связанным с ним словом-ответом.

Трант настроил и протестировал этот инструмент, прежде чем ему пришлось повернуться и впустить доктора Рейланда. Вскоре к ним присоединились мистер Брэнауэр и президент Джослин, а мгновение спустя вошла медсестра, поддерживая Маргарет Лори. Сам доктор Рейланд с трудом узнал в ней ту самую девушку, которая вбежала к нему в комнату для завтрака всего лишь накануне утром. Вся ее жизнь была сосредоточена на отце, которого так внезапно забрали.

Трант кивнул медсестре, и та удалилась. Он посмотрел на доктора Рейланда.

– Пожалуйста, убедитесь, что она понимает, – мягко сказал он.

Пожилой мужчина склонился над девушкой, которую положили на кровать.

– Маргарет, – нежно сказал он, – мы знаем, что сегодня утром ты плохо говоришь, моя дорогая, и что ты не можешь ясно мыслить. Мы не будем просить тебя о многом. Мистер Трант просто скажет вам несколько слов медленно, по одному слову за раз, и мы хотим, чтобы вы ответили – вам нужно только говорить очень спокойно, все, что угодно, любое слово, моя дорогая, которое придет тебе в голову в первую очередь. Я буду держать этот маленький рожок над вами, чтобы говорить в него. Ты понимаешь?

Большие глаза закрылись в знак согласия. Остальные нервно придвинулись ближе. Рейланд взял приемный барабан на конце второго набора проводов и поднес его к губам девушки. Трант поднял металлические наконечники, прикрепленные к пусковым проводам.

– Мы можем начать прямо сейчас, – сказал Трант, усаживаясь за стол, на котором стоял хроноскоп, и, взяв карандаш, расчертил блокнот для произнесенных слов, ответов слов-ассоциаций и время до ответа. Затем он зажал мундштук между губами.

– Одежда! – четко произнес он. Маятник, отпущенный магнитом, начал раскачиваться. Стрелка закачалась рядом с ним по дуге вдоль шкалы.

– Юбка! – Мисс Лори слабо ответила в барабан у своих губ.

Ток мгновенно поймал указатель, и Трант отметил результат таким образом:

1. платье – 2,7 секунды – юбка.

– Собака! – Трант заговорил и снова запустил указатель.

– Кошка! – ответила девушка и остановила указатель.

Трант написал:

2. собака – 2,6 секунды – кошка.

Слабая улыбка появилась на лицах мистера Брэнауэра и доктора Джослина, но Рейланд знал, что его молодой ассистент просто устанавливает нормальное время ассоциаций Маргарет с помощью слов, не связанных, вероятно, с каким-либо расстройством в ее сознании.

– Дом, – сказал Трант и прошло пять и две десятых секунды, прежде чем он смог написать "отец". Рейланд сочувственно пошевелился, но другие мужчины все еще смотрели, не видя никакого значения в увеличении времени ответа. Трант подождал мгновение.

– Деньги! – внезапно сказал он. Доктор Рейланд с трепетом следил за качающейся указкой. Но "кошелек" от Маргарет остановил его прежде, чем он зарегистрировал больше, чем ее обычное время для невинных ассоциаций.

3. Деньги – 2,7 секунды – кошелек.

– Записка! – внезапно сказал Трант и "письмо" он написал снова за две и шесть десятых секунды.

Доктор Джослин нетерпеливо заерзал, а Трант бесцеремонно придвинул свой стул поближе к столу. Ножки стула заскрипели по твердому деревянному полу. Маргарет вздрогнула, и, когда Трант говорил ей очередные слова, она просто повторила их. Доктор Джослин снова пошевелился.

– Ты не можешь продолжить, Трант? – спросил он.

– Нет, если мы не сможем заставить ее снова понимать, сэр, – ответил молодой человек. – Но я думаю. Доктор Джослин, если бы вы продемонстрировали ей, что мы хотим от нее, а не просто попытались объяснить еще раз, мы могли бы продолжить. Я имею в виду, когда я скажу следующее слово, не могли бы вы взять трубку у доктора Рейланда и произнести в него какое-нибудь другое слово?

– Очень хорошо, – нетерпеливо согласился Президент, – если вы думаете, что это принесет какую-то пользу.

– Спасибо вам! – Трант снова надел мундштуки.

– Октябрь! – назвал он только что закончившийся месяц.

Указатель заработал.

– Чтение! – ответил президент за одну и девять десятых секунды.

– Спасибо. А теперь мисс Лори, доктор Рейланд!

– Кража! – сказал он, и девушка ответила "железо" за две и семь десятых секунды.

– Хорошо! – воскликнул Трант. – Если вы поможете ей еще раз, я думаю, мы сможем продолжить. – Четырнадцатый! – сказал он Президенту. Джослин ответила "пятнадцатый" ровно через две секунды и передала трубку обратно. Все смотрели на мисс Лори. Но Трант снова небрежно заскрежетал стулом по полу, и девушка просто повторила следующие слова. Рейланд не смог заставить ее понять. Джослин пыталась помочь. Брэнауэр скептически покачал головой. Но Трант повернулся к нему.

– Мистер Брэнауэр, я полагаю, вы сможете мне помочь, если займетесь делом доктора Джослин. Прошу прощения, доктор Джослин, но я уверен, что ваша нервозность помешает вам сейчас помочь.

Брэнауэр на мгновение заколебался, скептически, затем, улыбаясь, согласился и взял трубку. Трант снова надел мундштуки.

– Удар! – сказал он.

– Ветер! – тихо ответил Брэнауэр.

Трант машинально отметил время – две секунды, поскольку все были сосредоточены на следующем испытании с девушкой.

– Книги! – сказал Трант.

– Библиотека! – сказала девушка, теперь способная связать разные слова за минимальное время в две с половиной секунды.

– Я думаю, мы снова в пути, – сказал Трант. – Если вы будете продолжать, мистер Брэнауэр. Удар! – воскликнул он, чтобы запустить указку.

– Схватки, – ответил Брановер менее чем через две секунды; и снова трубку передали к девушке. На "скрыть" она сразу ответила "спрятать". Затем Трант быстро протестировал следующую серию:

Маргарет, скрыть – 2.6 – спрятать.

Брэнауэр, падать – 2.1 – осень.

Маргарет, вор – 2,8 серебро.

Брэнауэр, двадцать пятый – 4.5 – двадцать шестой.

– Джослин! – Трант внезапно попробовал произнести понятное проверочное слово. До этого он проговорил девушке "вор", теперь он назвал друга ее отца, президента университета. Но "друг" она смогла связать за две и шесть десятых секунды. Трант откинулся на спинку стула и написал эту серию без комментариев:

Маргарет, Джослин – 2,6 – друг.

Брэнауэр, жена – 4.4 – Кора.

Маргарет, секрет – 2.7 – Алиса.

Трант удивленно поднял глаза, на мгновение задумался, но затем поклонился мистеру Брэнауэру, чтобы тот снова повел девушку, сказав "рана", на что он написал ответ "нет" через четыре и шесть десятых секунды. Трант немедленно провел второй прямой и понятный тест.

– Брэнауэр! – многозначительно бросил он девушке, но "друг" она снова смогла сразу ассоциировать. Как только что Президент Попечительского совета взглянул на Джослин, теперь Президент университета кивнул Бранауэру. Трант быстро продолжил свой список:

Маргарет, Брэнауэр – 2,7 – друг.

Брэнауэр, нож для вскрытия писем – 4,9 – письменный стол.

– Отец! – Трант назвал следующее слово. Но из этого не вышло никакой ассоциации, так как эмоция была слишком глубокой. Трант, осознав это, кивнул мистеру Брэнауэру, чтобы тот начал следующий тест, и написал:

Маргарет, отец – никаких ассоциаций.

Брэнауэр, Харрисон – 5,3 – Кливленд.

Маргарет, университет – 2,5 – учеба.

Брэнауэр, брак – 2.1 – жена.

Маргарет, экспозиция – 2,6 – камера.

Брэнауэр, брат – 4,9 – сестра.

Маргарет, раковина – 2,7 – кухня.

Брэнауэр, крушение – 4.8 – воздушный шар.

– Рейланд! – Наконец Трант обратился к девушке. Это было так, как если бы он откладывал суд над своим старым другом так долго, как только мог. И все же, если бы кто-нибудь наблюдал за ним, то заметил бы сейчас быструю вспышку его разноцветных глаз. Но все взгляды были прикованы к качающейся стрелке хроноскопа, которую Маргарет не смогла остановить при упоминании лучшего и старейшего друга своего отца. Одну полную секунду он качался, две, три, четыре, пять, шесть

Молодой ассистент по психологии собрал свои бумаги и встал. Он подошел к двери и позвал медсестру из соседней палаты.

– Это все, джентльмены. Не спуститься ли нам в кабинет?

– Ну, Трант? – нетерпеливо спросила президент Джослин, когда все четверо вошли в комнату внизу, которая раньше принадлежала доктору Лори. – Вы ведете себя так, как будто обнаружили какую-то зацепку. Что это?

Трант осторожно закрывал дверь, когда удивленное восклицание заставило его обернуться.

– Кора! – воскликнул мистер Брэнауэр. – Ты здесь? О! Вы пришли навестить бедняжку Маргарет!

– Я не мог оставаться дома, думая о том, как ты так мучил ее сегодня утром! – Красивая женщина окинула их лица тревожным вопросительным взглядом.

– Я рассказал Коре кое-что о нашем тесте, Джослин, – объяснил Брановер, ведя жену к двери. – Теперь ты можешь подняться к Маргарет, моя дорогая.

Казалось, она сопротивлялась. Трант задумчиво уставился на нее.

– Я не вижу причин отсылать миссис Брэнауэр, если она хочет остаться и услышать с нами результаты нашего теста, который доктор Рейланд собирается нам дать. – Трант повернулся к старому профессору и протянул ему листы, на которых он написал свой отчет.

– Скорее, доктор Рейланд, пожалуйста! Не могли бы вы объяснить нам, о чем они вам говорят?

Руки доктора Джослин сжались в кулаки, а Брэнауэр придвинулся к жене, в то время как Рейланд взял бумаги и внимательно их изучил. Но старый профессор поднял озадаченное лицо.

– Лютер, – воззвал он, – для меня это ничего не значит! Обычное ассоциативное время Маргарет для нейтральных слов, как вы установили в начале, составляет около двух с половиной секунд. Она не превысила этого ни в одном из слов с обвинительными ассоциациями, которые вы ей приписали. Исходя из этих результатов, я должен сказать, что с научной точки зрения невозможно, чтобы она даже догадывалась, что ее отец виновен. Ее ответы ни на что не указывают, если только… если только, – он сделал мучительную паузу, – потому что она ничего не могла связать с моим именем, которое, по вашему мнению, подразумевает…

– Что вы так близки с ней, что при вашем имени, как и при имени ее отца, эмоция была очень глубокой. Доктор Рейланд, – перебил молодой человек. – Но не смотрите только на ассоциации Маргарет! Расскажите нам вместо этого, результаты доктора Джослин и мистера Брэнауэр!

– Доктора Джослин и мистера Брэнауэра?

– Да! Ибо они показывают, вы это можете подтвердить, бессознательно, но научно и совершенно неопровержимо, что доктор Джослин никак не мог быть мошенником, никоим образом не связаны с этими векселями, часть из которых должна была быть выплачена четырнадцатого октября, но что мистер Брэнауэр имеет далеко не невинную связь с ними и с двадцать пятым числом месяца, когда были выплачены остальные!

Трант повернулся к попечителю.

– Итак, мистер Брэнауэр, вы были тем человеком в комнате в воскресенье вечером! Вы, чтобы спасти негодяя Харрисона, брата вашей жены и настоящего вора, убили доктора Лори в его кабинете, сожгли фальшивые векселя, включили газ и выставили его самоубийцей и вором!

Во второй раз за двадцать четыре часа Трант поразил доктора Рейланда и президента университета. Но Брэнауэр безобразно рассмеялся.

– Если вы не могли пощадить меня, вы могли бы, по крайней мере, избавить мою жену от этого последнего бредового обвинения! Пойдем, Кора! – скомандовал он.

– Я думал, вы могли бы держать себя в руках, мистер Брэнауэр, – ответил Трант. – И когда я увидел, что ваша жена хочет остаться, я подумал, что мог бы оставить ее, чтобы убедить даже президента Джослина. Видите? – он спокойно указал на миссис Брэнауэр, когда она, бледная и дрожащая, упала на стул. – Не думайте, что я бы сказал это таким образом, если бы эти факты были для нее новыми. Я был уверен, что единственным сюрпризом для нее будет то, что мы их знали.

Брэнауэр наклонился к жене, но она выпрямилась и пришла в себя.

– Мистер Брэнауэр, – продолжил затем Трант, – если вы извините случайные ошибки, я сделаю более полное заявление.

– Во-первых, я должен сказать, что, поскольку вы держали ваши отношения в секрете, этот Харрисон, брат вашей жены, был негодяем до того, как приехал сюда. Тем не менее вы обеспечили ему должность казначея, на которой он вскоре начал воровать. Это было очень просто. Доктор Лори просто подписывал векселя, Харрисон их оформлял. Он мог оформлять их стираемыми чернилами и исправлять после того, как они были подписаны, или любым другим простым способом. Достаточно того, что он действительно собрал их и украл сто тысяч долларов. Когда векселя были предъявлены к оплате, этот вопрос был поставлен перед вами. Вы, должно быть, обещали доктору Лори, что возместите убытки, потому он заплатил по векселям и внес платеж в свои книги. Затем пришло время, когда книги должны быть представлены для аудита. Лори написал это последнее обращение к вам с просьбой больше не откладывать урегулирование вопроса. Но до того, как письмо было доставлено, вы с миссис Брэнауэр поспешили в Элджин, чтобы повидаться с этим Харрисоном, который был ранен. Вы вернулись в воскресенье вечером и прочитали записку доктора Лори. Вы пошли к нему и, будучи не в состоянии произвести оплату, там, в его кабинете, вы нанесли ему смертельный удар.

Но Брановер набросился на него с диким криком.

– Дьявол! Ты лжешь! Я не бил его!

– С помощью удара? О, нет! Вы не подняли на него руку. Но его сердце было слабым. Когда вы отказались выполнить свое обещание, что означало его гибель, он рухнул перед вами – мертвый. Хотите ли вы сами продолжить это заявление сейчас?

Его супруга взяла себя в руки.

– Это не так! Нет! – возразила она. – Нет!

Бранауэр повернул к президенту Джослин изможденное лицо.

– Это правда? – строго спросил президент.

Брановер закрыл лицо руками.

– Я расскажу вам все, – быстро сказал он. – Харрисон, этот парень каким-то образом узнал, что он брат моей жены. Он всегда был безрассудным, диким, но она, Кора, не останавливай меня сейчас, любила его и привязалась к нему, как… как сестра иногда привязывается к такому брату. Они были одни в этом мире, Джослин. Она вышла за меня замуж только при условии, что я спасу и защищу ее брата. Он потребовал здесь должности. Я колебался. Его жизнь была одним долгим скандалом, но никогда прежде он не был нечестен с деньгами. В конце концов я поставил условием держать наши отношения в секрете и послал за ним. Я сам впервые обнаружил, что он подделал векселя. Я пошел к Лори. Он согласился оставить Харрисона в офисе, пока я не смогу его тихо убрать. Он оплатил векселя из университетского резерва, только что собранного, после моего обещания возместить их. Дэвид потерял всякую возможность спекулировать акциями. Я не мог сразу заплатить эту огромную сумму наличными, но бухгалтерские книги должны были быть проверены. Лори, который ожидал от меня немедленного возмещения, ни разу не дал против меня показаний. Я нарушил наше соглашение, его сердце не выдержало, я не знал, что оно слабое, и он рухнул на кушетку… мертвый.

Доктор Рейланд застонал, заламывая руки.

– О, профессор Рейланд! – воскликнула миссис Брэнауэр. – Он рассказал не все. Я последовал за ним тогда!

– Вы следили за ним? – воскликнул Трант. – Ну, конечно!

– Я думала… Я сказала ему, – взорвалась жена, – это случилось по воле Провидения, чтобы спасти Дэвида!

– Тогда это вы предложили ему оставить нож для вскрытия писем в руке Лоури в качестве доказательства самоубийства!

Брэнауэр и его жена оба вновь уставились на Транта с ужасом.

– Но вы, мистер Брэнауэр, – продолжал Трант, – не будучи женщиной, у которой есть драгоценный брат, которого нужно спасти, не могли подумать о нанесении раны. Вы подумали о газе. Конечно! Именно эта странная мысленная ассоциация преступника с известием о предполагаемом самоубийстве впервые вызвала у меня подозрения.

Он повернулся, как будто дело было закончено, но встретился с озадаченным взглядом доктора Джослин. Достигнутая цель была очевидна, но для президента университета дорога, по которой они пришли к ней, была темной, как всегда. Брэнауэр увел свою жену в другую комнату. Затем он вернулся.

– Доктор Джослин, – сказал Трант, – с научной точки зрения невозможно, как скажет вам любой психолог, чтобы человек, который связывает первую предложенную ассоциацию за две с половиной секунды, как Маргарет, заменил другую, почти не удваивая временной интервал.

– Понаблюдайте за ответами Маргарет. "Железо" последовало за "украсть" так же быстро, как "кошка" последовала за "собакой". "Серебро", о котором женщина в первую очередь думает в связи с кражей со взломом, было первой ассоциацией, возникшей у нее с "вором". Я сразу увидел ее невиновность и продолжил допрос, чтобы избежать более формального допроса остальных. Я проскрежетал стулом по полу, чтобы потревожить ее нервы, и втянул вас в проверку.

– Первые два ваших испытания. Доктор Джослин, показал, что вы не имели никакого отношения к векселям. Дата, когда половина из них подошла к сроку погашения, ничего для вас не значила. "Октябрь" предполагал только чтение и "четырнадцатый" позволил вам просто связать следующий день с совершенно неожиданным для вас числом. Я заменил вас на мистера Брэнауэра. Я объяснил эту замену как получение результатов от людей с низкой психической устойчивостью. Я не упоминал об этом как о еще более верном результате, когда испытуемый полностью контролирует свои способности, даже подозрителен и пытается не выдать себя. Мистер Брэнауэр явно думал, что сможет оградить себя от того, чтобы выдать мне что-либо. Теперь обратите внимание на его ответы.

– Двадцать пятое, день, когда должны были прийти большинство векселей, значил так много, что потребовалось вдвое больше времени, прежде чем он смог прогнать свою первую подозрительную ассоциацию, просто сказав "двадцать шестое". Я уже говорил вам, что подозревал, что его жена, по крайней мере, знала о чем-то неправильном. Ему потребовалось в два раза больше необходимого времени, чтобы произнести "Кора" после упоминания "жена". Он выдал первую ассоциацию, но хроноскоп безжалостно зафиксировал, что ему нужно все обдумать. "Рана" затем вызвала замечательную ассоциацию "нет" в конце четырех и шести десятых секунды. Раны не было, но что-то сделало так, что ему пришлось все обдумать, чтобы понять, не подозрительно ли это. Когда я впервые увидел нож для писем на столе доктора Лори, я подумал, что если человек пытается представить это как самоубийство, он, по крайней мере, должен был подумать о том, чтобы использовать кинжал перед газом. Теперь обратите внимание на следующий тест, "Харрисон". Любой невинный человек, не переусердствовав, сразу же ответил бы на имя Харрисона первой ассоциацией возникшей в мозге. Мистер Бранауэр, конечно, подумал о нем первым и мог бы ответить за две секунды. Чтобы выбросить это из головы и подумать о президенте Харрисоне так, чтобы вызвать, казалось бы, "невинную" ассоциацию "Кливленд", ему потребовалось более пяти секунд. Затем я попытался найти связь этого Харрисона, предположительно с миссис Брэноуэр. Я пытался сделать это дважды. Второе испытание, "брат", заставило его задуматься еще раз практически на пять секунд, прежде чем он смог решить, что "сестра" – это нейтральное слово. Поскольку первые слова "удар" вызвали "ветер" только через две секунды, а "удар" так же быстро вызвал "схватки", я знал, что он не мог нанести удар доктору Лори и мои последние слова действительно показали, что Лори, вероятно, рухнул перед ним. И с меня хватит.

Доктор Джослин быстрыми шагами расхаживала по комнате.

– Это так просто. Брановер, университет в большом долгу перед вашим отцом. Вскрытие убедительно покажет, что доктор Лори умер от сердечной недостаточности. Остальные факты являются личными для нас самих. Вы можете вернуть эти деньги. О их отсутствии я расскажу только доверенным лицам. В то же время я представлю им ваше заявление об уходе из Правления.

Он повернулся к Транту.

– Но эта секретность, молодой человек, лишит вас известности, которую вы могли бы приобрести благодаря действительно замечательному методу, который вы использовали в этом расследовании.

– Это не имеет значения, – ответил Трант, – если вы дадите мне короткий отпуск в университете. Как я уже упоминал вчера доктору Рейланду, прокурор Чикаго был убит две недели назад. Шестнадцать человек, один из них, несомненно, виновен, задержаны, но преступника среди них опознать невозможно. Я хочу снова попробовать научную психологию. Если мне это удастся, я уйду в отставку и продолжу расследование преступлений – по-новому!

БЫСТРЫЙ ПАТРУЛЬ

Капитан полиции Кроули, рыжеволосый, бдительный и храбрый, явился в полицейский участок Норт-Сайда на час позже обычного и в очень плохом настроении. Он вызывающе посмотрел на ряд патрульных, репортеров и назойливых людей, без единого слова оттолкнул локтем своего дежурного сержанта и ворвался в свой личный кабинет. Обычная стопка утренних газет, обрушивающихся на него язвительными колонками на первой полосе, покрывала его стол. Он просмотрел их, крякнув, затем смахнул их на пол и позволил себе тяжело опуститься на стул.

– Он должен быть виноватым! – огромный кулак отчаянно ударил по столешнице. – Это должен быть он! – решительно повторил хриплый голос.

Он договорил последнее слово, когда дверь распахнулась, только для того, чтобы произнести его более решительно, когда капитан узнал дежурного сержанта.

– Канлан? – рискнул предположить дежурный сержант. – Ребята сказали мне, что он снова у вас в участке на Харрисон-стрит.

– Да, он у нас.

– Вы еще ничего из него не вытянули?

– Нет, ничего… пока!

– Но вы думаете, что это он?

– Кто сказал что-нибудь о размышлении? – Кроули взглянул и увидел, что дверь закрыта. – Я сказал, что это должен быть он! И это должно быть, так или иначе, верно!

За месяц до этого Рэндольф Бронсон, городской прокурор, из-за чьего безнаказанного убийства Кроули попал под огонь критики, осмелился попытаться поймать и отправить в тюрьму шестнадцать человек, которые составляли самую печально известную и опасную игорную шайку в городе. Стало ясно, что некоторые из шестнадцати не остановятся ни перед чем, чтобы убрать прокурора с дороги. Поэтому начальник полиции поручил Кроули особо следить за безопасностью Бронсона в участке Норт-Сайд, где работал молодой прокурор. Но Кроули потерпел неудачу, потому что в течение двенадцати дней после предупреждения, однажды рано утром, Бронсон был найден мертвым в квартале от своего пансиона убитым. Кроули не смог найти ключ ни к одному из шестнадцати. Он смело и с уверенностью арестовал их всех сразу, но после жесточайшей "третьей степени" был вынужден их отпустить. Теперь, в отчаянии, он снова арестовал Канлана.

– Конечно, – сказал дежурный сержант, – Канлан или кто-то еще скорее всего причастен к этому, независимо от того, сам он это сделал или нет. Но если вы еще не получили информацию о Канлане, может быть, вы захотите поговорить с парнем, который ждет в приемной.

– Кто он? Что он знает?

– Его зовут Трант, он говорит, что окончил университет. И он говорит, что может вычислить нашего человека.

– Кто он – студент?

– Он говорит, что какой-то перфессор.

– Профессор! – Кроули встал вполоборота.

– Не такого рода, Эд. – дежурный сержант согнул одну руку и похлопал себя по бицепсу. – У него этого предостаточно, и у него тоже есть волосы, – сержант взглянул на рыжую голову Кроули, – такие же рыжие, как и у тебя, кэп.

– Пригласи его сюда.

Кроули быстро взглянул на Транта, когда тот вошел. Он увидел молодого человека с волосами, действительно такими же густыми и рыжими, как у него и с фигурой, для его более среднего роста, такой же мускулистой, как у любого полицейского. Он увидел, что серо-голубые глаза молодого человека не совсем совпадали – правый был заметно более голубым, чем другой, а под ним был маленький розовый шрам, который заметно краснел при малейшем румянце на лице.

– Лютер Трант, капитан Кроули, – представился Трант. – В течение двух лет я проводил эксперименты в психологической лаборатории университета…

– Повелитель психов! Еще один ясновидящий!

– Если человек, убивший Бронсона, является одним из шестнадцати человек, которых вы подозреваете, и вы позволите мне изучить их должным образом, я могу сразу вычислить среди них убийцу.

– Изучить их должным образом! Святые на Небесах, сынок! Я тебя так скажу – эта банда нуждалась в крепкой выпивке, когда мы закончили их допрос и ни одно слово или движение не выдало виновного!

– Такие люди конечно просто так себя не выдадут! – горячо ответил Трант. – Потому что они могут держать язык за зубами и контролировать свои лица, а вы больше ни на что не смотрели! Но пока вы изучали их, если бы я или любой другой опытный психолог приложили гальванометр к их ладоням или…

– Хиромант, храни нас Господь! – воскликнул Кроули. – Послушай – даже не мечтай, что ты нам нужен. Вчера мы поймали нашего человека, Канлана, и к вечеру выбьем из него признание. Сержант! – позвал он, когда дверь открылась, чтобы впустить мужчину. – вы знаете, кого вы пропустили – хироманта!

Но вошел не сержант.

– А-а! Инспектор Уокер!

– Доброе утро, Кроули, – услышал Трант тихий ответ позади себя, когда обернулся. Гигант в форме инспектора полиции почти заполнил дверной проем.

– Пойдемте со мной, молодой человек, – сказал он. – Мисс Эллисон проходила со мной здесь снаружи, и мы слышали кое-что из того, что вы говорили. Мы хотели бы услышать больше.

Трант взглянул на умное лицо инспектора и последовал за ним. За дверью ждала молодая женщина. Когда инспектор указал Транту на тихую комнату в задней части здания, она последовала за ним. Инспектор Уокер запер за ними дверь. Девушка села за стол в центре, и когда она повернулась к Транту, она подняла вуаль над своими каштановыми вьющимися волосами и приколола ее поверх шляпы. Он сразу узнал в ней девушку, с которой Бронсон обручился всего за неделю до того, как его убили. На нее обрушились все ужасы, а также горе от убийства Бронсона, и Трант не удивился, что тень этого события была видна на ее милом лице. Но он прочел там и иной взгляд – опасный взгляд вызова.

– Я шла с инспектором Уокером, чтобы встретиться с капитаном Кроули, – объяснила девушка Транту, – когда я подслушала, как вы говорили ему, что думаете, что этот… Канлан… не мог убить мистера Бронсона. Я надеюсь, что это так.

Трант посмотрел на Уокера.

– Отцом мисс Эллисон был судья Эллисон, самый честный человек, который когда-либо сидел на скамье подсудимых в этом городе, – ответил Уокер. – Его дочь знает, что она не должна пытаться помешать нам наказать человека, который убивает, но ни один из нас не хочет верить, что Канлан – человек сделавший это. Итак, что ты там говорил Кроули?

– Я пытался рассказать капитану Кроули о простом тесте, который должен немедленно доказать вину или невиновность Канлана и, если необходимо, затем найти виновного. Я проводил эксперименты по регистрации и измерению эффектов и реакций эмоций. Человек, находящийся под влиянием страха или стресса от вины, всегда должен подавать признаки. Закаленный человек может контролировать все признаки, на которые обычно смотрит полиция, он может контролировать мимику, не допустить, чтобы его лицо заметно покраснело. Но ни один человек, даже закаленный или обученный контролировать себя, не может предотвратить многие незначительные изменения, которые научными средствами поддаются измерению и уверенно выдают его. Ни один человек, как бы он ни был готов, если взять простейший тест, не может контролировать работу потовых желез на ладонях своих рук, которые всегда увлажняются под воздействием эмоций.

– Испуганный человек потеет, это так, – согласился Уокер.

– Итак, психологи изобрели простой способ регистрации эмоций, проявляющихся через железы на ладонях, – продолжил Трант, – с помощью гальванометра. У меня есть один в коробке, которую я оставил дежурному сержанту. Это всего лишь устройство для измерения изменений силы обычного электрического тока. Испытуемый держит в каждой руке по металлическому контакту, подключенному к батарее. Когда он хватается за них, слабый и незаметный ток проходит через его тело или, если его руки очень сухие, возможно, вообще нет течения тока. Затем он подвергается допросу и знакомится с обстоятельствами или предметами, связанными с преступлением. Если он невиновен, объекты не имеют никакого значения для его сознании и не вызывают никаких эмоций. Его лицо ничего не выдает, как и его руки. Но если он виновен, то, хотя ему все еще удается контролировать свое лицо, он не может предотвратить выделение влаги из желез на ладонях. Поймите меня правильно, я не имею в виду количество влаги, заметное глазу, но этого достаточно, чтобы создать электрический контакт через металлы, которые он держит, достаточно, чтобы очень четко зафиксироваться на гальванометре, движущаяся стрелка которого, перемещаясь по шкале, безжалостно выдаст его!

Инспектор скептически покачал головой.

– Я понимаю, что это ново для вас, – сказал Трант. – Но я рассказываю вам отнюдь не о теории. Правильно используя гальванометр, мы можем сегодня утром определить, научно и неопровержимо, убил ли Канлан мистера Бронсона или нет, и позже, если это не он, кто из остальных является убийцей. Можно мне попробовать?

Мисс Эллисон, еще более бледная, чем прежде, встала и положила руку на рукав Транта.

– О, попробуйте, мистер Трант! – воскликнула она. – Попробуйте… сделайте что-нибудь, что может остановить их при демонстрации на этом игроке, Канлана и миссис Хотин, я хочу, чтобы мистер Бронсон… – она замолчала и повернулась к инспектору.

Уокер снова посмотрел на Транта, а психолог нетерпеливо посмотрел на полицейского.

– Я не могу поверить, что это Канлан, – сказал Уокер.

До сих пор на Транта производила впечатление главным образом огромная фигура инспектора, но когда Уокер заговорил об игроке, которого Кроули, чтобы спасти свое лицо, пытался отправить на казнь, Трант увидел в инспекторе что-то похожее на сентиментальность. Ибо он был необычной аномалией полицейского управления, офицером, родившимся и выросшим среди преступников, за которыми он должен следить.

– Я отвезу вас к Канлану, – наконец согласился инспектор. – Поскольку с ним все в порядке, вы не сможете навредить и, возможно, сможете помочь. Все знают, что Канлан выставил бы Бронсона, но не так, я уверен, не таким образом. Я родился в подвале напротив дома Канлана. Если бы на мистера Бронсона напали средь бела дня, с детективами по бокам от него, и все они были бы избиты или убиты, я бы первым подошел к Канлану и сказал: "Джейк, ты арестован". Но Бронсон не был убит таким образом. Человек, который убил его, подождал, пока в доме не воцарится тишина, пока охранники Кроули не уснут, а затем каким-то образом, как – это большая загадка, чем само убийство, вывел его одного на улицу в два часа ночи и убил его в темном дверном проеме.

– Но я проведу вас к Канлану не только для того, чтобы помочь спасти его от Кроули. – Уокер внезапно выпрямился, когда его глаза встретились с глазами девушки. – Это также для того, чтобы помочь мисс Эллисон. Ибо единственный ключ, который Кроули или кто-либо другой имеет к человеку, который убил Бронсона, связан с тем, как таким образом вытащить Бронсона из дома. Кроули обнаружил, что миссис Хотин, на которую Канлан имеет влияние из-за ее карточных долгов перед ним, живет в нескольких домах от места, где было найдено тело Бронсона. Кроули утверждает, что он может доказать, что миссис Хотин была хорошо знакома с Бронсоном и… – инспектор заколебался, взглянув на девушку.

– Версия капитана Кроули, – закончила мисс Эллисон, – основано на обвинении в том, что после того, как Рэндольф, мистер Бронсон, вернулся в свои комнаты после встречи со мной в тот вечер, он снова вышел два часа спустя, чтобы встретиться с этой… этой миссис Хотин. Пока капитан Кроули может осудить кого-то за это преступление, его, похоже, не волнует, как он клевещет и очерняет имя убитого человека – так же мало, как он заботится о тех, кто остался, кто любит его.

– Я понимаю, – сказал Трант. Его взгляд на мгновение задержался на инспекторе, затем снова на девушке. Он с удивлением почувствовал, когда его глаза встретились с ее глазами в тот короткий момент, как внезапно эта проблема, которую он поставил перед собой, чтобы решить, превратилась из научного исследования и нахождении виновного в спасение, хотя и с помощью той же науки, репутации человека, который больше не может защищать себя и честь женщины, преданной памяти этому человека.

– Но прежде чем я смогу осмотреть Канлана или помочь вам каким-либо другим способом, мисс Эллисон, – мягко объяснил он, – я должен быть уверен в имеющихся фактах. Не слишком ли с моей стороны просить вас пройтись по ним вместе со мной? Нет, инспектор Уокер, – он предвосхитил возражение крупного полицейского, когда Уокер начал говорить, – если я должен помочь мисс Эллисон, я не могу пощадить ее сейчас.

– Пожалуйста, не щадите, мистер Трант, – храбро взмолилась девушка.

– Спасибо. Мистер Бронсон, я полагаю, все еще жил на Супериор-стрит в пансионе для холостяков?

– Да, – ответила девушка. – Его управляющая миссис Митчелл, очень респектабельная вдова с маленьким мальчиком. Рэндольф работал с ней в течение шести лет. Однажды она попала в большую беду, и он был добр к ней. Он часто говорил о том, как она по-матерински заботилась о нем.

– По-матерински? – спросил Трант. – Сколько ей лет?

– Двадцать семь или двадцать восемь, я думаю.

– Спасибо. Как давно вы знали мистера Бронсона, мисс Эллисон?

– Чуть больше двух лет.

– Хорошо, и очень близко, как долго?

– Почти с самого начала.

– Но вы были помолвлены с ним только за неделю до его смерти?

– Да, мы объявили о нашей помолвке всего за два дня до его смерти.

– Инспектор Уокер, за какое время до убийства мистера Бронсона кто-либо из шайки мог убрать его со своего пути?

– По крайней мере, за две недели.

– Конечно, это подходит к версии Кроули, как и к любой другой, – задумчиво сказал Трант, – то, что через два дня после объявления о его помолвке впервые кто-то смог застать его наедине. Но это стоит отметить, инспектор. Мистер Бронсон заходил к вам в тот вечер, мисс Эллисон? Между вами все было как обычно?

– Полностью, мистер Трант. Конечно, мы оба осознавали постоянную опасность, в которой он находился. Я знал, как и почему его нужно было охранять. Приставленный к нему человек из городской полиции был с ним весь день в центре города и человек капитана Кроули пришел с ним к нам домой. Мистер Бронсон вернулся с ним в свой пансион ровно в половине одиннадцатого.

– Он добрался до пансиона, – продолжил отчет инспектор Уокер, – незадолго до одиннадцати и сразу же направился в свою комнату. В двенадцать тридцать в здание вошел последний пансионер. Человек Кроули немедленно запер входную дверь на цепочку и сделал все быстро. По его словам, он пошел на кухню перекусить и, возможно, заснул, хотя и отрицает это. Однако до тех пор, пока не было найдено тело Бронсона, мы убедились, что никакой тревоги ни внутри, ни снаружи не было.

– Нет никаких сомнений в том, что мистер Бронсон был в доме, когда входную дверь запирали?

– Нет. Последний пансионер, направляясь в свою комнату, увидел Бронсона, сидящего за столом и просматривающего какие-то бумаги. Он все еще был одет, но сказал, что немедленно ляжет спать. Полтора часа спустя, без каких-либо указаний на то, как он ушел, без какой-либо видимой причины, кроме той, которую указал Кроули, патрульный обнаружил тело Бронсона на тротуаре в квартале к востоку от его пансионата. Он был ранен в лоб и убит на месте человеком, который, скорее всего, ждал его в вестибюле маленькой гальванической мастерской.

– Скорее всего, инспектор? – задал вопрос Трант.

– Да, он выбрал этот магазин, потому что это было самое темное место в квартале.

– В какое время это было точно? – спросил Трант. – В газетах пишут, что нападение было совершено в десять минут третьего, что часы в его кармане сломались и остановились при падении ровно в десять минут третьего. Это правла?

– Да, – ответил инспектор. – Часы остановились в 2.10, но, несмотря на это, точное время убийства должно было быть ближе к двум, чем на десять минут позже, потому что часы мистера Бронсона бежали вперед.

– Что? – вскрикнул Трант. – Вы говорите, его часы бежали вперед? Я никогда не слышал об этом!

– Два дня назад было обнаружено, – объяснил инспектор, – что записи показывают о том, что патрульный, который обнаружил тело Бронсона, позвонил из ближайшей патрульной будки в пять минут третьего. Если нападение было совершено незадолго до этого, патруль должен был опережать график по крайней мере на десять минут, так что, в конце концов, у нас есть время лишь приблизительно.

– Я понял. – Трант повернулся к девушке. – Странно, мисс Эллисон, что такой человек, как мистер Бронсон, носил часы, показывающие неправильное время.

– Он этого не делал. На его часах всегда было правильное время.

– Как и в тот вечер?

– Конечно, да. Я помню, что перед уходом он сравнил свое время с нашими часами.

Трант взволнованно вскочил.

– Что? Что? Но все же, – успокоил он себя, – будь то в два или в десять минут третьего, главный вопрос остается тем же. Вы тоже, мисс Эллисон, можете ли вы назвать какую-либо возможную причину, по которой мистер Бронсон мог выйти из дома?

– Я тысячу раз пыталась за эти ужасные две недели придумать какую-нибудь причину, но не смогла. Наш дом находится в другом направлении, чем то, которое он выбрал. Автомобильная трасса в город – это еще один вариант. Он не знал никого в этом направлении, кроме миссис Хотин.

– Вы знали, что он знаком с ней?

– Конечно, мистер Трант! Однажды он осудил ее за магазинную кражу, но, как и все, кого его должность заставляла наказывать, он наблюдал за ней после этого, и, когда она пыталась вести честный образ жизни, он помог ей, как помог сотне подобных ей, мужчинам и женщинам, хотя его враги пытались дискредитировать и опозорить его, обвиняя его в ложных мотивах. О, мистер Трант, вы не знаете, вы не можете понять, какая темнота и ловушки окружают человека в положении, которое занимал мистер Бронсон. Вот почему, хотя мы знали и любили друг друга уже два года, он так долго ждал, прежде чем сделать мне предложение. Я благодарна, что он заговорил об этом вовремя, чтобы дать мне право защищать его сейчас перед всем миром! Они отняли у него жизнь, но они не отнимут у него доброго имени! Нет! Нет! Они этого не сделают! Помогите мне, мистер Трант, если можете, помогите мне!

– Инспектор Уокер! – напряженно сказал Трант. – Я понимаю, что все шестнадцать участников банды предъявили алиби. Был ли Канлан из них одним из лучших или худшим?

Инспектор колебался.

– Один из худших, – неохотно ответил он. – К сожалению, должен сказать, самым худшим.

К его удивлению, глаза Транта торжествующе сверкнули.

– Мисс Эллисон, – сказал он спокойно и решительно, – я не ожидал, что, пока не проверю Канлана, смогу заверить вас, что он невиновен. Но теперь я думаю, что могу с уверенностью обещать это, при условии, что вы уверены, что часы мистера Бронсона показывали правильное время, когда он уходил от вас в ту ночь. И, инспектор Уокер, если вы также уверены, что убийца ждал в вестибюле гальванической мастерской, то очень скоро мы действительно сможем предоставить Кроули лучшего, или, скорее, худшего, человека, чтобы отправить его под суд вместо Канлана.

И снова Трант осознал, что инспектор-гигант оценивает не непонятное заявление, которое он сделал, а самого Транта. И снова Уокер казался удовлетворенным.

– Когда я могу поехать с вами на Харрисон-стрит, чтобы доказать это, инспектор?

– Я провожу мисс Эллисон домой, а через час встречусь с вами на Харрисон-стрит.

– Вы сразу же сообщите мне результат теста, мистер Трант?

– Сразу же, мисс Эллисон.

Трант взял шляпу и выбежал из здания.

Полицейский участок на Харрисон-стрит в Чикаго, является штаб-квартирой первого полицейского подразделения в третьем городе мира. Но ни Лондон, ни Нью-Йорк, два более крупных города, ни Париж, чье население в два с половиной миллиона человек сейчас не достигают уровня Чикаго, не имеют полицейского подразделения, более сложного, разнообразного и озадачивающего космополитическим разнообразием арестованных, чем это первое из Чикаго.

Но из всех дюжин различных материалов, ежедневно поступающих в участок на Харрисон-стрит, в течение двух недель ни один не оспаривал дело против Джейка Канлана, гонщика и игрока, повторно арестованного и задержанного за убийство Бронсона. Трант оценил это, поскольку со своим гальванометром и батарейками в чемоданчике он проложил себе путь в участок среди патрульных, детективов, репортеров и любопытных. Но сразу же он заметил инспектора-гиганта Уокера.

– Ты опоздал. – Уокер провел его в боковую комнату. – Я потратил время, рассказывая Суини, – Уокер представил его одному из двух мужчин внутри, – и капитану Кроули, как вы собираетесь осуществить свой план. Мы ждем вас уже целый час!

– Мне очень жаль, – извинился Трант. – Я просматривал подшивки газет непосредственно перед и после убийства. И я должен согласиться, капитан Кроули, – признал Трант, – что у Канлана была такая же веская причина, чтобы убрать Бронсона с дороги. Но я обнаружил одну удивительно важную вещь. Вы видели это? – Он вытащил из кармана сложенную газету и протянул им. – Я имею в виду этот абзац внизу первой страницы.

Капитан с жадностью прочитал его, затем откинулся назад и рассмеялся.

– Конечно, я это видел, – смеялся он. – Это старая подделка Йохансона, Суини, и он думал, что это ключ к разгадке!

Инспектор взял газету. Заголовок гласил: "Угрожающий Бронсону побег из тюрьмы", а под ним был такой короткий абзац:

Джеймс Йохансон, печально известный убийца со Скотного двора, которого городской прокурор Бронсон приговорил к пожизненному заключению три года назад, сбежал из тюрьмы сегодня рано утром и, как полагают власти, направляется в этот город. Его судебный процесс запомнится драматичным и эффектным обвинением прокурора осужденным человеком после вынесения приговора и его угрозой освободиться и кое-что сделать для Бронсона.

– Вы видите дату публикации? – сказал Трант. – Это вчерашний пятичасовой выпуск накануне убийства Бронсона! Сообщается, что Йохансон сбежал, и сразу же Бронсон был убит.

Кроули снисходительно хихикнул.

– Так вы думали, что до вашей хиромантии вы могли бы обмануть нас этим? – издевался он. – Вы могли бы лучше заставить нас подождать немного дольше, молодой человек, и вы бы узнали, что Йохансон не мог этого сделать, потому что он никогда не убегал. Это был неудачный побег подлого вора Джонсона, который сбежал, и он был на пути обратно в тюрьму Джолиет до наступления ночи. В Новостях перепутали имена, вот и все, сынок.

– Я выяснил и это тоже, прежде чем прийти сюда, капитан Кроули, – тихо сказал Трант, – и то, что Йохансон никогда не сбегал, и то, что все вечерние газеты, кроме "Ньюс", написали имена правильно. Даже "Ньюс" исправили свое сообщение в более позднем издании. И я не говорил, что сам Йохансон имеет к этому какое-то отношение. Но либо вы должны утверждать, что это странное совпадение, что в течение восьми часов после того, как в городе распространился отчет о том, что Йохансон сбежал и собирался убить Бронсона, Бронсон действительно был убит, либо вы должны признать то, что человек, который собирался убить Бронсона, видел эту статью, и, не зная, что это неверно, выбрал ту ночь, чтобы убить прокурора, чтобы возложить вину на Йохансона. – Он взял свой чемодан. – Но давайте проверим Канлана.

– Я не сказал Джейку, что вы собираетесь с ним делать, – сказал Уокер, ведя троих к камерам внизу. По кивку Кроули Суини принес с собой сумку из верхнего офиса.

Трант приучил себя избегать определенных ожиданий и все же, когда он столкнулся с человеком внутри, он почувствовал мимолетное удивление. Ибо сначала он мог видеть в Канлане только дородного, тихого человека, небрежно одетого в одежду, сшитую знатным портным. Но когда его глаза стали видеть яснее, он увидел, что дородность была не дряблой плотью, а огромными мускулами, тонко покрытыми жиром, что пухлые оливковые щеки скрывали квадратную бойцовскую челюсть, и что его спокойствие было расслабленностью успешного, выросшего в городе животного, не связанного никакими законами, кроме его собственных – но животное, достаточно сильное, чтобы предпочесть честный бой. Его тяжелые веки поднялись, чтобы вяло наблюдать, как Трант открыл свой чемоданчик и достал инструменты для теста.

Гальванометр состоял всего лишь из небольшого циферблата со стрелкой, предназначенной для регистрации на шкале электрического тока с точностью до сотых долей миллиампера. Трант прикрепил два провода к крепежным элементам прибора, цепь, включающая одноэлементную батарею. Каждый провод соединен с простым стальным цилиндрическим электродом. Держа по одной в каждой руке и слегка увлажняя ладони для улучшения контакта, легкий ток проходил через тело и поворачивал тонкую стрелку над шкалой, чтобы зарегистрировать изменение тока. Уокер и даже капитан Кроули теперь более ясно видели, так, если это факт, что влага должна выступать из желез на ладони под воздействием эмоций, изменения в величине тока, проходящего через человека, держащего электроды, должны регистрироваться на циферблате, и субъект не может этого видеть, чтобы скрыть его эмоциональную перемену при воздействии с определенными объектами. Канлан, ничего не понимая, но заверенный кивком Уокера, что тест был честным, протянул руки к электродам.

– Ты ошибаешься, друг, – тихо сказал он. – Я не понимаю вашей игры. Но я не боюсь, если это будет по-честному. Конечно, мне не жаль, что он мертв, но… я этого не делал!

Трант быстро взглянул на циферблат. Ток, настолько слабый, что он должен быть совершенно незаметен для Канлана, зарегистрировался на циферблате и, отметив его, стрелка осталась неподвижной.

– Итак! – скомандовал он, затем одернул себя. – Нет, подождите.

Он порылся в кармане. Убрав газету, которая была у него там, все еще сложенная на рассказе о побеге заключенного Йохансона, он огляделся в поисках места, куда бы ее положить, а затем положил ее на колено Канлана. Он достал из кармана маленький пузырек, откупорил его, как будто хотел смазать механизм гальванометра, но пролил его на пол. Удушающий, тошнотворный запах бананового масла пропитал камеру и когда Канлан улыбнулся его неуклюжести, Трант достал из кармана часы и, под пристальным взглядом игрока, все еще наблюдавшего за ним, медленно перевел их на час вперед. Стрелка циферблата гальванометра, на виду у всех, неподвижно стояла на своем месте. Молодой психолог с удовлетворением взглянул на него.

– Ну, в чем задержка с шоу? – Кроули нетерпеливо усмехнулся. – Начинайте.

– Начинаем, капитан Кроули? – Трант победоносно поднялся. – Я уже все закончил.

Они уставились на него, как будто сомневаясь в его здравомыслии.

– Вы сами видели, что стрелка устойчиво стоит на месте, – продолжил Трант. – Инспектор Уокер, – он повернулся к дружелюбному старшему офицеру, осознав безнадежность объяснений для Кроули, – Я, конечно, понимал, когда просил вас привести меня сюда, что, даже если мой тест окажется для меня убедительным, я едва ли мог надеяться, что полиция примет его. Я сообщу мисс Эллисон, что Канлан не мог иметь никакого отношения к преступлению против мистера Бронсона, но я понимаю, что могу оправдать Канлана в глазах полиции, только предоставив капитану Кроули, – Трант поклонился изумленному офицеру, – настоящего убийцу вместо него.

– Вы говорите, что уже провели тест, Трант? – Ошеломленно возразил Уокер. Но прежде чем Трант успел ответить, Кроули грубо оттолкнул его в сторону и наклонился к сумке, которую принес Суини.

– Конечно, он этого не сделал, Уокер!– ответил он с отвращением. – Он не осмеливается и блефует. Но я покажу ему, и на его собственной машине, если в этом вообще что-то есть!

Капитан наклонился и, вытащив из открытого саквояжа фотографию места, где было совершено убийство, развернул ее перед лицом Канлана. Мгновенно, когда и капитан, и инспектор повернулись к стрелке гальванометра Транта, маленький прибор показал реакцию. По шкале циферблата они ползли все выше и выше, поскольку пот, вызванный картиной с рук игрока, соприкоснулся с электродами в его ладонях, и ток потек по его телу.

– Смотрите! Так что не все это было ложью! – Кроули торжествующе указал на прибор. Он снова наклонился к сумке и поднес фотографию тела убитого адвоката к глазам подозреваемого. Невозмутимый Канлан все еще сохранял твердость мышц лица, и румянец не выдавал его, но снова, когда Кроули, Суини и Уокер взволнованно уставились на стрелку гальванометра, она подпрыгнула и зарегистрировала более сильный ток. Кроули с победоносным ворчанием поднял окровавленное пальто убитого адвоката и потер рукавом щеку Канлана. При этом, а также снова и снова при каждом предъявлении предметов, связанных с преступлением, безжалостный маленький гальванометр показывал все возрастающую реакцию. Трант пожал плечами.

– Джейк, теперь у нас есть преимущество перед тобой! – Кроули грубо взял игрока за подбородок своими крепкими кулаками и откинул его голову назад, пока его бегающие глаза не встретились с его собственными. – Тебе лучше признаться. Ты убил его!

– Я этого не делал! – поперхнулся Канлан.

– Ты лжец! Ты убил его. Я все равно это знал. Если бы ты был ниггером, тебя бы уже давно линчевали!

Впервые с тех пор, как Кроули взял испытание в свои руки, Трант, наблюдая за стрелкой гальванометра, вздрогнул от удивления. Внезапно он взглянул на оливковое лицо Канлана, обрамленное вьющимися черными волосами, и улыбнулся. Стрелка снова подскочила выше, завершив триумф Кроули. Они вышли из камеры и вернулись в маленький офис.

– Итак, я доказал его на вашей собственной машине, – открыто радовался Кроули, – понятно вам, четырехкратный патентованный хиромант!

– Вы доказали, капитан Кроули, – тихо ответил Трант, – то, что я уже знал, что на ваших предыдущих допросах с Канланом, и, вероятно, с остальными также, вы разрушили ценность тех вещей, которые у вас есть для любого надлежащего теста, снова и снова демонстрируя их с угрозами. Вот почему я должен был сделать тест, который я сделал. Я еще раз говорю вам, что Канлан не убийца Бронсона. И я рад, что могу сказать мисс Эллисон то же самое, как я ей обещал, в самый первый момент.

Он снял телефонную трубку и назвал номер Эллисонов. Но внезапно трубку вырвали у него из рук.

– Еще рано, – скомандовал инспектор Уокер. – Вы ничего не скажете мисс Эллисон, пока мы не узнаем больше об этом деле.

– Я пока не прошу вас освобождать Канлана, инспектор, – тихо сказал Трант. Кроули оскорбительно рассмеялся. – Даже так – пока я не докажу вам, что я достойный человек на своем месте.

Он достал из кармана газету.

– Я пока не могу с уверенностью назвать его имя, но, выбирая наиболее вероятных из них из того, что я прочитал, я советую вам повторно арестовать Кейлиса.

Кроули, бросившись в кресло, разразился громким смехом.

– Он выбрал Кейлиса, Суини, ты слышал это? – Кроули ахнул. – Это относится к тому же разряду, что и остальные ваши заявления, молодой человек. Послушайте, мне жаль, что я не могу вам помочь, – продолжал он насмешливо, – но, видите ли, Кейлис был единственным из всех шестнадцати, кто не мог убить Бронсона, потому что он был со мной, разговаривал со мной, в участке с половины второго в то утро, за полчаса до убийства, до половины третьего, через полчаса после!

Трант взволнованно вскочил на ноги.

– Он был здесь? – эмоционально спросил он. – Почему вы не сказали мне об этом раньше? Инспектор Уокер, минуту назад я сказал, что не уверен, кто из остальных пятнадцати убил Бронсона, но теперь я говорю – арестуйте Кейлиса, убийца Кейлис!

Капитан Кроули и Суини снова уставились на него, как будто считая его сумасшедшим.

– Я бы попытался объяснить, инспектор Уокер, – сказал Трант, – но поверьте мне, я не хочу никого обидеть, когда говорю, что, по моему мнению, сейчас это было бы абсолютно бесполезно. Но… – он заколебался, когда инспектор холодно отвернулся. – Инспектор Уокер, сегодня утром вы сказали, что знали Канлана с самого его рождения. Сколько в нем негритянской крови?

– Откуда вы это знаете? – воскликнул Уокер, в изумлении уставившись на Транта. -Его всегда принимали за белого. Он на одну восьмую ниггер. Но об этом знают даже не три человека. Кто вам рассказал?

– Гальванометр, – тихо ответил Трант, – точно так же, как он сказал мне, что он невиновен, а проверка Кроули бесполезна. А теперь, не могли бы вы немедленно снова арестовать Кейлиса и задержать его, пока я не смогу наложить на него гальванометр?

– Я так и сделаю, молодой человек! – пообещал Уокер, все еще глядя на него. – Даже только из-за этой негритянской крови.

Но у Кроули был еще один шанс.

– Скажите, вы, – перебил он, – примерно час назад вы блефовали, что человек, убивший Бронсона, почерпнул эту идею из газеты Ньюс, Суини следил за этими парнями за несколько недель до убийства. Суини знает, какие газеты они читают. – Он повернулся к детективу. – Суини, какую газету постоянно читал Канлан?

– Ньюс.

– А Кейлис – что он никогда не читал?

– Ньюс, – ответил детектив.

– Ну, что ты можешь на это сказать сейчас, сынок? – Кроули качнулся назад.

– Только спасибо, капитан Кроули, за эту дополнительную помощь. Инспектор Уокер, я готов выдвинуть обвинение против Кейлиса на основании того факта, что он был с Кроули в два часа. Одного этого достаточно, чтобы повесить его, и не как соучастника, а как исполнителя, который сам выстрелил. Но поскольку очевидно, что еще был соучастник, и то, что только что сказал Кроули, делает это более определенным, возможно, мне лучше убедиться в этом соучастнике, а также получить наилучший ответ на эту загадку, которая заключается в том, почему и как Бронсон покинул свой дом и пошел в том направлении в то самое время, прежде чем я сообщу мисс Эллисон новости, которых она ждет.

Он взял свою шляпу и оставил их смотреть ему вслед.

Час спустя Трант выпрыгнул из машины на северной стороне и поспешил по Супериор-стрит. В двух кварталах к востоку от автомобильной дороги он узнал по знакомым фотографиям в газетах украшенный фресками и некогда модный фасад пансиона Митчелла, где жил Бронсон. Он видел это в первый раз, но, едва взглянув на него с любопытством, он направился к месту, в квартале к востоку, где было найдено тело адвоката. Он внимательно отметил про себя характер зданий по обе стороны улицы.

Между двумя старыми особняками была бакалейная лавка, за следующим домом – табачная лавка, затем еще один пансион и мастерская гальваники, перед которой было найдено тело. Маленький магазинчик, сильно пахнущий маслами и кислотами, используемыми в гальванопластике, был одноэтажным. Трант отметил удобный вестибюль на одном уровне с дорожкой и положение уличного фонаря, который будет освещать любого приближающегося, скрывая темной тенью того, кто ждет в вестибюле.

Физическое расположение было таким, каким он видел его десятки раз в газетах, но когда он огляделся, истинный ключ к тайне смерти Бронсона предстал перед ним, увеличенный в сотни раз по своей четкости. Он с самого начала чувствовал, что тот, кто ждал там, в вестибюле, и нанес удар, который убил Бронсона, будет немедленно привлечен к ответственности в рамках научного расследования. Но другой вопрос, как убийца мог так уверенно ждать там, зная, что Бронсон выйдет из своего дома один в это время ночи и пройдет этим путем, был менее простым для решения.

Он бросил взгляд за пределы магазина на дом, где, как сказал ему инспектор Уокер, жила сомнительная миссис Хотин. За этим он увидел вывеску – вывеску доктора О'Коннора. Он развернулся и вернулся к дому, где жил Бронсон.

– Передайте миссис Митчелл, что мистер Трант, который работает с инспектором Уокером, хочет поговорить с ней, – сказал он горничной, и у него была минута, чтобы оценить гостиную, прежде чем вошла хозяйка дома.

Бледный, кареглазый мальчик лет семи, с бледными щеками и золотистыми волосами, скрылся за портьерами, когда вошел Трант. Комната была совсем не типичной для пансионата. Её орнамент и расположение демонстрировали отпечаток решительной, если не культурной, женской индивидуальности. На стенах не было обычных выцветших семейных портретов, и совершенно отсутствовали старинные безделушки, свидетельствующие о былом аристократизме. Поэтому он не удивился, когда вошла хозяйка этого дома, красивая в эффектном стиле, поразившая его спокойной сдержанностью энергии и силы.

– Я всегда готова принять любого, кто приходит на помощь бедному мистеру Бронсону, – сказала она.

Маленький мальчик, который убежал при приближении Транта, подбежал к ней. Но даже когда она сидела, обняв ребенка, Трант тщетно пыталась примерить не нее ту атмосферу материнства, о которой говорила мисс Эллисон.

– Я наслышан об этом, миссис Митчелл, – сказал Трант. – Но поскольку вам столько раз приходилось рассказывать неприятные подробности полиции и репортерам, я не буду просить вас об этом снова.

– Вы имеете в виду, – она быстро подняла глаза, – что вы принесли мне новости вместо того, чтобы прийти и спрашивать о них?

– Нет, мне нужна ваша помощь, но только в одном конкретном случае. Вы, должно быть, знали привычки и потребности мистера Бронсона лучше, чем кто-либо другой. Недавно вы, возможно, подумали о какой-то возможной причине его ухода таким образом и в такое время, кроме той, которая была у полиции.

– О, как бы я хотела, мистер Трант! – воскликнула женщина. – Но я не могу!

– Я видел вывеску доктора, доктора О'Коннора, сразу за местом, где он был убит. Как вы думаете, возможно ли, что он собирался к доктору О'Коннору, или вы никогда об этом не думали?

– Я думала об этом, мистер Трант, – ответила женщина немного с вызовом. – Сначала я пыталась надеяться, что это могло быть причиной его ухода. Но, как я должна была сказать детективам, которые спрашивали меня об этом некоторое время назад, я знаю, что мистер Бронсон так сильно не любил доктора О'Коннора, что не мог пойти к нему, какой бы острой ни была необходимость. Кроме того, доктор Кармичал, который всегда его лечил, живет за этим углом, в другой стороне. Она указала направление автомобильной дороги.

– Я понимаю, – задумчиво признал Трант. – И все же, если мистер Бронсон не любил доктора О'Коннора, он, должно быть, встречался с ним. Это было здесь? – Он наклонился и взял за руку бледного маленького мальчика. – Возможно, доктор О'Коннор приходит навестить вашего сына?

– О, да, мистер Трант! – с готовностью вставил ребенок. – Доктор О'Коннор всегда приходит ко мне на прием. Мне нравится доктор О'Коннор.

– И все же я согласен с вами, миссис Митчелл, – Трант спокойно поднял глаза, чтобы встретиться с неожиданно взволнованным взглядом женщины, – что мистер Бронсон вряд ли собирался лично проконсультироваться с доктором О'Коннором таким образом, да еще и в половине второго.

– В два, мистер Трант, – поправила женщина.

– Точнее, десять минут спустя, если вы имеете в виду время, когда часы были остановлены!

Женщина поднялась внезапно, волнистым движением, как у испуганного тигра. Как будто в тихой гостиной прозвучали нотки страсти и тревоги. Трант тихо поклонился, когда она позвонила горничной, чтобы проводить его. Но когда он остался наедине со служанкой в холле, его глаза внезапно вспыхнули.

– Скажите мне, – быстро спросил он, – в ночь, когда был убит мистер Бронсон, было что-нибудь не так с телефоном?

Девушка заколебалась и как-то странно посмотрела на него.

– Ну, да, сэр, – сказала она. – На следующий день должен был прийти человек, чтобы это исправить.

– Неисправность была внутри… я имею в виду, мужчина работал в доме?

– Да, сэр.

Гоничная открыла дверь. Трант остановился с легким восклицанием и взял только что доставленную газету. Он развернул ее и увидел, что это был пятичасовой выпуск "Ньюс".

– Это газета миссис Митчелл, – спросил он, – та, которую она всегда читает?

– Да, сэр, – снова ответила девушка.

Трант сделал паузу, чтобы подумать.

– Расскажите миссис Митчелл все, о чем я вас спрашивал, – наконец решил он и поспешил вниз по ступенькам обратно в полицейский участок.

В комнате, где, по словам дежурного сержанта, его ожидал инспектор Уокер, Трант обнаружил Кроули и Суини с большим офицером и четвертым человеком, незнакомым ему. Незнакомец был худощавым и темноволосым. У него было худое, тщеславное лицо, но поразительной красоты, с большими ленивыми карими глазами, полными детской невинности. Он подкрутил усы и с любопытством смерил Транта взглядом, когда тот вошел.

– Так это тот самый парень, – насмешливо спросил он Кроули, – который заставил тебя думать, что я послал двойника поговорить с тобой, пока я ходил за Бронсоном?

– Инспектор, вы не прикажете вывести Кейлис из комнаты на несколько минут? – попросил Трант в ответ.

Инспектор сделал знак Суини, который вывел заключенного.

– Где твой соучастник? – спросил Кроули, ухмыляясь.

– Я вам сейчас расскажу, – прервал его Трант. – Я хочу проверить Кейлиса так, чтобы он не знал, что пытаются сделать что-то необычное. Капитан Кроули, можно нам взять стул с медными подлокотниками из вашего кабинета?

– Зачем? – спросил Кроули.

– Я покажу вам, когда он у меня будет.

По кивку Уокера Кроули принес стул. Это было глубокое деревянное кресло с высокой спинкой и высокими подлокотниками, на каждом подлокотнике было по медной ручке, расположенной так, что человек, сидящий в кресле, почти неизбежно положил бы на них ладони. Когда капитан внес кресло, Трант открыл свой чемодан и достал гальванометр, батарейки и провода. Отрезав цилиндрические электроды, которые Канлан держал в руках во время утреннего испытания, Трант провел провода под каждым подлокотником кресла и соединил с соответствующей латунной ручкой. Он соединил их с батареей, которую спрятал под стулом, и с циферблатом гальванометра, который поставил за стулом на стол, спрятав его за шляпой.

Он сел в кресло и сжал ручки кресла в ладонях. Когда его руки были сухими, никакой ощутимый ток не проходил через его тело от ручки к ручке, чтобы зафиксироваться на циферблате.

– Напугай меня! – внезапно приказал он инспектору.

– Что? – нахмурил брови Уокер.

– Напугай меня и следи за стрелкой.

Уокер, не совсем понимая, пошарил в ящике стола, внезапно выпрямился, держа в руке взведенный револьвер, и направил его в голову Транта. В тот же миг стрелка гальванометра прыгнула по шкале, и Кроули с Уокером оба уставились на него.

– Спасибо, инспектор, – сказал Трант, поднимаясь со стула. – Прибор работает очень хорошо, мои ладони не могли не вспотеть, когда вы наставили на меня пистолет, прежде чем я понял, что он не заряжен. Теперь мы проверим Кейлиса, как мы проверили Канлана.

Инспектор подошел к двери, забрал Кейлиса у Суини и подвел его к стулу.

– Садитесь, – сказал он. – Мистер Трант хочет с вами поговорить.

Карие глаза, по-детски внимательные и настороженные, следили за Трантом, и Кейлис нервно схватился за две удобные ручки на подлокотниках своего кресла. Уокер и Кроули, стоя там, где они могли наблюдать как за Трантом, так и за циферблатом гальванометра, увидели, что стрелка стояла там, где она была и у Транта, прежде чем Уокер приставил револьвер к его голове.

Трант спокойно достал из кармана газету, содержащую ложное сообщение о побеге Йохансона, и, оглядевшись, как будто ища, куда ее положить, как он делал во время допроса Канлана, положил ее, с сообщением о Йохансоне сверху, на колени Кейлиса. Уокер подавил восклицание, Кроули испуганно поднял глаза. Игла, которая оставалась неподвижной, до того, как газета была положена на колено Канлана, перескочила через чашу весов.

Кейлис не подал никакого признака беспокойства – его руки все еще нервно сжимали медные ручки, его лицо было спокойным и бесстрастным. Трант достал из кармана маленький пузырек, наполненный банановым маслом, и вылил его содержимое на пол, как он сделал этим утром. И снова Уокер и Кроули изумленными глазами наблюдали за движением стрелки прибора. Трант достал из кармана часы и, как и утром, перед лицом Кейлис перевел их на час вперед.

– Что это за трюки? – презрительно спросил Кейлис.

Но Уокер и Кроули, с раскрасневшимися лицами, склонившиеся над движущейся иглой, не обратили на это внимания. Трант встал между Кейлис и дверью.

– Теперь вы видите, – торжествующе крикнул Трант полицейским, – разницу между демонстрацией ложного сообщения о побеге Йохансона невиновному человеку и демонстрацией его человеку, которого он послал совершить убийство. Вы видите разницу между тем, как воздействует запах бананового масла на человека, которого с ним ничего не связывает, и перед преступником, который ждал в вестибюле магазина электрогальваники и никогда в жизни не сможет снова понюхать банановое масло, не вспоминая об убийстве. Вы также видите разницу, капитан Кроули, между переводом часов вперед перед человеком, которому они не могут напомнить ничего криминального, и переводом их на час вперед перед человеком, который после того, как убил Бронсона, не в два, а чуть позже часа, присел у тела и установил часы по крайней мере на час вперед, затем убежал, чтобы спокойно поговорить с вами, чтобы установить неопровержимое алиби на время, которое он так точно определил для убийства!

Капитан полиции Кроули, побагровевший от первой вспышки гнева, что убийца сделал из него марионетку, угрожающе повернулся к Кейлису. На мгновение, словно застыв от напряжения, вызванного обвинением, Кейлис сидел словно парализованный. Сейчас, внезапно перейдя от состояния абсолютной безопасности к полному отчаянию, он встретился глазами с Кроули, побелев как бумага, затем, когда его сердце снова начало колотиться, его кожа стала пурпурной. Его красивое, тщеславное лицо превратилось в лицо демона, его детские глаза вспыхнули и он прыгнул к Транту. Но когда двое полицейских встали, чтобы остановить его порыв, он повернулся и прыгнул к окну. Но прежде чем он успел рывком открыть его, сильная рука Уокера схватила его и подтянула обратно.

– Я думаю, это, – выдохнул Трант, взяв себя в руки, осматривая теперь слабого и бессильного пленника, – должно убедить даже капитана Кроули. Но это было совершенно не обязательно, Кейлис. С того момента, как миссис Митчелл показала вам в "Ньюс" сообщение о побеге Йохансона, и вы подумали, что можете безопасно убить Бронсона, заставив ее отправить его к вам, до того, как вы сразили его, перевели его часы вперед и помчались к Кроули за своим алиби, мое дело было завершено.

– Она… она… – руки Кейлис сжались в кулаки, – бросила меня… но ты… подловил ее? – закричал он мстительно.

Уокер и Кроули в изумлении повернулись к Транту.

– Миссис Митчелл? – спросили они одновременно.

– Она твоя жена, Кейлис? – спросил Трант с нажимом.

– Да, моя жена, – вызывающе прошипел мужчина, – восемь лет назад в Сент-Луисе, пока этот проклятый Бронсон не разогнал банду и не отправил меня за решетку на три года, и она подумала, что он, должно быть, привязался к ней и хочет жениться на ней, потому что он помогал ей, пока… пока она не узнала!

– Ах, я подумал, что она была твоей женой, когда увидел тебя после мальчика, но, конечно… – Трант осекся, услышав стук в дверь.

– Мисс Эллисон в своем экипаже снаружи, сэр, – офицер, который постучал, отдал честь инспектору Уокеру. – Она пришла повидаться с вами, сэр. Она говорит, что вы не прислали ни слова.

Уокер перевел взгляд с съежившегося Кейлиса на Транта.

– Нам больше не нужен Кейлис, инспектор, – сказал Трант. – Я могу рассказать мисс Эллисон все факты прямо сейчас, если вы хотите, чтобы она их услышала.

Дверь, которая закрылась за Кроули и его сопровождающим, почти сразу же открылась, чтобы впустить инспектора и мисс Эллисон. С ее светлым, милым лицом, озаренным надеждой, которая сменила былой страх и тревогу утра, Трант едва узнал ее.

– Инспектор сказал мне, мистер Трант, – она протянула к нему обе руки, – что у вас есть для меня хорошие новости, о том, что Канлан невиновен, и поэтому Рэндольф не собирался выходить, как… как они сказали, когда его убили.

– Нет, он вышел не из-за этого! – ответил Трант с триумфом. – Вместо этого он отправился из милосердия с поручением мисс Эллисон, чтобы вызвать врача для маленького ребенка, который, как ему сказали, внезапно и опасно заболел. Телефон в доме был сломан, поэтому он выбежал, не думая об опасности. Я рад, что могу рассказать вам об этом прекрасном, смелом поступке, когда я должен также рассказать вам ужасную правду о том, что женщина, которой он помог и защитил, была той, кто в приступе ревности, когда она обнаружила, что он просто был добр к ней, послала его на смерть.

– Миссис Митчелл? – заплакала от ужаса девушка. – О, только не миссис Митчелл!

– Да, миссис Митчелл, для которой он так много сделал и чье прошлое он защищал самым благородным образом, даже от вас. Но поскольку она была женой преступника, которого мы только что поймали, я рад верить, что этот человек сыграл на ее старых страстях, потому что какое-то время он сохранял свою прежнюю власть над ней, и она выполняла его приказы, не думая о последствиях.

– Я сказал вам сегодня утром, инспектор Уокер, что не могу объяснить вам свои выводы из проверки Канлана. Но сейчас я должен дать вам полное объяснение. Вы помните, что я прокомментировал тот факт, что преступление, которое вас озадачило, было совершено в течение столь короткого времени после того, как стало известно о помолвке мистера Бронсона, что я предположил возможную связь. Но это, в лучшем случае, было только косвенным доказательством. Первое, что меня поразило, было то обстоятельство, что мужчина ждал в вестибюле магазина электрогальваники. Я был уверен, что очень острый фруктово-эфирный запах бананового масла, разбавляющего вещества, используемого шлифовщиками при приготовлении лаков, должен быть навсегда тесно связан с преступлением в сознании человека, который ждал в этом вестибюле. Ни для кого другого этот запах не мог ассоциироваться с преступлением. Поэтому я знал, что если бы я мог протестировать всех шестнадцать человек, то выбрать убийцу было бы детской забавой. Но такой тест был бы громоздким. И следующее обстоятельство, которое вы мне сообщили, сделало это ненужным. Я имею в виду факт "быстрого патруля", который, как смогла мне сказать мисс Эллисон, вообще не мог опережать график. Я понял, что часы, следовательно, должны были быть переведены по крайней мере на десять минут вперед, а возможно, и намного больше. Кто между половиной одиннадцатого и двумя часами мог это сделать и по какой причине? Единственной убедительной версией было то, что убийца подстроил это заранее, надеясь, что труп не найдут до утра, и его единственной целью могло быть обеспечить себе алиби на два часа.

– Поэтому я удивил вас, заверив вас, еще до того, как увидел Канлана, что он невиновен, потому что у Канлана не было никакого алиби. Я доказал его невиновность к собственному удовлетворению, продемонстрировав ему, не вызвав вообще никакой эмоциональной реакции, сообщение в "Ньюс", которое, я был совершенно уверен, должно было иметь какое-то отношение к преступлению, распространив запах бананового масла и переведя часы вперед в его присутствии. Предметы, которые при проверке использовал Кроули, были настолько тесно связаны с преступлением в сознании Канлана, что, хотя он и невиновен, они вызвали реакцию, на которую я не обратил внимания, кроме одной реакции, которая, после угрозы Кроули, рассказала мне о негритянской крови Канлана. Что касается остальных, они просто напугали Канлана, как ваш пистолет напугал меня, и как они напугали бы любого невинного человека при тех же обстоятельствах. Мои же собственные тесты могли вызвать реакцию только у виновного человека.

– Я думаю, теперь вы понимаете, – быстро продолжил Трант, – в этом человеке я был практически уверен, когда Кроули рассказал мне об алиби Кейлиса. Вы только что видели, как на него подействовали те же тесты, которые я проводил на Канлане, и убедительные доказательства, которые дал гальванометр. Тот факт, что сам Кейлис никогда не читал "Ньюс", только усилил мою уверенность в том, что в этом деле был еще один человек, человек, который мог либо обмануть, либо вывести мистера Бронсона из дома. Итак, я отправился туда, недалеко нашел табличку "Доктор" и узнал, что этот доктор лечил не Бронсона, а маленького мальчика Митчелла, что в тот вечер в доме был сломан телефон, чтобы оправдать отправку Бронсона к доктору, и что миссис Митчелл читает "Ньюс".

– Его, конечно, послала миссис Митчелл, – почти раздраженно остановил его Уокер. – В шести кварталах отсюда Кроули уже должен был ее схватить.

Мисс Эллисон взяла себя в руки и встала. Она вцепилась в рукав инспектора.

– Инспектор Уокер, вы должны… – и она запнулась.

– Никто из нас не должен говорить, как она должна быть наказана, мисс Эллисон, – сочувственно сказал Трант. – Мы должны доверить все двенадцати мужчинам, которые будут судить этих двоих.

Но ее пытливому взгляду показалось, что Трант чего-то ждет. Внезапно зазвонил телефон. Уокер взял трубку.

– Это Кроули, – закричал он. – Он говорит, что миссис Митчелл сбежала. Ты мог бы задержать ее, – обвинил он Транта, – но ты позволил ей уйти!

Трант стоял, неподвижно глядя в лицо мисс Эллисон. К ним ворвался дежурный сержант.

– Миссис Митчелл снаружи, инспектор! Она сказала, что пришла сдаться!

– Я полагаю, вы именно на это и рассчитывали, – Уокер снова повернулся к Транту. – Но не делайте этого снова, – предупредил он, – ради вашего будущего!

КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ

– Еще одно утро… и ничего! Прошло три дня, и ни слова, ни знака от нее! Ни малейшего намека на местоположение!

Могущественный человек у окна сжал руки. Затем он повернулся лицом к своему доверенному секретарю и неуверенно посмотрел на нее. В десятый раз за это утро и в пятидесятый раз за последние три дня Уолтер Элдридж, молодой президент крупнейшего чикагского магазина галантереи "Элдридж и Компания", застопорился, не в состоянии продолжать дело.

– Не обращайте внимания на это письмо, мисс Вебстер, – приказал он. – Но скажите мне еще раз – вы уверены, что никто не приходил ко мне, и приносил никаких сообщений о моей жене, я имею в виду об Эдварде… об Эдварде?

– Нет, я уверена, никто не приходил, мистер Элдридж!

– Пришлите ко мне мистера Мюррея! – сказал он.

– Рэймонд, нужно сделать что-то более эффективное! – воскликнул он, когда его шурин появился в дверях. – Невозможно, чтобы дальше дела оставались в таком состоянии! – Его лицо посерело. – Я собираюсь передать это в руки полиции!

– Полиции! – воскликнул Мюррей. – После того, как газеты обошлись с вами и Изабель, когда вы поженились? Вы с Изабель снова в газетах, и полиция раздувает из этого публичный скандал! Конечно, есть еще кое-какой частный способ! Почему бы не привлечь этого парня Транта. Вы, должно быть, следили из газет за тем, как он добился немедленных действий в связи с загадочным убийством Бронсона, после того как полиция была бессильна в течение двух недель. Этот человек подходит для таких дел, Уолтер! Где мы можем узнать его адрес?

– Попробуй в Университетском клубе, – посоветовал Элдридж.

Мюррей поднял трубку настольного телефона.

– Он член клуба, он там. Что мне ему сказать, – тут Элдридж вступил в разговор.

– Да! мистер Трант? Мистер Трант, это Уолтер Элдридж из "Элдридж и компания". Да, это личное дело – нечто случилось в моей семье. Я не могу рассказать вам об этом по телефону. Если бы ты мог прийти ко мне сюда… Да! Возомжно преступление.

Его голос сорвался.

– Ради Бога, приди и помоги мне!

Десять минут спустя посыльный провел Транта в личную комнату молодого президента. Если бы психолог никогда не видел портрета Уолтера Элдриджа в газетах, он мог бы с первого взгляда понять, что это человек, приученный концентрировать свое внимание на важных вещах, и он так же быстро распознал, что бледные, благородные, но слабые черты спутника Элдриджа принадлежали зависимому, подчиненному человеку.

Элдридж нервно вскочил на ноги, и Трант осознал, что он оценивает его с проницательностью человека, привыкшего быстро судить о другом и действовать в соответствии с его суждением. И все же первым заговорил Мюррей.

– Мистер Элдридж хотел обратиться в полицию сегодня утром, мистер Трант, – покровительственно объяснил он, – по делу самого деликатного характера, но я, я Рэймонд Мюррей, шурин мистера Элдриджа, убедил его послать за вами. Я сделал это, полагаясь как на вашу деликатность в защите мистера Элдриджа от публичного скандала, так и на вашу способность напрямую помочь нам. Мы понимаем, что вы не обычный частный детектив.

– Я психолог, мистер Элдридж, – ответил Трант пожилому человеку, сдерживая раздражение от манер Мюррея. – Я всего лишь сделал несколько практических применений простых психологических экспериментов, которые должны были быть включены в полицейскую процедуру много лет назад. Независимо от того, смогу я помочь вам или нет, вы можете быть уверены, что я сохраню ваше доверие.

– Тогда это тот самый случай, Трант. – Мюррей быстро перешел к делу. – Мой племянник, Эдвард Элдридж, старший сын Уолтера, был похищен три дня назад.

– Что? – Трант переводил взгляд с одного на другого в явном изумлении.

– После дела Уитмена в Огайо, – продолжил Мюррей, – и похищения Брэдли в Сент-Луисе на прошлой неделе, когда они получили описание женщины, но пока никого не поймали, газеты предсказывали эпидемию похищения детей. И это началось в Чикаго с похищения сына Уолтера!

– Меня совершенно не удивило то, что мальчик может пропасть, – ответил Трант. – Но меня удивило, мистер Элдридж, что никто об этом не слышал! Почему вы сразу не придали этому наибольшую огласку? Почему вы не позвонили в полицию? Что заставило вас ждать три дня, прежде чем позвать хотя бы меня?

– Потому что семья, – ответил Мюррей, – с самого начала знала, что именно миссис Элдридж похитила ребенка.

– Миссис Элдридж? – недоверчиво вскрикнул Трант. – Ваша жена, сэр? – обратился он к пожилому человеку.

– Да, мистер Трант, – с несчастным видом ответил Элдридж.

– Тогда зачем вы вообще послали за мной?

– Потому что за три дня мы ничего от нее не добились, – ответил шурин, прежде чем Элдридж успел ответить. – И, судя по вашим способностям, мы подумали, что вы могли бы каким-то образом узнать от нее, где спрятан ребенок.

Молодой президент "Элдридж и компания" не находил себе место, выслушивая весь этот рассказ. Но Трант с любопытством повернулся к Мюррею.

– Миссис Элдридж случайно не ваша сестра?

– Нет, не нынешняя миссис Элдридж. Моя сестра, первая жена Уолтера, умерла шесть лет назад, когда родился Эдвард. Она отдала свою жизнь за мальчика, которого вторая миссис Элдридж…

Он выжидательно посмотрел на Эджриджа, который в это время нервно и быстро передвигался по кабинету.

– Изабель, моя вторая жена, мистер Трант, – выпалил Элдридж с горечью от необходимости объяснять незнакомому человеку свои самые сокровенные чувства, – как я думаю, всему миру известно, она была моим личным секретарем, моей стенографисткой, в этом офисе. Мы поженились чуть больше двух лет назад. Если вы вспомните, как обошлись с ней тогда газеты, вы поймете, что будет означать, если это дело станет достоянием общественности! Мальчик… – он заколебался. – Полагаю, я должен разъяснить вам обстоятельства. Семь лет назад я женился на Эдит Мюррей, сестре Рэймонда. Год спустя она умерла. Примерно в то же время умер мой отец, и мне пришлось заняться бизнесом. Миссис Мюррей, которая была в доме во время смерти Эдит, была достаточно добра, чтобы остаться и позаботиться о моем ребенке и моем доме.

– А мистер Мюррей? Он тоже остался?

– Рэймонд учился в колледже. После этого он, естественно, пришел ко мне домой. Два года назад я женился на своей второй жене. По желанию миссис Элдридж, как и по моему собственному, Мюрреи остались с нами. Моя жена даже лучше, чем я, понимала, что ее образование едва ли позволило бы ей сразу приступить к своим общественным обязанностям: газеты настроили общество против нее предвзято, поэтому миссис Мюррей осталась, чтобы подготовить ее к обществу.

– Как я понял – уже более двух лет. Но тем временем миссис Элдридж взяла на себя заботу о ребенке?

– Моя жена была… не в своей тарелке с мальчиком. – поморщился Элдридж от прямого вопроса. – Она нравилась Эдварду, но… я сотни раз заставал ее плачущей из-за своего неумелого обращения с детьми, и она была довольна тем, что миссис Мюррей продолжала присматривать за ним. Но после рождения ее собственного сына…

– Так-так! – выжидательно произнес Трант.

– Я ничего не буду скрывать. После рождения ее собственного сына я вынужден признать, что отношение миссис Элдридж изменилось. Она стала настаивать на том, чтобы взять на себя заботу об Эдварде, а его бабушка, миссис Мюррей, все еще сомневалась, стоит ли доверять Изабель. Но, в конце концов, я согласился передать моей жене ответственность за все и полный контроль над Эдвардом. Если бы все пошло хорошо, миссис Мюррей должна была переселиться в свой старый дом и покинуть нас, когда, это было во вторник днем, три дня назад, мистер Трант, моя жена увезла Эдварда со своей горничной на автомобиле. Это был шестой день рождения мальчика. Это был первый раз в его жизни, когда он покинул дом, чтобы уехать на значимое расстояние без своей бабушки. Моя жена не вернула его обратно.

– Почему она так и не вернула его… Что случилось с мальчиком, мистер Трант, – Элдридж наклонился к личному ящику для бумаг. – Я хочу, чтобы вы сами определили на основании имеющихся здесь доказательств. Как только я понял, насколько это личное дело, я попросил своего секретаря, мисс Вебстер, записать показания четырех человек, которые видели, как забирали ребенка: моего шофера, горничной миссис Элдридж, мисс Хендрикс и миссис Элдридж. Шофер, Моррис, работает у меня уже пять лет. Я уверен, что он говорит правду. Более того, он явно предпочитает миссис Элдридж всем остальным. Горничная, Люси Кэрью, также была исключительно предана моей жене. Она тоже правдива.

– Показания третьего лица, мисс Хендрикс, явно свидетельствуют против моей жены. Мисс Хендрикс выдвигает прямое и неотвратимое обвинение, это практическое доказательство. Ибо я должен честно сказать вам, мистер Трант, что мисс Хендрикс – самый образованный и умный свидетель из всех. Она видела все это гораздо ближе, чем кто-либо другой. Она – человек с безупречным характером, богатая старая дева, живущая со своей замужней сестрой на углу улицы, где произошло похищение. Более того, ее свидетельство, хотя и более подробное, подтверждается во всех важных деталях как Моррисом, так и Люси Кэрью.

Элдридж протянул первые страницы.

– Противоречит этому, мистер Трант, заявление моей жены. Мой дом выходит окнами на парк и является вторым домом от угла улицы. Однако на этой пересекающейся улице нет подъездной дорожки, ведущей в парк. Есть входы на расстоянии полутора кварталов в одну сторону и более двух кварталов в другую. Но извилистая дорожка внутри парка подходит к фасаду дома на расстояние четырехсот футов и отделена от него зеленой полосой парка.

– Я понимаю.

Трант с жадностью взял страницы с показаниями. Элдридж подошел к окну и стоял, переплетая шнур занавески в напряжении. Но Мюррей скрестил ноги и, закурив сигарету, внимательно наблюдал за Трантом. Трант прочитал показания шофера, которые были датированы Элдриджем как взятые во вторник днем в пять часов. Они гласили следующее:

"Миссис Элдридж сама позвонила мне около часа дня, чтобы подготовить машину к половине третьего. Миссис Элдридж, ее горничная и хозяин Эдвард спустились и сели в машину. Мы проехали через парк, затем спустились по берегу озера, проехали почти до реки и повернули обратно. Миссис Элдридж сказала мне возвращаться медленнее, мы возвращались почти сорок минут, в то время, как спускались менее двадцати. Добравшись до парка, она захотела ехать еще медленнее. Она была очень нервной и нерешительной. Она останавливала машину три или четыре раза, пока указывала на разные предметы Эдварду. Она заставляла меня петлять по разным дорогам. Внезапно она спросила меня, который час, и я сказал ей, что сейчас только четыре, и она велела мне немедленно ехать домой. Но на изогнутой парковой дороге перед домом и примерно в четырехстах футах от него двигатель заглох. Я несколько минут пытался починить его. Миссис Элдридж все спрашивала, как скоро мы сможем продолжить поездку, но я не мог ей сказать. После того, как она спросила меня три или четыре раза, она открыла дверь и выпустила хозяина Эдварда. Я думал, что он подойдет, чтобы посмотреть что я делаю – несколько других мальчиков столпились вокруг меня незадолго до этого. Но она послала его через лужайку парка к дому. Я был занят своим движком. Через полминуты раздался крик горничной. Она спрыгнула и схватила меня. Женщина убегала с мастером Эдвардом, бежала с ним по поперечной улице к автомобильной дороге. Мастер Эдвард плакал и сопротивлялся. Как раз в этот момент мой двигатель заработал. Мы запрыгнули в машину и поехали по парковой дорожке так быстро, как только могли, к тому месту, где женщина подобрала мастера Эдварда. Это заняло не более двух минут, но женщина и мастер Эдвард исчезли. Миссис Элдридж указала мне на мальчика, который бежал вверх по улице, но когда мы добрались до него, оказалось, что это был не мастер Эдвард. Мы на большой скорости проехали весь район, но не нашли его. Я думаю, мы могли бы найти его, если бы миссис Элдридж сначала не послала нас за другим мальчиком. Я не очень хорошо видел женщину, которая похитила мастера Эдварда. Она была маленькой."

Элдридж развернулся и устремил на молодого психолога встревоженный вопросительный взгляд. Но без комментариев Трант взял в руки показания горничной. В нем говорилось:

"Миссис Элдридж сказала мне после ланча, что мы поедем в автомобиле с мастером Эдвардом. Мастер Эдвард не хотел идти, потому что это был его день рождения, и он получил подарки от своей бабушки, с которыми он хотел поиграть. Миссис Элдридж, которая была взволнована, заставила его пройти. Мы проехали через парк, спустились по Лейк-Шор-драйв и снова вернулись. Мне показалось , что миссис Элдридж становилась все более взволнованной, но я подумала, что это потому, что это был первый раз, когда она гуляла с мастером Эдвардом. Но когда мы почти вернулись к дому, машина сломалась, и она разволновалась еще больше. Наконец она сказала хозяину Эдварду, что ему лучше выйти и бежать домой, помогла ему выйти из машины, и он пошел. Мы могли видеть его всю дорогу и могли наблюдать вплоть до крыльца дома. Но прежде чем он добрался туда, из-за угла выбежала женщина и начала убегать с ним. Он закричал, и я тоже закричала, схватила миссис Элдридж за руку и показала. Но миссис Элдридж просто сидела неподвижно и наблюдала. Затем я вскочила, и миссис Элдридж, которая вся дрожала, протянула мне руку. Но я проскочила мимо нее и выпрыгнул из машины. Я снова закричала, схватила шофера и указала на убегающую женщину. Как раз в этот момент завелся двигатель. Мы оба вернулись в машину и поехали по подъездной дорожке в парке. Все это произошло так быстро, как вы можете себе представить, но мы не увидели ни хозяина Эдварда, ни женщину. Миссис Элдридж не плакала и вообще не капризничала. Я уверена, что она не кричала, когда женщина схватила Эдварда, но она продолжала быть очень взволнованной. Я очень ясно видела женщину, которая унесла хозяина Эдварда. Она была невысокой блондинкой, на ней была шляпка с фиолетовыми цветами и сшитое на заказ платье фиолетового цвета. Она выглядела как леди."

Трант отложил показания горничной в сторону и быстро поднял глаза.

– Есть одна чрезвычайно важная деталь, мистер Элдридж, – сказал он. – Были ли свидетели допрошены отдельно? – то есть, никто из них не слышал показания, данные кем-либо другим?

– Ни один из них, мистер Трант.

Затем Трант взял свидетельство мисс Хендрикс, которое сообщало:

"Случилось так, что я смотрела в окно библиотеки, хотя я не часто смотрю в окно, опасаясь, что люди подумают, что я наблюдаю за ними, когда я увидела автомобиль, в котором находились миссис Элдридж, Эдвард, горничная и шофер, остановившийся на краю парковой дорожки напротив библиотеки дома Элдриджа. Шофер вышел и начал что-то делать с передней частью машины. Но миссис Элдридж нетерпеливо огляделась по сторонам и, наконец, посмотрела на угол улицы, на котором стоит наш дом и почти сразу я заметила женщину, спешащую по перекрестку к углу. Она, очевидно, только что вышла из трамвая, потому что шла со стороны автомобильной дороги, и по ее поспешности я сразу понял, что она опаздывает на какую-то встречу. Как только миссис Элдридж увидела женщину, она вытащила Эдварда из машины на землю и подтолкнула его в сторону женщины. Она послала его по лужайке от себя. Однако сначала женщина не заметила Эдварда. Затем она увидела автомобиль, подняла руку и подала сигнал. На сигнал ответила миссис Элдридж, которая указала на ребенка. Женщина сразу же бросилась вперед, потянула Эдварда за собой, несмотря на его сопротивление, и побежала к веренице машин. Все произошло очень быстро. Я уверена, что похищение было заранее спланировано между миссис Элдридж и той женщиной. Я ясно видел эту женщину. Она была маленькой и темноволосой. Ее лицо было изрыто оспой, и она выглядела как итальянка. На ней была плоская шляпа с белыми перьями, серое пальто и черная юбка.

– Вы говорите, что не можете сомневаться в правдивости мисс Хендрикс? – спросил Трант.

Элдридж с несчастным видом покачал головой.

– Я знаю мисс Хендрикс уже несколько лет, и мне следовало бы сразу же обвинить себя во лжи. Она прибежала в дом, как только это произошло, и именно из ее рассказа я впервые узнал через миссис Мюррей, что что-то произошло.

Взгляд Транта упал на оставшиеся в его руке листы, свидетельские показания миссис Элдридж. Слегка несовпадающие глаза психолога, голубой и серый, внезапно вспыхнули, когда он прочитал следующее:

"Мы с Эдвардом отправились на прогулку в парк, чтобы отпраздновать его день рождения. Это был первый раз, когда мы были вместе. Мы остановились, чтобы посмотреть на цветы и животных. Мой муж не сказал мне, что он рассчитывает вернуться из магазина пораньше, но Эдвард напомнил мне, что в его день рождения его отец всегда приходил домой в середине дня и приносил ему подарки. Время пролетело незаметно, и я была удивлена, когда узнала, что уже четыре часа. Я была очень встревожена мыслью, что отец Эдварда, возможно, ждет его, и мы поспешили назад так быстро, как только могли. Мы почти подъехали к дому, когда двигатель автомобиля остановился. Потребовалось очень много времени, чтобы исправить его, и Эдвард становился все более взволнован и нетерпелив, желая увидеть своего отца. До дома, который мы могли ясно видеть, было совсем недалеко напрямую через парк. Наконец я вытащила Эдварда из машины и велела ему бежать по лужайке к дому. Он так и сделал, но шел очень медленно. Я жестом попросил его поторопиться. Затем внезапно я увидела женщину, идущую к Эдварду, и в ту минуту, когда я увидела ее, я испугалась. Она медленно подошла к нему, остановилась и довольно долго разговаривала с ним. Она говорила громко, я слышал ее голос, но не могла разобрать, что она сказала. Затем она взяла его за руку, должно быть, прошло минут десять после того, как она впервые заговорила с ним. Он сопротивлялся ей, но она потащила его за собой. Она шла довольно медленно. Но потребовалось очень много времени, возможно, минут пятнадцать, чтобы машина проехала по подъездной дорожке, и когда мы добрались до места, Эдвард и женщина исчезли. Мы искали повсюду, но не смогли найти никаких следов их, и у нее было бы время пройти значительное расстояние"

Трант внезапно поднял глаза на Элдриджа, который покинул свое место у окна и через плечо Транта читал показания. Его лицо было серым.

– Я спросил миссис Элдридж, – жалобно сказал муж, – почему, если она подозревала женщину с самого начала, и прошло столько времени, она не попыталась предотвратить похищение, и она не ответила мне!

Трант кивнул и прочитал последний абзац свидетельства миссис Элдридж:

"Женщина, которая забрала Эдварда, была необычно крупной, очень крупной женщиной, не полной, но высокой и широкой. Она была очень темной, с черными волосами, и на ней было красное платье и шляпа с красными цветами.

Психолог отложил бумаги и задумчиво перевел взгляд с одного на другого из присутствующих.

– Что произошло в тот день перед тем, как миссис Элдридж и мальчик отправились кататься на автомобиле? – спросил он резко.

– Ничего необычного, мистер Трант, – сказал Элдридж. – Почему вы об этом спрашиваете?

Кончик пальца Транта следовал за последними словами доказательства на столе.

– И какую женщину знает миссис Элдридж, которая соответствует этому описанию" "необычайно крупная, не полная, но высокая и крупная, очень темная, с черными волосами"?

– Никакую, – сказал Элдридж.

– Никакую, кроме, – молодой Мюррей откровенно рассмеялся, – моей матери. Трант, – сказал он презрительно, – не придумывай никаких ложных версий подобного рода! Моя мать была с Уолтером в то время, когда произошло похищение!

– Миссис Мюррей была со мной, – подтвердил Элдридж, – с четырех до пяти часов в тот день. Она не имеет к этому никакого отношения. Но, Трант, если ты видишь в этой массе обвинений хоть один луч надежды на то, что миссис Элдридж невиновна, ради Бога, дай мне его, потому что он мне нужен!

Психолог провел пальцами по своим рыжим волосам и встал, сильно тронутый обоянием человека с белыми губами, который стоял перед ним.

– Я могу дать вам больше, чем луч надежды, мистер Элдридж, – сказал он. – Я почти уверен, что миссис Элдридж не только не была причиной исчезновения вашего сына, но и что она абсолютно ничего не знает об этом. И я почти, хотя и не совсем, уверен, что это вообще не похищение!

– Что, Трант? Друг, ты можешь сказать мне это на основании этих доказательств?

– Я уверен, мистер Элдридж! – Трант ответил немного вызывающе. – Только из одного этого свидетельства!

– Но, Трант, – воскликнул мужчина, пытаясь поймать надежду, которую дал ему этот незнакомец вопреки всем его доводам, – если вы можете так думать, почему она описала все – время, обстоятельства, рост и внешность женщины и даже цвет ее платья, – настолько отлично от всех остальных? Почему она солгала, когда сказала мне это, мистер Трант?

– Я не думаю, что она лгала, мистер Элдридж.

– Значит, остальные лгали, и это заговор свидетелей против нее?

– Нет, я думаю, никто не лгал. И никакого заговора не было. Это мой вывод из показаний и еще одного факта, который у нас есть, – что выкупа не требовали.

Элдридж уставился на него несколько дико. Его шурин подошел к нему.

– Тогда где мой сын, и кто его похитил?

– Я пока не могу сказать, – ответил Трант.

Раздался стук в дверь.

– Вы просили, чтобы вам немедленно приносили все личные письма, мистер Элдридж, – сказала мисс Вебстер, протягивая записку. – Это только что пришло с десятичасовой доставкой.

Элдридж выхватил его у нее – грязный, помятый конверт с почтовым штемпелем подстанции Лейк-Вью к западу от его дома. Адрес был написан корявым, неграмотным почерком и ясно помечен как личный. Он разорвал его, почти сразу поняв его значение, затем со сдавленным криком бросил его на стол перед Мюрреем, который прочитал его вслух.

"Ваш сын Э. в безопасности, и он у нас там, где ему ничего не угрожает, он в безопасности. Ваша жена не заплатила нам денег, которые обещала за то, что мы заберем его, и мы считаем, что отныне не связаны нашей сделкой с ней. Если вы доставите деньги, которые она обещала (одна сотня долларов) на сиденье за статуей Линкольна в парке сегодня вечером в десять с четвертью (будьте точны) вы получите обратно вашего сына Э. Позаботьтесь о безопасности для мальчика, не сообщайте в полицию. Если вы попытаетесь провести какое-либо расследование по этому делу, наше вышеупомянутое обещание не будет выполнено.

– Ну, Трант, что ты теперь скажешь? – спросил Мюррей.

– Что это единственное, что было нужно, – торжествующе ответил Трант, – чтобы завершить мое дело. Теперь я уверен, что мне нужно только пойти к вам домой, чтобы провести краткий осмотр миссис Элдридж и показания против нее!

Внезапно он резко обернулся, услышав сдавленное восклицание позади себя, и обнаружил, что смотрит в бледное лицо личного секретаря, но она сразу же повернулась и вышла из кабинета. Трант повернулся обратно к Мюррею.

– Нет, спасибо, – сказал он, отказываясь от предложенного письма. – Я читаю по следам, оставленным преступлением в умах, а не по каракулям и отпечаткам пальцев на бумаге. И, к счастью, сегодня утром у меня есть возможность прочесть эти следы. Нет, я не имею в виду, что у меня есть другие доказательства по этому делу, кроме тех, которые вы мне только что предоставили, мистер Элдридж, – объяснил Трант. – Я имею в виду мой психологический прибор, который, как уведомила меня экспресс-компания, прибыл из Нью-Йорка сегодня утром. Если вы позволите мне доставить мой прибор прямо к вам домой, это сэкономит много времени.

– Я доставлю его сам! – Элдридж взял телефонную трубку и быстро договорился о доставке.

– Спасибо, – поблагодарил Трант. – И если вы также устроите, что бы у меня была фотография, почтовая открытка на память или что-то вроде изображения каждого возможного населенного пункта в пределах нескольких кварталов от вашего дома, вы очень поможете мне в расследовании. Кроме того, – он осекся и на мгновение задумался, – не могли бы вы попросить, чтобы эти слова, – он написал "Армения, приглашение, неприкосновенный, степенный" и "пиосер" на бумаге, – были аккуратно написаны для меня и доставлены к вам домой?

– Что? – Элдридж в изумлении уставился на список. Он взглянул на прямые, умные черты лица Транта и выдохнул. – Нет ли какой-нибудь ошибки в последнем слове, мистер Трант? "Пиосер" – это какое-то неправильное слово.

– Необходимо, чтобы это было так, – ответил Трант. Его взгляд внезапно упал на яркую литографированную открытку – рекламу, показывающую интерьер комнаты. Он взял ее со стола.

– Она будет очень полезной, мистер Элдридж, – сказал он. – Если вы прикажете принести ее вместе с другими карточками, я думаю, это все. Значит, в три часа у вас дома?

Он оставил их, глядящих друг на друга в недоумении. Он на мгновение остановился у редакции газеты, а затем задумчиво вернулся в Университетский клуб. Опираясь на авторитет всех прецедентов мира, он признавал, насколько безнадежно дело против мачехи пропавшего ребенка. Но благодаря авторитету новой науки, нового знания о человечестве, над созданием которого он трудился, он был уверен, что сможет спасти ее.

И все же он полностью осознавал, что ничего не сможет сделать, пока не будут доставлены его экспериментальные приборы. Он должен быть успокоиться перед тем, что ждет, пока не сможет сам проверить свою веру в невиновность миссис Элдридж и в то же время окончательно убедить Элдриджа. Итак, он играл в бильярд, завтракал и ждал назначенного часа с Элдриджем, когда его позвали к телефону. Мужчина, представившийся шофером миссис Элдридж, сообщил ему, что миссис Элдридж находится в машине перед клубом и желает немедленно с ним поговорить.

Трант немедленно спустился к автомобилю.

Одинокая женщина в лимузине с занавеской отодвинулась в самый дальний угол, чтобы избежать взглядов прохожих. Но когда Трант подошел к машине, она наклонилась вперед и с тревогой вгляделась в его лицо.

Она была удивительно красивой женщиной, хотя на ее хрупком лице виднелись следы продолжительной тревоги и сильного волнения. Ее волосы были необычайно насыщенного цвета, расширенные, дерзкие глаза были глубокими и безупречными, бледные щеки были чистыми и мягкими, а дрожащие губы были изогнуты и совершенны. Трант, прежде чем они обменялись хоть словом, осознал невыразимую притягательность ее личности.

– Я должна поговорить с вами, мистер Трант, – сказала она, когда шофер по ее кивку открыл дверь машины. – Я не могу выйти из автомобиля. Вы должны войти в него.

Трант тихо вошел в лимузин, наполненный мягким ароматом ее присутствия. Шофер закрыл за собой дверь и сразу же завел машину.

– Мой муж консультировался с вами, мистер Трант, по поводу… проблемы, которая обрушилась на нас, из-за исчезновения его сына Эдварда? – спросила она.

– Почему вы сразу не сказали, миссис Элдридж, что знаете, что он консультировался со мной и попросил меня прийти и поговорить с вами сегодня днем? Вы, должно быть, узнали об этом через его секретаршу.

Женщина колебалась.

– Это правда, – нервно сказала она. – Мисс Вебстер позвонила мне. Я вижу, вы не забыли, что я когда-то была стенографисткой своего мужа, и у меня все еще есть друзья в его офисе.

– Значит, есть что-то, что вы хотите мне сказать, чего не можете сказать в присутствии остальных?

Женщина повернулась, ее большие глаза взглянули на него с испуганным выражением, но она тут же взяла себя в руки.

– Нет, мистер Трант, это потому, что я знаю, что он, мой муж… что никто не проводит никаких поисков или не пытается вернуть Эдварда, кроме как наблюдая за мной.

– Это правда, миссис Элдридж, – подтвердил психолог.

– Вы не должны делать и этого, мистер Трант! – она умоляюще наклонилась к нему. – Вы должны найти мальчика – сына моего мужа! Вы не должны тратить время на расспросы или испытывать меня своими новыми методами! Вот почему я пришел к вам – сказать вам, поклясться, что я ничего об этом не знаю!

– Я был бы более уверен, если бы вы были откровенны со мной, – ответил Трант, – и рассказали мне, что произошло в тот день перед исчезновением ребенка.

– Мы ездили на автомобиле, – ответила женщина.

– Перед тем, как вы поехали на автомобиле, миссис Элдридж, – настаивал психолог, – что произошло?

Она внезапно съежилась и обратила на него глаза, полные необоримого ужаса. Он подождал, но она не ответила.

– Разве кто-нибудь не сказал вам, – психолог сделал снимок наполовину в темноте, – или не обвинил вас в том, что вы забираете ребенка, чтобы избавиться от него?

Женщина откинулась на подушки, белая как мел и дрожащая.

– Вы ответили мне, – тихо сказал Трант.

Он посмотрел на нее с жалостью, и когда она отшатнулась от него, он почувствовал непрошеную симпатию к этой красивой женщине.

– Но, несмотря на то, что вы так и не вернули мальчика, – порывисто воскликнул Трант, – и несмотря на… или, скорее, из-за того, что все против вас, поверьте мне, что я надеюсь оправдать вас перед ними всеми!

Он взглянул на часы.

– Я рад, что вы проводили меня к своему дому, потому что почти пришло время моей встречи с вашим мужем.

Машина мчалась по улице, граничащей с парком с запада. Она внезапно остановилась перед большим каменным домом, вторым от перекрестка.

Элдридж сбежал по ступенькам, и через мгновение молодой Мюррей последовал за ним. Муж открыл дверцу лимузина и нежно помог жене подняться по ступенькам. Мюррей и Трант вместе последовали за ним. Вторая жена Элдриджа, хотя она ничего не могла понять из того, что скрывалось за заверениями Транта в помощи для нее, встретила взгляд своего мужа глазами, которые внезапно стали яркими. Мюррей с неодобрением переводил взгляд с женщины на Транта. Он кивнул психологу, чтобы тот следовал за ним в кабинет Элдриджа в котором он ждал, когда вернется его шурин, чтобы высказать свой упрек.

– Что вы ей сказали, Трант? – Строго спросил Элдридж, входя и закрывая дверь.

– Только то, что я сказал вам сегодня утром, – ответил психолог, – что я верю в ее невиновность. И после того, как я увидел, какое облегчение это ей принесло, я не могу сожалеть!

– Вы не можете? – сказал с упреком Элдридж. – А я могу! Когда я позвал вас, вы имели право высказать мне все, что вы думаете, какими бы дикими и необоснованными ни были ваши мысли. Мне это не могло сильно навредить. Но теперь вы поощряете мою жену все еще выступать против нас… все еще бросать нам вызов и отрицать, что она что-то знает, когда… когда с тех пор, как мы увидели вас, дело против нее стало только более убедительным. Мы только что обнаружили поразительное подтверждение показаний мисс Хендрик. Рэймонд, покажи ему! – он сделал жест с печальным торжеством.

Юный Мюррей открыл библиотечный стол, вытащил обрывок газеты и вложил его в руку Транта. Он указал на заголовок.

– Видите, Трант, это отчет о похищении в Сент-Луисе, которое произошло как раз перед похищением Эдварда.

Все свидетели описывают похитительницу как невысокую темноволосую женщину, изрытую оспой. Она была одета в серое пальто и черную юбку, шляпу с белыми перьями и казалась итальянкой.

– Я знал это. Она в точности соответствует женщине, описанной мисс Хендрикс, – возразил Трант. – Я узнал об этом сегодня утром. Но я могу только повторить, что дело все больше и больше склоняется в пользу миссис Элдридж.

– Но ведь, даже до того, как мы узнали женщину, описанную мисс Хендрикс, улики были убедительными против Изабель! – вставил Мюррей в ответ. – Послушайте! Весь тот день она была нервно возбуждена, а когда женщина схватила Эдварда, Изабель ничего не сделала. Она отрицает, что подала сигнал женщине, но мисс Хендрикс увидела сигнал. Изабель говорит, что автомобилю потребовалось пятнадцать минут, чтобы объехать парк, что просто смешно! Но дает показания в каждом случае, прямо противоположные тому, что произошло на самом деле, и другие свидетели согласны с тем, что похищение было очень быстрым. И самое главное, она пыталась сбить нас с толку своим описанием этой женщины. Остальные трое согласны с тем, что она была невысокой и хрупкой. Изабель заявляет, что она была крупной и высокой. Показания шофера и горничной во всем совпадают с показаниями мисс Хендрикс, за исключением того, что горничная утверждает, что женщина была одета в фиолетовое. В этом одном она, вероятно, ошибается, потому что описание мисс Хендрикс очень точное. Конечно, эта женщина не была, как снова и снова повторяла Изабель в своих попытках сбить нас со следа и перед лицом всех других доказательств, одета в красное платье!

– Очень хорошее обобщение! – сказал Трант. – Проанализировано и обобщено точно так же, как доказательства были проанализированы десять миллионов раз в ста тысячах судов с момента начала сбора доказательств. Вы могли бы осудить миссис Элдридж на основании этих доказательств. Присяжные признали виновными тысячи других невиновных людей на основании доказательств, не заслуживающих доверия. Многочисленные приговоры невинным людям сегодня являются таким же позором, каким были сожжения и пытки в Средние века, как испытания огнем и водой или как казни за колдовство. Сегодня суды принимают доказательства точно так же, как они принимались, когда Иосиф был пленником в Египте. Они вешают и сажают в тюрьму на основании "прецедента" и "здравого смысла".Они принимают слово свидетеля там, где его правдивость кажется вероятной, и отвергают его там, где кажется иначе. И, установив перевес доказательств, они иногда говорят, как вы только что сказали о Люси Кэрью: "Хотя во всем остальном она права, в этом одном конкретном факте наш правдивый свидетель ошибается". В научной психологии нет места ошибкам, мистер Элдридж. Вместо того, чтобы анализировать доказательства случайными методами судов, мы можем проанализировать их научно, точно, неопровержимо – мы можем безошибочно отличить истинное от ложного. И это то, что я собираюсь сделать сейчас, – добавил он, – если мой прибор, о котором вы звонили сегодня утром, прибыл.

– Коробки в заднем зале, – ответил Элдридж. – Я получил более сотни видов местности, и карты, которые вы просили меня сохранить, тоже здесь.

– Отлично! Тогда вы соберете свидетелей? Горничную и шофера мне нужно увидеть только на мгновение. Я задам им вопросы, пока вы будете посылать за мисс Хендрикс.

Элдридж позвонил дворецкому.

– Принесите те коробки, которые только что пришли для мистера Транта, – приказал он. – Отправьте эту записку мисс Хендрикс, – он быстро написал несколько строк, – и скажите Люси и Моррису, чтобы они немедленно пришли сюда.

Он с любопытством наблюдал за Трантом, когда тот наклонился к своим коробкам и начал доставать свой аппарат. Сначала Трант распаковал лакированную деревянную коробку с маленьким откидным окошком в одном конце. Напротив окна была стойка, на которую можно было разместить карточки или картинки. Тогда их можно было увидеть только через откидное окно. Это окно работало как затвор фотоаппарата и управлялось таким образом, что его можно было настроить так, чтобы оно оставалось открытым в течение фиксированного времени, в секундах или долях секунды, после чего оно автоматически закрывалось. Пока Трант устанавливал это устройство и проверял затвор, горничная и шофер подошли к двери библиотеки. Трант впустил девушку и закрыл дверь.

– Во вторник днем, – сказал он ей любезно, – была ли миссис Элдридж взволнована, очень сильно взволнована, перед тем, как вы приехали на место, где сломалась машина, и перед тем, как она увидела женщину, которая увезла Эдварда?

– Да, сэр, – ответила девушка. – Она была более взволнованной, чем я когда-либо видела ее раньше, весь день, с того момента, как мы поехали.

Затем молодой психолог впустил шофера и повторил свой вопрос.

– Да, она очень нервничала, сэр, и была взволнована, сэр, с самого начала, – ответил шофер.

– Это все, – сказал Трант, внезапно отпустив обоих, затем без всякого выражения повернулся к Элдриджу. – Если мисс Хендрикс здесь, я немедленно переговорю с ней.

Элдридж вышел и вернулся с худой старой девой. У мисс Хендрикс было благородное, утонченное и нежное лицо, и приятные, хотя и довольно разговорчивые манеры. Она ответила на знакомство с Трантом со старомодной официальностью.

– Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Хендрикс, – сказал Трант, указывая ей на стул лицом к откидному окошку экспозиционного бокса. – Это маленькое окошко откроется и останется открытым на мгновение. Я хочу, чтобы вы заглянули и прочитали слово, которое увидите.

Он быстро бросил карточку на стойку.

– Не удивляйтесь, – попросил он, когда она с любопытством смотрела на откидное окно, – если этот показ покажется вам ребячеством. На самом деле это не так, хотя еще и незнакомо в этой стране. Немцы продвинули психологическую работу дальше, чем кто-либо в этой стране, хотя Соединенные Штаты сейчас осознают ее важность.

Говоря это, он поднял ставень и на мгновение задержал его поднятым.

– Это, должно быть, очень занимательно, – прокомментировала мисс Хендрикс. – Это слово было "Америка", мистер Трант.

Трант быстро сменил карточку.

– И я рад сказать, мисс Хендрикс, – продолжил он, пока незамужняя леди с интересом ждала следующего слова, – что американцы воспринимают это разумно, а не раболепно копируют немцев!

– Это слово было "имитация", мистер Трант! – сказала мисс Хендрикс.

– Итак, сейчас многое делается, – продолжил Трант, снова перекладывая карточку, – в пятидесяти психологических лабораториях этой страны путем кропотливых экспериментов и исследований.

– И это слово было "расследовать", – сказала мисс Хендрикс, когда ставень поднялся и снова опустился.

– Это было вполне удовлетворительно, мисс Хендрикс, – признал Трант. – Теперь посмотрите на это, пожалуйста. – Трант быстро поставил на место литографию, которую взял в офисе Элдриджа. – Что это было, мисс Хендрикс?

– Это была цветная фотография комнаты с несколькими людьми в ней.

– Вы видели мальчика на фотографии, мисс Хендрикс?

– Ну… да, конечно, мистер Трант, – ответила женщина после небольшого колебания.

– Хорошо. Вы тоже видели у него книгу?

– Да, я видела, что он читал.

– Можете ли вы описать его?

– Да, ему было около пятнадцати лет, в темном костюме с коричневым галстуком, черноволосый, стройный, и он сидел в углу с книгой на коленях.

– Это действительно очень точно! Спасибо, мисс Хендрикс . – поздравил ее Трант и отпустил. – Теперь, пожалуйста, ваша жена, мистер Элдридж.

Элдридж с любопытством переворачивал карточки, которые показывал Трант, и в замешательстве уставился на молодого психолога. Но после слов Транта он пошел за своей женой. Она сразу же спустилась вниз вместе с миссис Мюррей. Хотя ему ее описали, Трант впервые увидел бабушку пропавшего мальчика, и когда она вошла, у него вырвалось восхищенное движение. Она была выше даже своего сына, который был самым высоким мужчиной в комнате, и она на удивление сохранила большую часть грации и красоты юности. Она была величественной и властной фигурой. Усадив свою подопечную в кресло, она заботливо повернулась к Транту.

– Мистер Элдридж сказал мне, что вы считаете необходимым снова допросить бедняжку Изабель, – сказала она. – Но, мистер Трант, вы должны быть осторожны и не подвергать ее большему напряжению, чем это необходимо. Мы все сказали ей, что если она будет полностью откровенна с нами, мы сделаем скидку для той, чье детство прошло в бедности, что вынудило ее зарабатывать на жизнь.

Миссис Элдридж нервно съежилась, и Трант повернулся к Мюррею.

– Мистер Мюррей, – сказал он, – я хочу, чтобы меня как можно меньше отвлекали во время опроса миссис Элдридж, поэтому, если вы будете так добры, принесите мне из кабинета автомат – другой аппарат, который я взял из коробки, а потом подожди снаружи, пока я не проведу тест, это мне очень поможет. Миссис Мюррей, вы можете помочь мне, если останетесь.

Юный Мюррей взглянул на свою мать и подчинился. Автомат, который Трант поставил на другой стол, был разработан профессором Джастроу из Университета Висконсина для изучения непроизвольных движений. Он состоял из стеклянной пластины в легкой раме, установленной на регулируемых латунных ножках, чтобы ее можно было установить ровно. На этой пластине лежали три полированных стеклянных шара диаметром три четверти дюйма, а на них снова лежала очень легкая стеклянная поверхность. К верхней пластине была присоединена простая система рычагов, на конце которых было острие иглы, удерживающее иглу так, чтобы она перемещалась по листу дымчатой бумаги.

Пока Трант настраивал этот инструмент, нервозность миссис Элдридж значительно возросла. И те несколько слов, которые она сказала своему мужу и миссис Мюррей, которые одни оставались в комнате, показали, что ее разум был полон мыслей о пропавшем ребенке. Трант, наблюдая за ней, казалось, внезапно изменил свой план и, вместо того чтобы повести миссис Элдридж к новому инструменту, усадил ее в кресло перед откидным окном. Он мягко объяснил дрожащей женщине, что хочет, чтобы она прочитала ему слова, которые он покажет, и, как и в случае с мисс Хендрикс, он попытался успокоить ее, рассказав о самом тесте.

– Эти словесные тесты, миссис Элдридж, вероятно, покажутся вам довольно бессмысленными. Если уж на то пошло, все процедуры, с которыми человек не знаком, должны казаться бессмысленными, даже процедуры национального законодательного собрания в Вашингтоне кажутся бессмысленными зрителям на галерке.

В этот момент затвор поднялся и появилось слово.

– Скажите, пожалуйста, миссис Элдридж, что это было за слово?

– "Спокойный", – женщина запнулась.

– Но хотя тесты кажутся бессмысленными, миссис Элдридж, на самом деле это не так. Для опытного исследователя каждое контрольное слово так же полно смысла, как каждая отметка на тропе для жителя лесной глуши на краю цивилизации. Итак, что это было за слово? – быстро спросил он, когда ставень снова поднялся и опустился.

Женщина обратила свои расширенные глаза на Транта.

– Это… это, – она заколебалась. – Я смогла разобрать это только как "п-и-о-с-е-е-р", – неуверенно произнесла она по буквам. – Я не знаю значения этого слова.

– Я больше не буду испытывать вас на словах, миссис Элдридж, – решил Трант. Он взял в руку секундомер. – Но я попрошу вас сказать мне, сколько времени проходит между двумя ударами моим свинцовым карандашом по столу. Сейчас!

– Две минуты, – пробормотала женщина.

Элдридж, который, наблюдая за тем, что делал Трант, достал из кармана свои часы и засек время короткого перерыва, изумленно уставился на Транта. Но, не дав жене времени прийти в себя, Трант быстро продолжил:

– Посмотрите еще раз на маленькое окошко, миссис Элдридж. Я покажу вам фотографию, и если вы хотите помочь мне вернуть сына вашего мужа, я надеюсь, что вы сможете узнать его. Кто это был? – потребовал психолог, когда затвор опустился.

– Это была фотография Эдварда! – воскликнула женщина. – Но я никогда раньше не видел эту фотографию!

Она откинулась на спинку стула, дрожа от беспокойства.

Миссис Мюррей быстро взяла фотографию, в которой только что узнали ее внука.

– Это не Эдвард, мистер Трант, – сказала она.

Трант приложил палец к губам, чтобы заставить ее замолчать.

– Миссис Мюррей, – быстро обратился он к ней, – я хотел, как вы, вероятно, заметили, воспользоваться этим инструментом, автоматографом, минуту назад, я попробую это сейчас. Не будете ли вы настолько добры, чтобы проверить его для меня? Просто слегка положите пальцы, так легко, как вам заблагорассудится, на эту верхнюю стеклянную пластину.

Миссис Мюррей охотно подчинилась.

– Теперь, пожалуйста, подержите руку вот здесь, пока я буду выкладывать это о вас.

Он быстро разложил фотографии окружающих кварталов, которые Элдридж собрал для него.

Миссис Мюррей с любопытством наблюдала за ним, пока он раскладывал около дюжины изображений по кругу на столе, и почти так же быстро сметал их и раскладывал другие на их месте. Снова, взглянув на ее руку, чтобы убедиться, что она удерживается на месте, он выложил третью партию, его глаза, как и прежде, были устремлены на дымчатую бумагу под иглой на конце рычагов. Внезапно он остановился, пристально посмотрел на третий набор карточек и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Через мгновение он вернулся и, бросив быстрый сочувственный взгляд на миссис Элдридж, повернулся к ее мужу.

– Мне не нужно больше допрашивать миссис Элдридж, – сказал он. – Вам лучше отвести ее в ее комнату.

Но прежде чем они ушли, он ободряюще сжал холодную руку женщины:

– Я хочу сказать вам, миссис Элдридж, у меня есть все гарантии, что мальчик вернется в течение нескольких минут, и у меня есть доказательства вашей полной невиновности. Нет, миссис Мюррей, – запретил он, когда пожилая женщина начала следовать за остальными. – Оставайтесь здесь.

Он закрыл дверь и повернулся к ней лицом.

– Я только что послал вашего сына забрать Эдварда Элдриджа из дома на Кларк-стрит, к югу от Уэбстер-авеню, где вы держали его эти три дня.

– Вы сумасшедший? – сказала сильная женщина, пытаясь оттолкнуть его, глядя на него каменным взглядом.

– На самом деле, это бесполезно, мадам. – Трант помешал ей. – Ваш сын с самого начала был самым ненадежным сообщником, и когда я на несколько минут вывел его из комнаты и заговорил с ним о месте, на которое вы мне так определенно указали, это напугало его и заставило согласиться. Я ожидаю, что он вернется с мальчиком через несколько минут, а тем временем…

– Что происходит? – вошел в дверь Элдридж.

– Я только что говорил миссис Мюррей, – сказал Трант, – что я послал Рэймонда Мюррея за вашим сыном в то место, где она его прятала.

– Что… что? – недоверчиво воскликнул отец, глядя в холодное лицо женщины.

– О, у нее самый завидный контроль над собой, – прокомментировал Трант. – Она не поверит, что ее сын ушел за Эдвардом, пока он не вернет его. И я мог бы сказать, что миссис Мюррей, вероятно, не похищала мальчика, а просто держала его подальше после того, как его забрали.

Миссис Мюррей снова села на свое место после короткой борьбы с Трантом и ее лицо было абсолютно ничего не выражало.

– Он сумасшедший! – спокойно сказала она.

– Возможно, это ускорит дело, – предположил Трант, – если я объясню вам, каким путем я пришел к такому выводу. Поскольку в последнее время произошло несколько поразительных случаев похищения людей, очень распространенный страх, который они вызвали, сделал вероятным, что похищение станет первой версией в любом случае, хотя бы отдаленно напоминающей ее. В связи с этим я мог бы принять ваше заявление о похищении только в том случае, если бы обстоятельства делали его убедительным, чего они не сделали. Из-за отсутствия какого-либо требования реального выкупа они сделали невозможным даже для вас идею похищения, за исключением предположения, что это заговор миссис Элдридж.

– Но когда я начал размышлять, могло ли это быть ее планом, как мне было поручено, я заметил исключительную непоследовательность в отношении Рэймонда Мюррея. Он проявлял очевидное стремление опозорить миссис Элдридж, но по какой-то причине, не лежащей на поверхности, наиболее активно выступал против вмешательства полиции и публичности, которые наиболее тщательно выполняли бы задачу. Итак, я с самого начала почувствовал, что он и, возможно, его мать, которая была попечителем над миссис Элдридж в ее собственном доме, но, по вашему заявлению, должна была уйти, если миссис Элдридж вступит во владение делами, знали что-то, что они скрывали. Это многое из того, что я увидел, прежде чем прочитать хоть слово из доказательств.

– Показания горничной и шофера говорили только о двух вещах: что маленькая женщина бросилась в парк и убежала с вашим сыном, и что ваша жена была в крайне возбужденном состоянии. Горничная сказала, что женщина была блондинкой и одета в фиолетовое, и я понял, когда прочитал показания других свидетелей, что это, несомненно, правда.

Элдридж, расхаживающий по ковру, остановился и открыл рот, но воздержался от высказываний.

– Без показаний мисс Хендрикс в показаниях шофера и горничной не было решительно ничего против вашей жены. Затем я взял показания мисс Хендрикс и не прочитал и двух строк, прежде чем увидел, что, как обвинение против вашей жены, мистер Элдридж, они ничего не стоят. Мисс Хендрикс – одна из самых опасных личностей, абсолютно правдивая и абсолютно неспособная говорить правду! Она продемонстрировала обычное, но безнадежное состояние внушаемости. Ее первое предложение, в котором она сказала, что не часто выглядывает из окна, опасаясь, что люди подумают, что она наблюдает за ними, показало ее привычку путать то, что она видит, с идеями, которые существовали только в ее собственном уме. Ее показания представляли собой массу необоснованных выводов. Она увидела женщину, идущую со стороны автомобильной дороги, поэтому для мисс Хендрикс было очевидно, что она только что вышла из машины."Женщина спешила, поэтому она опоздала на встречу". "Как только она увидела женщину", миссис Элдридж выпустила Эдварда на землю. И так далее по дюжине вещей, которые показали наибольшую восприимчивость к внушению. Вы сказали мне, что перед тем, как рассказать вам свою историю, она рассказала ее миссис Мюррей. Мисс Хендрикс сразу же бросилась к ней: предвзятость и предположения, которые сделали ее показания такими обвинительными против вашей жены, могли исходить только от миссис Мюррей.

Взгляд Элдриджа метнулся к его теще. Но Трант быстро заговорил дальше.

– Я взял показания вашей жены, и хотя, по-видимому, они полностью расходились с другими, я сразу увидел, что они действительно подтверждают показания горничной и шофера.

– Ее показания подтвердились? – резко спросил Элдридж.

– Да, – ответил Трант. – Для психолога, который понимал психическое состояние миссис Элдридж, ее показания были такими же, как и у них. Я уже сам убедился, благодаря тому, что вы мне рассказали, в положении миссис Элдридж в этом доме после того, как покинула ваш офис, чтобы стать вашей женой. Войдя в ваш дом, она столкнулась лицом к лицу с женщиной, уже все здесь контролировавшей, сильной и доминирующей женщиной, которая имела на вас огромное влияние. Все говорило о борьбе между этими женщинами – пренебрежение, препоны, беспощадная критика, на которую ваша жена не могла пожаловаться, что привело ее к нервной прострации. Вы помните, что сразу после прочтения ее показаний я спросил вас, что именно произошло непосредственно перед тем, как она села за руль, чтобы привести ее в то заметно возбужденное состояние, описанное горничной и шофером. Вы сказали, что ничего не произошло. Но я уже тогда был уверен, что что-то было, теперь я знаю, что миссис Мюррей довела преследование вашей жены до кульминации, обвинив миссис Элдридж в том, что она забирала мальчика, чтобы избавиться от него, и мои знания психологии подсказали мне, что, учитывая истерическое состояние Элдридж, она заявила в своих показаниях то же самое, что заявили горничная и шофер. Это факт, что в ее состоянии гиперэстезии, состояния, которое легко возникает не только у слабых женщин, но иногда и у сильных мужчин из-за возбуждения и чрезмерного нервного напряжения, ее чувства были бы сильно возбуждены. Едва услышав звук голоса женщины, она честно описала бы ее как говорящую громким тоном.

– Все временные интервалы также были бы значительно увеличены. Ей действительно показалось, что ребенку потребовалось много времени, чтобы пересечь лужайку, и что женщина разговаривала с ним несколько минут, а не секунд. Ощущение того, что прошло столько же времени после того, как женщина взяла мальчика за руку, создало у нее впечатление долгой борьбы. Она бы искренне поверила, что автомобилю потребовалось пятнадцать минут, чтобы объехать парк. Когда вы спросили свою жену, почему, если прошло так много времени, она не пыталась что-то сделать, она не смогла ответить, потому что время не было потрачено впустую.

– Но самое главное, я признал ее описание женщины в красном платье самым убедительным подтверждением показаний горничной и окончательным доказательством не того, что миссис Элдридж пыталась ввести вас в заблуждение, а того, что она говорила правду настолько хорошо, насколько могла. Ибо общепринятым психологическим фактом является то, что в истерическом состоянии красный цвет чаще всего воспринимается субъективно, ощущение красного цвета не только сохраняется при истерии, когда другие цветовые ощущения исчезают, но и часто его заменяет другой цвет, особенно фиолетовый. Более тридцати лет назад было обнаружено и записано, что при чрезмерной возбудимости, известной психологически как гиперэстезия, все цвета повышаются в шкале спектра, и перевозбужденной сетчатке более короткие волны фиолетового цвета могут вызывать ощущение, что более длинные волны выделяют красный. Так что то, что вам казалось намеренным противоречием, для меня было самой положительной и полной уверенностью в честности вашей жены.

– И, наконец, что характерно этому состоянию, я знал, что если ее состояние было вызвано ожиданием причинения вреда себе или ребенку от какой-либо необычно крупной темноволосой женщины, она увидит женщину в ее нервозном состоянии такой же большой и темной. Ибо это один из самых распространенных фактов, известных психологу, что наши чувства в состоянии возбуждения могут быть настолько подвержены влиянию нашего ожидания какого-либо события, что мы действительно видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какими мы ожидаем их видеть. Итак, когда вы сказали мне, что миссис Мюррей соответствует описанию, данному миссис Элдридж, все нити клубка привели к миссис Мюррей.

– Теперь, поскольку мне стало ясно, что миссис Мюррей сама использовала легкую внушаемость мисс Хендрикс, чтобы предрешить свои показания против миссис Элдридж, миссис Мюррей сама не могла поверить, что миссис Элдридж забрала мальчика. Итак, поскольку Мюрреи не производили никаких поисков, они, должно быть, вскоре выяснили, где находится мальчик, и убедились, что он в безопасности и что они могут предъявить его после того, как завершат крушение миссис Элдридж.

– Поэтому я был в состоянии оценить нелепое письмо миссис Мюррей, когда оно пришло, с его болезненно ошибочным требованием абсурдно маленького выкупа, в котором нельзя было отказать ни на минуту, поскольку целью письма было только сделать последний ход в деле против миссис Элдридж и дать им повод вернуть мальчика. Пока все ясно?

Элдридж по-прежнему смотрел на застывшее, вызывающее лицо своей тещи и ничего не ответил.

– Я полностью осознал, что должен все это доказать, – быстро продолжил Трант. – Вы, мистер Элдридж, обнаружили, что описание мисс Хендрикс женщины точно совпадает с опубликованным описанием похитительницы из Сент-Луиса, не понимая, что это описание было у нее в голове. С ее высокой внушаемостью она заменила это на женщину, которую она действительно видела, так же бессознательно и так же честно, как она заменила свои собственные наблюдения предложенным миссис Мюррей.

– Но, возможно, вы сможете оценить это сейчас. Вы видели, как я показал ей слово "Армения" и говорил о Соединенных Штатах, чтобы побудить ее разум заменить на слово "Америка", чтобы доказать, как легко ее разум заменил действия, движения и все остальное на версию миссис Мюррей. Мне стоило только упомянуть о "раболепном копировании", чтобы она заменила "приглашение" на "имитацию". Простое упоминание об исследованиях заставило ее подумать, что она видит "расследование", когда слово было "неприкосновенным". Наконец, после показа ей фотографии, на которой были две женщины и мужчина, но не мальчик, она заявила, по моему слабому предположению, что видела мальчика, и даже описала его для меня и рассказала, что он делал. Я без всяких придирок доказал полную бесполезность показаний, данных этой женщиной, и убрал ее.

– Я следил за этим! – согласился Элдридж.

Трант продолжил:

– Итак, я проверил вашу жену, чтобы показать, что у нее нет внушаемости, как у мисс Хендрикс, то есть ее нельзя было заставить сказать, что она увидела "сенат" вместо "степенный", простым упоминанием национального законодательного органа в то время, когда это слово было показано, и не заставит ее переделать "пиосер" в "пионер" от предложенного намека на "житель глухомани". Но, приведя ее в возбужденное состояние, когда ее разум эмоционально настроен на ожидание изображения пропавшего мальчика, ее возбужденный разум в момент восприятия превратил изображение совершенно другого шестилетнего мальчика, которого я показал ей, в изображение Эдварда, с такой же готовностью, как и ее сильно возбужденные чувства, страх за себя и за мальчика из-за миссис Мюррей изменил женщину, которую она видела, принимая Эдварда, в эмоциональное подобие миссис Мюррей.

– Я понимал, что оправдать вашу жену так же важно, как найти мальчика, которому, как я понимал, ничего не могло угрожать. Поэтому я провел следующий тест с миссис Мюррей. Это, я признаю, во многом зависело от случая. Я, конечно, знал, что она должна знать, где находится мальчик, и что, вероятно, ее сын тоже знал. Это место также, вероятно, находилось поблизости. Автограф – это устройство для регистрации малейших и самых непроизвольных движений. Это основной психологический факт, что существует неизбежный мышечный импульс от любого объекта, который вызывает эмоции. Если кто-то разложит на столе множество игральных карт и у испытуемого есть на примете особая, его рука на автомате быстро покажет слабый импульс к карте, хотя испытуемый совершенно не осознает этого. Итак, я знал, что если место, где держали мальчика, будет показано на какой-либо из фотографий, я получу реакцию от миссис Мюррей, что я и сделал в результате, – Трант подошел к окну и выжидательно посмотрел на улицу, – мистер Элдридж, похоже, что мистер Рэймонд Мюррей сейчас покажется с вашим сыном за угла и…

Но отец уже выскочил из комнаты и направился к двери. Трант услышал крик радости и топанье несколько истеричной женщины, когда миссис Элдридж бросилась вниз по лестнице вслед за своим мужем. Он повернулся, когда миссис Мюррей, воспользовавшись всеобщим волнением, попыталась протиснуться мимо него.

– Вы уходите из дома? – спросил он. – Но сначала скажи мне, – потребовал он, – как случилось, что мальчика забрали из парка? Имели ли к этому какое-то отношение парни, которые, по словам шофера, остановились около его машины?

– Это был класс, который воспитатель детского сада, новый учитель, повел посмотреть на животных, – холодно ответила женщина.

– Ах! Итак, один из них остался позади – тот, кого они видели бегущим и приняли за Эдварда, и учитель, отбежав назад, по ошибке забрал Эдварда. Но она, должно быть, обнаружила свою ошибку, когда присоединилась к остальным.

– Только после того, как она села в машину. Там одна из моих бывших служанок узнала его и отвела к себе домой.

– И когда слуга пришел, чтобы сказать вам, и вы поняли, как внушаемость мисс Хендрикс сыграла вам на руку, искушение было слишком велико для вас, и вы предприняли эту последнюю отчаянную попытку дискредитировать миссис Элдридж. Я прав!

Он отступил и пропустил ее.

Рэймонд Мюррей, вернув мальчика, исчез. В холле Элдридж и его жена склонились над мальчиком, женщина была в большом возбуждении от радости встречи, смеясь и плача попеременно. Она судорожно прижала мальчика к себе, дико уставившись на женщину, поднимающуюся по ступенькам.

– Женщина в красном… женщина в красном! – вдруг закричала она.

Трант быстро шагнул к ней.

– Но сейчас она не кажется вам большой и темной, не так ли? – спросил он. – И вот видите, – сказал он, пытаясь успокоить ее, – платье снова фиолетовое. Да, мистер Элдридж, я полагаю, это та женщина в фиолетовом, маленькая блондинка, которая по ошибке забрала вашего мальчика из парка, как я вам сейчас объясню. Несомненно, она приедет в ответ на объявление, которое я поместил в "Джорнал" сегодня днем. Но сейчас нам не нужна ее помощь, потому что миссис Мюррей мне все рассказала.

Горничная, Люси Кэрью, внезапно выбежала в холл.

– Миссис Мюррей и мистер Мюррей покидают дом, мистер Элдридж! – воскликнула она в замешательстве.

– Пусть так и будет – хозяин дома вернулся.

Он обнял его хозяйку, и они вместе отвели мальчика в его комнату.

ТАЙНА ЧАСТНОГО БАНКА

– Планируют ограбить нас?

– Я уверен в этом!

– Но я не понимаю, Гордон! Кто? Как? Что они планируют ограбить? – резко спросил молодой человек исполняющий обязанности президента банка.

– Сейф, мистер Хауэлл, сейф! – повторил старый кассир. – Кто-то внутри банка планирует его ограбить!

– Откуда вы знаете?

– Я чувствую это, я знаю это. Я так же уверен в этом, как если бы подслушал, как строится заговор! Но я не могу сказать вам, откуда я знаю. Поставьте сегодня ночью здесь на стражу дополнительного человека, – с тревогой обратился к нему старик, – потому что я уверен, что кто-то в этом помещении собирается проникнуть в сейф!

Исполняющий обязанности президента отодвинул свой стул от встревоженного маленького человечка перед ним и бросил быстрый взгляд через стеклянную дверь своего личного кабинета на дюжину клерков и кассиров, занятых в большой комнате, которых было достаточно, чтобы вести дела маленького банка.

Это было незадолго до полудня в последнюю среду ноября, в старинном частном банковском доме Генри Хауэлла и сына на улице Ла Саль, и это было начало шестой недели, когда молодой Хауэлл управлял банком в одиночку. Первые две или три недели, с тех пор как ревматизм отца внезапно отправил его в Карлсбад, дела банка, казалось, шли так же гладко, как обычно. Но за последний месяц, как не мог отрицать и сам молодой Хауэлл, произошли изменения.

– Предчувствие, Гордон? – карие глаза Хауэлла с любопытством изучали кассира. – Я не знал, что твои нервы настолько чувствительны!

– Называйте это предчувствием, если хотите, – почти яростно ответил старый кассир. – Но я предупреждаю вас! Если что-то случится в скором времени, вы не сможете обвинять меня в этом. Я знаю, что сейф будет взломан! Зачем еще им обыскивать мою мусорную корзину? Почему у меня украли пальто? Кто забрал мою записную книжку? Кто буквально сегодня пытался взломать мой старый стол с пишущей машинкой?

– Гордон! Гордон! –  вскочил на ноги молодой человек с участливым выражением на лице. – Вам нужен отпуск! Я лучше, чем кто-либо, знаю, сколько всего произошло за последние два месяца, что потрясло и обеспокоило вас, но если вы придаете какое-либо значение этим незначительным инцидентам, вы, должно быть, сходите с ума!

Кассир вырвался из рук молодого человека и вышел из офиса. Молодой Хауэлл мгновение стоял, озадаченно глядя ему вслед, затем взглянул на часы и, взяв пальто, поспешил к выходу. У него была крепкая, хорошо сложенная фигура, немного полная, выражение его лица, походка и вся его осанка обычно были быстрыми, решительными, легкими. Но теперь, когда он вышел на улицу, его шаг замедлился, а голова склонилась перед головоломкой, которую ему только что подарил его старый кассир.

Однако, пройдя квартал, он ускорил шаг и резко свернул к большому офисному зданию, возвышающемуся на шестнадцать этажей над улицей. На мгновение остановившись перед справочником здания, он поднялся на скоростном лифте на двенадцатый этаж и в конце коридора снова остановился перед дверью офиса, на которой четкими буквами было написано по трафарету:

"ЛЮТЕР ТРАНТ, ПРАКТИЧЕСКИЙ ПСИХОЛОГ".

Услышав приглашение войти, он открыл дверь и оказался лицом к лицу с рыжеволосым, широкоплечим молодым человеком с серо-голубыми глазами, который оторвал взгляд от точного прибора, который он настраивал на своем столе. Молодой банкир отметил, частично бессознательно, различные устройства – циферблаты, измерительные машины и часы, электрические батареи со странными счетчиками, подключенными к ним, и дюжину изящных аппаратов, которые стояли по обе стороны комнаты, поскольку его сознательный интерес был сосредоточен на тихом, но внимательном молодом человеке, который поднялся поздороваться с ним.

– Мистер Лютер Трант? – спросил он.

– Да.

– Я Гарри Хауэлл, из банка Хауэлла и сына, – представился банкир. – Я слышал о вас, мистер Трант, в связи с убийством Бронсона, но совсем недавно Уолтер Элдридж рассказал мне кое-что о замечательном способе, в котором вы применяете научную психологию, которая до сих пор признавалась только в университетах, к практическим проблемам. Он не скрывал от меня, что вы спасли его от разрушения счастья в его семье. Я пришел попросить вас сделать, возможно, то же самое для меня.

Психолог кивнул.

– Я не имею в виду, мистер Трант, – сказал банкир, опускаясь в кресло, на которое указал ему Трант, – что наш дом в опасности, как был дом Элдриджа. Но наш кассир… – банкир сделал паузу. – Два месяца назад, мистер Трант, наш банк потерпел первый дефолт при обстоятельствах, которые очень сильно повлияли на кассира. Несколько недель спустя отцу пришлось уехать в Европу по состоянию здоровья, оставив меня со старым Гордоном, кассиром, ответственным за деньги. Почти сразу же началась серия беспорядков, мелких неприятностей и преследований кассира. Они продолжаются практически ежедневно. Они настолько бессмысленны, презренны и тривиальны, что я не обратил на них внимания, но они поколебали нервы Гордона. Двадцать минут назад он пришел ко мне, дрожа от волнения, чтобы сказать, что значат эти события, что один из сотрудников в офисе пытается ограбить сейф. Я уверен, что это всего лишь нервозность Гордона, но в отсутствие моего отца я чувствую, что не могу позволить этому делу оставаться необъясненным.

– Что это за кажущиеся тривиальными вещи, которые происходили в течение последнего месяца, мистер Хауэлл? – спросил Трант.

– Они настолько незначительны, что мне почти стыдно говорить вам об этом. Бумаги в мусорной корзине Гордона были потревожены. Кто-то забирает его блокноты и промокашки. Его пальто, которое висело на крючке в его кабинете, исчезло и было возвращено снова. Старая записная книжка, которую он держит в своем столе и в которой никогда не бывает ничего важного, была изъята и возвращена тем же способом. Все, что было нарушено, было совершенно бесполезным, единственной целью, по-видимому, было досаждать человеку. Но это потрясло Гордона до глубины души. И сегодня утром, когда он обнаружил, что кто-то пытался взломать старый стол с пишущей машинкой в его офисе, хотя он был совершенно пуст, даже пишущая машинка была извлечена из него два дня назад, он окончательно разозлился и сделал заявление об ограблении сейфа, о котором я только что рассказал вам.

– Это очень странно, – задумчиво произнес Трант. – Итак, этими явно бессмысленными трюками терроризируют вашего кассира! Он ведь ничего не держал в столе для пишущей машинки, не так ли?

– Он сказал мне, что нет, – ответил Хауэлл. – Гордон может что-то скрывать от меня, но он не стал бы лгать.

– Скажите мне, – внезапно спросил Трант, – что это была за дефолт в банке, который, как вы только что упомянули, так сильно повлиял на вашего кассира как раз перед отъездом вашего отца в Европу?

– Десять тысяч долларов были украдены, прямо говоря, украдены молодым Робертом Гордоном, сыном кассира Уильяма Гордона.

– Сын кассира! – повторил Трант с интересом.

– Его единственный сын, – подтвердил Хауэлл. – Юноша лет двадцати. У Гордона есть дочь постарше. Мальчик казался честным, прямым парнем, таким же, как его отец, который проработал с нами сорок лет, двадцать лет был нашим кассиром, но что-то в нем было по-другому, при первой же возможности он обокрал банк.

– А подробности? – тут же попросил Трант.

– Особых подробностей нет, это было совершенно ясное дело против Роберта, – неохотно ответил банкир. – У нашего банка есть отделение в Саут-Сайде на Коттедж-Гроув-авеню, недалеко от Пятьдесят первой улицы, для владельцев магазинов и торговцев по соседству. 29 сентября нам позвонили и сообщили, что внезапно возник спрос на валюту, похожий на ограбление банка. Наш постоянный посыльный с сопровождающим его офицером отсутствовал, поэтому Гордон позвал своего сына, чтобы тот один отнес деньги. Ни отцу, ни мне, ни, конечно, Гордону никогда не приходило в голову не доверять юноше. Гордон сам достал деньги из сейфа, двадцать четыре тысячи долларов, четырнадцать тысяч мелкими купюрами и десять тысяч в двух небольших пачках по десять пятисотдолларовых банкнот в каждой. Он сам пересчитал деньги и положил в сумку, запер ее и запечатал. Мы все сказали юноше, что посылаем его по срочному вызову и чтобы он поспешил как только мог. Чтобы добраться до нашего отделения, требуется около тридцати пяти минут на машине, но, несмотря на то, что ему сказали поторопиться, молодому Гордону потребовалось больше часа, чтобы добраться туда и когда сотрудники отделения открыли его сумку, они обнаружили, что обе пачки пятисотдолларовых банкнот, десять тысяч долларов, были украдены! Он каким-то образом вскрыл замок и запечатал сумку, после того как взял деньги.

– Какие объяснения дал юноша? – спросил Трант.

– Никаких. Очевидно, он полностью зависел от того, кто взломал замок и печать.

– Задержка?

– Пробки, – ответил Хауэлл.

– Минуту назад вы сказали, что невозможно, чтобы ваш кассир солгал вам. Неужели абсолютно исключено, что он утаил недостающие купюры?

– И погубил своего собственного сына, мистер Трант? Невозможно! Но вам не обязательно принимать мое мнение для этого. Гордон-старший вернул все деньги, хотя ему пришлось заложить свой дом, который был всем, что у него было, чтобы возместить сумму. Из уважения к отцу, у которого было разбито сердце, мы не стали преследовать юношу в судебном порядке. Причина его увольнения держалась в секрете даже от сотрудников банка, и только офицеры охраны знают, что деньги были украдены. Но вы можете видеть, как глубоко все это, должно быть, повлияло на Гордона, и этого может быть достаточно, чтобы полностью объяснить его нервозность из-за мелких неприятностей, которые продолжались с тех пор.

– Неприятности, – воскликнул Трант, – которые начались почти сразу же после этой первой за сорок лет дефалькации[1]! Это может быть совпадением, а может и нет. Но, если это удобно, я хотел бы немедленно поехать с вами в банк, мистер Хауэлл! Молодой психолог вскочил на ноги. Банкир поднялся вслед за ним.

Не было и часа дня, когда двое молодых людей вошли в старое здание, где в течение тридцати шести лет находились офисы компании "Хауэлл и сын". Трант поспешил прямо в большой банковский зал на втором этаже. В офисах быстрый взгляд психолога, прежде чем искать людей, казалось, оценивал обстановку и оборудование помещения. Интерьер степенным, солидным, старомодным. Многие столы и стулья, а также большая часть другого оборудования, похоже, относятся ко времени основания банка Хауэллом-старшим через три года после великого пожара в Чикаго. Клетки для клерков и кассиров были сделаны из тяжелой, сверхсложно переплетенной латуни предыдущего поколения мастеров, прилавки из толстого, тяжеловесного красного дерева, теперь с глубокими царапинами, но не поблекшие. А массивный сейф, встроенный в заднюю стенку, особенно привлек внимание Транта. Он остановился перед открытой дверью и с любопытством осмотрел сложный механизм вращающихся циферблатов с надписями на их ободах, которые требовали настройки на определенную комбинацию букв, чтобы открыть его.

– Осмелюсь сказать, это все еще достаточно хорошо выглядит и работает, – прокомментировал он, экспериментируя с вращением циферблатов. – но это довольно старое оборудование, не так ли?

– Это так же старо, как банк и здание, – ответил Хауэлл. – Это один из шестибуквенных кодовых замков Риттенхаус и, как вы видите, он был встроен в 74-м, когда они построили это здание для нас. Как раз в это время, я полагаю, был изобретен временной замок Сарджента, но это было еще в новинку, и, кроме того, отец всегда был очень консервативен. Он пускает все на самотек, пока не возникает реальная необходимость что-то изменить, и за тридцать шесть лет, как я уже говорил вам в вашем офисе, не произошло ничего такого, что могло бы его особенно обеспокоить из-за этого сейфа.

– Я понимаю. Комбинация, я полагаю, это слово?

– Да, слово из шести букв, которое меняется каждый понедельник.

– И его знает…

– Только кассир.

– Гордон, то есть, – сказал Трант, отвернувшись и, казалось, впервые проявив интерес к кому-либо из сотрудников банка, – человек, сидящий в комнате кассира вон там?

Психолог указал через открытую дверь комнаты справа от него на худую, напряженную фигуру, сильно склонившуюся над его столом. Он был единственным из всех сотрудников банка, который, казалось, не заметил незнакомца, которого исполняющий обязанности президента привел с собой, чтобы осмотреть сейф.

– Да, это Гордон! – ответил президент, привлеченный чем-то в поведении или позе кассира. – Но что он делает? Что с ним происходит?

Он поспешил к старику через открытую дверь.

Трант последовал за ним, и они смогли увидеть через плечо кассира, прежде чем он осознал их присутствие, что он раскладывал и складывал маленькие клочки бумаги. Затем он рывком выпрямился в своем кресле, дрожа, встал и повернулся к ним с бескровными губами и щеками, виновато прижав дрожащую руку к бумагам, пряча их.

– В чем дело? Что ты делаешь, Гордон? – сказал удивленный Хауэлл.

Трант быстро потянулся вперед, схватил тонкое запястье кассира и с силой оторвал его руку от стола. Обрывков было пять, и на них, как их расположил Гордон, были написаны карандашом просто бессмысленные уравнения. Первое, написанное на двух обрывках, гласила:

43$=80.

Второе, разорванное на три части, была еще более загадочной и гласила:

35=8?$

Но кусочки, казалось, были правильно соединены и Трант отметил, что, кроме двух и трех подходящих друг к другу кусочков, все обрывки, очевидно, принадлежали друг другу и первоначально составляли часть большого листа бумаги, который был порван и выброшен.

– Они ничто… ничто не значат, мистер Хауэлл! – Старик попытался вырвать руку, в ужасе глядя на банкира. – Это всего лишь клочки бумаги, которые я нашел. О, мистер Хауэлл, я предупреждал вас сегодня утром, что банк в опасности. Теперь я знаю это лучше, чем когда-либо! Но это, – он побледнел еще больше, – это ничто!

Транту пришлось снова поймать кассира за руку, когда тот попытался схватить обрывки.

– Кто этот человек, мистер Хауэлл?

Гордон с негодованием повернулся к молодому банкиру.

– Меня зовут Трант. Мистер Хауэлл пришел ко мне сегодня утром, чтобы сообщить мне о вещах, которые пугали вас здесь, в этом офисе. И, мистер Гордон, – строго сказал Трант, – совершенно бесполезно с вашей стороны говорить нам, что эти клочки бумаги не имеют никакого значения или что их значение вам неизвестно. Но поскольку вы не хотите объяснить нам эту тайну, я должен заняться этим делом каким-то другим способом.

– Вы не должны думать, мистер Трант, – кассир откинулся на спинку стула, как будто психолог ударил его, – что я имею какое-либо отношение к заговору против банка, о котором я предупреждал мистера Хауэлла!

– Я совершенно уверен, – твердо ответил Трант, – что если заговор существует, вы имеете к нему какое-то отношение. Является ли ваша связь невиновной или виновной, я могу сразу определить с помощью короткого теста, если вы его пройдете.

Глаза Гордона в испуге встретились с глазами исполняющего обязанности президента, но он взял себя в руки и встал.

– Мистер Хауэлл знает, – сказал он глухо, – какое безумное обвинение вы выдвигаете. Но я, конечно, приму ваше испытание.

Трант взял со стола чистый лист бумаги и быстро нарисовал на нем два ряда геометрических фигур, примерно такие:

Он передал листок кассиру, который уставился на него в изумлении.

– Посмотрите на это внимательно, мистер Гордон, – Трант достал часы, – и изучайте их, пока я не скажу вам остановиться.

Остановитесь сейчас же! – скомандовал он, – и нарисуйте в блокноте на вашем столе столько фигур, сколько сможете.

Кассир и исполняющий обязанности президента уставились в лицо Транта с возрастающим изумлением; затем кассир попросил еще раз просмотреть листы Транта и через несколько секунд нарисовал по памяти две фигуры, таким образом:

– Спасибо, – сказал Трант, вырывая листок из блокнота, не дав никому времени на вопросы. Он осторожно закрыл дверь кабинета и вернулся с часами в руке.

– Вы слышите это тиканье?

Он держал их примерно в восемнадцати дюймах от уха Гордона.

– Конечно, – ответил кассир.

– Тогда, пожалуйста, двигайте пальцем, пока вы это слышите.

Кассир начал двигать пальцем. Трант положил часы на стол и отошел. На мгновение палец остановился, но когда Трант приблизился снова, кассир кивнул и снова хадвигал пальцем. Однако почти сразу же это снова прекратилось, Трант вернулся и взял свои часы.

– Я хочу спросить вас еще об одном, – сказал он утомленному старику. – Я хочу, чтобы вы взяли карандаш и написали в этом блокноте серию чисел от единицы так быстро, как вам захочется, независимо от того, насколько быстро я считаю. Вы готовы? Начали – один, два, три… – Трант быстро сосчитал четким голосом до тридцати.

"1-2-3-4-10-11-12-19-20-27-28", – написал кассир и передал блокнот Транту.

– Благодарю вас. Это все, что мне нужно, кроме этих обрывков, – сказал Трант, сгребая бумажки, которые кассир собирал вместе.

Гордон вздрогнул, но ничего не сказал. Его серые, встревоженные глаза следили за ними, пока банкир шел впереди Транта из комнаты кассира в свой личный кабинет.

– Что все это значит, мистер Трант? – Хауэлл закрыл дверь и взволнованно обернулся. – Если Гордон связан с заговором против банка, что само по себе невероятно, почему он предупредил меня, что банк в опасности?

– Связь мистера Гордона с тем, что происходит, совершенно невинна, – ответил Трант. – Я только что убедился в этом!

Он сел перед столом Хауэлла и разложил клочки бумаги, которые он взял у Гордона.

– Но скажи мне. Разве Гордон когда-то не был стенографистом или, по крайней мере, не пользовался пишущей машинкой?

– Ну, да, – нетерпеливо ответил Хауэлл. – Гордон был личным секретарем моего отца двадцать лет назад и, конечно, пользовался пишущей машинкой. Это была его старая машина, которую он всегда хранил и до сих пор время от времени использует, она стояла в его столе, который, как я уже говорил вам, был взломан сегодня утром.

– Но стол был пуст – с него забрали даже машинку!

– Гордон забрал ее домой всего день или около того назад. Его дочь занимается машинописью и хотела попрактиковаться в этом.

– Несмотря на то, что она, должно быть, совершенно устарела? – спросил Трант. – Вероятно, это был последний подобный образец в этом офисе?

– Конечно, – ответил Хауэлл еще более нетерпеливо. – Другие были заменены давным-давно. Но какое отношение все это имеет к вопросу о том, планирует ли кто-то нас ограбить?

– В этом есть все, мистер Хауэлл! – Трант вскочил на ноги, его глаза вспыхнули внезапным пониманием. – То, что вы мне только что рассказали, убедительно доказывает, что, как и предупреждал вас Гордон, один из ваших служащих планирует залезть в ваш сейф при первой возможности! Гордон на данный момент знает так же мало, как вы или я, кто из ваших людей это собирается сделать, но он так же уверен в самом факте, как и я, и у него есть все основания понимать, что нельзя терять времени в обнаружение задумавшего преступление.

– Что это? Как это? Гордон прав?

Банкир в замешательстве уставился на Транта, а затем скептически заявил:

– Вы не можете догадаться об этом по этим бумагам, мистер Трант!

– Я действительно очень уверен в этом, и только из этих документов. И более того, мистер Хауэлл, хотя я попрошу отложить объяснение этого до более позднего времени, я могу сказать исходя из этого второго документа, – Трант показал серию цифр, написанных кассиром, – что он указывает мне на то, что вполне возможно, если не фактически вероятно, что сын Гордона не крал деньги, за потерю которых он был опозорен!

Банкир взволнованно ходил взад и вперед по комнате.

– Роберт Гордон не виновен! Я понял, Трант, что ваши методы были удивительными и даже более того – они непостижимы. Я не могу представить, как вы пришли к таким выводам. Но, – он посмотрел в глаза психологу, – я не вижу альтернативы, кроме как полностью передать дело в ваши руки, а пока делать все, что вы скажете.

– Сейчас здесь больше нечего делать, – сказал Трант, собирая бумаги, – кроме как дать мне домашний адрес Гордона.

– Ливенворт-стрит, пятьсот тридцать семь, на южной стороне.

– Я вернусь завтра после банковских часов. Тем временем, как вас предупреждал Гордон, поставьте дополнительную охрану у банка сегодня ночью. Я надеюсь, что смогу рассказать вам все, что лежит в основе этого дела, когда побываю сегодня вечером в доме Гордона и увижу его сына и, – Трант отвернулся, – его старую пишущую машинку.

Он вышел, а банкир озадаченно смотрел ему вслед.

Трант уже знал, что несмотря на сорок лет службы в маленьком банке "Хауэлл и сын", Гордон был по-прежнему бедняком, и он не был удивлен, когда в семь часов вечера он свернул на Ливенворт-стрит и обнаружил дом под номером 537 – типичный "маленький, удобный дом", построенный более двадцати лет назад там, что когда-то было новым кварталом жилой недвижимости и, вероятно, было приобретено Гордоном в рассрочку. Дочь Гордона, которая открыла дверь, была черноволосой, сероглазой девушкой со стройной фигурой. У нее был вид домохозяйки, осторожной и экономной в управлении умеренными и нерастущими средствами своего отца. Но выражение прямой ответственности на ее лице заставило Транта вспомнить, когда он назвал свое имя и вошел внутрь, что после падения ее брата и жертвы ее отца, чтобы загладить вину, эта девушка сама собиралась помочь вернуть себе право собственности на маленький дом.

– Отец лежит наверху, – заботливо объяснила она, провожая Транта в гостиную. – Но я могу позвать его, – неохотно предложила она, – если это связано с делами банка.

– Это дело банка, – ответил Трант. – Но нет необходимости беспокоить вашего отца. Я пришел повидаться с вашим братом.

Лицо девушки стало пунцовым.

– Мой брат больше не связан с банком, – с несчастным видом ответила она. – Я не думаю, что он захочет… я думаю, я не смогла бы убедить его поговорить с кем-либо, кого послал банк.

– Это прискорбно, – откровенно сказал Трант, – потому что в таком случае мое путешествие сюда будет практически напрасным. Я очень хотел его увидеть. Кстати, мисс Гордон, как ваши успехи с машинописью?

Девушка удивленно отпрянула.

– Мистер Хауэлл рассказал мне о вас, – объяснил Трант, – когда упомянул, что ваш отец взял домой свою старую пишущую машинку, чтобы вы могли попрактиковаться.

– О, да, дорогой отец! – воскликнула девушка. – Однажды вечером на этой неделе он принес ее домой. Но она очень устарела – совершенно бесполезна. Кроме того, на прошлой неделе я взяла современную.

– Мистер Хауэлл заинтересовал меня этой старой машиной. Вы не возражаете, если я взгляну на нее?

– Конечно, нет. – девушка смотрела на молодого психолога с растущим удивлением. – Она прямо здесь.

Она прошла через холл и открыла дверь в заднюю комнату. Через дверной проем Трант смог увидеть в маленькой комнате две пишущие машинки, одну новую и блестящую, другую, под чехлом, старую и потрепанную.

– Скажите, чего вы хотите?

Вызывающий голос заставил Транта быстро обернуться и столкнуться с хмурым юношей, спускающимся по лестнице.

– Он хочет посмотреть на пишущую машинку, Роберт, – объяснила девушка.

Трант спокойно оглядел юношу. Он был опрятно выглядящим парнем, скромно одетым и похожим на своего отца, но обладал более мощным телосложением. Его лицо было омрачено угрюмой задумчивостью, а в глазах горел огонь неповиновения. Психолог отвернулся, словно решив сначала закончить осмотр пишущей машинки, и вошел в комнату. Юноша и девушка последовали за ним.

– Эй, вы! – резко сказал Роберт Гордон, когда Трант положил руку на крышку старой машинки. – Это не та пишущая машинка, которую вы хотели осмотреть. Вот та самая.

И он указал на более новую из двух.

– Я хочу посмотреть старую, – ответил Трант.

Мальчик внезапно побледнел, прыгнул вперед и схватил Транта за запястье.

– Скажите! Кто вы вообще такой? Для чего вы хотите увидеть эту машину? – горячо потребовал он. – Вы не увидите ее, пока я не позволю!

– Что?! – Трант посмотрел на него с явным удивлением. – Вы! Вы в этом замешаны! Это меняет дело!

Уильям Гордон внезапно появился в дверях, его лицо было таким же белым, как у его сына. Рука Роберта упала с запястья Транта. Ошеломленный старик стоял, наблюдая за Трантом, который медленно раскрыл и изучил клавиатуру старой пишущей машины.

– Что это значит, мистер Трант?

Гордон запнулся, держась за дверной косяк для поддержки.

– Это значит, мистер Гордон, – Трант выпрямился, его глаза сверкнули полным пониманием и торжеством, – что вы должны удержать своего сына сегодня ночью, чего бы это ни стоило, мистер Гордон! И приведите его с собой завтра утром, когда придете в банк. Не поймите меня неправильно. – Он подхватил старика, когда тот пошатнулся. – Мы вовремя начали действовать, чтобы предотвратить ограбление банка, которого вы боялись. И я надеюсь, я все еще надеюсь, что смогу доказать, что ваш сын не имеет никакого отношения к потере денег, за которые его уволили.

С этими словами он вышел из дома.

За полчаса до открытия банка "Хауэлл и сын" на следующее утро Трант и исполняющий обязанности президента вышли из личного кабинета президента в главный банковский зал.

– Вы не спросили меня, – сказал Хауэлл, – было ли какое-либо покушение на банк прошлой ночью. У меня был специальный человек, который следил, как вы и советовали, но никаких попыток не предпринималось.

– После встречи с молодым Гордоном прошлой ночью, – ответил Трант, – я не и ожидал ничего подобного.

Банкир выглядел озадаченным, затем он быстро огляделся и увидел дюжину своих клерков и кассиров на своих местах, которые занимались подготовительными делами и готовили свои счета. Один кассир не пока не прибыл. Исполняющий обязанности президента призвал всех занять места за столами.

– Этот джентльмен, – объяснил он, – мистер Трант, психолог. Он только что попросил меня, и я собираюсь попросить вас сотрудничать с ним в проведении очень интересного психологического теста, который он хочет провести на вас как на людях, работающих в банке.

– Как вы все, вероятно, видели в газетных и журнальных статьях, – сам Трант взялся за объяснение, поскольку банкир колебался, – психологи и многие другие исследователи сейчас очень заинтересованы в том, чтобы проследить за влиянием, которое занятия или бизнес различного рода оказывают на психические характеристики. Сегодня утром я хочу протестировать обычные элементарные понятия, которые вы считаете постоянно связанными с деньгами и банковскими операциями в течение большей части вашего сознательного времени. Чтобы утвердить ваш образ мышления как банковских служащих, я попросил господина Хауэлл разрешил зачитать вам краткий список слов, и я прошу вас, услышав каждое из этих слов, записать первое, что связывается с этим словом в вашем сознании. Все вы, пожалуйста, возьмите лист бумаги, подпишите его и пронумеруйте вдоль одного края, чтобы соответствовать номерам слов в моем списке.

Послышался шелест бумаги, когда мужчины, кивая, приготовились к испытанию. Трант достал свой список из кармана.

– В основном, конечно, меня интересует, – продолжил он, – психологическое влияние вашей постоянной связи с деньгами. Для вас работа в окружении денег. Каждый щелчок пишущих машинок Ремингтон о вас относится к деньгам, и их клавиши shift нажимаются чаще всего, чтобы сделать отметку в долларах. Пачки денег вокруг вас помечены не секретными письменами или символами, а просто суммой в пятьсот или десять тысяч долларов, написанной на обертке. За комбинацией сейфа всегда скрывается целое состояние. И все же деньги неизбежно должны стать для вас, психологически, простым товаром, и большинство действий, которые требуют их передачи и хранения, должны стать для вас почти механическими, ибо механическое служит вам двумя способами: во-первых, в рутине вашего бизнеса, как, например, с долговой распиской, которая для вас означает определенный интервал, возможно, шестьдесят дней, так что вы автоматически знаете, не заглядывая в свои календари, что такая расписка, выписанная 29 сентября, должна быть выплачена сегодня. И, во-вторых, позволяя вам просматривать эти груды банкнот с не большим чувством, чем если бы вы искали обрывки в корзине для мусора, это защищает вас от искушения и является причиной того, что такое учреждение, как это, может работать в течение сорока лет, ни разу не посчитав необходимым арестовать вора. Мне не нужно говорить вам, что оба эти ментальные установки представляют большой интерес для психологов. Теперь, если вы напишете…

Держа часы в руках, Трант медленно, через равные промежутки времени, читал слова из своего списка:

1 – перегружать

2 – этика

3 – Ремингтон

Сдавленное восклицание заставило его поднять глаза, и он увидел, что Хауэлл, который до этого казался просто любопытствующим по поводу теста, смотрит на него с удивлением. Трант улыбнулся и продолжил:

4 – клавиша сдвига

5 – секретное письмо

6 – комбинация

7 – корзина для бумаг

8 – десять тысяч

9 – пятьсот

10 – 29 сентября

11- долговая расписка

12 – арест

– Все, это последнее! Спасибо вам всем!

Трант посмотрел на Хауэлла, который кивнул одному из клерков, чтобы тот собрал листки. Банкир быстро провел Транта обратно в его личный кабинет, а когда дверь закрылась, резко повернулся к нему.

– Кто сообщил вам комбинацию сейфа? – требовательно спросил он. – Вы произнесли наше слово на этой неделе и слово на предыдущей неделе. Это не могло быть случайностью. Гордон сказал вам их вчера вечером?

– Вы имеете в виду слова "перегружать" и "этика"? – ответил Трант. – Нет, он мне не сказал. И это была не случайность, мистер Хауэлл.

Он сел и быстро разложил дюжину своих бумаг.

– Что… "винтовки"! – воскликнул он при третьем слове в одном из первых листов, которые он взял в руки. – И далеко не в "корзине для мусора" и "клавиша сдвига" тоже!

Он быстро просмотрел весь список и отложил его в сторону.

– Что это такое?

Что-то снова быстро привлекло его внимание после того, как он просеял следующие полдюжины листов.

– "Мусорная корзина" тоже доставила ему неприятности? Трант задумчиво уставился на него. – И подумать о десяти тысячах "окон" и пятистах "дверях"!

Он отложил и эту бумагу в сторону, просмотрел остальные и встал.

– Я попросил мистера Гордона привести с собой в банк его сына этим утром, мистер Хауэлл, – серьезно сказал он своему клиенту. – Если он сейчас там, пожалуйста, пригласите его войти. И, кроме того, пожалуйста, пошлите за, – он снова взглянул на имя на первой бумаге, которую он отложил в сторону, – Байроном Фордом!

Гордон еще не пришел, но мгновение спустя дверь открылась, и на пороге появился молодой человек лет двадцати пяти, щеголеватый и преждевременно слегка облысевший.

– А, Форд! – сказал Хауэлл. – Мистер Трант захотел вас видеть.

– Пожалуйста, закройте дверь, мистер Форд, – приказал Трант, – а затем подойдите сюда, потому что я хочу спросить вас, – продолжил он без предупреждения, когда Форд подчинился, – как вы готовились проникнуть в сейф мистера Хауэлла?

– Что он имеет в виду, мистер Хауэлл? – клерк обратился к своему работодателю с восхитительным удивлением.

– В течение последнего месяца, Форд, – прямо ответил Трант, – ты пытался получить комбинацию сейфа. Несколько раз вы, вероятно, действительно получали его, но не могли разобрать, пока не получили его снова на этой неделе, и, наконец, вы угадали ключ к шифру, и юный Гордон дал вам средство его прочитать! Зачем вы шли на такие неприятности, чтобы получить комбинацию, если не собирались грабить банк?

– Ограбить банк! Я не собирался грабить банк! – с жаром воскликнул клерк.

– Разве юный Гордон сейчас не здесь, мистер Хауэлл?

Трант быстро повернулся к удивленному банкиру.

– Спасибо, Гордон, – сказал он неохотно вошедшему сыну кассира, – я только что расспрашивал Форда, как вы, возможно, догадываетесь, о том, почему вы и он приложили столько усилий, чтобы узнать комбинацию сейфа. Он заявляет, что у него не было намерения ограбить. Однако, я думаю, мистер Хауэлл, – Трант многозначительно перевел взгляд с юноши на молодого банкира, – что если мы передадим Форда полиции…

– Нет, вы не сделаете этого! – взорвался юноша. – Он не собирался грабить сейф! И вы не должны арестовывать его или опозорить его, как вы опозорили меня! Ибо он был всего лишь… всего лишь…

– Только набирающим комбинацию для вас?

Трант быстро вставил:

– Чтобы вы могли сами ограбить банк!

– Ограбить банк? – выкрикнул юноша, менее контролируя себя, чем раньше, когда он повернулся к Хауэллу со сжатыми кулаками и покрасневшим лицом. – Никто ничего не грабил! Он помогал мне только для того, чтобы я мог вернуть из этого банка то, что он украл у моего отца – десять тысяч долларов, которые он украл у него, за деньги, которые я никогда не терял. Я собирался взять десять тысяч долларов – ни центом больше или меньше! И Форд знал это и думал, что я был прав!

Трант тихо перебил:

– Я уверен, что ты говоришь правду, Гордон!

– Вы хотите сказать, что вы уверены, что они хотели только взять десять тысяч? – ошеломленно спросил банкир.

– Да, а также то, что молодой Гордон не крал десять тысяч долларов, которые были возвращены его отцом, – заверил Трант.

– Как вы можете быть в этом уверены? – бросился в атаку Хауэлл.

– Пошлите за Карлом Шаффером, пожалуйста! – попросил Трант, быстро взглянув на второй лист, который он отложил в сторону.

– Что! Шаффер? – Хауэлл усомнился, но подчинился.

– Да, потому что он сможет рассказать нам, я думаю… вы можете сказать, не так ли, Шаффер, – поправился Трант, когда по приказу Хауэлла вошел невысокий, толстый и чересчур разодетый клерк, и дверь за ним закрылась, – что на самом деле случилось с пятисотдолларовыми банкнотами, которые исчезли из банка 29 сентября? Когда вы нашли их в мусорной корзине Гордона, вы не знали, что их не хватало или, если это было так, что они доставили кому-то неприятности. Вы никогда не знали, не так ли, – безжалостно продолжал Трант, глядя в глаза, которые больше не могли встретиться с ним взглядом, – что старый Гордон, кассир, думал, что он наверняка запер их в сумку для отправки для своего сына, и что, когда юношу отпустили немного позже, он был опозорен и обвинен в краже этих банкнот? Вы не знали, не так ли, что черная, горькая тень легла с тех пор на старого кассира из-за этого позора, и что ему пришлось заложить свой дом и отдать все свои сбережения, чтобы компенсировать те двадцать маленьких зеленых бумажек, которые вы "нашли" в его кабинете тем утром! Но с тех пор вы считали дни, почти часы, не так ли? Вы считали дни, пока не почувствуете себя в безопасности и не будете уверены, что их никто не будет искать? Что ж, мы хотим знать их местонахождение прямо сейчас! Где они, Шаффер? Вы их не потратили и не потеряли?

Служащий стоял, не сводя глаз с Транта, словно зачарованный, и не мог ничего ответить. Дважды, а затем снова, пока Трант ждал, он облизал губы и открыл их.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – наконец пробормотал он.

– Нет, это так, Шаффер, – быстро ответил Трант. – Потому что я говорю о тех двадцати пятисотдолларовых банкнотах, которые вы "нашли" в мусорной корзине Гордона 29 сентября – шестьдесят дней назад, Шаффер! И через меня мистер Хауэлл дает вам шанс вернуть деньги и заставить банк представить на вашем суде смягчающие обстоятельства, – он взглянул на Хауэлла, который кивнул, – или отказаться, и банк привлечет вас к ответственности, насколько это возможно, как вора!

– Я не вор! – горько воскликнул клерк. – Я нашел деньги! Если вы видели, как я взял их, если вы знали все эти шестьдесят дней, что они у меня, – он в отчаянии повернулся к банкиру, – вы хуже меня! Почему вы позволили мне оставить их? Почему вы не попросили меня отдать их?

– Мы просим вас отдать их сейчас, Шаффер, – сказал Трант, схватив клерка за руку, – если деньги все еще у вас.

Клерк посмотрел на своего работодателя, безмолвно стоявшего перед ним, и его голова внезапно опустилась.

– Конечно, он у меня есть, – угрюмо сказал он. – Вы знаете, что у меня они есть!

Хауэлл подошел к двери и позвал сотрудника специальной полиции банка.

– Вы пойдете с мистером Шаффером, – сказал он дородному мужчине, – который принесет мне сюда десять тысяч долларов банкнотами. Вы должны быть уверены, что он не ускользнет от вас, и ничего не говорите об этом никому.

Когда дверь за ними закрылась, он повернулся к остальным.

– Что касается тебя, Форд…

– Форд еще не рассказал нам, – прервал его Трант, – как он оказался в компании с Гордоном.

– Я его впутал! – смело ответил юный Гордон. – Он… он приходит посмотреть… он хочет жениться на моей сестре. Я рассказала ему, как они забрали у нас наш дом и отправили мою сестру на работу, и… и я попросил его помочь мне.

– Но ваша сестра ничего об этом не знала? – Спросил Трант.

Это вызвало румянец на их щеках.

– Нет, конечно, нет! – ответил юноша.

Хауэлл открыл дверь в соседний кабинет.

– Иди туда и жди меня, – приказал он.

Он достал носовой платок и вытер пот с ладоней, оставшись один на один с Трантом.

– Так вот что случилось с деньгами! И что Гордон знал и скрывал от меня, так это то, что его сын намеревался ограбить банк!

– Нет, Хауэлл, – возразил Трант. – Гордон этого не знал.

– Тогда что он пытался скрыть? Есть ли в этом удивительном деле еще один секрет?

– Да, секрет Уильяма Гордона. Тот факт, что ваш кассир больше не работает эффективно, что он стареет, и память оставила его настолько, что он не может вспомнить в течение недели, даже в течение дня, единственное слово-комбинацию, чтобы открыть сейф.

– Что вы имеете в виду? – спросил Хауэлл.

– Я расскажу вам все. Когда вы впервые рассказали мне об этом случае, – объяснил Трант, – мне показалось, что причиной неприятностей с кассиром была попытка кого-то получить некую секретную личную бумагу, которая была у кассира, но о существовании которой Гордон по какой-то причине не мог признаться вам. Конечно, из последовательного обыска пальто кассира, кошелька и личных бумаг было ясно, что человек, который пытался получить ее, считал, что Гордон носил бумагу с собой. Кроме того, из того, что он забрал промокашки и блокноты, было ясно, что бумага, вероятно, своего рода меморандум, часто оформлялась Гордоном в офисе, потому что, если Гордон писал карандашом в блокноте и отрывал первый лист, другой человек мог надеяться получить отпечаток из следующего в блокноте, и если Гордон писал чернилами, он мог бы получить обратную сторону из промокашек. Но помимо этого, из того факта, что корзины для мусора были обысканы, было ясно, что парень считал, что бумага через некоторое время потеряет ценность для Гордона, и он выбросит ее.

– Так много я смог понять, когда вы рассказали мне в общих чертах об этом деле в моем офисе. Но тогда я абсолютно ничего не мог понять в причине попытки залезть в стол с пишущей машинкой. Вы также рассказали мне тогда о беде молодого Гордона и я сразу же прокомментировал совпадение того, что одна беда пришла так скоро после другой, хотя я, очевидно, не мог даже догадаться о связи. Но даже тогда я совсем не был убежден, что тот простой факт, что Гордон и вы все думали, что он запер двадцать четыре тысячи долларов в сумке, которую он дал своему сыну, были уверенны, что он это сделал, учитывая тот факт, что печать не была сломана, когда она была открыта в филиале банка, в ней было всего четырнадцать тысяч долларов. Когда я спросил вас об этом, вы ответили, что старина Гордон был бесспорно честен и что он положил все деньги в сумку, то есть он думал, что сделал или намеревался, но вы никогда не задавались вопросом, был ли он в состоянии.

– В состоянии, Трант? – Хауэлл повторил.

– Да, состоянии, – подтвердил Трант. – Я имею в виду в том смысле, давало ли его состояние уверенность в том, что он делал то, в чем был уверен. Я, конечно, видел, что вы, как банкир, могли предположить о своем сотруднике только два условия: либо он был честным, и деньги были вложены, либо он был нечестным, и деньги были удержаны. Но, как психолог, я мог понять, что человек вполне может быть честным и все же не вкладывать деньги, хотя и был уверен, что вкладывает.

– Тогда я пошел в ваш офис, уже будучи совершенно уверенным, что Гордон составлял там какой-то меморандум, который он некоторое время носил с собой, а затем выбросил, что по какой-то причине он не мог вам об этом рассказать, но что кто-то другой очень хотел завладеть им. Я также хотел исследовать то, что я могу назвать психологической возможностью того, что Гордон не вложил десять тысяч долларов, как он думал, что он это сделал и с этим был эпизод с пишущей машинкой, из которого я вообще ничего не мог сделать.

– Вы сказали мне, что Гордон предупредил вас о том, что сейфу угрожают неприятности, и когда я увидел, что это был простой сейф с комбинацией слов из шести букв, доверенный кассиру, мне сразу пришло в голову, что меморандум Гордона вполне может быть комбинацией сейфа. Если бы он двадцать лет носил в голове "слово недели", а теперь, умственно ослабленный позором своего сына, обнаружил, что не может вспомнить кодовое слово, я мог бы предположить, как, потеряв свои сбережения, заложив дом, не имея опыта ни в каком бизнесе, кроме банковского, он отчаянно скрывал бы свои недостатки от вас из-за страха потерять свою должность.

– Очевидно, что он каждую неделю составлял меморандум о комбинации в офисе и выбрасывал старую. Это ясно объясняло, почему кто-то охотился за ним, но почему этот кто-то должен был охотиться за старым меморандумом и какое отношение к этому могло иметь вскрытие стола с пишущей машинкой, я сначала не мог понять, даже после того, как мы застали его врасплох с его клочками бумаги. Но я провел с ним три коротких теста. Первый, простой тест психологов на память, проведенный путем показа ему полудюжины фигур, образованных различными комбинациями одних и тех же трех линий, доказал мне, что, поскольку он не мог правильно воспроизвести ни одну из этих цифр, ему нужна памятка с комбинацией сейфа. Два других теста, которые являются тестами на внимание, показали, что, помимо ухудшения памяти, его состояние в отношении внимания было еще хуже. Гордон сбился с такта, который я попросил его отметить пальцем, дважды в течение сорока пяти секунд. И, в то время как любой человек с нормальным вниманием может правильно написать от одного до тридцати, считая вслух от одного до пятидесяти, Гордон был не в состоянии правильно придерживаться своего набора цифр, когда я лишь чуть-чуть его отвлек.

– Таким образом, я убедил себя, что он был неспособен правильно пересчитать деньги из-за рассеянности и возбуждения, которые были вокруг него в утро, и я счел вероятным, что недостающие деньги так и не были положены в сумку и, должно быть, либо были потеряны в банке, либо взяты кем-то другим. Когда я принялся разгадывать тайну обрывков, которые я взял у Гордона, я вскоре увидел, что надписи "42 $ = 80" и "35 = 8? $", которые казались совершенно бессмысленными уравнениями, могли быть вовсе не уравнениями, а секретными надписями: состоят из шести символов каждый, по количеству букв в вашей комбинации. Помимо цифр, остальные три символа были обычными в коммерческой переписке. Затем нападение на стол старого Гордона с пишущей машинкой. Вы сказали мне, что он был стенографистом и меня осенило.

– Он не осмелился написать комбинацию простыми буквами, поэтому он придумал очень простой, но и очень хитроумный шифр. Он написал слово не буквами, а цифрами и символами, которые сопровождали каждую букву на клавиатуре его старой пишущей машинки. Шифр объяснял, почему другой человек искал старую комбинацию в корзине для мусора, надеясь собрать достаточно слов, чтобы он мог их вычислить, как он делал на клочках бумаги, которые нашел Гордон. До этого Гордон, возможно, сомневался в значении неприятностей, но, обнаружив эти обрывки после взлома его старого стола, у него не осталось сомнений, о чем он вас и предупреждал.

– Я понимаю! Я понимаю! – Хауэлл сосредоточенно кивнул.

– Символы не написали ни слова на пишущих машинках здесь, в вашем офисе. Прежде чем я мог быть уверен, я должен был увидеть старую кассовую машину, которую Гордон, начиная опасаться, что его секрет был раскрыт, забрал домой. Когда я увидел эту машину, "43 $ = 80", простым изменением клавиши shift, выдало мне "перегружать" и "35 = 8?$" дал мне "этику", два кодовых слова, как я и ожидал, но, к моему удивлению, я обнаружил, что молодой Гордон, а также парень, все еще работающий в банке, странно интересовались шифром своего отца, и он был здесь сегодня утром, когда я сделал свой тест, чтобы выяснить, во-первых, кто именно здесь, в банке, охотился за комбинацией, и, во-вторых, кто, если таковой был, взял пропавшие банкноты 29 сентября.

– Современная психология дала мне простой метод выявления этих двух людей. Перед тем, как прийти сюда сегодня утром, я составил список слов, которые обязательно должны быть связаны с их преступлениями в сознании человека, который замышлял покушение на сейф, и того, кто забрал счета. "Перегрузка" и "этика" были сочетанием слов сейфа в течение последних двух недель. "Ремингтон" предложил "пишущую машинку", "клавиша переключения", "комбинация", "секретное письмо" и "корзина для мусора" – все это слова, которые напрямую связаны с покушением на сейф. "Десять тысяч", "пятьсот", "29 сентября" относятся к краже банкнот. "Арест", связанный с "кражей", обеспокоил бы обоих мужчин.

– Я думаю, вы должны были видеть, что небольшая речь, которую я произнес перед тестированием, была не просто тем, чем она казалась. Эта речь была для меня поводом составить пару и сделать особый акцент на естественных ассоциациях определенных слов. Поэтому я соединил и подчеркнул естественную ассоциацию "сейф" с "комбинацией", "обрывки" с "корзиной для мусора", "доллары" с "десятью тысячами" и так далее. Я ни в коем случае не пытался своей речью вытеснить из чьего-либо сознания его обычную ассоциацию с любым из этих слов. Очевидно, что для всех ваших клерков ассоциации, которые я предложил, должны быть самыми распространенными, самыми впечатляющими; и я позаботился о том, чтобы сделать их, наконец, самыми свежими. Тогда я мог бы быть уверен, что если бы кто-нибудь из них отказался от этих нормальных ассоциаций при любом значительном количестве слов, у этого человека должна быть подозрительная связь с преступлением в качестве причины для изменения его ассоциаций. Мне было даже все равно, подозревает ли он о цели моего испытания. Отказаться написать это означало бы признать свою вину. И я был уверен, что если бы он действительно написал это, то не смог бы удержаться от того, чтобы изменить достаточно этих ассоциаций, чтобы выдать себя.

– Итак, первое, что меня поразило в листе Форда, было то, что он, очевидно, стер свои первые слова для "перегрузки" и "этики" и заменил их другими. Все остальные относились к ним легко, не зная, что это слова-комбинации. Форд, однако, написал кое-что, что не удовлетворило его как достаточно "невинное", и написал снова. К этим словам не было никаких нормальных ассоциаций, и я их не предлагал. Но обратите внимание на следующее.

– Пишущая машинка была общей, самой настойчивой и недавней ассоциацией "Ремингтона" для всех – кроме Форда. Это тоже было для него, но любая пишущая машинка вызывала в его сознании обвинительную ассоциацию. Он боялся показать это, поэтому написал "винтовки". "Клавиша переключения", следующее слово, конечно, усилило его связь с преступлением, поэтому он отказался писать естественно, как это делали другие, либо "пишущая машинка", либо "долларовая марка", и написал "триггер", чтобы придать неожиданный вид. "Тайное письмо" сразу напомнило о "символах", которые я ему подсказал и которые, конечно, все равно были у него в голове, но он написал "телеграфный код", что само по себе не так уж и неестественно для сотрудника банка. Следующее слово, "комбинация", для всех в банке, всегда, особенно если его просто подчеркнуть, предполагает его ассоциацию, "безопасный", и каждый из остальных, у кого не было виновной связи, которую нужно было скрывать, ассоциировал с этим. Форд приложил все усилия, чтобы написать "монополию". И его следующая ассоциация "винтовки", опять же, с "корзиной для мусора", пожалуй, самая интересная из всех. Пока он рылся в корзине для мусора в поисках "обрезков", ему показалось подозрительным вычеркивать эту совершенно естественную ассоциацию, но обрезки напомнили ему об обрезках с символами "пишущей машинки", и, избегая слова "пишущая машинка", он заменил его своей невинной ассоциацией "винтовка".

– Следующими словами в моем списке были те, которые были произнесены, чтобы выдать человека, который взял деньги, Шаффера. "Десять тысяч", сумма, которую он взял, конечно, предполагала для него доллары, но он боялся писать доллары. Он хотел казаться совершенно не связанным ни с какими "десятью тысячами долларов", поэтому он написал "двери". На "пятистах" Шаффер, имея при себе двадцать украденных пятисотдолларовых банкнот, предпочел сделать вид, что думает о пятистах "окнах". "29 сентября", день, когда узнали о краже была выжжена в мозгу Шаффера, поэтому, избегая ее, он написал "в прошлом году." "Вексель" в ответах большинства ваших клерков выявил естественную связь с "шестидесяти днях", предложенных в моей речи, но Шаффер, поскольку прошло всего шестьдесят дней с тех пор, как он украл, избегал его, точно так же, как и он, и Форд, опасаясь ареста как воров, избегали, и они были единственные, кто избежал, линия наименьшего сопротивления в моем последнем слове. И против них были все улики!

Хауэлл в изумлении уставился на списки.

– Я вижу! Я понимаю! – воскликнул он с благоговением. – Есть только одна вещь.

Он поднял голову.

– Теперь, конечно, ясно, когда вы объяснили это, как вы узнали, что Шаффер был тем, кто взял деньги, но то, что он нашел их в мусорной корзине – это было лишь предположением?

– Нет, скорее вероятность, что я смог это определить правильно, – ответил Трант. – Все его ассоциации с ранними словами, кроме одной, так же естественны и просты, как и у всех остальных, потому что это были слова, введенные для обнаружения Форда. Но по какой-то причине "корзина для мусора" беспокоила и Шаффера. Предположим, что деньги были потеряны старым Гордоном, когда он клал их в сумку, казалось более чем вероятным, что беспокойство Шаффера по поводу этого слова возникло из-за того, что Гордон выбросил недостающие банкноты в корзину для мусора.

Раздался стук в дверь. Сотрудник специальной полиции банка вошел вместе с Шаффером, который положил на стол пакет.

– Это верно был Шаффер, – признал Хауэлл, быстро просматривая купюры.

Он шагнул к двери.

– Пришлите сюда мистера Гордона, – приказал он.

– Вы смогли спасти Гордона и Форда, Трант, – продолжил банкир. – Я просто уволю Форда. Шаффер – вор и должен быть наказан. Старина Гордон…

Он остановился и быстро обернулся, когда старый кассир вошел без стука.

– Гордон, – сказал исполняющий обязанности президента, указывая на пачку денег на столе, – я послал за вами, чтобы вернуть вам эти деньги – десять тысяч долларов, которые вы отдали банку, и сказать вам, что ваш сын не был вором, хотя, боюсь, этот джентльмен только что спас нас от того, чтобы он не стал таковым. Спасая юношу, Гордона, он понял и открыл для меня, что ты измотал себя на службе у нас. Но я позабочусь, чтобы ты мог уйти на отдых, когда отец вернется, с надлежащей пенсией.

Старый кассир на мгновение тупо уставился на своего молодого работодателя, его тусклые глаза непонимающе опустились на пачку денег на столе. Затем он медленно подошел, склонив голову, и взял их.

ЧЕЛОВЕК, СТОЯЩИЙ ВЫШЕ

Первая настоящая снежная буря этой зимы обрушилась на Нью-Йорк с Атлантики. В течение семидесяти двух часов, как понял Рентленд, главный клерк в бродвейских офисах Американской сырьевой компании, из статьи, которую он принес для президента Уэлтера, ни один корабль из дюжины ожидаемых из иностранных портов не смог добраться до доков компании в Бруклине, сообщалось в "Сэнди Хук". И за последние пять дней, в течение которых штормовые предупреждения метеорологического бюро оставались неизменными, ни один из шести пароходов, закончивших разгрузку в доках неделю назад, не осмелился выйти в открытое море, за исключением одного, "Елизаветинской эпохи", который вышел из пролива в понедельник вечером.

На суше шторм был едва ли менее разрушительным для дел крупной компании-импортера. С утра вторника отчеты Рентленда о грузах в вагонах и поездах, которые ежедневно покидали склады, представляли собой монотонную страницу о застопорившихся составах. Но до того пятничного утра Уэлтер – большой, с бычьей шеей, толстогубый повелитель людей и денег – переносил все накопившиеся за неделю неприятности со спокойствием, даже с некоторым презрением. Только когда главный клерк добавил к своему отчету незначительный пункт о том, что пароход водоизмещением 3000 тонн "Елизаветинская эпоха", который, как выяснилось в понедельник вечером, вошел в Бостон, что-то внезапно "сломалось" во внутреннем офисе. Рентленд услышал, как секретарь президента позвонил в Бруклин Роуэну, суперинтенданту дока, он услышал тяжелые шаги Уэлтера, ходившего взад и вперед по кабинету, его хриплый сердитый голос и вскоре после этого туда ворвался Роуэн. Рентленд больше не услышал разговоров. Он вернулся в свой личный кабинет и позвонил по телефону начальнику станции на Центральном вокзале.

– Семичасовой поезд из Чикаго? – настороженно спросил клерк. – Он пришел в 10:30, как и ожидалось? О, в 10:10! Спасибо!

Он повесил трубку и открыл дверь, чтобы перекинуться парой слов с Роуэном, когда тот выходил из кабинета президента.

– Они телеграфировали, что "Елизаветинская эпоха" не смогла выйти за пределы Бостона, Роуэн, – воскликнул он.

– Это… Ржавое корыто! – суперинтендант дока странно побледнел, на кротчайшее мгновения его глаза затуманились от страха, когда он уставился в удивленное лицо клерка, но он быстро взял себя в руки, оскорбительно сплюнул и, хлопнув дверью, вышел. Рентленд на мгновение застыл, сжав кулаки, затем он взглянул на часы и поспешил ко входу в приемную. Лифт как раз поднимал с улицы рыжеволосого, серо-голубоглазого молодого человека среднего роста, который, окинув быстрым умным взглядом расположение кабинетов, направился прямо к двери президента Уэлтера. Главный клерк быстро шагнул вперед.

– Вы мистер Трант?

– Да.

– Я – Рентленд. Сюда, пожалуйста. – Он провел психолога в маленькую комнату за стеллажами с папками, откуда он звонил минуту назад.

– Ваша телеграмма в Чикаго, которая привела меня сюда, – сказал Трант, переводя взгляд с надписи на двери "Главный клерк" на упрямые, решительные черты и жилистую фигуру своего клиента, – дала мне понять, что вы хотели, чтобы я расследовал исчезновение или смерть двух ваших весовых контролеров в доке. Я полагаю, вы действовали в интересах президента Уэлтера, о котором я слышал, посылая за мной?

– Нет, – сказал Рентленд, указывая Транту на стул. – Президент Уэлтер, конечно, не обеспокоен до такой степени этим расследованием.

– Тогда может задействована сама компания или какой-то другой клерк? – спросил Трант с возрастающим любопытством.

– Нет. Ни компания, ни какой-либо другой сотрудник в ней, мистер Трант. – Рентленд улыбнулся. – И даже я, как главный клерк Американской сырьевой компании, не слишком беспокоюсь об этих контролерах, – он доверительно наклонился ближе к Транту, – но как специальный агент Министерства финансов Соединенных Штатов я чрезвычайно заинтересован в расследовании смерти одного из этих людей и в исчезновении другого. И для этого я призвал вас помочь мне.

– Как секретный агент правительства? – Трант повторил с быстро растущим интересом.

– Да, шпион, если вы захотите меня так называть, но как правило в рядах врагов моей страны, как любой Натан Хейл, у которого есть статуя в этом городе. Сегодняшние враги – это большие, коррумпированные, вороватые корпорации, подобные этой компании, и, понимая это, я не стыжусь быть шпионом в их рядах, которому правительство поручило поймать и осудить президента Уэлтера и любых других должностных лиц, связанных с ним, за систематическое воровство у правительства за последние десять лет и за вероятное попустительство в убийстве по крайней мере одного из этих двух контролеров, чтобы компания могла продолжать воровать.

– Чтобы воровать? Каким образом?

– Таможенные махинации, кражи, контрабанда – называйте это как хотите. Что именно или как, я не могу рассказать, но это касается того, зачем я послал за вами, чтобы выяснить некоторые обстоятельства. В течение ряда лет Таможенный департамент на основании косвенных доказательств подозревал, что огромные прибыли этой компании от тысячи и одной вещи, которую она импортирует и распространяет по стране, частично получены от товаров, которые они ввезли без уплаты надлежащей пошлины. Итак, по моему собственному предложению я поступил на работу в компанию год назад, чтобы ознакомиться с их методами. Но после года, проведенного здесь, я был почти готов в отчаянии отказаться от расследования, когда Эд Ландерс, контролер в доках компании в весовой № 3, погиб – случайно, как сказали присяжные коронера. Мне это показалось подозрительно похожим на убийство. В течение двух недель Морс, который был назначен контролером вместо него, внезапно исчез. Официальные лица компании не проявили никакого беспокойства относительно судьбы этих двух человек и мои подозрения, что в весовой № 3 может происходить что-то криминальное, укрепились, и я послал за вами, чтобы вы помогли мне разобраться в сути происходящих вещей.

– Не лучше ли начать с того, чтобы как можно подробнее рассказать мне о работе Морса и Ландерса, а также об их исчезновении? – спросил молодой психолог.

– Я рассказал вам все это здесь, Трант, вместо того, чтобы отвезти вас в какое-нибудь более безопасное место, – ответил секретный агент, – потому, что я ждал кое-кого, кто сможет рассказать вам все, что необходимо знать и сделает это лучше, чем я. Эдит Роуэн, падчерица начальника дока, хорошо знала Ландерса, поскольку он останавливался в доме Роуэна. Она была, или все еще помолвлена, если он все же жив, с Морсом. Для самого Роуэна необычно приходить сюда, чтобы повидаться с президентом Уэлтером, как он сделал незадолго до вашего прихода, но каждое утро с тех пор, как исчез Морс, его дочь приходила лично повидаться с Уэлтером. Она уже ждет в приемной.

Открыв дверь, он указал Транту на светловолосую, чересчур разодетую, нервную девушку, беспокойно ерзающую на сиденье перед личным кабинетом президента.

– По какой-то причине Уэлтер считает, что это необходимо – видеть ее каждое утро. Но она всегда выходит от него почти моментально со слезами на глазах.

– Это интересно, – прокомментировал Трант, наблюдая, как девушка входит в кабинет президента. Через мгновение она вышла с плачем. Рентленд уже вышел из своей комнаты, поэтому показалось совершенно случайным, что они с Трантом встретились с ней и помогли дойти до лифта, а затем по скользкому тротуару до аккуратного электрического купе, которое стояло у тротуара.

– Это ее авто, – сказал Рентленд, когда Трант заколебался, прежде чем помочь девушке влезть в него. – Это одна из тех вещей, которые, я думаю, вы должны увидеть. Бродвей очень скользкий, мисс Роуэн. Вы позволите мне проводить вас домой на этот раз? Этот джентльмен – мистер Трант, частный детектив. Я хочу, чтобы он был с нами.

Девушка согласилась, и Трант втиснулся в маленький автомобиль. Рентленд умело развернул купе на подметенной улице, быстро проехал по Пятой авеню до Четырнадцатой улицы и остановился через три улицы к востоку перед домом в середине квартала. Дом был таким же узким, тесным и таким же дешевым, как и соседние по обе стороны от него. На каждом окне были кружевные занавески, бросающиеся в глаза, а в парадных комнатах – впечатляющие статуэтки, вазы и безвкусные безделушки.

– Он снова сказал мне, что Уилл, должно быть, все еще пьян, а Уилл никогда не пьет, – впервые обратилась она к ним, когда они вошли в маленькую гостиную.

– Он – это Уэлтер, – объяснил Рентленд Транту. – Уилл – это Морс, пропавший человек. Итак, мисс Роуэн, я привел с собой мистера Транта, потому что попросил его помочь мне найти Морса для вас, как я и обещал, и я хочу, чтобы вы рассказали ему все, что сможете, о том, как Ландерс был убит и как Морс исчез.

– И помните, – вмешался Трант, – что я очень мало знаю об Американской сырьевой компании.

– Как, мистер Трант, – девушка взяла себя в руки, – вы можете не знать что-то о компании! Она импортирует почти все – табак, сахар, кофе, оливки и консервированные фрукты, масла и всевозможные столовые деликатесы со всего мира, даже с Борнео, мистер Трант, а также с Мадагаскара и Новой Зеландии. В доках есть большие склады, на которых хранятся товары на миллионы долларов. Мой отчим работает в компании уже много лет и отвечает за все, что происходит в доках.

– Включая взвешивание?

– Да, все, что облагается таможенной пошлиной, когда оно снимается с кораблей, должно быть взвешено, и для этого есть большие весы, и каждые весы находятся в специальных отдельных помещениях. Когда используются весы, в весовой находятся два человека. Одним из них является государственный весовой контролер, который проверяет правильность баланса весов и записывает вес в книгу. Другой человек, который является сотрудником компании, также записывает вес в свою собственную книгу и его называют контролером компании. Но, хотя существует полдюжины весовых, почти всё, когда это возможно, выгружается у весовой № 3, потому что это лучший причал для кораблей.

– А Ландерс?

– Ландерс был проверяющим компании в весовой № 3. Но, примерно пять недель назад я начала замечать, что мистер Ландерс чем-то обеспокоен. Дважды к нему приходил странный, тихий маленький человек со шрамом на щеке, и каждый раз они поднимались в комнату мистера Ландерса и долго разговаривали. Комната Эда была над гостиной, и после того, как мужчина уходил, я слышала, как он ходил взад и вперед – ходил и ходил, пока не казалось, что он никогда не остановится. Я рассказала отцу об этом человеке, который беспокоил мистера Ландерса, и он спросил его об этом, но мистер Ландерс пришел в ярость и сказал, что это неважно. И вот однажды ночью, это была среда, все допоздна задержались в доках, чтобы закончить разгрузку парохода "Ковалло". Около двух часов отец вернулся домой, но мистер Ландерс не пришел с ним. Он не приходил всю ночь, и на следующий день он так не появился дома.

– Так вот, мистер Трант, на складах очень внимательно относятся к тому, кто входит и выходит, потому что там хранится так много ценных вещей. С одной стороны склады выходят на доки, и с каждого конца они огорожены, чтобы вы не смогли пройти вдоль доков и выйти из них таким путем, а с другой стороны они выходят на улицу через большие подъездные двери и у каждой двери, пока она открыта стоит сторож, который видит всех, кто входит и выходит. В ту среду вечером была открыта только одна дверь, и сторож, дежуривший там, не видел мистера Ландерса выходящим. И прошла вторая ночь, а он так и не вернулся домой. Но на следующее утро, в пятницу утром, – у девушки истерически перехватило дыхание, – тело мистера Ландерса было найдено в машинном отделении позади весовой № 3 с ужасно раздавленным лицом!

– Работало ли машинное отделение? – быстро сказал Трант. – Должно быть, оно работало днем и, вероятно, ночью, когда исчез Ландерс, когда они разгружали Ковалло. Но в ночь, после которой было найдено тело, в ту ночь оно работало?

– Я не знаю, мистер Трант. Я думаю, что этого не могло быть, потому что после вердикта коронерского жюри, который гласил, что мистер Ландерс был убит какой-то частью машины, было сказано, что авария, должно быть, произошла либо накануне вечером, как раз перед тем, как инженер выключил свои двигатели, либо первым делом в то утро, сразу после того, как он их запустил, иначе кто-нибудь в машинном отделении увидел бы его.

– Но где Ландерс был весь четверг, мисс Роуэн, с двух часов ночи второго дня, когда ваш отец видел его в последний раз, до аварии в машинном отделении?

– Предполагалось, что он был пьян. Когда его тело было найдено, его одежда была покрыта волокнами от мешковины из-под кофе, и присяжные предположили, что он отсыпался после пьянки на кофейном складе в четверг. Но я знала Эда Ландерса почти три года, и за все это время я не видела, чтобы он хоть раз выпил.

– Тогда это было очень маловероятное предположение. Вы не верите в этот несчастный случай, мисс Роуэн? – резко сказал Трант.

Девушка побелела, как бумага.

– О, мистер Трант, я не знаю! Я действительно верила в это. Но поскольку Уилл, мистер Морс, исчез точно таким же образом, при точно таких же обстоятельствах, и все ведут себя по этому поводу точно так же…

– Вы говорите, обстоятельства исчезновения Морса были такими же? – Трант затих дожидаясь, когда она смогла продолжить.

– После того, как мистера Ландерса нашли мертвым, – сказала девушка, снова взяв себя в руки, – мистер Морс, который был контролером в одной из других весовых, был назначен контролером по весовой № 3. Мы были удивлены этим, потому что это было своего рода повышение, а отцу не нравился Уилл, он был очень недоволен нашей помолвкой. Повышение Уилла сделало нас очень счастливыми, потому что казалось, что отец, должно быть, поменял свое мнение. Но после того, как Уилл был проверяющим в весовой № 3 всего несколько дней, тот же странный, тихий маленький человек со шрамом на щеке, который начал приходить к мистеру Ландерсу перед тем, как его убили, тоже начал навещать Уилла! И после того, как он начал приходить, Уилл был обеспокоен, ужасно обеспокоен, я это видела, но он не поведал мне причину. И он ожидал, что после того, как этот человек начал приходить, с ним что-то случится. И я знаю, по тому, как он действовал и говорил о мистере Ландерсе, что он думал, что его убили не случайно. Однажды вечером, когда я увидела, что он был обеспокоен больше, чем когда-либо прежде, он сказал, что, если с ним что-нибудь случится, я должна немедленно отправиться в его пансион и взять на себя ответственность за все в его комнате, и никого не пускать в комнату для обыска, пока я не заберу все из ящиков бюро, все, независимо от того, насколько бесполезным что-либо покажется. Затем, на следующую ночь, пять дней назад, как и в то время, когда мистер Ландерс был контролером, все остались сверхурочно в доках, чтобы закончить разгрузку судна "Елизаветинская эпоха". А утром квартирная хозяйка Уилла позвонила мне по телефону, чтобы сказать, что он не вернулся домой. Пять дней назад, мистер Трант! И с тех пор никто его не видел и не слышал о нем, и сторож не видел, как он выходил из склада той ночью, так же как он не видел Эда Ландерса.

– Что вы нашли в бюро Морса? – спросил Трант.

– Я ничего не нашла.

– Ничего? – повторил Трант. – Это невозможно, мисс Роуэн! Подумайте еще раз! Помните, он предупреждал вас, что то, что вы найдете, может показаться тривиальным и бесполезным.

Девушка, немного вызывающе, мгновение изучала четкие черты лица Транта. Внезапно она встала и выбежала из комнаты, но быстро вернулась со странным маленьким инструментом в руке.

Это был просто кусок проволоки, прямой, возможно, на три дюйма, а затем согнутый в полукруг длиной пять или шесть дюймов, изогнутая часть проволоки была тщательно обмотана толстым шпагатом, таким образом:

– Кроме его одежды, чистой писчей бумаги и конвертов, это была единственная вещь в бюро. Единственная вещь в единственном запертом ящике.

Трант и Рентленд разочарованно уставились на этот странный инструмент, который девушка передала психологу.

– Вы показали это своему отчиму, мисс Роуэн, для возможного объяснения того, почему контролер компании должен так заботиться о подобных вещах, как эта? – спросил Трант.

– Нет, – девушка колебалась. – Уилл сказал мне ничего не говорить и я сказал вам, что отцу не нравился Уилл. Он решил, что я должна выйти замуж за Эда Ландерса. Во многих отношениях отец добрый и щедрый. Он два года хранил купе, в котором мы приехали сюда, для нас с мамой и вы видите, – она с некоторой гордостью обвела жестом убранные и плохо обставленные комнаты, – вы видите, как он все для нас делает. Мистер Ландерс тоже был очень щедр. Он водил меня в кинотеатры два или три раза в неделю, и всегда на лучшие места. Я не хотела идти, но отец заставлял меня. Я предпочла Уилла, хотя он не был таким щедрым.

Взгляд Транта с более осмысленным вниманием вернулся к таинственному инструменту в его руке.

– Какую зарплату получают контролеры, Рентленд? – он спросил, понизив голос.

– Сто двадцать пять долларов в месяц.

– А ее отец, суперинтендант дока – сколько? – выразительный взгляд Транта, перескакивающий с одной безвкусной, экстравагантной безделушки в комнате на другую, снова мельком увидел электрическое купе, стоящее на улице, затем вернулся к крошечному кусочку провода в его руке.

– Три тысячи в год, – ответил Рентленд.

– Скажите мне, мисс Роуэн, – сказал Трант, – это устройство – вы случайно не упоминали о нем президенту Уэлтеру?

– Что вы! Нет, мистер Трант.

– Вы уверены в этом? Превосходно! Превосходно! Теперь о странном, тихом маленьком человеке со шрамом на щеке, который приходил к Морсу – кто-нибудь может хоть что-то рассказать нам о нем?

– Никто, мистер Трант, но вчера квартирная хозяйка Уилла сказала мне, что мужчина приходил и спрашивал об Уилле каждое утро с тех пор, как он исчез, и она думает, что это может быть человек со шрамом, хотя она не может быть уверена, потому что он держал воротник пальто поднятым, прикрывая лицо. Она должна позвонить мне, если он придет снова.

– Если он придет сегодня утром, – Трант быстро взглянул на часы, – нам с вами, Рентленд, было бы гораздо лучше подождать его там.

Психолог встал, аккуратно положив согнутый, обмотанный бечевкой кусок проволоки в карман и минуту спустя двое мужчин перешли улицу к дому, уже известному Рентленду, где поселился Морс. Хозяйка квартиры не только позволила им подождать в своей маленькой гостиной, но и ждала вместе с ними, пока через час она быстрым жестом не указала на невысокого мужчину в просторном пальто, который резко повернулся к крыльцу.

– Это он – смотрите! – воскликнула она.

– Это человек со шрамом! – воскликнул Рентленд. – Во это да! Я его знаю.

Он бросился к двери, схватил маленького человечка за рукав и силой втащил его в дом.

– Ну, Дики! – с вызовом бросил секретный агент, когда человек испуганно повернулся к нему, узнав того. – Как вы замешаны в этом деле? Трант, это инспектор Дики из Таможенного управления, – представил он клерка.

– Я сам в этом деле на крючке, если я правильно догадался, о каком деле вы говорите, – пропищал Дики. – Морс, да? И Американская сырьевая компания, а?

– Совершенно верно, – резко сказал Рентленд. – Зачем вы звонили, чтобы встретиться с Ландерсом?

– Вы знаете об этом? – Маленький человечек резко поднял голову. – Ну, шесть недель назад Ландерс пришел ко мне и сказал, что у него есть кое-что на продажу – секретная система для обхода таможни. Но прежде чем мы договорились, он начал немного терять самообладание, однако он взял себя в руки и собирался рассказать мне обо всем, когда внезапно исчез, а два дня спустя его нашли мертвым! Это еще больше раззадорило меня, поэтому я пошел к Морсу. Но Морс отрицал, что он что-то знает. Затем Морс тоже исчез.

– Так вы вообще ничего из них не вытянули? – Вмешался Рентленд.

– Ничего, что я мог бы использовать. Ландерс, однажды, когда он собирался с духом, показал мне в своей комнате кусок изогнутой проволоки, с веревкой вокруг нее, и начал что-то мне рассказывать, когда Роуэн позвал его, а затем он замолчал.

– Изогнутая проволока! – Трант нетерпеливо вскрикнул. – Вот такая?

Он достал из кармана инструмент, который дала ему Эдит Роуэн.

– Это было у Морса в его комнате, единственная вещь в запертом ящике.

– Точь-в-точь такая же! – Дики воскликнул, схватив ее. – Итак, у Морса тоже появилось это, после того, как он стал контролером в весовой № 3, где все и происходило. Именно про эту вещь Ландерс начал объяснять мне, и как они обманули таможню с помощью этой вещи. Я говорю, мы должны узнать про это немедленно, Рентленд! Нам нужно только пойти в доки и понаблюдать за ними, пока они взвешиваются, и посмотреть, как они это используют, и арестовать их, и тогда они наконец у нас в руках, а, старина? – он торжествующе закричал. – Наконец-то они у нас в руках!

– Вы хотите сказать, – перебил таможенника Трант, – что вы можете осудить и посадить в тюрьму, возможно, контролера, или бригадира, или, может быть, даже начальника дока – как обычно. Но люди наверху – большие люди, которые на самом деле стоят у истоков этого бизнеса и единственные, кого стоит заполучить, вы их поймаете?

– Мы должны брать тех, кого можем достать, – резко сказал Дики.

Трант положил руку на плечо маленького офицера.

– Я для вас незнакомец, – сказал он, – но если вы следили за некоторыми из последних уголовных дел в Иллинойсе, возможно, вы знаете, что, используя методы современной практической психологии, я смог добиться результатов там, где старые способы потерпели неудачу. Сейчас мы лицом к лицу сталкиваемся, возможно, с самой большой проблемой современной поимки преступников – поймать в делах, связанных с крупной корпорацией, не только низших людей, которые совершают преступные действия, но и людей высшего эшелона, которые замышляют или потворствуют преступному плану. Рентленд, я пришел сюда не для того, чтобы осудить простого портового мастера, но если мы собираемся добраться до кого-то повыше, ты не должен позволять инспектору Дики возбуждать подозрения, вмешиваясь в дела в доках сегодня днем!

– Но что еще мы можем сделать? – с сомнением спросил Рентленд.

– Современная практическая психология предлагает дюжину возможных способов доказать осведомленность человека, стоящего выше, в этом корпоративном преступлении, – ответил Трант, – и я рассматриваю, какой из них наиболее осуществим. Только скажите мне, – внезапно спросил он, – я слышал, что Уэлтер – один из богатых людей Нью-Йорка, которые увлечены помощью в основном университетам и другим учреждениям, не могли бы вы сказать мне, какие из них могут его больше всего заинтересовать?

– Я слышал, – ответил Рентленд, – что он является одним из покровителей научной школы Стайвесанта. Это, вероятно, самое модное заведение в Нью-Йорке и имя Уэлтера, я знаю, фигурирует вместе с ним в газетах.

– Ничего не может быть лучше! – Трант воскликнул. – У Куно Шмальца там психологическая лаборатория. Теперь я вижу свой путь, Рентленд, и я свяжусь с вами сразу после полудня. Но держитесь подальше от доков!

Он резко повернулся и покинул изумленных таможенников. Полчаса спустя молодой психолог отправил свою визитную карточку профессору Шмальцу в лабораторию Научной школы Стайвесанта. Широколицый немец в очках, сияющий, собственной персоной подошел к двери лаборатории.

– Это мистер Трант – молодой, способный ученик моего старого друга, доктора Рейланда? – восхищенно прогудел он. – Ах! Удача сопутствует Рейланду! В течение двадцати лет я тоже показывал им в лаборатории, как страх, вина, каждая эмоция вызывают в организме реакции, которые можно измерить. Но применяют ли они это? Пуф! Нет! для них всех это остается непрактичным, академичным, потому что у меня на занятиях одни тупицы!

– Профессор Шмальц, – сказал Трант, следуя за ним в лабораторию и с живым интересом переводя взгляд с одного на другой научный прибор, – расскажите мне, в каком направлении вы сейчас работаете.

– Ах! Я уже год экспериментирую с плетизмографом и пневмографом. Я ощущаю вкус, я ощущаю запах или издаю шум, чтобы возбудить чувства в субъекте и я читаю с помощью плетизмографа, что объем крови в руке уменьшается под воздействием эмоций и что пульс учащается; а с помощью пневмографа я читаю, как дыхание становится легче или быстрее, в зависимости от того, приятные или неприятные эмоции. В этом году я провел более двух тысяч таких экспериментов.

– Отлично! У меня есть проблема, в которой вы можете быть мне очень полезны и плетизмограф и пневмограф послужат моей цели так же, как и любые другие инструменты в лаборатории. Ибо каким бы собранным ни был человек так, что невозможно определить его чувства по лицу или осанке, он не сможет предотвратить уменьшение объема крови в руке и изменение дыхания под влиянием эмоций страха или вины. Кстати, профессор, мистер Уэлтер знаком с этими вашими экспериментами?

– Что? Он?! – воскликнул толстый немец. – Почему я должен рассказывать ему о них? Он ничего не знает. Он купил мое время для преподавания в классах, он не купил только дым из трубы! Все, даже душу, которую мне дал Готт!

– Но он был бы заинтересован в них?

– Конечно, он был бы заинтересован в них! Он привозил на своем автомобиле трех или четырех других толстосумов и хвастался перед ними. Если бы он захотел, то он заставил бы своего дрессированного медведя, то есть меня, танцевать!

– Хорошо! – снова взволнованно воскликнул Трант. – Профессор Шмальц, не могли бы вы устроить небольшую демонстрацию плетизмографа и пневмографа сегодня вечером, если возможно, и организовать посещение ее президентом Уэлтером?

Проницательный немец бросил на него быстрый вопросительный взгляд.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Для меня не имеет значения, какую цель вы будете преследовать, лишь только если это не будет стоить мне должности дрессированного медведя, потому что я уверен в своей психологии, и что это не заставит страдать ни одного невинного человека!

– И еще – у вас будут два или три ученых, чтобы наблюдать за экспериментами? И вы позволите мне тоже быть там и помогать?

– С большим удовольствием.

– Но, профессор Шмальц, вам не нужно представлять меня мистеру Уэлтеру, пусть думает, что я один из ваших ассистентов.

– Как пожелаешь, ученик моего дорогого старого друга.

– Превосходно! – Трант вскочил на ноги. – При условии, что это возможно устроить с мистером Уэлтером, как скоро вы можете дать мне знать?

– Ах! говорю вам, все будет хорошо как мы с вами и условились. Его тщеславие все сделает, если я обеспечу наибольшую огласку…

– Чем больше рекламы, тем лучше.

– Подождите! Это должно быть сделано до того, как вы уйдете отсюда.

Профессор прошел в свой личный кабинет, позвонил президенту Американской сырьевой компании и без проблем договорился о встрече.

За несколько минут до восьми часов вечера Трант снова быстро поднялся по каменным ступеням в лабораторию профессора. Профессор и двое других, склонившихся над столом в центре комнаты, обернулись при его появлении. Президент Уэлтер еще не прибыл. Молодой психолог с удовольствием признал знакомство с двумя учеными стоявшими со Шмальцем. Их имена он прекрасно знал – он с интересом следил за серией экспериментов о которых более старший доктор Эннерли сообщал в психологическом журнале. Затем он сразу повернулся к аппарату на столе.

Он все еще изучал инструменты, когда шум автомобиля, остановившегося у дверей, предупредил его о прибытии группы президента Уэлтера. Затем дверь лаборатории открылась, и появилась группа. Их тоже было трое – крепкие мужчины, довольно вызывающе одетые, в веселом настроении, с решительными лицами, раскрасневшимися от вина, которое они выпили за ужином.

– Ну, профессор, какое представление вы собираетесь показать нам сегодня вечером? – покровительственно спросил Уэлтер.

– Шмальц, – объяснил он своим товарищам, – главный манежный инспектор этого цирка.

Бородатое лицо немца побагровело от шутливо-властной манеры Уэлтера, но он повернулся к приборам и начал объяснять их свойства. Пневмограф, который профессор впервые взял в руки, состоит из очень тонкой гибкой латунной пластины, подвешенной на шнуре вокруг шеи обследуемого и плотно прикрепленной к груди шнуром, опоясывающим тело. На внешней поверхности этой пластины находятся два маленьких изогнутых рычага, соединенных одним концом со шнуром вокруг тела испытуемого, а другим концом с поверхность небольшого полого барабана, прикрепленного к пластине между ними. По мере того, как грудная клетка поднимается и опускается при дыхании, рычаги больше либо меньше давят на поверхность барабана и это переменное давление на воздух внутри барабана передается от барабана через воздухонепроницаемую трубку к маленькому карандашу, который она опускает и поднимает. Карандаш, когда он поднимается и опускается, постоянно касаясь листа дымчатой бумаги перемещающейся по цилиндру на записывающем устройстве, проводит линию, восходящие штрихи которой точно демонстрируют втягивание воздуха в грудь, а опускание – его выталкивание.

Транту было ясно, что быстрое объяснение профессора, хотя и достаточно простое для психологов, уже знакомых с устройством, было лишь частично понято большими людьми. Им не объяснили, что изменения в дыхании, настолько незначительные и незаметные для глаза, будут безошибочно зафиксированы движущимся карандашом.

Профессор Шмальц повернулся ко второму инструменту. Это был плетизмограф, предназначенный для измерения увеличения или уменьшения размера одного пальца обследуемого человека по мере увеличения или уменьшения кровоснабжения этого пальца. Он состоит в основном из небольшого цилиндра, сконструированного таким образом, что его можно надеть на палец и сделать герметичным. Увеличение или уменьшение размера пальца затем увеличивает или уменьшает давление воздуха внутри цилиндра. Эти изменения давления воздуха передаются через воздухонепроницаемую трубку на тонкий поршень, который перемещает карандаш и проводит линию на листе записи прямо под линией, сделанной пневмографом. Восходящее или нисходящее направление этой линии показывает увеличение или уменьшение кровоснабжения, в то время как меньшие колебания вверх и вниз регистрируют биение пульса в пальце.

Третий карандаш касается листа записи над двумя другими и подключен электрическим проводом к клавише, похожей на телеграфный аппарат, прикрепленный к столу. Когда эта клавиша находится в своем обычном положении, этот карандаш рисует просто прямую линию на листе, но мгновенно, когда клавиша нажата, линия также обрывается вниз.

Этот третий инструмент используется просто для записи на листе, путем изменения линии, точки, в которой объект, вызывающий ощущение или эмоцию, показан человеку, проходящему испытание.

Мгновенное молчание, последовавшее за быстрым объяснением Шмальца, было нарушено одним из компаньонов Уэлтера вопросом:

– Ну, в любом случае, какая польза от всего этого?

– Ах! – прямо сказал Шмальц, – это интересно, любопытно! Я покажу вам.

– Может быть, один из вас, джентльмены, – быстро сказал Трант, – позволит нам использовать его в демонстрации?

– Попробуй, Джим, – громко рассмеялся Уэлтер.

– Не я, – ответил ему приятель. – Это твой цирк.

– Да, действительно, это все мое. И я этого не боюсь. Шмальц, сделай все, что в твоих силах!

Он, смеясь, опустился на стул, поставленный для него профессором, и по указанию Шмальца расстегнул жилет. Профессор повесил пневмограф на шею и крепко закрепил его на большой груди. Он положил предплечье Уэлтера на подставку, подвешенную к потолку, и прикрепил цилиндр ко второму пальцу пухлой руки. Тем временем Трант быстро установил карандаши так, чтобы они касались листа записи, и запустил цилиндр, по которому лист перемещался под ними.

– Видите, что я приготовил для вас.

Шмальц снял салфетку с подноса, на котором стояло несколько маленьких блюд. Он взял из одного из них кусочек икры и положил его на язык Уэлтера. В то же мгновение Трант нажал на клавишу. Карандаши слегка зашевелились, и зрители уставились на этот лист с записями!

– Ах! – воскликнул Шмальц, – вы не любите икру.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Уэлтер.

– Приборы показывают, что при неприятном вкусе вы дышите менее свободно – не так глубоко. Ваш палец, как при сильных ощущениях или эмоциях, становится меньше, а пульс бьется быстрее.

– Клянусь Господом! Уэлтер, что ты об этом думаешь? – воскликнул один из его товарищей. – Твой палец становится меньше, когда ты пробуешь икру!

Для них это была шутка. Громко смеясь, они дали попробовать Уэлтеру другой еды на подносе, они зажгли для него одну из черных сигар, которые он любил больше всего, и смотрели, как дрожащие карандаши записывают его удовольствие от вкуса и запаха. Все это время Трант ждал, настороженный, бдительный, выжидая время, чтобы осуществить свой план. Это произошло, когда, исчерпав имеющиеся предметы, они остановились, чтобы найти другие способы продолжить развлечение. Молодой психолог внезапно наклонился вперед.

– В конце концов, это не такое уж тяжелое испытание, не так ли, мистер Уэлтер? – спросил он. – Современная психология не подвергает своих подданных пыткам, подобно… – он многозначительно замолчал, – …узнику елизаветинской эпохи!

Доктор Эннерли, склонившись над листом записей, издал испуганное восклицание. Трант, пристально взглянув на него, торжествующе выпрямился. Но молодой психолог не остановился. Он быстро достал из кармана фотографию, на которой была изображена просто груда пустых мешков из-под кофе, небрежно сложенных на высоте около двух футов вдоль внутренней стены сарая, и положил ее перед объектом опыта. Лицо Уэлтера не изменилось, но снова карандаши задрожали над движущейся бумагой, и наблюдатели уставились на них с удивлением. Быстро убрав фотографию, Трант заменил ее согнутой проволокой, которую дала ему мисс Роуэн. Затем он в последний раз повернулся к инструменту, и когда его глаза поймали дико вибрирующие карандаши, они вспыхнули триумфом.

Президент Уэлтер резко поднялся, но не слишком поспешно.

– Пожалуй, хватит этого дурачества, – сказал он с совершенным самообладанием.

Его челюсть незаметно выпрямилась с настороженной решимостью призового бойца, загнанного в угол. На его щеках все еще сохранялся здоровый цвет, но винный румянец исчез с них, и он был совершенно трезв.

Трант оторвал полоску бумаги от инструмента и пронумеровал последние три реакции 1, 2, 3. Так выглядели записи:

Запись реакции, когда Трант сказал: "Узник елизаветинской эпохи!"

Запись сделана, когда Уэлтер увидел фотографию кучи мешков из-под кофе.

Запись сделана, когда Уэлтеру показали пружину.

– Потрясающе! – сказал доктор Эннерли. – Мистер Уэлтер, мне любопытно узнать, какие ассоциации у вас возникают с этой фотографией и изогнутой проволокой, вид которых вызвал у вас такие сильные эмоции.

Благодаря огромному самообладанию президент Американской сырьевой компании честно посмотрел ему в глаза.

– Никакие, – ответил он.

– Невозможно! Ни один психолог, зная, как была сделана эта запись, не мог бы смотреть на нее, не испытывая абсолютной уверенности в том, что фотография и проволока вызвали у вас такие чрезмерные эмоции, что я испытываю искушение назвать это, без лишних слов, сильным испугом! Но если мы случайно раскрыли секрет, у нас нет желания копаться в нем дальше. Не так ли, мистер Трант?

Услышав имя, президент Уэлтер внезапно обернулся.

– Трант! Тебя зовут Трант? – устрашающе спросил он. – Я слышал о вас.

Его глаза посуровели.

– Такой человек, как ты, заходит слишком далеко, а потом – кто-то останавливает его!

– Как они остановили Ландерса? – спросил Трант.

– Ну-с, я думаю, мы увидели достаточно, – сказал президент Уэлтер и, на мгновение окинув своим откровенно угрожающим взглядом Транта и профессора Шмальца, повернулся к двери, сопровождаемый своими спутниками. И мгновение спустя послышался стремительный визг его автомобиля. При этом звуке Трант внезапно схватил большой конверт, опустил в него фотографию и провод, которые он только что использовал, запечатал, подписал и датировал его, подписал и датировал также запись с приборов и поспешно передал все доктору Эннерли.

– Доктор, я доверяю это вам, – взволнованно воскликнул он. – Будет лучше, если вы все трое подтвердите их. Если возможно, сфотографируйте запись сегодня вечером и расположите фотографии в безопасных местах. Прежде всего, не выпускайте саму запись из рук, пока я не приду за ней. Это важно, чрезвычайно важно! Что касается меня, я не могу терять ни минуты!

Он схватил свою шляпу и выбежал из комнаты, оставив их в изумлении.

Молодой психолог сбежал по каменным ступеням лаборатории, перепрыгивая через три ступеньки за раз, на максимальной скорости добежал до ближайшего угла улицы, завернул за него и прыгнул в ожидавшее такси.

– Док Американской товарной компании в Бруклине, – крикнул он, – и не обращайте внимания на ограничения скорости!

Рентленд и шофер, ожидающие его в машине, оживились при его появлении.

– Горяченькая работка? – спросил агент таможни.

– Может быть даже очень жаркая, но у нас есть его признание, – ответил Трант, когда машина рванулась вперед. – Я думаю, что сам Уэлтер придет в доки сегодня ночью, судя по его виду! Он ушел незадолго до меня, но сначала должен подбросить своих друзей. Теперь он подозревает, что нам кое-что известно, но он не может догадываться, что мы знаем о том, что они разгружаются сегодня ночью. Он, вероятно, рассчитывает на то, что мы будем ждать завтрашнего утра, чтобы поймать их на мошенничестве. Итак, он собирается сегодня вечером сам, если я правильно его понимаю, приказать прервать эти делишки и уничтожить все следы, прежде чем мы сможем что-либо доказать. Дики ждет?

– Когда вы дадите сигнал, он должен встретить нас и поймать их на этом деле тепленькими. Если сам Уэлтер придет, как вы думаете, это не изменит план? – спросил Рентленд.

– Вовсе нет, – сказал Трант, – потому что у меня уже кое-что есть на него. Он, конечно, будет все отрицать, но теперь уже слишком поздно!

Большая машина с невероятной скоростью проехала по Бродвею, замедлилась после двадцатиминутной гонки, чтобы пересечь Бруклинский мост, и, повернув налево, снова на высокой скорости ворвалась в более узкие и менее ухоженные улицы Бруклинской набережной. Две минуты спустя она обогнала маленькое электрическое купе, резко подпрыгивающее на наклонной улице. Когда они проезжали мимо, Трант заметил подсвеченный номер, висящий сзади, и внезапно крикнул шоферу, который остановил свою машину в сотне футов дальше. Психолог, выпрыгнув из машины, выбежал на дорогу перед маленькой машиной.

– Мисс Роуэн, – крикнул он единственной пассажирке, когда машина остановилась. – Почему вы приехали сюда именно в это время в эту ночью?

– О, это вы, мистер Трант! – она открыла дверь и успокоилась узнав его. – О, я так волнуюсь. Я еду повидать отца, ему только что пришла телеграмма из Бостона, мама открыла ее и велела мне немедленно передать её ему, так как это очень важно. Она не сказала мне, о чем было сообщение, но это ее очень взволновало. О, я так боюсь, что это должно быть об Уилле, и именно поэтому она не сказала мне.

– Из Бостона? – быстро проговорил Трант. Девушка, уверенная в себе, нервно прочитала телеграмму вслух при свете боковых фонарей купе. В ней говорилось:

"Полиция забрала вашего друга из наших рук, берегитесь неприятностей. Уилсон."

– Кто такой Уилсон? – спросил Трант.

– Я не уверена, что это именно тот человек, но капитан "Елизаветинской эпохи" – друг отца по имени Уилсон!

– В конце концов, я смогу вам помочь, – сказал Трант, возвращаясь к своей мощной машине. Он прошептал шоферу какое-то слово, и тот поехал вперед с удвоенной скоростью, оставив маленькое электрическое купе далеко позади. Десять минут спустя Рентленд остановил машину в квартале от большого освещенного дверного проема, за которым внезапно показался ряд темных, приземистых зданий, расположенных рядом с бруклинскими доками Американской товарной компании.

– Теперь, – сказал секретный агент, – я должен найти лестницу Дики!

Он провел Транта по узкому темному двору, который привел их лицом к лицу с глухой стеной, к этой стене недавно была приставлена легкая лестница. Поднявшись по ней, они пробрались на территорию доков. Снова спустившись по дюжине шатких, заброшенных ступенек, они достигли темного крытого трапа и поспешили по нему к докам. Не доходя до конца открытых причальных построек, где вереница дуговых ламп отбрасывала свой белый мерцающий свет на огромный черный борт пришвартованного парохода, Рентленд свернул в маленький сарай, и они внезапно наткнулись на таможенника Дики.

– Это рядом с нами, – нетерпеливо прошептал маленький человечек Транту, схватив его за руку, – это весовая, где проворачиваются делишки, – № 3.

По зияющим сходням парохода перед ними с трудом пробирались вереницы потных людей, катили грузовики, груженные тюками табака. Трант посмотрел сначала налево, где тюки исчезали на табачном складе, затем направо, где, совсем рядом каждый грузовик с грузом на мгновение останавливался на весовой платформе перед низким сараем, на котором был указанный Дики номер большой белой цифрой.

– Кто это? – спросил Трант, когда маленькая фигурка, едва ли пяти футов ростом, мертвенно-бледная, с выпуклыми бровями, с холодными, злобными глазами с красными веками прошла прямо под ближайшим к ним дуговым фонарем.

– Роуэн, начальник дока! А что? – прошептал Дики.

– Я вижу, что он маленький, – удивленно ответил Трент, – но я думаю, что у него наверняка должен быть кулак, чтобы наводить ужас на этих портовых рабочих.

– Подождите! – Рентленд, стоявший позади них, сделал жест.

От группы портовых рабочих внезапно отделилась тучная грозная фигура – чернорабочий, доведенный до отчаяния, с кулаком, поднятым против своего тщедушного начальника. Но прежде чем был нанесен удар, другой кулак, огромный и черный, ударил человека над плечом Роуэна наотмашь. Он упал, и начальник дока прошел мимо, не оглянувшись, огромный негр, который нанес удар, последовал за ним, как собака.

– Черный, – объяснил Рентленд, – это телохранитель Роуэна. Он нуждается в нем.

– Я понимаю, – ответил Трант. – И ради мисс Роуэн я рад, что так получилось, – загадочно добавил он.

Дики тихо открыл дверь на противоположной стороне сарая, все трое быстро проскользнули через нее и незамеченными прошли за угол кофейного склада в длинное, темное и узкое помещение. С одной стороны от них была задняя стена весовой № 3, а с другой – машинное отделение, где было найдено тело Ландерса. Единственное окно в задней части весовой № 3 было закрашено, чтобы никто не мог заглянуть с той стороны, но местами побелка отвалилась хлопьями. Трант приложил глаз к одному из этих прозрачных пятен на стекле и заглянул внутрь.

Весовой стол, поддерживаемый тяжелыми стойками, занимал почти всю переднюю часть помещения, за низким широким окном, которое позволяло сидящим за столом видеть все, что происходило в доках. Ближе к правому концу стола сидел государственный весовщик, а ближе к левому концу, отделенный от него почти всей длиной стола, сидел контролер компании. Они были единственными людьми в весовой. Трант, после первого быстрого осмотра места происшествия, остановил свой взгляд на человеке, который занял место, которое Ландерс занимал три года, а Морс несколько дней спустя – контролера компании. Грузовик с тюками табака закатился на весы перед домом.

– Следи за его левым коленом, – быстро прошептал Трант на ухо Дики, стоявшему рядом с ним у окна, когда они балансировали на балке перед ним. Пока он говорил, государственный весовщик отрегулировал баланс, и они увидели, что левая нога счетчика компании сильно прижата к стойке, которая огораживала стержень весов на его конце. Затем оба человека в весовой произнесли вслух вес, и каждый внес его в книгу на столе перед ним. На весы вкатили второй грузовик и снова, как только государственный весовщик установил баланс, контролер компании, настолько незаметно, чтобы никто не мог обнаружить это действие, не следя за точным весом, повторил операцию. Со следующим грузовиком они увидели это снова. Психолог повернулся к остальным. Рентленд тоже наблюдал за происходящим через стекло и удовлетворенно кивнул.

Трант немедленно распахнул дверь весовой и всем телом бросился на контролера. Человек сопротивлялся, они боролись. Пока таможенники прикрывали его, Трант, вырвал что-то из стойки рядом с левым коленом контролера и поднялся с криком триумфа. Затем психолог, предупрежденный криком Рентленда, быстро отпрыгнул в сторону, чтобы избежать удара гигантского негра. Его быстрота спасла его, тем не менее удар, скользнувший по его щеке, сбил его с ног. Он немедленно поднялся, кровь текла из поверхностного пореза на его лбу, где он ударился о стену дома. Он видел, как Рентленд целился в негра из револьвера, а двое других таможенников арестовывали под дулом пистолета злобного маленького суперинтенданта дока, контролера и других, которые столпились в весовой.

– Вот видите! – Трант показал таможенникам кусок изогнутой проволоки, обмотанный бечевкой, точно такой же, который девушка дала нам тем утром, и который он использовал в своем испытании на бесчестность час назад. – Все почти так, как мы и предполагали! Эта пружина была продета через отверстие в защитной стойке, чтобы она не позволяла балансиру правильно подниматься, когда тюки укладывались на платформу. Небольшое давление в этот момент отнимает много фунтов от каждого взвешенного тюка. Контролеру нужно было только пошевелить коленом, так, что мы бы никогда не заметили, если бы не следили за этим, чтобы сработала схема, с помощью которой они мошенничали в течение десяти лет! Но остальную часть этого дела, – он взглянул на быстро собирающуюся толпу, – лучше всего уладить в офисе.

Он шел впереди, таможенники вели своих пленников под дулом пистолета. Когда они вошли в офис с Роуэном впереди, крик девушки и ответная ругань ее отчима подсказали, что прибыла дочь начальника дока. Но ее почти обогнала другая мощная машина, потому что, прежде чем Трант успел заговорить с ней, наружная дверь офиса резко распахнулась, и вошел президент Уэлтер в автомобильном пальто и кепке.

– Ах, мистер Уэлтер, вы быстро добрались сюда, – сказал Трант, спокойно встречая его возмущенное удивление при виде этой сцены. – Но слишком поздно.

– Что здесь происходит? – Уэлтер повелительно управлял своим голосом. – И что привело вас сюда, из вашей френологии? – презрительно спросил он у Транта.

– Надежда поймать с поличным, как мы только что поймали их – вашего контролера компании и вашего начальника порта, обманывающих правительство, – ответил Трант, – прежде чем вы сможете добраться сюда, чтобы остановить их и изъять улики.

– Что это за бредовый идиотизм? – Уэлтер ответил со все еще превосходной сдержанностью. – Я пришел сюда, чтобы подписать некоторые необходимые бумаги для разгрузки судов, а вы…

– Я говорю, что мы поймали ваших людей с поличным, – повторил Трант, – за методы, которые использовались с вашего определенного ведения и под вашим руководством, мистер Уэлтер, для систематического воровства у правительства Соединенных Штатов, вероятно, последние десять лет. Мы раскрыли способы, с помощью которых ваш фирменный контролер на весах № 3, которые из-за своего положения, вероятно, взвешивают больше грузов, чем все остальные весы вместе взятые, уменьшает вес, за который вы платите пошлины.

– Мошенничают здесь под моим руководством? – возмущенно взревел в ответ Уэлтер. – О чем ты говоришь? Роуэн, о чем он говорит? – требовательно спросил он начальника дока, но маленький бледный человечек не смог ему ответить.

– Вам не нужно было смотреть на своего начальника дока, мистер Уэлтер, чтобы понять, выдержит ли он шумиху, когда возникнут проблемы, за которые вы достаточно ему платили, чтобы содержать его электромобили и мраморные статуэтки. И вы не можете сейчас пытаться отречься от этого преступления с помощью обычного оправдания президента корпорации, мистер Уэлтер, что вы никогда не знали об этом, что все это было сделано без вашего ведома подчиненным. И не ожидайте, что вы так легко отбрехаетесь от своего соучастия в убийстве Ландерса, чтобы помешать ему разоблачить ваши планы, и похищение Морса позже.

– Мое соучастие в смерти Ландерса и исчезновении Морса? – взревел Уэлтер.

– Я сказал "убийство Ландерса", – поправил Трант. – Ибо, когда завтра Рентленд и Дики расскажут перед большим жюри, как Ландерс собирался раскрыть Таможенному департаменту секрет мошенничества с весами, как его напугал Роуэн, а после этого он все равно собирался рассказать об этом, и только внезапная смерть помешала ему, я думаю, убийство – будет словом, приведенным в обвинительном заключении. И я сказал "похищение Морса", мистер Уэлтер. Когда мы вспомнили этим утром, что Морс исчез в ночь, когда Елизаветинская эпоха покинула ваши доки, и вы с Роуэном были так сильно возмущены тем, что сегодня утром ему пришлось зайти в Бостон вместо того, чтобы идти прямо на Суматру, нам не пришлось ждать случайной информации этим вечером о том, что капитан Уилсон – друг Роуэна, чтобы сделать вывод, что пропавший контролер был помещен на борт корабля, что было подтверждено сегодня днем полицией Бостонской гавани, которая обыскала судно в соответствии с нашими инструкциями.

Трант, сделав паузу на мгновение, снова остановил взгляд на дрожащем Уэлтере и продолжил:

– Я обвиняю вас в соучастии в этих преступлениях, а также в вашем участии в таможенных махинациях, – повторил психолог. – Несомненно, именно Роуэн убрал Морса с дороги на "Елизаветинскую эпоху". Тем не менее, вы знали, что он был заключенным на том корабле, факт, который несмываемо записан черным по белому во время моих тестов в Институте Стайвесанта два часа назад, когда я просто сказал вам – "заключенный на Елизаветинской эпохе".

– Я не утверждаю, что вы лично были тем, кто убил Ландерса или даже что это сделал сам Роуэн, сделал ли это его негр, как я подозреваю, это вопрос, который теперь должен решать суд. Но вы, несомненно, знали, что он не был случайно убит в машинном отделении, а был убит в среду вечером, и его тело, спрятанное под кофейными мешками, как я догадался по волокнам мешковины на его одежде, также было бесстрастно зарегистрировано психологическими машинами, когда я показал вам фотографию кучи мешков из-под кофе.

– И последнее, мистер Уэлтер, вы отрицаете, что знали об обмане, который происходил и лежал в основе других преступлений. Что ж, Уэлтер, – психолог достал из кармана согнутый, скрученный бечевкой провод, – вот невинная мелочь, которая была третьим средством, заставившим вас зарегистрировать на машинах такие экстремальные и необъяснимые эмоции или, скорее, мистер Уэлтер, это дополнение к этому, потому что это не тот, который я вам показывал, а тот, который был дан Морсу для использования, который, однако, он отказался использовать, но это тот самый провод, который я вытащил сегодня вечером из отверстия в столбе, где он выполнял роль противбалансира для обмана правительства. Когда завтра это будет обнародовано, а вместе с ним обнародовано, и засвидетельствовано учеными, которые были очевидцами, схема и объяснение ваших тестов два часа назад, думаете ли вы, что сможете дальше отрицать, что все это было сделано с вашего ведома и под вашим руководством?

Большая бычья шея президента раздулась, его руки сжимались и разжимались, когда он смотрел блестящими глазами в лицо молодого человека, который таким образом бросил ему вызов.

– Я полагаю, вы сейчас думаете, мистер Уэлтер, – ответил Трант на его свирепый взгляд, – что такие доказательства, подобные этому, непосредственно против вас, не могут быть приняты в суде. Я в этом не уверен. Но, по крайней мере, завтра утром это может появиться в газетах, подтвержденное подписями ученых, которые были свидетелями теста. К этому времени результаты вашего теста были сфотографированы, и копии с фотографий хранятся в безопасных местах, чтобы быть извлеченными вместе с оригиналом в тот день, когда правительство возбудит против вас уголовное дело. Если бы они были у меня здесь, я бы показал вам, насколько полным, насколько беспощадным является доказательство того, что вы знали, что делается. Я хотел бы показать вам, как в точке, отмеченной 1 на записи, ваш пульс и дыхание участились от тревоги от моей фразы, как в точке, отмеченной 2, ваши беспокойство и страх усилились, и как в точке 3, когда пружина, с помощью которой был осуществлен этот обман, была перед вашими глазами, вы выдали себя несомненно, безошибочно. Как объем крови в вашем втором пальце внезапно уменьшился, когда ее ток вернулся к вашему сердцу, как ваш пульс трепетал от ужаса, как, хотя внешне вы не показали, у вас перехватило дыхание, и ваши работающие легкие боролись со страхом, что ваши незаконные действия были обнаружены, и вы будете наказаны и заклеймены. Как я надеюсь, вы теперь будете заклеймены, мистер Уэлтер, когда доказательства по этому делу и показания тех, кто был свидетелем моего теста, будут представлены присяжным – настоящий и коварный вор!

– …ты! – три слова сорвались с надутых губ Уэлтера. Он вытянул руку, чтобы оттолкнуть таможенника, стоявшего между ним и дверью. Дики начал сопротивляться.

– Пусть идет, если хочет! – Трант окликнул офицера. – Он не может ни убежать, ни спрятаться. Его капиталы держат его под залогом!

Офицер отступил в сторону, и Уэлтер, не сказав больше ни слова, вышел в коридор. Но когда его лица Трант уже не видел, висячие мешки под глазами стали свинцово-серыми, его толстые губы широко раскрылись, походка стала шаркающей – его маска упала!

– Кроме того, я думаю, нам нужны все люди, которые у нас есть, – сказал Трант, поворачиваясь к заключенным, – чтобы доставить их в безопасное место. Мисс Роуэн, – он повернулся и протянул руку, чтобы поддержать перепуганную и плачущую девушку, – я предупреждал вас, что вам, вероятно, лучше не приходить сюда сегодня вечером. Но поскольку вы пришли и испытали боль из-за дурных поступков вашего отчима, я рад, что могу дать вам дополнительную уверенность, помимо того факта, который вы слышали, что ваш жених не был убит, а просто помещен на борт "Елизаветинской эпохи", что он цел и невредим, за исключением нескольких синяков, и, более того, мы ожидаем его здесь с минуты на минуту. Полиция везет его из Бостона на поезде, который прибывает ровно в десять.

Он подошел к окну и мгновение наблюдал, как Дики и Рентленд, вызвав по телефону патруль, ждали его со своими заключенными. Прежде чем появился патрульный фургон, он увидел покачивающиеся фонари накренившегося такси, которое завернуло за угол в квартале от него. Когда машина остановилась у входа, из нее выскочил полицейский в штатском и помог последовать за собой молодому человеку, закутанному в пальто, с одной рукой на перевязи, бледному, с забинтованной головой. Девушка вскрикнула и выскочила за дверь. На мгновение психолог застыл, наблюдая за встречей влюбленных. Затем он повернулся к угрюмым заключенным.

– Но это уже некоторый прогресс, не так ли, Рентленд, – спросил он, – не наказывать лишь таких бедняг, но, наконец, поймать человека, который зарабатывает миллионы и платит им гроши – человека, стоящего выше?

КАМЕНЬ ЧАЛЧИХУИТЛЬ

Топ-топ-топ-топ-топ! В течение трех ночей и двух дней шаги эхом отдавались в большом доме почти непрерывно.

Седовласая женщина, опираясь на трость, снова остановилась в верхнем холле, чтобы прислушаться к ним, импульсивно, в десятый раз за это утро, направилась к двери своего сына, но, еще раз осознав свою полную неспособность дать совет или утешить, она вытерла слезящиеся веки и захромав с болью вернулась в свою комнату. Пожилая негритянка, вновь проходя мимо двери, судорожно стиснула свои костлявые руки и жалобно зарыдала, она была няней с самого детства этого человека, чьи шаги часами отдавались эхом, когда он в своем горе мерил шагами спальню, библиотеку, холл, музей, кабинет… чаще всего маленький кабинет, приводя в смятение ее дух.

Топ-топ-топ-топ!

Она быстро спустилась по лестнице в большую, роскошную утреннюю комнату этажом ниже, где темноглазая девушка скорчилась на кушетке, прислушиваясь к его шагам, звучавшими над головой, и слушала так странно, без признаков горя как у матери или даже няни-негритянки, что она казалась скорее изучает собственное отсутствие чувства недоумения и сомнения.

Топ-топ-топ-топ!

– Разве вам не жаль его, мисс Айрис? – сказала негритянка.

– Почему, Улейм, я… я… – девушка, казалось, изо всех сил пыталась вызвать эмоцию, которую она не чувствовала. – Я знаю, что мне следует его пожалеть.

– А документы? Разве тебе не жаль, милая, что те документы пропали… испорчены, те самые документы, о которых он так много думал, все испорченные кем-то?

– Документы? Документы, Улейм? – воскликнула девушка внутренне недоумевая. – О-о, я знаю, это должно быть ужасно для него, что они пропали, но я… я не могу настолько сожалеть о них!

– Ты не можешь? – негритянка напряглась от гнева. – И он мне тоже сказал этим утром, что теперь ты не выйдешь за него замуж в следующий четверг, как ты обещала, с тех пор, как… с тех пор, как ты нашла этот маленький зеленый камешек! Что изменилось с тех пор, как вы нашли этот маленький зеленый камень?

Искреннее недоумение на лице девушки усилилось.

– Я не знаю почему, Улейм, это правда, – жалобно воскликнула она, – я не знаю никакой причины, почему этот камень… этот камень так изменил меня! О, я сама не могу этого понять, но я знаю, что это так. С тех пор как я увидела этот камень, я знала, что было бы неправильно выходить за него замуж. Но я не знаю почему!

– О! Я знаю! – глаза старой негритянки дико сверкнули. – Это похоже на вуду! Йо – это вуду! И это все моя вина. О, да-да, это так! – она покачнулась. – Он тебя пометил с тех пор, как ты была ребенком, отметка когтя дьявола! Но я не знаю, что сказать Марсу Ричарду, пока не стало слишком поздно. Но это так! Это так! Отметина дьявола у тебя на левом плече, а зеленый камень – это дух, который пришел, чтобы заставить тебя разбить сердце Марса Ричарда!

– Улейм! Ох! Ох! – воскликнула девушка.

– Улейм! Улейм! – более глубокий, твердый и сдержанный голос прервал их обоих, когда человек, чьи шаги прозвучали над головой за мгновение до этого, встал в дверном проеме.

Это был поразительно высокий, красивый мужчина тридцати шести лет, крепко сложенный, мускулистый, с телом спортсмена, увенчанным широколобой головой ученого. Но его кожа, неописуемо загорелая тропическим солнцем во время многих экспедиций в Центральную Америку, теперь имела сероватый оттенок. Тонкие красные вены, которыми были пронизаны его проницательные голубые глаза, напряженность его хорошо очерченного рта, пульс, заметно бьющийся в висках, легкая дрожь в обычно крепких руках, все это ясно свидетельствовало о некотором сильном горе и длительном напряжении, но в то же время свидетельствовало о самообладании, которое сдерживало его эмоции.

Негритянка, успокоенная и обиженная его словами, шаркая вышла, когда он вошел, а девушка быстро приняла сидячее положение, ловкими движениями поправляя волосы.

– Ты не должен обращать внимания на Улейм! – он подошел к ней и на мгновение крепко сжал ее руку. – Или думаешь, что я спрошу тебя о чем-то еще, кроме… Ты не изменила своего решения, Айрис? – мягко спросил он.

Девушка покачала головой.

– Тогда я даже не буду спрашивать об этом снова, моя… Айрис, – он спохватился. – Если вы дадите мне надлежащую форму для отзыва наших свадебных приглашений, я немедленно отправлю ее в Чикаго. Что касается подарков, которые уже были получены – не будете ли вы достаточно любезны, чтобы также посмотреть правила при таких обстоятельствах? – у него перехватило дыхание. – Мне показалось, что минуту назад я слышал звонок в дверь, Айрис. Было ли что-нибудь для меня?

– Да, Анна пошла к двери.

Девушка сделала знак служанке, которая уже пять минут слонялась по коридору, боясь подойти к нему с карточкой, которую держала на серебряном подносе.

– Ах! Я ждал его. – он взял карточку. – Где он? В библиотеке?

– Да, доктор Пирс.

Он смял карточку в руке, нежно коснулся кончиками пальцев бледной щеки Айрис и тем же размеренным шагом пересек холл и направился в библиотеку. Плотная фигура энергично поднялась при его появлении.

– Мистер Трант? – спросил Пирс, осторожно закрывая за собой дверь и оценивая с наигранной собранностью своего посетителя, который казался слегка удивленным. – Мне не нужно извиняться перед вами за мою записку с просьбой прийти ко мне сюда, в Лейк-Форест, этим утром. Я понимаю, что для вас это вопрос бизнеса. Но я благодарю вас за вашу оперативность. Я слышал о вас из ряда источников как о психологе, который применял научные методы для решения загадок… преступлений, не как о полицейском детективе, мистер Трант, а как о… о…

– Консультанте, – подсказал психолог.

– Да, консультанте. И мне позарез нужен консультант, мистер Трант. – Пирс опустился на ближайший стул. – Вы должны извинить меня. Сегодня утром я не совсем в себе. Событие, или, скорее, события, произошедшие здесь в прошлую среду днем, которые, хотя я и старался держать свои чувства под контролем, повлияли на меня, возможно, даже больше, чем я сам осознавал, поскольку я заметил ваше удивление при виде меня, которое могло быть вызвано только некоторой странностью в моей внешности который вызвали эти события.

– Я был удивлен, – признался психолог, – но только потому, что ожидал увидеть мужчину постарше. Когда я получил вашу записку вчера вечером, доктор Пирс, я, конечно, навел о вас кое-какие справки. Я узнал, что о вас говорят как об одном из величайших ныне живущих специалистов по древностям Центральной Америки, особенно по иероглифическим письменам на руинах майя на Юкатане, и поскольку экспедиции, связанные с вашим именем, охватывали период почти в шестьдесят лет, я ожидал найти вас человеком по крайней мере лет восьмидесяти.

– Вы перепутали меня с моим отцом, который умер в Исабале, в Гватемале, в 1895 году. Поскольку наши имена и род занятий совпадают, наши заслуги часто путают, тем более что он никогда не публиковал результаты своей работы, а доверил это сделать мне. Я не проявил себя достойным попечителем этого завещания, мистер Трант! – с горечью добавил Пирс.

Он встал в волнении и снова начал свое механическое хождение взад и вперед.

– События среды имели отношение к этому доверию, оставленному вам вашим отцом? – спросил психолог.

– Они разрушили, уничтожили, стерли это доверие, – ответил Пирс. – Все плоды жизни моего отца и моей собственной тоже, абсолютно без цели, смысла, оправдания или объяснения любого рода! И более того, и это причина, по которой я попросил вас дать мне совет, мистер Трант, вместо того, чтобы передавать дело в руки полиции, по еще менее очевидной причине и без того, чтобы она могла дать какое-либо объяснение, события прошлой среды оказали такое сильное влияние на мою подопечную Айрис, на которой я должен был жениться в следующий четверг, что она больше не может думать о браке со мной. Она явно меня больше не любит, хотя до среды ни у кого из наших знакомых не могло возникнуть ни малейшего сомнения в ее привязанности ко мне, и действительно, хотя раньше она была самим духом и душой моей работы, теперь она, кажется, больше не заботится о ее продолжении каким-либо образом или даже не жалеет о случившейся с нами катастрофе.

Он замолчал в болезненном волнении.

– Я должен еще раз попросить у вас прощения, – извинился он. – Прежде чем вы сможете понять что-либо из этого, я должен объяснить вам, как все это началось. Мой отец начал изучать иероглифы майя еще в 1851 году. В молодости у него был очень близкий друг по имени Джеймс Кларк, который в 1848 году принимал участие в экспедиции в Чьяпас. Во время этой экспедиции Кларк отделился от своих спутников, не смог воссоединиться с ними, и больше о нем никто ничего не слышал. Именно в поисках его мой отец в 1850 году впервые отправился в Центральную Америку и, не сумев найти Кларка, который, вероятно, был мертв, он вернулся со значительной коллекцией иероглифов майя, которые очень привлекли его интерес. Между 1851 годом и своей смертью мой отец совершил не менее двенадцати различных экспедиций в Центральную Америку в поисках новых иероглифов, но за все это время он опубликовал не более полудюжины коротких статей о своих открытиях, сохранив все для книги, которую он намеревался сделать памятником своим трудам. Его страсть к совершенству помешала ему закончить эту книгу, и на смертном одре он доверил ее завершение и публикацию мне. Два года назад я начал готовить ее для стенографистки, а на прошлой неделе с удовлетворением почувствовал, что моя работа почти закончена. Материал состоял из огромной массы документов. В них содержались главы, написанные моим отцом, которые я не в состоянии переписать, прорисовки и фотографии надписей, которые могут быть воспроизведены только годами трудов, оригинальные документы, которые незаменимы, заметки, копий которых у меня нет. Они представляли собой, как вы сами только что сказали, почти шестьдесят лет непрерывного труда. В прошлую среду днем, пока я отсутствовал, вся масса этих бумаг была взята из шкафа, где я их хранил, и сожжена… или, если не сожжена, то они полностью исчезли.

Он резко остановился на ходу, повернул к Транту лицо, которое внезапно стало мертвенно-бледным, и протянул руки.

– Они были уничтожены, Трант, уничтожены! Таинственно, необъяснимо, бесцельно! – его беспомощное негодование побороло его сдержанность. – Уничтожение таких бумаг, как эти, вряд ли могло принести кому-либо пользу. Они не представляли никакой ценности или интереса, кроме как для ученых, а что касается завистливых или злонамеренных врагов, у меня нет ни одного, мужчины или женщины, и меньше всего женщины!

– И меньше всего женщины? – быстро повторил Трант. – Вы имеете в виду, что у вас есть основания полагать, что это сделала женщина?

– Да, женщина! Они все слышали ее! Но я расскажу вам все, что смогу. В прошлую среду днем, как я уже сказал, я был в Чикаго. Двух горничных, которые присматривают за передней частью дома, тоже не было дома, они сестры и ушли на похороны брата.

– Кто еще оставались в доме? – Трант быстрым жестом прервал стремительный поток его речи.

– Моя мать, у которой проблемы с бедром, и она не может подняться или спуститься без посторонней помощи, моя подопечная Айрис Пирс, которая ушла в свою комнату вздремнуть и так крепко спала на своей кровати, что, когда за ней пришли двадцать минут спустя, ее с трудом разбудили, моя старая няня, Улейм, которую вы, должно быть, видели, прошла здесь минуту назад, и кухарка, которая была в задней части дома. Садовник, который был единственным человеком, кроме нее, в этом доме, был занят в оранжерее, но примерно без четверти три отправился сметать последствия легкого снегопада с дорожек. Пятнадцать минут спустя моя мать в своей спальне в северном крыле услышала звонок в дверь, но никто не подошел к двери.

– Почему?

– Кроме моей матери, которая была беспомощна, и Айрис, которая была в своей комнате, в доме, как я только что сказал, были только повар и Улейм, и каждый из них, ожидая, что другой ответит, ждал второго звонка. Несомненно, что ни один из них не подошел к двери.

– Значит, звонок больше не звонил?

– Нет, он звонил только один раз. И все же почти сразу после звонка женщина была в доме, потому что моя мать отчетливо слышала ее голос и…

– Минутку, пожалуйста! – остановил его Трант. – В случае, если человек не был впущен через входную дверь, которая, я полагаю, была заперта, была ли какая-либо другая возможность войти?

– Был один. Дверь была заперта, но накануне задвижка одного из французских окон, выходящих на веранду, была погнута так, что запиралась ненадежно. Женщина могла легко войти этим путем.

– Но факт дефекта не был очевиден снаружи – он был бы известен только тому, кто знаком с помещением?

– Да.

– Теперь про голос, который слышала ваша мать, – это был необычный голос?

– Да, очень пронзительный, взволнованный голос ребенка или женщины, она не могла точно сказать, кого именно, но совершенно незнакомый ей.

– Пронзительный и взволнованный, как будто спорит с кем-то еще?

– Нет, она, казалось, скорее разговаривала сама с собой. К тому же другого голоса не было.

– Но, несмотря на его взволнованный характер, ваша мать могла быть уверена, что это был голос незнакомки? – Трант настаивал на большей точности.

– Да. Моя мать так долго была заперта в своей комнате, что ее способность определять личность человека по звуку голоса или шагов была чрезвычайно развита. Не могло быть лучшего доказательства, чем ее, что это был странный голос и что он звучал в южном крыле. Сначала она подумала, что это голос испуганного ребенка. Два или три громких крика были изданы одним и тем же голосом и повторялись с интервалами в течение всего последующего. Послышался звук удара или стука, который, как я полагаю, был вызван открыванием двери кабинета. Затем, после короткого перерыва, послышался звук бьющегося стекла, а в конце еще одного короткого перерыва – запах гари.

– Крики продолжались?

– Через определенные промежутки времени, как я уже сказал. Моя мать, когда до нее впервые донеслись крики, доковыляла до электрического звонка, который ведет из ее комнаты в помещение для прислуги, и взволнованно позвонила. Но прошло несколько минут, прежде чем ее звонок заставил повара подняться по задней лестнице.

– Но крики все еще продолжались?

– Да. Затем в верхнем зале к ним присоединилась Улейм.

– Они все еще слышали крики?

– Да, три женщины застыли на верхней площадке лестницы, слушая их. Затем Улейм подбежала к заднему окну и позвала садовника, который почти закончил подметать задние дорожки, а кухарка, пересекая холл на второй этаж южного крыла, разбудила Айрис, которая, как я уже сказал, так крепко спала, что ее с трудом разбудили. У нас с мамой комнаты в северном крыле, у Айрис и Улейм – в южном. Айрис ничего не слышала о беспорядках и была поражена их рассказом об этом. К ним присоединился садовник, и все четверо, кто был в состоянии, вместе спустились на первый этаж. Кухарка немедленно подбежала к входной двери, которая, как она обнаружила, оставалась закрытой и запертой на пружинный замок. Остальные прошли прямо в южное крыло, куда она сразу же последовала за ними. Они обнаружили, что кабинет наполнился едким дымом, а дверь кабинета заперта. Они все еще могли слышать через закрытую дверь шаги и движения женщины в кабинете.

– Но больше никаких криков? – спросил Трант.

– Нет, только шаги, которые были отчетливо слышны всем четверым. Вы можете себе представить, Трант, что с тремя взволнованными женщинами и садовником, который не является мужественным человеком, несколько минут было потрачено впустую на прослушивание этих звуков и обсуждение. Затем садовник толкнул дверь. Стеклянная передняя панель шкафа, в котором хранились мои бумаги, была разбита, и обугленная масса, все еще дымящаяся, в центре пола в кабинете – это все, что мы смогли найти из бумаг, которые представляли работу моего отца и мою собственную жизнь, мистер Трант. Женщина, чьи шаги только мгновение назад были слышны в кабинете Айрис и садовником, помимо других, совершенно исчезла, несмотря на то, что для женщины или даже ребенка не было места, где можно было бы спрятаться в кабинете или покинуть его, кроме как дверь, в которую вошли остальные!

– И они не нашли никаких других следов или указаний на присутствие этого человека, кроме тех, которые вы упомянули?

– Нет, мистер Трант, они не нашли, в то время, абсолютно ничего, – медленно ответил Пирс. – Но когда я вернулся той ночью и сам смог тщательно осмотреть комнату вместе с Айрис, я обнаружил… это, мистер Трант, – он сунул руку в карман и протянул ее с одиноким маленьким камнем яйцевидной формы, поблескивающим на его ладони, – вот это, мистер Трант.

– Трант, – повторил он, уставившись на маленькое сверкающее хрустальное яйцо, как будто зачарованный, – один вид этого наложил такое необычное заклятие на мою подопечную Айрис, что после этих двух дней, пытаясь разобраться в этом самостоятельно, я не смог вынести напряжения, я подождал еще немного и написал вам прошлой ночью, в надежде, что вы, как никто другой, сможете дать мне совет.

– Так это и есть маленький зеленый камень! – Трант осторожно взял его с ладони своего клиента и осмотрел. – Маленький зеленый камень, о котором негритянка говорила мисс Айрис, когда вы вошли! Вы помните, что дверь была открыта!

– Да, это маленький зеленый камень! – Пирс чуть не зарыдал. – Камень Чальчихуитль, зеленая бирюза из Мексики. Первый взгляд на него поразил Айрис, которая стояла передо мной с немыми и тусклыми глазами, и вызвал эту странную, сбивающую с толку, необъяснимую апатию по отношению ко мне! Скажи мне, как это может быть?

– Я полагаю, вы вряд ли позвали бы даже меня, – тихо спросил Трант, – если бы считали возможным, что этот камень, – он вернул его обратно, – сказал ей, кто был в комнате, и что это была за женщина, которая могла встать между вами и вашей подопечной?

– Едва ли, мистер Трант! Пирс покраснел. – Вы можете полностью отмахнуться от этого. Минуту назад, размышляя о том, кто мог прийти и разрушить мою работу, я сказал вам, что у меня нет врагов, и меньше всего врагов – женщин. И у меня нет ни одной близкой женщины, даже подруги, о которой Айрис могла бы думать в таком ключе.

– Тогда вы отведете меня в комнаты, где все это происходило? – резко поднялся Трант.

– Должно быть, сюда пришла именно женщина, – указал Пирс, показывая Транту на холл и позволяя ему увидеть расположение дома, прежде чем он повел его дальше.

Молодой психолог, судя по его внешнему виду, уже получил некоторое представление о внутреннем устройстве, но когда он следовал за Пирсом из библиотеки по главному залу, он был заново впечатлен индивидуальностью беспорядочного строения. Он увидел, что основная часть дома, очевидно, была построена около сорока или пятидесяти лет назад, до того, как Лейк-Форест стал самым модным и богатым пригородом к северу от Чикаго, но крылья были добавлены позже, очевидно, чтобы идти в ногу с появлением более претенциозных загородных домов в этом районе и чтобы предоставить место для демонстрации огромной коллекции владельца центрально-американских диковинок.

Итак, широкий вестибюль, проходящий через половину дома, разделен в центре на коридоры двух крыльев. У входа в северное крыло главная лестница поднималась вверх в изящном стиле южной колониальной архитектуры, в то время как напротив, холл южного крыла был частично перекрыт тяжелой стеной с одним проходом с плоской вершиной.

– Противопожарная стена, мистер Трант, и автоматически закрывающиеся противопожарные двери, – объяснил Пирс, когда они проходили через них. – Эта часть южного крыла, которую мы называем музейным крылом, является поздним дополнением, абсолютно огнестойким.

– Это происходило на верхней площадки главной лестницы, если я вас правильно понял, – Трант оглянулся, проходя через дверной проем, – женщины услышали крики. Но эта лестница, – он указал на узкую лестничную площадку, которая вилась вверх из маленькой прихожей за отверстием с плоской вершиной, – это, конечно, не то, что вы назвали черной лестницей. Куда она ведет?

– На второй этаж музейного крыла, мистер Трант.

– Ага! Где у мисс Пирс и, – он задумчиво помолчал, – у цветной няни свои спальни.

– Точно.

Они пересекли прихожую и вошли в музей. Потолок в музее выше, чем в любой другой части дома, что позволило разместить высокие окна с прозрачным стеклом в свинцовых переплетах. Под ними, на пьедесталах или прикрепленные к стене, были оригинальные резные фигурки или гипсовые слепки гротескных богов из мифологии майя, мертвые головы, символизирующие их жестокую религию, и шкафы с каменными и деревянными орудиями и глиняными сосудами, хотя гораздо большее количество образцов представляло собой репродукции иероглифических изображений и надписи, каждый отдельный глиф образует причудливый квадратный картуш.

Но быстрый взгляд психолога прошел мимо всего этого, почти не заметив, и сосредоточился на предмете в центре комнаты. На низком пьедестале стоял один из известных центрально-американских жертвенных камней с желобками для отвода крови и закругленной вершиной, предназначенной для того, чтобы наклонять тело человеческой жертвы назад, пока священник одним быстрым ударом убивал его, а перед ним, глядя на этот камень, словно даже очень длительное знакомство с этим предметом не могло сделать ее равнодушной к нему, стояла стройная, грациозная, темноволосая, темнокожая девушка, которую психолог мельком увидел через дверь утренней комнаты, когда он вошел.

– Моя подопечная, мисс Пирс, мистер Трант, – представил их Пирс, когда она повернулась. – Мистер Трант здесь, чтобы провести расследование по поводу пропажи моих документов, Айрис.

– О! – сказала девушка без всякого интереса. – тогда я не буду вам мешать. Я всего лишь искал Улейм. Мистер Трант, – она лучезарно улыбнулась психологу, – вам не кажется, что эта комната прекрасна в утреннем солнечном свете?

– Пойдемте, Трант, – Пирс провел рукой по лбу, глядя на бесстрастное лицо девушки, – кабинет находится в другом конце музея.

Но психолог мгновение стоял, наблюдая за ней, его серые глаза сузились от интереса, а его рыжие волосы были взъерошены энергичным жестом, и она сильно покраснела.

– Я знаю, почему вы так смотрите на меня, мистер Трант, – просто сказала она. – Я, конечно, знаю, что бумаги Ричарда сожгла женщина, потому что я видела пепел, кроме того, я сама искала документы потом и не мог их найти. Вы думаете, что я верю, что между Ричардом и женщиной, которая отомстила за то, что мы собирались пожениться, что-то есть, но это не так – я знаю, что Ричард никогда не заботился ни о какой другой женщине, кроме меня. Есть кое-что, чего я не понимаю. Почему, любя Ричарда так, как я любила, я совсем не заботилась о документах? Почему, с тех пор как я увидела этот маленький зеленый камешек, мне все равно, любит он меня так или нет? Почему сейчас я чувствую, что не могу выйти за него замуж? Неужели камень околдовал меня – камень, камень, мистер Трант! Мне кажется безумием думать так, хотя я не знаю другой причины, и если бы я так сказала, никто, и меньше всего вы, мистер Трант, человек науки, мне бы не поверили!

– Напротив, мисс Пирс, вы увидите, что я буду первым, а не последним, кто признает, что камень может оказать на вас именно то влияние, которое вы описали!

– Как так? Как это возможно? – удивленно воскликнул Пирс.

– Я бы предпочел осмотреть кабинет, если вы не возражаете, доктор Пирс, – любезно поклонился Трант девушке и повернулся к своему клиенту, – прежде чем говорить более откровенно.

– Хорошо.

Пирс толкнул дверь и вошел, явно еще более озадаченный ответом Транта, чем раньше. Кабинет был длинным и узким, тянулся через весь конец южного крыла, и, как и в музее, имел простые, обтянутые мешковиной стены без каких-либо изгибов или углублений, и, как и в музее, он был освещен высокими окнами в свинцовых переплетах над шкафами и полками. Единственная дверь была той, через которую они вошли. Мебель состояла только из письменного стола, двух стульев и, вдоль стен, шкафов и бюро с выдвижными ящиками и ящичками, на фасадах которых были этикетки, обозначающие их содержимое. Для защиты от пыли все шкафы были снабжены раздвижными стеклянными дверцами, запирающимися на ключ. Пол в кабинете был из того же огнеупорного состава, что и в музее, и черное пятно в центре все еще указывало на то, где были сожжены бумаги. В комнате не было ни камина, ни печи.

– Здесь, конечно, никому не спрятаться, и мы должны исключить это из версии, – прокомментировал молодой психолог, когда его взгляд уловил эти детали.

Затем он подошел прямо к шкафу у торцевой стены, разбитое стекло которого свидетельствовало о том, что именно в нем хранились бумаги, и положил руку на раздвижную дверцу. Она легко скользила взад и вперед по своим канавкам.

– Дверь не заперта, – сказал он с легким удивлением. – Она точно не была отперта в то время, когда разбили стекло, чтобы добраться до бумаг?

– Нет, – ответил Пирс, – потому что перед отъездом в Чикаго в ту среду я тщательно запер все шкафы и положил ключ в ящик моего стола, где он всегда хранится. Но это не самая удивительная часть этого дела, мистер Трант. Ибо, когда Айрис и слуги вошли в комнату, шкаф был отперт, а ключ лежал на полу перед ним. Я могу объяснить это только предположением, что женщина сначала разбила стекло, чтобы добраться до бумаг, а затем случайно нашла ключ и отперла шкаф, чтобы не дотрагиваться до зазубренных краев стекла.

– И она также отломила эту медную ручку, которая использовалась для перемещения двери взад и вперед, или это было сделано ранее? – спросил психолог.

– Это было сделано в то же время, при попытке открыть дверь, прежде чем стекло было разбито, я полагаю.

Трант поднял медную ручку, которая лежала на верхней части шкафа, и внимательно осмотрел ее. Она была соединена с тонким засовом в дверной раме, и при ослаблении резьбы засова, который все еще оставался идеально прямым, была сорвана, что позволило гайке упасть внутрь шкафа.

– Это очень странно, – прокомментировал он, – и интересно.

Внезапно в его глазах мелькнула догадка.

– Доктор Пирс, боюсь, ваше объяснение не объясняет состояния шкафа.

Он развернулся, снова внимательно осматривая комнату и острым и всеобъемлющим взглядом измеряя высоту окон.

– Вы, безусловно, были правы, говоря, что ни один ребенок или женщина не могли сбежать из этой комнаты никаким другим способом, кроме как через дверь, доктор Пирс, – воскликнул он. – Но разве человек, человек более высокий, гибкий и подвижный, чем вы или я, не мог бы сбежать через одно из этих окон и спуститься вниз, не причинив себе вреда?

– Мужчина, Трант? Да, конечно, это возможно, – нетерпеливо согласился Пирс. – Но зачем рассматривать возможность побега мужчины, когда среди тех, кто слышал крики, не было сомнений, что они исходили от женщины или ребенка!

– Крики исходили от женщины, – ответил Трант. – Но не обязательно шаги, которые были слышны с другой стороны двери. Нет, доктор Пирс, состояние этой комнаты указывает без каких-либо вопросов или сомнений, что здесь присутствовал не один, а два человека, когда произошли эти события – один, настолько хорошо знакомый с этим помещением, что знает, где в вашем столе можно было найти ключ от шкафов, другой настолько незнаком с обстановкой, что даже не знал, что дверцы шкафов были раздвижными, а не распашными дверями, поскольку именно при попытке открыть дверь наружу, как распашную дверь, ручка была отломана, о чем свидетельствует состояние засова, который в противном случае был бы согнут. И человек, чьи шаги были слышны, был мужчиной, потому что только мужчина мог сбежать через окно, что этот человек, несомненно, и сделал.

– Но я не понимаю, как вы можете помочь делу, добавляя присутствие мужчины здесь к другому человеку, – запротестовал Пирс. – Это просто усложняет дело, поскольку не дает нам никакого решения относительно того, как женщина сбежала!

Но психолог, не обращая на него внимания, опустился в кресло у стола, подпер подбородок руками, и его глаза затуманились от сосредоточенности мысли.

– Возможно, мужчина помог ей вылезти через окно, – сказал он наконец, – но это маловероятно. У нас нет доказательств, что женщина была в кабинете, когда послышались шаги, потому что крики прекратились, и у нас есть неоспоримое доказательство того, что эта плотно прилегающая дверь была открыта после того, как бумаги были сожжены, если, как вы мне сказали, когда мисс Пирс и другие добрались до выставочного зала, они обнаружил, что он наполнен дымом. Итак, доктор Пирс, – он резко поднял глаза, – когда вы впервые заговорили со мной о пропаже этих бумаг, вы сказали, что они были сожжены или исчезли.– Почему вы сказали "исчезли"? У вас были какие-нибудь основания предполагать, что они не были сожжены?

– Нет реальной причины для этого, – ответил Пирс после минутного колебания. – Бумаги, которые я разделил по темам на предварительные главы, были соединены проволочными скрепками, каждая глава отдельно, и я не нашел проволочных скрепок среди пепла. Но, скорее всего, бумаги не сгорели бы без снятия скрепок. После снятия зажимов она… они, – поправил он себя, – вполне могли унести их. Слишком невероятно полагать, что они принесли с собой другие документы, планируя сжечь их и создать видимость уничтожения настоящих.

– Это, конечно, было бы слишком невероятным предположением, – согласился Трант и снова глубоко задумался.

– Замечательный, поразительно интересный случай! – он поднял глаза на своего клиента, но едва ли так, как нежели разговаривал с ним. – Это представляет проблему, с которой современная научная психология, и только она, могла бы справиться.

– Я, конечно, видел, доктор Пирс, что удивил вас, когда минуту назад заверил вашу подопечную, что я, как психолог, был бы первым, кто поверит, что камень чалчихуитл может оказывать на нее таинственное влияние, которое вы все отметили. Но я настолько уверен в том, что этот камень мог повлиять на нее, и я настолько уверен, что его влияние является ключом к этому делу, что я хочу спросить вас, что вы знаете о камне чалчихуитль, какие верования, суеверия или чары, какими бы фантастическими они ни были, в народе связаны с камнем чалчихуитль, зеленой бирюзой. Вы сказали, что это мексиканский камень, и вы, как никто другой, должен знать о нем.

– Как археолог, я, конечно, давно знаком с камнем чалчихуитль, – ответил Пирс, с беспокойством и недоумением глядя на своего молодого консультанта, – как с церемониальным брачным камнем древних ацтеков и некоторых еще существующих племен Центральной Америки. Я знаю, что они часто используют его в религиозных обрядах, играя особенно важную роль, например, в свадебной церемонии. Хотя его точное значение и связь неизвестны, я могу с уверенностью заверить вас, что это камень, с которым связаны многие дикие суеверия и заклинания.

Он осуждающе улыбнулся, но Трант серьезно посмотрел ему в глаза.

– Спасибо! Можете ли вы сказать мне, были ли замечены какие-либо особенности в вашем доме у вашей подопечной до этого, которые не могли быть объяснены?

– Нет, никогда! – уверенно сказал Пирс, – Хотя ее опыт в Центральной Америке до того, как она попала под нашу опеку, безусловно, должен был быть самым необычным и мог бы объяснить некоторые особенности – если бы они у нее были.

– В Центральной Америке, доктор Пирс? – быстро повторил Трант.

– Да, – заколебался с сомнением Пирс. – Возможно, мне следует рассказать вам, мистер Трант, как Айрис стала членом нашей семьи. Во время последней экспедиции, которую мой отец совершил в Центральную Америку и в которой я сопровождал его восемнадцатилетним юношей, индеец из Копана, в Гондурасе, рассказал нам о чудесном белом ребенке, которого он видел живущим среди изолированного индейского племени в горах. Нам было интересно, и мы изо всех сил старались навестить это племя. Мы нашли там в точности такую, как он описал, маленькую белую девочку лет шести, насколько мы могли предположить. Она говорила на диалекте индейцев, но два или три английских слова, которые она произнесла при виде нас, заставили нас поверить, что она англичанка по происхождению. Мой отец хотел взять ее с нами, но индейцы сердито воспротивились этому.

– Однако я понравился маленькой девочке, и когда мы были готовы уходить, она объявила о своем намерении поехать вместе с нами. По какой-то причине, которую я не мог понять, индейцы относились к ней с суеверным почтением, и хотя явно не хотели ее отпускать, они боялись вмешиваться в ее пожелания. Мой отец намеревался удочерить ее, но он умер до возвращения экспедиции. Я привел ребенка домой, и под присмотром моей матери она получила образование. Имя Айрис Пирс дала ей моя мать.

– Вы говорите, что индейцы относились к ней с почтением? – воскликнул Трант, бросив странный пристальный взгляд на скульптурные изображения чудовищных богов, которые стояли на ящиках со всех сторон. – Доктор Пирс, вы были точны, сказав минуту назад, что ваша подопечная, с тех пор как она была на вашем попечении, не проявляла никаких особенностей? Ошиблась ли няня Улейм в том, что я подслушал, как она сказала, что у мисс Пирс на плече отметина, – его голос стал жестче, – когтя дьявола?

– У нее есть метка когтя дьявола? – раздраженно нахмурился Пирс. – Вы имеете в виду, есть ли у нее родимое пятно на плече, из-за которого временами она не испытывает никаких чувств? Да, это так, но я едва ли думал, что вам интересно слушать о "когтях дьявола".

– Улейм также сказал мне, – продолжил Пирс, – что существование этого пятна указывает не только на восприимчивость к "контролю" и "заклинаниям" его обладателя, но и на оккультные способности к ясновидению. Она даже предположила, что моя подопечная могла бы, если бы захотела, сказать мне, кто был в комнате и сжег мои бумаги. Неужели вы так сильно верите ее убеждениям?

– Я верю не негритянке, а современным ученым-психологам, доктор Пирс, – прямо ответил Трант, – в убеждении, знании, что существование родимого пятна, называемого "когтем дьявола", указывает на его обладателя в состоянии, которое при особых обстоятельствах может стать тем, что в народе называется ясновидящим.

– Доктор Пирс, минуту назад вы говорили, как археолог, о вере в колдовство, но, пожалуйста, не забывайте, что когда-то эта вера была широко распространена, почти универсальна. Вы говорите сейчас, как образованный человек, с очевидным презрением к ясновидению, но полчаса езды по Мэдисон или Холстед-стрит, с открытыми глазами на вывески в окнах второго этажа, покажут вам, насколько широко распространена сегодня вера в ясновидение, поскольку так много людей зарабатывает этим на жизнь. Если вы спросите меня, верю ли я в колдовство и ясновидение, я скажу вам, что я ни на йоту не верю в какую-либо адскую власть одного человека над другим, и поскольку кто-либо способен читать будущее или раскрывать в прошлом вещи, о которых у него не было естественных средств узнать, я не верю в ясновидение. Но если бы вы или я верили, что любая широко распространенная популярная концепция, такая как колдовство, когда-то была, а ясновидение сегодня может существовать без какой-либо фактической основы, мы должны были бы придерживаться веры, еще более нелепой, чем доверчивость негров!

– Я уверен, что никакое объяснение того, что произошло в этом доме в прошлую среду и с тех пор, не может быть сформировано, кроме признания в нем одного из тех сравнительно редких подлинных случаев, из которых возникла популярная вера в колдовство и ясновидение, и я бы положил решение этого дела на способности вашего подопечного при надлежащих обстоятельствах рассказать нам, кто был в этой комнате в прошлую среду, и какое влияние так странно оказал на нее камень чалчихуитл!

Психолог, после последнего слова, встал со сверкающими глазами и сжал губы в прямую, вызывающую линию.

– Айрис, подойди! Айрис! – Пирс взволнованно воскликнул, когда дверь позади него вдруг открылась, и вошла его подопечная.

– Вот бланк, который ты просил у меня, Ричард, – сказала она, протягивая своему опекуну бумагу, и, не проявляя ни малейшего любопытства относительно того, что происходит между двумя мужчинами, она снова вышла.

Глаза Пирса следили за ней со странным беспокойством и недоумением, затем опустились на бумагу, которую она ему дала.

– Это уведомление о переносе нашей свадьбы на неопределенный срок, Трант, – объяснил он. – Я должен отправить это в чикагские газеты сегодня днем, если только… если только…

Он с сомнением остановился.

– Если только "чары" на мисс Пирс не могут быть разрушены средствами, о которых я только что говорил? – Трант слегка улыбнулся, закончив предложение за него. – Если я не сильно ошибаюсь, доктор Пирс, ваша свадьба все равно состоится. Но что касается этого уведомления о ее переносе, скажите мне, за сколько времени до прошлой среды, когда все это произошло, в газетах появилось самое раннее сообщение о свадьбе?

– Я бы сказал, две недели, – удивленно ответил Пирс.

– Вы случайно не знаете, доктор Пирс, вы, конечно, хорошо известны в Центральной Америке, было ли это объявление скопировано в выходящих там газетах?

– Да, я слышал об этом от нескольких друзей в Центральной Америке, которые видели новости в испанских газетах.

– Превосходно! Тогда очень важно, чтобы уведомление об этой отсрочке было сделано немедленно. Если вы мне позволите, я возьму его с собой в Чикаго сегодня днем, и если оно попадется на глаза нужному человеку, тогда я надеюсь, что скоро смогу представить вам гостя, посетившего вас в прошлую среду.

– Без… Айрис? – нервно спросил Пирс.

– Поверьте мне, я сделаю все, что в моих силах, чтобы избавить мисс Пирс от переживаний, которые вы, похоже, так не хотите, чтобы она испытала. Но если это окажется единственным способом раскрыть это дело, вы должны доверять мне настолько, чтобы позволить мне сделать эту попытку.

Он взглянул на часы.

– Я могу сесть на поезд до Чикаго через пятнадцать минут, и это будет самый быстрый способ опубликовать это объявление в газетах. Я дам вам знать обо мне снова, как только это будет необходимо. Я сам могу найти выход.

Он резко повернулся к двери и, поскольку Пирс не предпринял никаких попыток задержать его, вышел из кабинета.

Удивительная новость о внезапной отсрочке на неопределенный срок романтической свадьбы доктора Пирса, археолога из Центральной Америки, с подопечной, которую он привез из Гондураса ребенком, была опубликована в последних выпусках чикагских вечерних газет, которые достигли Лейк-Фореста в ту ночь, и оно было повторно напечатано с более полными комментариями в утренних и дневных газетах следующего дня. Но к растущему беспокойству Пирса, он ничего не слышал от Транта до второго утра, а затем пришло просто сообщение по телефону с просьбой быть дома в три часа дня и убедиться, что мисс Пирс тоже дома, но чтобы она не видела и не слышала посетителей, которые могут позвонить в дверь в этот час. Без десяти минут три сам Пирс, нервно поглядывая в окно, увидел, как молодой психолог приближается к дому в компании двух незнакомцев, и сам впустил их.

– Доктор Пирс, позвольте представить вам инспектора Уокера из полиции Чикаго, – Трант, когда их впустили в библиотеку, указал на более крупного из своих спутников, хорошо сложенного гиганта, который носил свой черный саржевый костюм с неловкостью, свидетельствовавшей о большем знакомстве с синим сукном и медными пуговицами.

– Этот другой джентльмен, – он повернулся к очень высокому, стройному, длинноносому мужчине с ненормально узкой головой и лицом, угольно-черными волосами и желтоватой кожей, которого Трант и офицер держали между собой, – называет себя доном Канониго Пенолем, хотя я не знаю, является ли это его настоящим именем. Он говорит по-английски, и я полагаю, что он знает больше, чем кто-либо другой о том, что происходило в вашем кабинете в прошлую среду ".

Мгновенная вспышка белых зубов под усами Пенола, которая не была ни улыбкой, ни приветствием, встретила вопросительный взгляд Пирса, и он бросил беспокойные взгляды направо и налево своими маленькими хитрыми глазами.

– Но поскольку Пенол с момента своего ареста наотрез отказался делать какие-либо заявления относительно потери ваших документов или камня чалчихуитль, который так странно повлиял на вашу подопечную, – продолжил Трант, – мы были вынуждены доставить его сюда в надежде докопаться до истины с помощью средств, о которых я упоминал вам позавчера.

– Средства, о которых вы упоминали позавчера? – эхом повторил Пирс, когда он развернулся и посмотрел на Транта с острой тревогой, и психологу стало ясно по серой бледности и нервной дрожи человека, что его беспокойство и неуверенность не уменьшились, а скорее усилились после их предыдущего разговора. – Я полагаю, вы имеете в виду свой план получения фактов от него с помощью ясновидения!

– Я видел, как мистер Трант нашел убийцу в деле Бронсона, – уверенно вмешался инспектор Уокер, – таким способом, о котором ни один полицейский никогда не слышал, и с тех пор я следил за ним. И если он говорит, что может получить объяснение здесь с помощью ясновидения, я верю ему!

Такая вера огромного офицера заставила Пирса остановиться.

– Ради ее счастья и вашего собственного, доктор Пирс, – призвал Трант.

– О, я не знаю, я не знаю! – Пирс в нерешительности прижал руки к вискам. – Я признаю, что этот вопрос находится за пределами моего понимания. Я снова говорил с людьми, которые рекомендовали мне вас, и они, как и инспектор Уокер, только повторили, что я могу быть абсолютно уверен в вас!

– Сейчас три часа, – резко начал Трант.

– Пять минут четвертого, – сказал Инспектор.

– Пять минут не имеют значения. Но совершенно необходимо, доктор Пирс, чтобы, если мы хотим провести этот тест, мы начали его немедленно и я вряд ли смогу провести его без вашего согласия. Для этого требуется, чтобы общий вид комнат и направление солнечного света были такими же, как в три часа дня в прошлую среду. Доктор Пирс, не могли бы вы привести свою подопечную к нам в кабинет?

Он повернулся к своему клиенту со спокойной уверенностью, как будто все было улажено.

– Инспектор Уокер и Пенол останутся здесь – инспектор уже знает, что от него требуется. В субботу я заметил часы над столом в кабинете и услышал, как они пробили час, вы не возражаете, если я переведу их на десять или пятнадцать минут назад, Пирс? И прежде чем вы уйдете, дайте мне камень чалчихуитль!

Мгновение Пирс, все еще прижимая руки к вискам, стоял, глядя на Транта в недоумении и сомнении, а затем, с внезапной решимостью, он вручил ему камень чалчихуитл и пошел за своей подопечной. Через несколько минут он провел ее в кабинет, где их ждал психолог. Первый взгляд Пирса был на часы, которые, как он увидел, Трант перевел назад, чтобы они показывали без пяти минут три.

– Добрый день, мисс Пирс, – Трант поставил для нее стул спинкой к часам, когда она ответила на его приветствие, затем продолжил непринужденно, – На днях вы говорили об утреннем солнечном свете в этих комнатах, но я подумал, что послеполуденный солнечный свет, когда он становится ближе к трем часам дня становится еще красивее. Трудно представить, что здесь может произойти что-то неприятное, неприятное или шокирующее…

Глаза девушки наполнились смутным беспокойством и повернулись к Пирсу, который, не зная, чего ожидать, прислонился к столу, наблюдая за ней с напряженной тревогой и при виде его едва появившееся беспокойство в ее взгляде исчезло. Трант резко поднялся и взял Пирса за руку.

– Вы не должны так смотреть на нее, доктор Пирс, – напряженно приказал он, – или вы разрушите мою цель. Будет лучше, если она вас даже не будет видеть. Сядьте за свой стол позади нее.

Когда Пирс сел за стол, судорожно вцепившись в подлокотники кресла, Трант взглянул на часы, которые теперь показывали две минуты третьего, и поспешно вернулся к девушке. Он достал из кармана камень чалчихуитл, который дал ему Пирс, и при виде его девушка отпрянула с внезапным беспокойством и опасением.

– Я знаю, что вы видели этот камень раньше, мисс Пирс, – многозначительно сказал Трант, – потому что вы и доктор Пирс нашли его. Но разве вы никогда не видели этого раньше? Вспоминайте! Его цвет и форма настолько уникальны, что я верю, что тот, кто видел его, никогда не сможет его забыть. Это настолько необычно, что я бы не удивился, узнав, что он имеет особое значение! И это так! Ибо это камень чалчихуитль. Он встречается в Центральной Америке и Мексике, ацтеки использовали его при праздновании брака… в Центральной Америке, где есть индейцы и испанцы, высокие, стройные, длинноносые испанцы с угольно-черными волосами, желтоватой кожей и крошечными черными усиками… в Центральной Америке, где все эти скульптурные боги и странные надписи найдены… те бумаги, о которых шла речь, которые были уничтожены однажды днем здесь, в этом кабинете!

Пока он говорил, часы пробили три, и при этом звуке девушка ахнула от неконтролируемого ужаса, затем замерла, выжидательно прислушиваясь. С последним ударом часов раздался звонок в дверь, и девушка внезапно сжалась.

– Высокие, смуглые, стройные испанцы, – продолжил Трант, но остановился, потому что девушка не слушала его. Бледная и напряженная, она прислушивалась к шагам, которые приближались к двери кабинета по полу выставочного зала. Внезапно дверь открылась, и на пороге появился дон Канониго Пеноль, подталкиваемый сзади суровым инспектором полиции.

Голова девушки откинулась назад, ее глаза были обращены вверх, так что казалось, что она смотрит в потолок, но они были пустыми и невидящими, она скорее лежала, чем сидела, на стуле, ее сжатые руки прижались к бокам, вся ее поза была словно каменное изваяние.

– Айрис! Айрис! – закричал Пирс в агонии.

– Бесполезно звать, – протянутая рука психолога помешала Пирсу броситься на колени рядом с девушкой, – она тебя не слышит. Она никого не может слышать, если только они не говорят о камне чалчихуитль и Центральной Америке, и, я надеюсь, о событиях, которые произошли в этом доме в прошлую среду. Камень чальчихуитль! Камень чальчихуитль! Она слышит это, не так ли?

Прошло целых полминуты, пока психолог, с тревогой склонившись над неподвижным телом, ждал ответа. Затем, словно от сильного усилия, каменные губы разомкнулись, и раздался ответ:

– Да!

Пирс отшатнулся с криком изумления, инспектор полиции в удивлении выпрямился, бесстрастное лицо дона Канониго Пеноля внезапно исказилось живым ужасом, он выскользнул из рук полицейского и скорее упал, чем сел, на стул.

– Кто это говорит? – спросил Трант тем же ровным тоном.

– Изабелла Кларк, – голос был более четким, но высоким и совершенно не похожим на голос Айрис. Психолог вздрогнул от неожиданности.

– Сколько лет Изабелле? – спросил он через мгновение.

– Она молода… маленькая девочка… ребенок! – голос зазвучал еще сильнее.

– Изабелла знает об Айрис Пирс?

– Да.

– Она может видеть Айрис в прошлую среду днем в три часа?

– Да.

– Что она делает?

– Она в библиотеке. Она поднялась наверх, чтобы вздремнуть, но не смогла уснуть и спустилась за книгой.

Долгий крик из какой-то отдаленной части дома, крик, который заставил вибрировать напряженные нервы всех в маленьком кабинете, внезапно заставил их вздрогнуть. Трант резко повернулся к двери, остальные, застыв на своих местах, проследили за направлением его взгляда. Через открытую дверь кабинета и арочный проем прихожей было видно подножие главной лестницы, по ней с трудом и волнением спускалась седовласая женщина, опираясь на трость, а с другой стороны ее поддерживала дрожащая негритянка.

– Ричард, Ричард! – закричала она. – эта женщина в доме, в кабинете! Я слышала ее голос – голос женщины, которая сожгла ваши бумаги!

– Это моя мать! – Пирс, внезапно придя в себя, повернулся с вытаращенными глазами к Транту и выскочил из кабинета. Мгновение спустя он вернулся и закрыл за собой дверь.

– Трант, – он запнулся, – моя мать говорит, что голос, который она, мы все, только что слышали, это голос женщины, которая была в кабинете в среду.

Психолог нетерпеливо остановил взволнованного мужчину жестом.

– Ты все еще видишь Айрис?

– Да, – последовал ответ после значительной паузы.

– Она не ушла из библиотеки? Расскажи нам, что она делает.

– Она поворачивается к часам, которые бьют три. Раздается звонок в дверь. Обеих горничных нет дома, поэтому Айрис откладывает книгу и идет к двери. В дверях стоит высокий темноволосый мужчина, совсем один. Он испанец с гор в Гондурасе, и его зовут Канониго Пеноль.

Его дыхание, резкое, почти как свист, привлекло взгляды всех к Пенолю, но глаза испанца, в суеверном ужасе устремленные на его мертвенно-бледное лицо, видели только девушку.

– Айрис не знает Пенола, но он пришел к ней. Она удивлена. Она ведет его в библиотеку. Его поведение заставляет ее чувствовать себя неловко, – голос, теперь прерываемый вопросами Транта, продолжал с большой скоростью. – Он спрашивает ее, помнит ли она, что жила среди индейцев. Айрис помнит это. Он спрашивает, помнит ли она, что до этого она жила с белыми мужчинами – американцем и несколькими испанцами, которые были ей близки и дороги. Айрис не может вспомнить. Он спрашивает, помнит ли она его – Пенола. Его речь пугает ее. Он говорит: "Однажды американец отправился в Центральную Америку с экспедицией и заблудился. Он пересекал реки, он был в лесах, джунглях, горах, он был близок к смерти. Его нашел испанец. Испанец был беден, очень беден. У него была дочь.

– Американец, которого звали Джеймс Кларк, полюбил эту дочь и женился на ней. Он не хотел когда-либо возвращаться в Соединенные Штаты, он был безумен – безумен от любви и без ума от древних резных статуй Центральной Америки, храмов и надписей. Он мог весь день сидеть перед надписью, делая пометки на бумаге, а потом рвать бумагу. У них родилась дочь. Канониго много раз повторяет, что они были очень бедны. У них был только один белый слуга и сотня индейцев. Болезнь в горах убила старого испанца. В следующем году болезнь убила и его жену. Теперь американец остался совсем один со своей маленькой дочерью, одним белым слугой и индейцами. Затем болезнь также овладела им. Он беспокоился о своей дочери, он никому не доверял, он тащился вдаль по ночам, несмотря на свою болезнь, чтобы убедиться, что никто не причинил ей вреда.

– Американец умирал. Он много чего предлагал молодому испанцу, наконец, он предложил ему жениться на маленькой девочке. Священника не было, а американец был безумен, без ума от древних времен и мертвых, исчезнувших народов, и еще более безумен, потому что он умирал, и он обвенчал их по старому обычаю ацтеков, камнем чачихуитль и птичьим пером, пока они сидели на плетеной циновке с углами из их одежды, связанной вместе – молодой испанец и маленькая девочка, которой было четыре года. После этого ее отец умер, и той ночью испанец в полном одиночестве похоронил его, и когда к утру он вернулся, он нашел только нескольких индейцев, слишком старых, чтобы путешествовать. Остальные, испугавшись безумного мертвеца, ушли, забрав с собой маленькую девочку.

– Что делает Айрис, когда услышала это? – спросил Трант.

– Это начинает оживлять воспоминания в Айрис, – быстро ответил голос, – но она храбро говорит:

"Какое мне до этого дело? Почему ты рассказываешь мне об этом?", "Потому что, – говорит Канониго Пеноль, – у меня есть камень чальчихуитль, который свидетельствует об этом браке!" И когда он протягивает его ей, и он вспыхивает на солнце, точно так же, как это было, когда они держали его перед ней, когда ее одежда была привязана к его на коврике, она помнит и знает, что это так, и что она замужем за этим человеком! По блеску камня чалчихуитль на солнце она помнит и знает, что все остальное правда!

– А потом? спросил Трант.

– Она полна ужаса. Она отшатывается от Канониго. Она закрывает лицо руками, потому что любила доктора Пирса всем сердцем…

– О боже! – воскликнул Пирс.

– Она кричит, что это не так, хотя знает, что это правда. Она выбивает камень из его руки и отталкивает Канониго от себя. Он не может найти камень и, увидев скульптурных богов и надписи вокруг комнаты, он думает, что это те, с помощью которых доктор Пирс способен приворожить ее к себе. Так что теперь он говорит, что уничтожит эти фотографии и получит ее. Айрис кричит. Она бежит от Канониго в кабинет. Она закрывает за ним дверь, и он следует за ней. Она ставит напротив него стул. Канониго настаивает на том, чтобы войти. Но она берет со стола ключ от шкафа и открывает шкаф.

– Она достает бумаги, но спрятать их негде, прежде чем он войдет. Итак, она открывает ящик, но он полон бесполезных бумаг. Она вынимает достаточно старых бумаг, чтобы освободить место для других, которые она кладет на дно ящика под остальными. Старые бумаги она кладет в шкаф наверху, закрывая шкаф, но у нее не было времени запереть его. Канониго открыл дверь. Он нашел камень и пытается снова показать его ей, но она снова выбивает его из его рук. Он бросается прямо к шкафу, потому что он видел с дерева, где хранятся бумаги. Шкаф не заперт, но он пытается потянуть дверцу на себя. Он ломает ручку. Затем он разбивает стекло ногой; он начинает сжигать бесполезные бумаги. Так что Айрис сделала все, что могла, и убегает от него в свою комнату. Она измучена, теряет сознание. Она падает на кровать…

Голос внезапно оборвался. Пирс с криком бросился к ней и, обняв ее за плечи, чтобы поддержать, говорил с ней снова и снова. Но она не двигалась и не отзывалась на его мольбы и казалась совершенно бесчувственной, когда он прикасался к ней. Он вскочил, враждебно глядя на Транта, но все еще обнимая ее одной рукой.

– Что это вы сделали с ней сейчас? – взревел он. – И что это вы заставили ее сказать?

Но психолог уже не наблюдал ни за девушкой, ни за своим клиентом. Его глаза были прикованы к лицу Канониго Пеноля, покрытому красными прожилками и багровыми пятнами непреодолимого ужаса.

– Итак, дон Канониго Пеноль, – обратился к нему Трант, – вот как это было? Но, парень, вряд ли ты был настолько влюблен в четырехлетнюю девочку, чтобы девятнадцать лет спустя отправиться ради нее в это долгое и дорогое путешествие. Была ли тогда собственность, которая принадлежала ей, которую вы хотели получить?

Канониго Пеноль услышал вопрос, хотя и не взглянул на своего собеседника. Его глаза, начиная с головы, все еще могли видеть только каменное лицо девушки, которая, таким образом, бессознательно, под руководством психолога, обвинила его в такой манере, которая наполнила его суеверным ужасом. Трепеща, содрогаясь от страха, с трясущимися отвисшими губами и коленями, которые не выдерживали его веса, он соскользнул со стула, пополз и пресмыкался перед ней на полу.

– О, не говори… не говори больше! – взвизгнул он. – Я все расскажу! Я солгал, старый испанец не был беден – он был богат! Но она может получить все! Я отказываюсь от всех претензий! Только позволь мне уйти отсюда… позволь мне оставить ее!

– Сначала мы точно подсчитаем, какой ущерб вы нанесли, – ответил Трант.

– Доктор Пирс, – он сосредоточенно повернулся к своему клиенту, – вы только что услышали правдивую историю событий прошлой среды.

– Вы хотите, чтобы я поверил, что она впустила его… она был здесь и сделала это? -спросил Пирс. – Вы думаете, что все это было реально и… правда!

– Посмотрите в ящик, который она указала, и посмотрите, действительно ли она смогла сохранить бумаги, как она сказала.

Механически и много раз оглядываясь на неотразимое лицо Транта, Пирс подошел к шкафу, наклонился и, выдвинув ящик, отбросил в сторону кучу разбросанных бумаг и поднялся с пачкой рукописей, скрепленных проволочными зажимами. Он уставился на них почти тупо, затем, придя в себя, быстро и с удивлением просмотрел их.

– Они все здесь! – воскликнул он, пораженный. – Они целы и невредимы. Но что… что это за фокус, мистер Трант?

– Подождите! – Трант резким жестом приказал ему замолчать. – Она вот-вот очнется! Инспектор, она не должна застать здесь ни вас, ни этого человека, – и, схватив Пеноля за одну руку, в то время как инспектор схватил за другую, он вытолкнул его из комнаты и закрыл за ними дверь кабинета. Затем он повернулся к девушке, чье более ровное дыхание и ослабление жесткости предупредили его, что она приходит в себя.

Мягко, мирно, как у ребенка, пробуждающегося ото сна, ее глаза открылись и, не зная всего, что за последние полчаса так потрясло тех, кто был в маленьком кабинете, даже не осознавая, что прошло какое-то время, она ответила на первое замечание, которое Трант сделал ей, когда она вошла в комнату:

– Да, действительно, мистер Трант, послеполуденное солнце прекрасно, прекрасно, но мне больше нравятся эти комнаты утром.

– Вы не будете возражать, мисс Пирс, – мягко ответил Трант, не обращая внимания на удивленный вздох Пирса и скрывая его от взгляда девушки своим телом, поскольку он видел, что доктор Пирс не мог сдержать своих эмоций, – если я попрошу вас оставить нас на некоторое время. Мне нужно кое-что обсудить с твоим опекуном.

Она встала и с сияющей улыбкой покинула их.

– Трант! Трант! – воскликнул Пирс.

– Вы поймете лучше, доктор Пирс, – сказал психолог, – если я объясню вам это с самого начала, используя фактор "когтя дьявола", с которого я сам начал это расследование.

– Вы помните, что я подслушал, как Улейм, няня, говорила об этой характеристике мисс Пирс. Вы, как и большинство современных образованных людей, рассматривали это просто как эстетическое пятно – любопытное, но не имеющее особого значения. Я, как психолог, сразу распознал в этом свидетельство, впервые указанное французским ученым Шарко, несколько необычного и своеобразного нервозного характера у вашей подопечной, мисс Айрис.

– Родимое пятно является одним из наиболее важных из нескольких физических свидетельств психических особенностей, которые, по распространенному мнению, отмечали своих обладателей во все века как отличающихся от других людей. В некоторые эпохи и страны таких казнили как ведьм, в других они были обожествлены как святые, их считали пророками, прорицательницами, сивиллами, ясновидящими. В некоторых отношениях их умственная жизнь более острая, чем у большинства людей, в других она иногда более притупленная, и они известны ученым как "истерики".

– Теперь, когда вы рассказали мне, доктор Пирс, о том, что произошло здесь в прошлую среду, мне сразу стало ясно, что, если кто-либо из людей в доме впустил посетителя, который позвонил в звонок, а это казалось весьма вероятным, потому что звонок прозвучал только один раз, и позвонили бы снова, если бы посетителя не впустили – дверь могла открыть только мисс Айрис. Ибо у нас есть доказательства того, что ни кухарка, ни Улейм не ответили на звонок, и более того, все, кто был в доме, кроме мисс Айрис, стояли вместе на верхней площадке лестницы и слушали крики снизу.

– Затем, следуя за вами в кабинет, я обнаружил очевидные доказательства, на которые я указал вам в то время, что там были два человека, один из них мужчина, один прекрасно знаком с помещениями, другой совершенно не знаком с ними. У меня также были доказательства, судя по дыму в музее, что дверь кабинета была открыта после того, как загорелись бумаги, и я видел, что тот, кто вышел из кабинета, мог подняться по лестнице из прихожей на второй этаж южного крыла, но не мог выйти через главный вход, пройдя так, чтобы его не видели те, кто слушал наверху лестницы. Таким образом, все эти физические факты, если они не опровергаются более вескими доказательствами, привели к почти неизбежному выводу, что мисс Айрис была в кабинете.

– Да, да! – Пирс нетерпеливо согласился, – если вы расположите их в таком порядке!

– В противовес этому заключению, – быстро продолжал Трант, – у меня были три важных доказательства. Во-первых, заявление вашей матери о том, что голос, который она слышала, принадлежал незнакомой женщине, во-вторых, тот факт, что мисс Айрис пошла в свою комнату, чтобы вздремнуть, и была найдена Улейм спящей на кровати, в-третьих, то, что сама ваша подопечная отрицала с очевидной честностью и полной откровенностью что она присутствовала или вообще что-то знала о том, что происходило в кабинете. Я признаю, что без доказательств родимого пятна, или даже с ним, если бы не камень чалчихуитль, я бы счел это противоречивое свидетельство гораздо более убедительным, чем другое.

– Но огромное и очевидное влияние на мисс Айрис камня чалчихуитл, когда вы нашли их вместе, влияние, которое она не могла объяснить, но которого, тем не менее, было достаточно, чтобы заставить ее отказаться от брака с вами, удержало меня на правильном пути. Потому что это убедило меня в том, что камень, должно быть, был связан с каким-то сильным эмоциональным переживанием, пережитым вашей подопечной, подробности которого она больше не помнила.

– Больше не помнила! – недоверчиво воскликнул Пирс. – Когда это произошло всего за день до этого!

– А! – Трант быстро остановил его. – Вы делаете именно то, о чем я вам говорил минуту назад, от чего меня предостерегало родимое пятно: вы судите мисс Айрис так, как будто она такая же, как все остальные! Я, как психолог, знал, что при наличии психического состояния, на которое указывало родимое пятно, любая такая сильная эмоция, любая такая трагедия в ее жизни, как та, которую я себе представлял, была связана с камнем чалчихуитль, может быть сразу забыта, как вы видите, это было, потому что, когда Улейм пробудила ее только через несколько мгновений она уже ничего из этого не помнила.

– У вас недоверчивый вид, доктор Пирс! Я не говорю вам ничего такого, что не было бы хорошо проверено и знакомо людям науки. Если вам нужны подтверждения, я могу только посоветовать вам проверить мое утверждение по работам по психологии в любой хорошо обставленной библиотеке, где вы найдете его подтверждение сотнями конкретных примеров. При таком душевном состоянии, как у мисс Айрис, эмоция, столь сильная, как та, которую она испытала, отделяется от остальной части ее сознания. Это настолько подавляюще, что не может связать себя с ее повседневной жизнью, обычные виды и звуки не могут вызвать это в памяти. Его можно пробудить только какими-то экстраординарными средствами, такими как те, которые я использовал, когда, насколько я мог, воспроизвел для нее прямо сейчас здесь, в вашем кабинете, все виды и звуки дня прошлой среды, которые предшествовали и сопровождали ее разговор с Канониго Пенолем.

– Это кажется невозможным, мистер Трант, – Пирс ошеломленно прижал руки к глазам. – Но я видел это своими глазами!

– Внезапный сон, в который она погрузилась перед тем, как Улейм разбудила ее, и тот факт, что голос, который слышала ваша мать, показался ей странным, – продолжил Трант, – укрепили мое заключение, поскольку оба были лишь дополнительными доказательствами воздействия сильных эмоций на такую личность, как мисс Айрис. Теперь понятно, что это было за эмоциональное переживание, настолько тесно связанное с камнем чалчихуитль, что вид камня смог вызвать его в памяти с притупляющим чувством страха и апатии к ее эмоциям, не будучи сам по себе способным вызвать воспоминание в ее сознании, я мог только догадываться.

– Но, узнав от вас, что в детстве она жила среди индейцев Центральной Америки, и узнав, что камень чалчихуитль был церемониальным камнем для религиозных обрядов дикарей, особенно для брачного обряда, я не мог не отметить замечательное совпадение, что человек, который принес камень чалчихуитль, появился именно в то время, если бы узнал из газет в Центральной Америке о предполагаемом замужестве девушки и сразу отправился в путь. Поскольку наиболее вероятной причиной его приезда, учитывая другие обстоятельства, было предотвращение свадьбы, я подумал, что самый простой способ схватить его и установить его личность – это немедленно опубликовать уведомление о том, что свадьба отложена, что, если бы он его увидел, вселило бы в него уверенность, что он добился своей цели и я бы снова притянул его сюда. Прошлой ночью он попал в руки Уокера и меня, вместе с офицером Лейк Форестом, чтобы процедура ареста была законной.

– Я понимаю! Я понимаю! Продолжайте! – настаивал Пирс.

– Но, хотя я и поймал его, – продолжил Трант, – я не смог получить от него действительно важные факты путем допроса, поскольку я был совершенно не осведомлен о деталях, которые касались происхождения мисс Айрис или, скорее, Изабеллы Кларк, и отца, который ушел в изгнание от цивилизации. Но я знал, что, погрузив ее в настоящий транс, свидетелем которого вы только что стали, истерическое состояние, известное как моноидеальный сомнамбулизм, она была бы вынуждена вспомнить и подробно рассказать нам о переживаниях, через которые она прошла в этом состоянии, точно так же, как люди, одержимые когтем дьявола, которых сжигали и пытали как ведьм в Средние века, иногда могли входить в транс, когда они знали и верили, что такое коготь дьявола, рассказывали о вещах, о которых они не осознавали в своем обычном состоянии, точно так же, как некоторые ясновидящие в наши дни часто могут правильно рассказать о некоторых вещах, о которых они, казалось бы, не имеют естественного понятия.

– Что касается мисс Айрис, сейчас нет причин для опасений. Обычно, в случае возникновения условий, которые могли бы так сильно напомнить ей о событиях, произошедших здесь в прошлую среду, она автоматически попадет в то состояние, в котором она была сегодня днем, когда она рассказала нам свой рассказ. Затем она быстро повторяла все подробности вслух, как вы слышали, как она их излагала, или она разыгрывала их драматически, повторяя все действия, связанные с ее побегом от Пеноля, и ее попыткой спасти ваши документы. И с каждым напоминанием, облегчаемым предыдущим, эти трансы, как их называют, будут становиться все более и более частыми.

– Но, зная теперь, как и вы, все подробности того, что произошло, вам нужно только пересказать их ей, повторяя их раз за разом, если необходимо, пока она нормально не вспомнит их, и вы снова не объедините две части ее сознания в одно целое. Тогда она будет такой же, как другие люди, и в оставшейся части своей жизни не будет проявлять больше особенностей, чем она уже показала в той ее части ее жизни, которую она провела в вашей семье. Моя работа здесь, я думаю, закончена, – психолог резко поднялся и, пожав руку, которую Пирс нетерпеливо и благодарно протянул ему, он прошел перед ним через дверной проем.

В музее с высокими потолками, освещенном красным светом заходящего солнца, они наткнулись на Айрис, которая снова стояла, поглощенная созерцанием жертвенного камня. Она повернулась и мило улыбнулась им, без малейшего признака любопытства, но Пирс, проходя мимо, нежно наклонился и поцеловал ее в губы.

ПУСТЫЕ ПАТРОНЫ

Стивен Шеппард, охотник на крупную дичь и спортсмен-универсал, напряженно лежал на боку в постели, наблюдая за восходом солнца над озером Мичиган. Когда первый гребень этой желтой каймы выступит из-за мрачного, серого горизонта, простирающегося огромным, пустым полукругом вокруг чикагского побережья, он собирался принять решение, решение о жизни и смерти молодого человека, и поскольку лично он всегда заботился об этом человеке больше, чем о ком-либо, и он намного моложе его, и поскольку его соседка, которая была главным человеком, оставшимся в мире, которую любил Шеппард, также заботилась об этом человеке так сильно, что она наверняка вышла бы за него замуж, если бы он остался в живых, Шеппард совсем не стремился к тому, чтобы этот день начался.

Серый цвет на горизонте, который становился тревожно бледным последние несколько мгновений, пока он смотрел на него, теперь был покрыт фиолетовым и розовым из-за кромки воды. Он знал, что должен принять решение в течение нескольких минут, иначе восходящее солнце застанет его в таком же смятении, в каком он был прошлой ночью, когда он дал себе время до рассвета, чтобы принять решение. Спортсмен решительно сжал зубы. Какими бы бесплодными ни были часы тьмы, когда в нем боролись милосердие с местью, какими бы безнадежными ни казались ему первые минуты того медленного декабрьского рассвета, чтобы сказать, признает ли он, что его юный друг просто взял закон в свои руки и свершил голое правосудие, и, следовательно, прошлое можно было оставить похороненным, или он должен отомстить этому молодому человеку и вернуть все это скрытое и забытое прошлое – все это не имело значения, он должен решить сейчас, в течение пяти минут. Ибо это был договор, который он заключил с самим собой, чтобы вставать с солнцем и действовать так или иначе, и он соблюдал договор с самим собой так упрямо и непоколебимо, как и должен человек, который прожил достойную долгую жизнь в одиночестве, без какой-либо работы или внешней дисциплины.

Теперь огромное алое сияние, взметнувшееся в небо, предупредило его о том, что день близок, теперь полукруг серых вод был разделен пополам широкой кроваво-красной полосой, теперь белые стрелы в центре полярного сияния предвещали приход солнца. Он спустил ноги с кровати и сел – крепкий, румяный, упрямый старик. Его густые, белые, жесткие волосы были взъерошены из-за нерешительности, и, быстро протянув руку, схватил монету, которая лежала вместе с его часами и ключами на столике рядом с кроватью.

– Я все равно дам ему равные шансы, – успокоил он себя, садясь на край кровати с монетой в руках. – Решка, он выходит на свободу, но орел, он – висит!

Затем, дождавшись первого прямого солнечного луча, который подал бы ему сигнал, он бросил монету и наступил на нее босой ногой, когда она закружился по полу.

– Орел!

Он убрал ногу и посмотрел на монету, не наклоняясь. Он сунул ноги в тапочки, стоявшие рядом с кроватью, накинул на плечи халат, направился прямо к телефону и позвонил в полицейский участок Норт-Сайда.

– Я хочу, чтобы вы немедленно арестовали Джима Тайлера – Джеймса Тайлера в клубе "Олден"! – резко приказал он. – Да, это так. Какая плата? Какая мне разница, по какому обвинению вы его арестуете, хоть за превышение скорости, все, что угодно, только достаньте его! –  Старый спортсмен говорил с еще большей краткостью, чем обычно. – Найдите его, и я приду со своими обвинениями против него достаточно скоро. Вы знаете, кто это говорит? Это Стив Шеппард. Спросите своего капитана Кроули, должен ли я присягнуть под ордером в это время утром, чтобы арестовать человека. Хорошо!

– С этого все начинается! – мрачно признал он про себя, бросая трубку. Противостояние с полицейским участком придало необходимый импульс его решимости. – Теперь я доведу это до конца. Начиная с этого товарища, – вспомнил он, обнаружив на своем столе памятную записку, которую он составил накануне вечером на случай, если ему придется принять такое решение.

– Мистер Трант, вы получили мою записку о прошлой ночи? – спросил он чуть менее резко, после того как позвонил по номеру, указанному в качестве адреса комнаты Транта в его клубе. – Я Стивен Шеппард, брат покойного Нила Шеппарда. У меня дело, уголовное, и, как я уже писал вам, я мог бы… мне нужна ваша помощь немедленно. Если вы немедленно покинете свои комнаты, я зайду за вами в офис до восьми, я хочу, чтобы вы встретили поезд вместе со мной в восемь тридцать. Очень хорошо!

Затем он позвонил своему слуге, чтобы тот завел машину и попросил принести ему в номер кофе с булочками, которые он проглотил, одеваясь. Пятнадцать минут спустя он запрыгнул на переднее сиденье своей машины, потеснив шофера, и сам быстро повел машину по городу.

Свежий, резкий ветерок дул на них с озера, разбрасывая сухие редкие хлопья снега. Это был ясный, идеальный день для первого декабря в Чикаго. Но Стивен Шеппард не обращал на это внимания. В северных лесах за границей Канады ветер в тот день был острее и чище, и на улицах меньше пахло, и – это был самый разгар его охотничьего сезона на крупную дичь в этих лесах! Там, наверху, он все еще стрелял бы, но, как писали газеты, "лес снова взял свое" в этом году, и жизнь его брата была частью этой потери.

"Тело Нила Шеппарда найдено в лесу!" – прочитал он заголовки в газете, которую мальчик сунул ему в лицо, и притормозил машину у моста Раш-стрит. – "Жертву случайного выстрела доставляют в Чикаго". Что ж! Так это было известно! Стивен Шеппард резко отпустил тормоз, пересек мост и восемь минут спустя остановил машину с более резким толчком перед зданием Первого национального банка.

Он никогда не встречал человека, к которому пришел, слышал о нем только благодаря поразительным успехам в психологическом раскрытии преступлений, которыми этот сравнительно молодой человек, только что закончивший университетскую аспирантуру и использующий методы, новые как для преступников, так и для их преследователей, поразил общественность и более мудрые главы полиции. Но, обнаружив, что дверь в кабинет Транта на двенадцатом этаже открыта, а сам психолог снимает свои вещи, Шеппард сначала уставился на коренастого рыжеволосого юношу, а затем удовлетворенно прищелкнул языком.

– Повезло, что вы пришли раньше, мистер Трант, – откровенно одобрил он. – У нас и так достаточно мало времени, прежде чем мы встретим поезд.

Говоря это, он взглянул на часы и без церемоний снял перчатки.

– Вы выглядите так, как я и ожидал, так, как я слышал о вас. Вы меня знаете?

– По крайней мере, по репутации, мистер Шеппард, – ответил Трант. – За последние две недели в газетах было достаточно сообщений, и поскольку вы только что говорили о себе по телефону как о брате покойного Нила Шеппарда, я полагаю, что сегодняшнее утреннее сообщение верно. То есть вашего брата наконец нашли в лесу – мертвым?

– Так вы следили за этим, не так ли?

– Только по газетам. Я, конечно, видел, что мистер Нил Шеппард пропал из вашей охотничьей группы в Северном Онтарио две недели назад, – ответил Трант. – Я видел, что вы не смогли найти его и выдали его за утонувшего в одном из озер или мертвого в лесу, и поэтому вы пришли домой в первый день недели, чтобы рассказать об этом его дочери. Затем сегодня утром я увидел, как мистер Чапин и ваш проводник, которого вы оставили продолжать поиски, сообщили, что нашли его убитого, по-видимому, случайным выстрелом.

– Это так. Я сказал Чапину предоставить это, пока он не увидит меня, независимо от того, как он его найдет. – Шеппард бросил свою меховую шапку на плоский стол Транта перед ним и хлопнул своими тяжелым перчаткам, одной за другой, рядом с ней.

– Вы имеете в виду, что у вас есть личная информация о том, что ваш брат не был застрелен случайно? – Трант сосредоточенно склонился над своим столом.

– Именно. Но я пришел не для того, чтобы обсуждать с вами вопросы, Трант. Он был убит, парень, убит!

– Убит? Тогда я понимаю! – Трант выпрямился.

"Нет, вы не понимаете, – прямо возразил его клиент. – Я пришел не для того, чтобы просить вас найти убийцу для меня. Я сообщил о нем в полицию и приказал его арестовать, прежде чем позвонить вам сегодня утром. Его зовут Джим Тайлер и, поскольку я знаю, что он был в своем клубе, к этому времени он должен быть у них. В этом деле очень мало психологии, Трант. Но если я собираюсь повесить молодого Джима, я собираюсь повесить его быстро – потому что это не очень приятная работа; и я позвал вас только для того, чтобы услышать доказательства, которые приводят Чапин и индеец, они сообщили только, что это убийство, как я и подозревал, так что, когда мы передадим эти доказательства в руки прокурора штата, они смогут прикончить Джима Квика и покончить с этим!

– Тайлер? – Трант снова быстро наклонился к своему клиенту, уже не пытаясь скрыть своего удивления. – Молодой Тайлер, ваш товарищ по стрельбе и ваш партнер в оружейной компании Нью Шеппард-Тайлер?

– Да, Тайлер, – резко ответил Шеппард, но при этом поднялся и повернулся спиной под предлогом закрытия фрамуги. – Мой товарищ по стрельбе в течение последних трех лет, и я думаю, что он больше, чем мой партнер в оружейной компании, потому что, по правде говоря, именно для него я вложил деньги, чтобы начать бизнес. И есть больше причин, заставляющих меня хотеть отпустить его – хотя он и застрелил моего брата. Но этих причин, как я решил сегодня утром, недостаточно! Поэтому я решил также ничего не утаивать, ничего не утаивать о том, что стоит за этим преступлением, кому бы оно ни причинило боль! Я сказал, что пришел не для того, чтобы обсуждать с вами вопросы, Трант. И я не буду!

Он отвернулся от Транта и еще раз быстро взглянул на часы.

– Я буду очень рад ознакомиться с доказательствами для вас, мистер Шеппард, – согласился Трант, проследив за взглядом пожилого человека. – И поскольку вы пришли сюда за полчаса до того, как нам нужно ехать встречать поезд…

– Именно так, – резко перебил Шеппард. – Я здесь, чтобы рассказать вам столько, сколько смогу, прежде чем мы встретимся с остальными. Вот почему я спросил вас, знаете ли вы меня. Итак, что именно ты знаешь обо мне, Трант?

– Я знаю, что вы богатый человек, крупный владелец недвижимости, как пишут газеты, которая значительно выросла в цене; и я знаю, это тоже из газет, что вы принадлежите к кругу людей, которые выросли вместе с городом, – старые поселенцы с тридцатилетним стажем.

– Совершенно верно. Мы с Нилом приехали сюда без гроша в кармане, чтобы забрать все, что могли, в Чикаго после пожара. И тогда мы сколотили свои легкие состояния – или легко, как я научился говорить сейчас, – он мрачно улыбнулся про себя, – скупая участки в городе, когда они были дешевыми и все боялись, и продавали их за бесценок, и нам оставалось только удерживать их, пока они не сделают нас богатыми. Теперь я богатый старый холостяк, Трант, охотящийся в сезон и стреляющий из засады, а в перерывах приобщаю Джима Тайлера к оружейному бизнесу. Худшее, что говорили о Ниле, – это его пьянство и дурной характер, потому что Ли, его дочь, тоже имеет хорошую репутацию, как и все остальные в ее кругу, и даже юный Джим Тайлер имеет дело с дюжиной клубов. Это все хорошо, респектабельно и удовлетворительно, не так ли? И это все, что вы знаете?

– Это все, – коротко ответил Трант.

– Никогда не слышали о Белом дворце Шеппарда, не так ли? Разве вы не знаете, что когда кто-нибудь говорит с одним из тех старых парней тридцатилетней давности, которых вы называете избранным кругом, о мистере Стивене Шеппарде, ему в голову приходит мысль: "О! вы имеете в виду Стива Шеппарда, игрока!' Тридцать лет назад, более или менее, мы зарабатывали деньги, чтобы купить эти участки в алкогольном дворце и игорном аду – Нил, я и отец Джима Тайлера, старина Джим.

– Однако там были не только Нил, старина Тайлер и я, – взорвался он, расхаживая по ковру рядом со столом Транта и вообще не глядя на своего консультанта. – Кроме того, были Финдли – Енох, который был с нами в лесу, его фотография появляется в газете каждые шесть месяцев или около того за то, что он заплатил тысячу долларов за центовую монету тысячелетней давности; и брат Еноха, и Чапин, с которым мы собираемся встретиться в несколько минут. Мы вели честную игру – такую же честную, как и любая другая, поймите это! Но у нас случались другие дьявольские вещи, которые встречаются даже в игорном доме на открытой местности в большом городе – драки, самоубийства и убийства.

Он замолчал, на долю секунды встретив быстрый и вопросительный взгляд Транта стальным блеском своих серо-зеленых глаз.

– Непременно убийство! – повторил он с более грубым вызовом. – Мужчины стреляли в себя и, гораздо чаще, стреляли друг в друга в нашем доме или где-то еще, из-за того, что там происходило. Но в те дни нам было намного легче отказываться от вещей, и мы редко беспокоились о небольшой стрельбе, пока… ну, привычка не распространилась и на нас. Я имею в виду, что однажды ночью один из нас, это был Лен Финдли, был застрелен в условиях, при которых было ясно, что кто-то из нас пятерых – Тайлер, или Чапин, или Енох Финдли, его брат, или Нил, или я, должно быть, застрелил его. Видите как приятно заглянуть в нашу счастливую семью! Конечно, убеждены в этом были только мы, полиция выдала это за самоубийство. И это было еще не все – как только после этого стало безопасно совершить еще одно "самоубийство", старина Джим Тайлер был застрелен и на этот раз мы знали, что это был либо Енох Финдли, либо, я же говорил вам, что не буду мелочиться, либо Нил. Это разрушило игру и партнерство…

– Подождите, подождите! – прервал его Трант. – Вы хотите сказать, чтобы я понял, что ваш брат застрелил Тайлера?

– Я хочу, чтобы вы поняли именно то, что я сказал, – прямые губы старика плотно сжались под короткими седыми усами, – потому что я видел слишком много неприятностей, связанных с простыми словами, чтобы быть небрежным с ними. Либо Енох, либо Нил застрелили Джима, я не знаю, кто именно.

– В отместку, потому что тот думал, что Тайлер застрелил Лена Финдли?

– Возможно, но я никогда так не думал, и я так не думаю сейчас, – решительно ответил Шеппард. – Старина Джим Тайлер был наименее способным к такого рода вещам из всех нас, косноязычный, безобидный старик, и он был дилером в наших играх, но помимо этого у Джима не хватало смелости распоряжаться своими собственными деньгами. Но по какой-то причине Нил, казалось, был уверен, что это старина Джим застрелил Лена, и он заставил Еноха Финдли поверить в это тоже. Итак, неважно, кто на самом деле выпустил пулю. Что ж, мне пришлось присматривать за вдовой старого Джима и его сыном. Это было необходимо, потому что после смерти Джима я обнаружил забавную вещь. Он получал свою долю с остальными из нас в прибыли от игры, и остальные из нас к тому времени разбогатели, потому что никто из нас не был игроком, то есть не в том смысле, чтобы вернуть это в игру, но хотя я всегда предполагал, что Джим покупал свою землю, как и все остальные, и его вдова тоже мне об этом рассказала, я ничего не нашел, когда он был мертв!

– Но вы только что намекнули, – быстро вставил Трант, – что Тайлер, возможно, поручил кому-то другому инвестировать для него. Вы изучали это в то время?

– Да, я спрашивал их всех, но никто ничего не знал. Но мы к этому подходим, – нетерпеливо ответил старик. – Я хотел, чтобы вы увидели, как получилось, что я начал заботиться о юном Джиме, интересоваться им и делать для него все, что угодно, пока… пока он не стал тем, кем он был для меня. Нилу с самого начала никогда не нравилось, что я забочусь о мальчике, мы ссорились из-за этого снова и снова, и особенно после того, как маленький Джим начал взрослеть, и девочка Нила тоже росла, и примерно год назад, когда он начал замечать, что Ли заботится о маленьком Джиме больше, чем о ком-либо, несмотря на то, что он сказал, Нил ненавидел мальчика еще больше. Он запретил ему посещать свой дом и он сделал много других вещей против него, и причину всего этого даже я не мог понять до этой последней охоты.

Старый спортсмен остановился, взял свою меховую шапку и задумчиво начал натягивать свои большие перчатки.

– В этом году, как вы, конечно, знаете из газет, мы отправились в заповедник Онтарио, к северу от региона Темагами, на оленей и лосей. Сезон там хороший, но короткий, заканчивается в середине ноября. Затем мы собирались отправиться в Квебек, где сезон продлится до января. Молодого Джима Тайлера с нами не было, потому что эта охота была своего рода эксклюзивным мероприятием только для стариков, Нила и меня, Финдли и Чапина. Но на этот раз, на второй день в лагере, к нам присоединился молодой Джим Тайлер, или, скорее, ко мне, потому что я был единственным в лагере в тот день, лежал с поврежденной лодыжкой. У него был с собой пистолет, один из наших новых пистолетов Шеппарда-Тайлера, который мы все впервые опробовали в этом году. Но он не пришел к нам из-за лосей. Он пришел повидаться с Нилом. Потому что люди, которые купили старый дом его отца, сносили его, чтобы освободить место для делового здания, и они нашли какие-то бумаги между этажами, которые они отдали молодому Джиму, и это было именно то, что заставило его преследовать нас, по горячим следам Нила. Он показал их мне, и я кое-что понял.

– Видите ли, единственное реальное возражение, которое Нил смог выдвинуть против молодого Джима, было то, что он был нищим – без гроша, если не считать моей помощи. И эти бумаги, которые были у Джима, были записями и меморандумами, которые показывали, почему Джим был нищим, и кто сделал его таким, и как самому Нилу досталась лучшая часть лучшего имущества старого Джима. Потому что бумаги были частными записями и меморандумами о деньгах, которые старый Джим Тайлер дал Нилу, чтобы тот вложил их в землю для него, среди них бумага, написанная Нилом, в которой признавалось, что старый Джим имеет долю в лучших участках Нила. Затем к ним был прикреплен какой-то личный меморандум Тайлера, часть которого мы не смогли разобрать, за исключением того, что он имел отношение к убийству Лена Финдли, но остальное было ясно и четко показывало, что как раз перед тем, как его застрелили, старый Джим Тайлер испугался Нила и пытался заставить его преобразовать свои записи в официальные документы и забрать принадлежащее ему из рук Нила.

– Я, конечно, понимал, что тогда юный Джим должен был узнать все, поэтому единственное, что я мог сделать, это помешать ему охотиться на Нила тем утром и в таком настроении с пистолетом в руке. Но он посмеялся надо мной, сказал, что я должен знать, что он пришел не для того, чтобы убить отца Ли, а только для того, чтобы быстрее добиться нужного понимания и его пистолет может пригодиться, но он сохранит свою голову так же, как и пистолет. Но он этого не сделал. Потому что, хотя он тогда не нашел Нила, он наткнулся на Финдли и Чапина и все им выложил, так что они оставались с ним, пока он не пообещал вернуться домой, чего он тоже не сделал, потому что один из наших индейцев, поднимаясь по тропе рано утром следующего дня с припасами, встретил Финдли и Чапина всего в полудюжине миль от лагеря. Джим сказал, что он залег на ночь из-за снежной бури, но не вернулся в лагерь, потому что не хотел видеть Нила после данного им обещания. И в ту ночь шел сильный снег. Из-за этого Чапин и Финдли не вернулись домой до конца светового дня, Чапин около одиннадцати, Финдли – около двух, смертельно вымотанный из-за ходьбы по свежевыпавшему снегу, а Нил – он вообще не вернулся.

– Я оставался там четыре дня после этого в поисках Нила, но мы не смогли его найти. Затем я оставил Чапина с индейцами продолжать поиски, а сам спустился вниз, больше для того, чтобы увидеть Джима, вы понимаете, чем сообщить новости Ли. Джим признался, что оставался возле лагеря до следующего утра, но отрицал, что даже видел Нила, и отрицал это так сильно, что обманул меня, заставив поверить в его невиновность до прошлой ночи, а затем Чапин телеграфировал мне, что они нашли тело Нила, и чтобы встретить его с детективом, поскольку у них есть явные доказательства против молодого Джима, что он убил моего брата!

Старик внезапно остановился, и его взгляд переместился с Транта на часы.

– Это все, – резко закончил он. – Не так уж много психологии в этом, не так ли? Моя машина ждет внизу.

Он натянул меховую шапку на уши, и у Транта было время только накинуть пальто и догнать своего клиента в холле, когда Шеппард направился к лифтам. Шофер, увидев их, открыл дверь лимузина, и Шеппард сел с Трантом, на этот раз предоставив шоферу вести машину по улицам.

– Вот где стоял Дворец, Нил по-прежнему владеет участком и построил на нем два новых здания, – он указал на возвышающееся офисное здание, когда машина замедлила ход на перекрестке с Кларк-стрит. Затем, когда они остановились мгновение спустя на станции Полк-стрит, он положил мускулистую руку на дверь, распахнул ее и выскочил, оставив Транта внутри. Часы на башне показывали только половину девятого, и он поспешил в железнодорожное здание. Десять минут спустя он появился снова, ведя за собой пухлого человека, почти ваньку-встаньку, с круглым лицом, огненно-красным от непогоды, в застегнутом от подбородка до голенищ сапог ольстере и такой же меховой шапке, как у него. За ними бесшумной лесной поступью скользил чистокровный индеец в вельветовых брюках и куртке, испачканной множеством лесных отметин, бережно неся длинный кожаный чехол для ружья и патронташ.

– Это Чапин, Трант, – представил их Шеппард, очевидно, коротко поговорив о психологе с Чапином на вокзале. – и Маклейн, – он указал на индейца.

Он шагнул вслед за ними в лимузин, и когда машина дернулась и остановилась на переполненных улицах города, возвращаясь к его дому, он поднял глаза на круглолицего мужчину напротив него.

– Где это было, Чапин? – резко спросил он.

– В шахтерской лачуге Боутона, Стив.

– Что-что!

– Вы говорите, что тело было найдено в хижине шахтера, мистер Чапин, – резко вмешался психолог. – Вы имеете в виду, что шахтеры живут в хижине и перенесли его туда после того, как его застрелили?

– Нет, это заброшенная шахта, мистер Трант. Он был в заброшенной хижине, когда его застрелили… застрелили, как собаку, Стив!

– Ради Бога, давайте оставим это, пока не доберемся до дома!

Внезапно воскликнул Шеппард и Трант отступил, все еще чутко наблюдательный и внимательный, в то время как большая машина быстро понеслась по менее людным улицам. Только дважды Шеппард наклонялся вперед, с наигранным спокойствием и лаконичным комментарием, чтобы указать индейцу на какое-то зрелище, и однажды он рассеянно кивнул, когда, проезжая мимо мясной лавки с оленями, вывешенными у дверей, индеец, найдя это первым объектом, который он осмелился прокоментировать, заметил, что шкуры были сильно порванный. Затем машина остановилась перед двумя величественными домами из серого камня, обращенными к озеру, где один широкий лестничный пролет вел к двум входным дверям с богато украшенными табличками, на одной из которых было имя Стивен, а на другой – Нил, Шеппард.

Шеппард провел их через холл в просторную, высокую комнату для трофеев и курения, которая занимала нишу на первом этаже позади столовой, и сам плотно закрыл дверь после того, как вошли Чапин, Трант и индеец, все еще осторожно несущий оружейный ящик.

– Теперь расскажите мне, – приказал он Чапину и индейцу одновременно, – как именно вы его нашли.

– Нил явно укрылся в хижине от снежной бури, Стив, – ответил Чапин почти сочувственно. – Он был в одних носках, а его охотничья куртка и патронташ все еще лежали на соломе на одной из коек, где он спал. Человек, кажется днем, вошел через внешнюю дверь общей комнаты, которая открывается в спальню через дверь в другом ее конце. Мы предполагаем, что Нил услышал его и, взяв свои ботинки и пистолет, пошел посмотреть, кто это был, и человек, стоявший возле внешней двери, застрелил его, когда он проходил через другую – четыре выстрела, Стив, два прошли мимо.

– Четыре выстрела в лачуге! – Шеппард повернулся к индейцу почти с мольбой, но по кивку Маклейна его квадратный подбородок затвердел. – Вы сделали правильно, когда телеграфировали мне, что это было убийство!

– Два попадания – одно здесь, одно здесь, – индеец коснулся своего правого плеча, а затем центра лба.

– Откуда вы знаете, что человек, который стрелял в него, стоял у входной двери? –  прервал Трант.

– Маклейн нашел гильзы, выброшенные из его винтовки, – ответил Чапин и индеец достал из кармана пять патронов – четыре пустых, один все еще заряженный. – Человек, стреляющий, убивает четырьмя выстрелами и бросает последний магазин рядом с ним, – объяснил он. – не нуждаясь в этом. Я нашел на полу пустые гильзы.

– Я понимаю. – Шеппард взял гильзы и внимательно осмотрел их.

Он подошел к своему ящику, достал один новый патрон и тщательно сравнил его с пустыми гильзами и патроном, который индеец нашел вместе с ними, прежде чем он передал их, еще более напряженно, Транту.

– Все они принадлежат Шеппарду-Тайлеру, Трант, подобные мы сами только что опробовали в первый раз. Ни у кого другого их не было, ни у кого другого они не могли быть, кроме нас, Джим! Но футляр с оружием, Чапин, – он повернулся к ноше, которую нес индеец. – Зачем ты это принес?

– Мы нашли в его руке только пистолет Нила, Стив, – сочувственно ответил Чапин, – и его патронташ, который был на койке.

Индеец расстегнул чехол и достал пистолет. Затем он достал из другого кармана один пустой патрон, на этот раз, и четыре полных, три из которых он вставил в магазин винтовки, и протянул его Чапину.

– У Нила было время дважды попытаться убить Джи… другого парня, Стив, – объяснил Чапин, – потому что он не был убит до четвертого выстрела. Но первый патрон Нила, – он указал на пробитый капсюль патрона, который он взял у индейца, – дал осечку, вы видите, и он был поврежден так сильно, прежде чем смог выстрелить во второй раз, он передернул затвор, что он, должно быть, выстрелил. Его отдача правильно вставила следующий патрон на место, как заметил Маклейн, – он передал пистолет, – но тогда Нил уже не мог нажать на курок.

– Я понимаю.

Зубы Шеппарда снова сжались, когда он осмотрел неисправный патрон, которым пытался выстрелить его брат, пустую гильзу и три патрона, оставшихся нетронутыми в винтовке. Он передал их Транту после остальных. И еще мгновение его серо-зеленые глаза, становившиеся все холоднее и безжалостнее, наблюдали за молчаливым молодым психологом, пока он снова и снова взвешивал и сортировал, без комментариев, патроны, которыми был убит Нил Шеппард, и снова взвешивал в пальцах тот, который убийце не понадобилось использовать. Затем Трант внезапно повернулся к патронташу, который держал индеец, и, вынув один патрон, сравнил его с другими.

– Они разные? – удивленно спросил он.

– Только тем, что это цельнометаллические пули, как та, которую я показал вам из ящика, в то время как пули на поясе Нила с мягким наконечником, – немедленно ответил Шеппард. – У нас в лагере были оба вида оружия, потому что мы впервые по-настоящему испытывали новое ружье, но на охоте мы использовали только мягкие пули. Они принадлежат Шеппарду-Тайлеру, Трант, всем нам, и это единственное важное обстоятельство, которого само по себе достаточно, чтобы вычислить убийцу!

– Но можете ли вы понять, мистер Шеппард, даже если человек, который выпустил четыре пули, обнаружил, что пятая ему не нужна, – молодой психолог показал единственный целый патрон, которую индеец нашел возле двери, – зачем ему бросать ее туда? И, в частности, я не могу понять, почему… – он осекся и перевел взгляд со своего клиента на индейца, поскольку недоумение, которое было на его лице, когда он впервые взял патроны, быстро уступило место румянцу активного человека.

– Предположим, что это была комната в хижине, Маклейн, – он указал на комнату с трофеями, задавая свой вопрос. – Можете ли вы показать мне, как это было там и что вы там нашли?

– Да, да, – индеец повернулся к боковой стене и указал, – Там дверь наружу, на полу рядом с ней четыре пустых гильзы, одна полная. – Он прошел в угол на противоположном конце. – Здесь дверь в спальню. Здесь, – он остановился и коснулся пальцами пола, – ботинки Нила Шеппарда там, где он их бросил. Здесь, – он встал и коснулся стены в двух местах примерно на высоте головы человека над полом, – дырка от пули и дырка от пули, когда он промахивается.

– Что! что?! – воскликнул Трант. – два пулевых отверстия над ботинками?

–Да, именно так.

– А тело, лежало рядом с ботинками?

– О, нет, тело здесь! – индеец прошел вдоль стены почти до другого угла. – Один патрон рядом с ним, который не выстрелил, одна пустая гильза. Спичечный коробок Нила Шеппарда, тоже пустой, на полу. Вокруг тела обгоревшие спички.

– Обгоревшие спички вокруг тела? – Трант повторил с еще большим волнением.

– Да, и на теле.

– Прямо на нем?

– Да, человек, после того, как он выстрелил, подойдите к нему и зажег спички, я думаю, чтобы убедиться, что он мертв.

– Тогда они, должно быть, стреляли в темноте! – взволнованное лицо Транта покраснело от внезапного и полного понимания. – Конечно, каким же болваном я был! С этими патронами в руке я должен был догадаться об этом! Это такая же очевидная причина такого странного распределения гильз, как и для спичек, которые, как говорит индеец, мужчина, должно быть, взял из спичечного коробка вашего брата, чтобы посмотреть на него и убедиться, что он мертв. – Он повернулся лицом к своему клиенту. – Все это происходило в темноте.

– Выстрел в темноте! – эхом отозвался Шеппард. Казалось, он не уловил ни капли нового озарения своего молодого советника, но, просто повторяя его слова, отвернулся от него и пристально смотрел в окно на улицу, и когда он смотрел, думая о своем брате, застреленном в темноте невидимым врагом, его глаза, холодные и безжалостные прежде, начали безумно пылать своим медленным, но однажды пробудившимся упрямым и безжалостным гневом.

– Мистер Трант, – внезапно обернулся он, – – Я не отрицаю, что, когда я позвонил вам сегодня утром, вместо того, чтобы вызвать детектива из городской полиции, как ожидал Чапин, это было не для того, чтобы повесить Джима Тайлера, как я притворялся, а с решимостью дать ему все шансы, которые были бы за него после того, как мне пришлось пойти против него. Но он не дал Нилу ни единого шанса! И не важно, что Нил сделал с его отцом, теперь вы нужны мне здесь, чтобы помочь мне повесить его! И Чапин! Когда я приказал арестовать Тайлера, я сказал полиции, что предпочел бы предъявить ему обвинения сегодня утром, но он, кажется, нетерпелив. Сейчас он направляется сюда с капитаном Кроули со станции, – продолжил он коротко и четко. – Так впусти его, Чапин, я не хочу держать его в дверях, Джим пришел за этим, и… я позволю ему это получить!

– Вы имеете в виду, что собираетесь обвинить его в убийстве сейчас, перед этим офицером, мистер Шеппард? – Трант быстро обогнал своего клиента, а Чапин послушно направился к двери. – Не стоит, – коротко предупредил он.

– Нет? Почему?

– Первая пуля в пистолете вашего брата, которая не сработала… остальные три… те, которыми другой парень даже не пытался выстрелить, – перечислял Трант, почти задыхаясь, когда услышал, как открылась входная дверь. – Они ничего для вас не значат?

И, зажав между своими крепкими ровными зубами патрон с пробитым капсюлем, который вышел из строя в пистолете Нила Шеппарда, он вырвал пулю одним поворотом и показал гильзу.

– Смотрите! Он был пуст, мистер Шеппард! Это была первая пуля в пистолете вашего брата! Вот почему выстрела не было! И этот, последний, который был у другого человека, тот, которым он даже не пытался стрелять, – Трант выдернул из него пулю, снова щелкнув зубами, – тоже был пустым. Смотрите! И другой человек знал это, вот почему он даже не попытался выстрелить в него, а выбросил его на пол, как оно и было!

– Как вы догадались об этом? И как вы узнали, что другой патрон, который Джим… другой парень, даже не пытался стрелять, тоже не был заряжен?

Теперь Шеппард резко остановился от удивления, ошеломленный и пораженный, смотрел вместе с другим седовласым мужчиной и индейцем на пустые гильзы.

Но Трант быстро продолжил:

– Неужели патроны Шеппарда-Тайлера так плохо заряжены, мистер Шеппард, что два из десяти из них плохие? И не только два, но и это, и это, и это, – с каждым словом он бросал на стол еще один патрон, – три, оставшиеся в винтовке вашего брата. Потому что эти другие тоже плохие – незаряженные порохом! Так что даже если бы он смог нажать на спусковой крючок, он бы потерпели неудачу, как и первый раз и я знаю это по той же причине, что и о первых. Пять из десяти гильз Шеппарда-Тайлера заряжались кем-то, в них не было пороха. Это слишком много для вас, для кого бы то ни было, чтобы поверить, мистер Шеппард! И именно поэтому я сказал вам минуту назад, повторяю еще раз – не обвиняйте этого молодого человека в убийстве!

– Вы хотите сказать, – выдохнул Шеппард, – что Джим не убивал Нила?

– Я этого не говорил, – резко ответил Трант. – Но ваш брат не был застрелен в результате хладнокровного убийства, я уверен в этом! Застрелил ли его Джим Тайлер или кто-то другой, я пока не могу сказать, но я надеюсь это скоро доказать. Потому что в лесу было только четверо мужчин, у которых были пистолеты Шеппарда-Тайлера, и он, должно быть, был застрелен либо Тайлером, либо Финдли, либо Чапином, либо, чтобы открыть все возможности, вами, мистер Шеппард! – смело продолжил психолог.

– Кто? Я? – взревел Чапин в яростном негодовании.

– Что… что ты хочешь этим сказать? – старый спортсмен стоял, уставившись на своего молодого советника, наполовину с возмущением, наполовину с удивлением.

Затем, уставившись на поразительную демонстрацию пустых гильз, значение которых было для него так же непонятно, как и средства, с помощью которых психолог так внезапно их обнаружил, и ошеломленный внезапной и столь же непонятной защитой Трантом юного Тайлера после того, как он их обнаружил, он ослабел.

– Я… я боюсь. Я не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Трант! – беспомощно сказал он, затем, раздраженный собственной слабостью, он быстро повернулся к двери, – Интересно, что их там держит?

– Мистер Трант говорит, – гневно взорвался Чапин, – что либо вы, либо я с такой же вероятностью могли застрелить Нила, как и молодой Джим! Но мистер Трант сумасшедший, мы пригласим сюда юного Джима и докажем это! – и он распахнул дверь.

Но это был не юный Тайлер, а девушка, высокая и белокурая, с гибкой, стройной фигурой, почти как у мальчика, но с тонкими, четкими чертами лица, смертельно бледными, и с серыми глазами – прямыми и откровенными, как у Шеппарда, но гораздо более глубокими и мягкими, полными горя и ужаса, который первым появился в дверях.

– Ли! Так это ты держал их там снаружи! Ли, – голос ее дяди дрожал, когда он обратился к девочке, – что ты здесь делаешь?

– Нет, что ты делаешь, дядя? – спросила девушка ясным, бесстрашным тоном. – Или, скорее, я имею в виду, зачем мистер Чапин, и этот проводник, и этот… этот джентльмен, – она посмотрела на Транта и пистолет, который вручил ему Шеппард, – пришли сюда сегодня утром? И почему они привели Джима сюда – таким образом?

Она немного отодвинулась, как будто позволяя Транту увидеть за ее спиной четкие и твердые, но в то же время очень бледные черты молодого Тайлера и более грубое лицо рыжеволосого полицейского.

– Я знаю, – продолжила она, поскольку ее дядя все еще стоял безмолвно, – что это должно быть как-то связано с моим отцом, потому что Джим не смог этого отрицать. Но что… что это, – снова обратилась она с ужасом, мерцающим в ее глазах, который сказал даже Транту, что она, должно быть, о чем-то догадывается, – что привело вас всех сюда сегодня утром, и Джима тоже?

– Беги обратно домой, моя дорогая, – дядя наклонился и неуклюже поцеловал ее. – Беги домой сейчас же, потому что ты не сможешь войти.

– Да, ты вернешься домой, не так ли, Ли? – Тайлер коснулся ее руки.

– Возможно, вам лучше все же впустить мисс Шеппард на минутку, мистер Тайлер, – предложил Трант. – В отношении того, чего она, кажется, боится, у меня есть только поддержка для нее.

– Вы имеете в виду, что твы… – бледные, вызывающие губы Тайлера импульсивно приоткрылись, но он быстро сдержался.

– Я не боюсь спрашивать об этом, Джим, – на этот раз девушка нашла его пальцы своими. – Вы хотите сказать, что вы… здесь не для того, чтобы попытаться связать Джима с… исчезновением моего отца?

– Нет, мисс Шеппард, – уверенно ответил Трант, в то время как глаза двух пожилых мужчин были устремлены на него едва ли менее пристально, чем глаза девушки. – И я попросил вас зайти на минутку, потому что я чувствую себя уверенным, заверяя вас, что мистер Тайлер не мог быть связан с исчезновением вашего отца так, как они заставили вас думать. И более того, вполне возможно, что через несколько минут я смогу доказать, что он не имеет к этому никакого отношения – вполне возможно, мисс Шеппард. Это все, что я хотел вам сказать.

– Кто вы? – воскликнула девушка. – И вы сможете заставить моего дядю поверить в это тоже? Ты думаешь, я не знала, дядя, о чем ты подумал, когда Джим отправился туда после того, как вы с отцом пропали? Я знаю, что то, что вы подозреваете, невозможно, но, – она снова повернулась к Транту, – сможете ли вы заставить моего дядю поверить в это тоже?

– Ваш дядя, хотя он, казалось, забыл об этом факте минуту назад, нанял меня именно для того, чтобы очистить мистера Тайлера от косвенных улик, которые казались столь убедительными против него, – сказал Трант, бросив предупреждающий взгляд на изумленного Шеппарда, – и я очень надеюсь, что смогу это сделать.

– О, я не знала! Тогда я подожду наверху, – девушка в замешательстве повернулась от Транта к Шеппарду, коснулась руки Тайлера, проходя мимо него в дверях, и оставила их.

– Спасибо за ваше намерение облегчить ей жизнь, кем бы вы ни были, даже если вам придется потом взять свои слова обратно, – мрачно сказал Тайлер психологу. – Но поскольку Кроули сказал мне, – теперь он повернулся к Шеппарду, – что это вы приказали ему арестовать меня в клубе этим утром, я полагаю, теперь, когда Ли ушла, это означает, что вы нашли своего брата застреленным, как он того заслуживал и как вы ожидали, и вы думаете, я это сделал!

– Доброе утро, мистер Шеппард, – кивнул рыжеволосый капитан полиции. – Доброе утро, мистер Трант; расскажете нам еще немного о психо-хиромантии? Много воды утекло с тех пор, как вы установили электрическую батарею на Кейлиса, убийцу Бронсона, и доказали его вину как раз в тот момент, когда мы готовились обвинить Канлана в преступлении. Что касается этого молодого человека, – он указал большим пальцем в сторону Тайлера, – я взял его к себе, потому что об этом попросил мистер Шеппард, но поскольку мистер Шеппард не выдвигал против него никаких обвинений, а этот Тайлер хотел приехать сюда, я сам вызвал его, не получив известий от мистера Шеппарда. Я полагаю, что теперь ясно, после просмотра утренних газет и слушания молодой леди, что мистер Нил Шеппарда мертв.

– Именно так, капитан Кроули, – резко сказал Трант, – но мы позволим мистеру Шеппарду сделать свое обвинение или не сделать его, как он сочтет нужным, после того, как мы закончим с небольшим испытанием, которое мы собираемся провести. И я сильно ошибусь, если после того, как мы закончим, он выдвинет какое-либо подобное обвинение, как вы предложили. Но входите, капитан, я рад, что вы здесь. Тест, который я собираюсь провести, может показаться этим джентльменам настолько тривиальным, что я рад, что здесь есть такой практичный человек, как вы, который увидел в таком тесте, как тот, который я собираюсь провести сейчас, больше, чем может показаться на первый взгляд.

– Больше, чем кажется на первый взгляд – вот подходящее слово, мистер Трант, – импульсивно воскликнул капитан. – Мистер Шеппард, я сам рассказывал вам о мистере Транте раньше и я буду поддерживать все, что он делает до предела, поскольку я видел, как он поймал убийцу Бронсона, как я только что сказал вам, с помощью одноэлементной батарейки.

– Я попрошу вас иметь это в виду, если хотите, мистер Шеппард и мистер Чапин, – психолог слегка улыбнулся, оглядывая комнату, а затем подошел к каминной полке и взял с нее пять из шести маленьких каменных кружек с серебряными крышками, которые стояли там. – Особенно потому, что у меня здесь нет даже обычного оборудования для теста, и я должен скорее импровизировать. Если бы вы были в моем офисе или в психологической лаборатории, оснащенной этим обычным оборудованием, я мог бы в одно мгновение доказать, кто из вас, если таковые имеются, был тем, кто выстрелил этими четырьмя патронами, чтобы убить Нила Шеппарда, и выбросил этот пятый, – он снова коснулся гильз на столе. – Но, как я уже сказал, я надеюсь, что мы справимся и так.

– Кто-то из нас? – повторил Чапин. – Так вы и меня тоже собираетесь испытать? – Он поднял пухлый кулак и сердито потряс им перед носом Транта. – Ты думаешь, это сделал я?

– Я этого не говорил, мистер Чапин, – миролюбиво ответил Трант. – Я сказал, что есть отличные шансы, что мистер Тайлер не был тем, кто стрелял, так что, если это так, это, должно быть, сделал один из тех людей, которые носили винтовки Шеппарда-Тайлера. Я думал о вас просто как об одном из них и поскольку тест, который я собираюсь опробовать на мистере Тайлере, будет таким же простым и эффективным тестом для определения вашей связи, или отсутствия связи, с этой стрельбой, я попрошу вас пройти его после мистера Тайлера, если это необходимо.

Говоря это, он приподнял горлышки кружек, заглянул в них, чтобы убедиться, что они пусты; затем положил в карман хороший патрон, который он снял с пояса, который дал ему индеец, и снова взял пять маленьких чашечек с крышками.

– Поскольку у меня на часах секундная стрелка с остановкой, мистер Шеппард, – продолжил он, – все, что мне сейчас нужно, это немного дроби – обычной дроби для птиц или дроби любого размера.

– Дробь? – Шеппард безумно уставился на остальных, но, поймав столь же непонимающий, но восхищенно уверенный взгляд капитана Кроули, кивнул, – Конечно. В оружейном шкафу в углу вы найдете столько патронов, сколько захотите.

Трант подошел к шкафу и открыл ящик. Он вернулся меньше чем через минуту, когда они стояли, обмениваясь любопытными взглядами, и поставил пять кружек в ряд на стол перед ним.

– Пожалуйста, поднимите сейчас средний, мистер Тайлер, – попросил он, доставая свои часы. – Благодарю вас. Теперь тот, что справа от него и скажи мне, он того же веса, что и другой, или тяжелее, или легче?

– Тот же вес или легче… возможно, немного легче, – с готовностью ответил Тайлер. – Но что из этого? Что это такое? – с любопытством спросил он.

– Снова поднимите средний. – Трант, проигнорировав его вопрос, взглянул на интервал времени на своих часах, – Первую кружку, которую вы взяли, мистер Тайлер, а затем возьмите оставшиеся три в любом порядке и скажите мне, как можно быстрее, кажутся ли они вам одинаковыми по весу, легче или тяжелее. Спасибо, – снова уклончиво поблагодарил он, когда Тайлер согласился, его удивление таким необычным испытанием возрастало.

Психолог просмотрел список ответов, которые он записал на листке бумаги с указанием времени, затраченного на каждый. Затем он без комментариев собрал пять кружек и расставил их по столу.

– Для вас это выглядит необычно, мистер Тайлер, – спокойно прокомментировал он. – Но я попрошу вас еще раз осмотреть кружки.

И во второй, а затем и в третий раз он заставил Тайлера взять все пять кружек по очереди и сказать ему, кажутся ли они одинаковыми по весу, легче или тяжелее, чем первый, с которым он справился.

– Какое отношение имеет все это дурачество со Стейнсом к тому, кто застрелил Нила Шеппарда? – презрительно выпалил Чапин. Но когда он обратился за поддержкой к Стивену Шеппарду, он увидел, что встревоженный взгляд старого спортсмена снова прикован к сосредоточенному лицу капитана полиции, который однажды, по его собственному признанию, видел, как Трант выбрал убийцу непостижимым образом, и его собственное презрение также уступило место опасливому удивлению по поводу того, что может скрываться за этим явно детским экспериментом.

– Вы спрашиваете, что это значит, мистер Чапин? – Трант поднял глаза, закончив свои пометки. – Это убедило меня в том, что мистер Тайлер, по крайней мере, невиновен в преступлении, в котором его подозревают. Что касается того, кто застрелил Нила Шеппарда, если вы будете любезны взять эти кружки так же, как вы видели, как он это делал, возможно, я смогу вам рассказать.

На долю мгновения Чапин остановился, затем, когда под прямым взглядом психолога он протянул руку, чтобы взять первую кружку в тесте, кажущаяся тривиальность которого делала его еще более непонятным для него, на тыльной стороне его ладоней выступил пот, но он решительно ответил:

– Эта тяжелее; то же самое; это легче; и это снова то же самое.

И снова:

– То же самое; тяжелее; легче; то же самое! Итак, каков же ответ?

– Это мое чувство, которое вы навязали мне, заставило меня выбрать вас, я признаю это, на роль, которую вы так охотно отводили Тайлеру, мистер Чапин, вероятно, заставило бы меня тратить драгоценное время, если бы я не мог исправить это с научной точки зрения так же легко, как я подтвердил мое мнение в пользу Тайлера. Ибо теперь не может быть никаких сомнений в том, что вы имели не большее отношения к убийству Нила Шеппарда, чем он. Я должен провести еще один тест, чтобы определить человека, который произвел эти выстрелы.

– Ты имеешь в виду, что хочешь испытать меня? – Спросил Шеппард, встревоженный и изумленный.

– Я бы предпочел сначала проверить другого человека, мистер Шеппард, четвертого человека, который был с вами в лесу, – спокойно поправил Трант.

– Финдли?

Оглядевшись, психолог увидел на лицах Шеппарда, Чапина и молодого Тайлера одинаковое возмущенное изумление.

– Вы не знаете Финдли, мистер Трант, – грубо сказал Шеппард, снова теряя уверенность, несмотря на заверения Кроули. – Иначе вы бы поняли, что он последний человек среди нас, которого можно заподозрить. Енох – обычный отшельник! Только раз в год нам удается заставить его оторваться от своего старого заплесневелого дома и коллекции монет, и тогда, только ради старой дружбы, он отправляется с нами в северные леса. Ваш сумасшедший тест с кружками увел вас далеко в сторону, если вы думаете, что это Финдли.

– Это неизбежно привело меня к выводу, что, если это был один из вас, четверых мужчин, это был либо Финдли, либо вы, мистер Шеппард, – твердо заявил Трант. – Вы сами лучше знаете, нужно ли его проверять.

Шеппард целую минуту смотрел на упрямого молодого психолога.

– По крайней мере, – сказал он наконец с той же резкостью, – мы можем по-прежнему держать юного Джима под стражей.

Он посмотрел на полицейского, который кивнул. Затем он подошел к домашнему телефону на стене, коротко сказал в него и повернулся:

– Я отведу тебя к Финдли, Трант. Я вызвал автомобиль.

Пять минут спустя небольшая группа в зале трофеев распалась – Тайлер под присмотром капитана Кроули направлялся в полицейский участок, но пока против него не было выдвинуто никаких обвинений, Чапин занимался своими делами, Трант и его клиент быстро мчались по бульвару в большом автомобиле.

– Я полагаю, вы хотите остановиться у своего офиса, – спросил Шеппард, – потому что вы не принесли с собой кружки, которые вы использовали в своем тесте?

– Да, но нет, – внезапно вспомнил Трант, – вы упоминали раз или два, что Финдли коллекционирует монеты – он нумизмат?

– Самый сумасшедший в Чикаго.

– Тогда, если вы подбросите меня на минутку в антикварный магазин Свифта и Уолтона на Рэндольф-стрит, этого будет достаточно.

Шеппард с удивлением взглянул на своего молодого советника и выглядел еще более удивленным, когда Трант вышел из антикварной лавки, позвякивая пригоршней серебряных монет, которые он неспеша показал.

– Это серебряные флорины одного из ранних швейцарских государств, – воскликнул он, – позаимствованные у Свифта и Уолтона посредством депозита, и гарантированно заставят коллекционера сесть и обратить на них внимание. Я надеюсь, что они дадут мне поговорить с мистером Финдли без необходимости представления. Так что, если вы укажете мне дом и выпустите меня примерно в квартале от него, я войду первым.

– И что вы хотите, чтобы я сделал? – испуганно спросил Шеппард.

– Приходите через несколько минут, поздаровайтесь с ним, как вы это сделали бы в обычное время. Найдено тело вашего брата, расскажите ему об этом. Вы подозреваете молодого Тайлера – скажите ему и это тоже. Может быть, он сможет вам помочь. Вам не стоит узнавать меня, пока я не увижу, что в этом больше нет необходимости, но я надеюсь, что моя работа будет закончена до того, как вы туда доберетесь.

– Енох Финдли поможет мне? – в недоумении переспросил Шеппард. – Вы имеете в виду помочь мне найти убийцу Нила. Но это вы, мистер Трант, сказали, что мы пришли сюда, потому что, вопреки всем доводам, вы подозреваете Еноха! Вон тот дом – его. – указал он.

Трант, ничего не ответив, выскочил, когда машина замедлила ход, и оставил его.

Большое старое жилище на Мичиган-авеню, которое Трант увидел с первого взгляда, было в аварийном состоянии, но от невнимательности, предположил психолог, а не от нехватки денег. Горничная, открывшая дверь, выглядела неряхой. Холл, с его смешанным ароматом пыли и готовки, красноречиво говорил о безразличии главного обитателя дома, а затхлая передняя комната с ее ящиками для монет и диковинками была так же непохожа на большую светлую и просторную берлогу, где Стивен Шеппард развешивал свои ружья, шкуры и оленьи рога, как и человек, к которому Трант поднялся, чтобы поприветствовать, был не похож на своего друга, здорового и румяного старого спортсмена.

Когда Трант посмотрел на этого человека, чей огромный рост, шесть футов четыре или пять дюймов, был уменьшен по крайней мере на три дюйма из-за большой сутулости его плеч, когда он обратил внимание на его поношенную и небрежную одежду и ноги, втиснутые в шлепанцы, когда он увидел пергаментную кожу и встретился с глазами, такого светлого цвета, что радужную оболочку едва можно было отличить от белков, как неокрашенные глаза статуи, он оценил удивление, которое испытали бывшие партнеры Финдли, Шеппард и Чапин, при предположении, что он может быть убийцей.

– Я попрошу лишь немного вашего времени, мистер Финдли, – Трант сунул руку в карман за монетами, как будто протянутая рука собеседника была протянута за ними. – Я пришел спросить вашу оценку, как эксперта, нескольких монет, которые я недавно подобрал. Мне сообщили, что вы можете лучше проконсультировать меня по их ценности, чем любой другой коллекционер в Чикаго. Мои монеты, похоже, относятся к ранним швейцарским государствам.

– Ранние швейцарские монеты почти так же редки, как швейцарские корабли в наши дни, сэр. – Финдли взял круглые серебряные монеты с глубоким вниманием коллекционера, что заставило его забыть, что он даже не спросил имени своего посетителя. – И это исключительно редкие и интересные экспонаты. Я никогда не видел ничего подобного, кроме одного из них, которым мне посчастливилось обладать. Я вижу, они все одинаковые, – он быстро высыпал их один за другим на ладонь. – Но… что это… что это? – он вскрикнул от внезапного разочарования, когда взял одну отдельно для более индивидуального изучения.

– Надеюсь, вы заплатили за это не слишком высокую цену.

Он подошел к одному из своих ящиков и, открыв его, достал точную копию монеты Транта.

– Смотрите! – он аккуратно взвесил их в пальцах. – Этот ваш первый экземпляр наиболее выгодно отличается от моего, который, несомненно, подлинный. Но это… это… это и это; ах, да, и это тоже, – он быстро перебрал остальные и выбрал пять, – определенно легче, и я боюсь, что они поддельные. Но где мои весы?

– Легче? – Трант повторил в явном замешательстве.

– Видите ли, правильная монета, – ответил коллекционер, бросая свои серебряные монеты на весы, – должна быть больше 400 гран – почти унция. Но эти, – он положил десять кусочков один за другим на весы, слишком поглощенный, чтобы заметить звон дверного колокольчика, – те пять, за которые я боялся, довольно легкие – по крайней мере, на двадцать гран, понимаете?

Он еще раз тщательно взвесил их.

– Это, безусловно, очень интересно. – Трант мрачно посмотрел на эксперта, как будто пытаясь скрыть разочарование. – Но это стоит того, чтобы выкинуть пять монет, чтобы увидеть, с какой легкостью такой эксперт, как вы, может безошибочно их распознать – разница всего в двадцать гран из четырехсот.

Он поднял глаза, все еще показывая лишь удивление. Но лицо Финдли, после первого всплеска интереса его коллекционированием, внезапно стало менее сердечным.

– Я не расслышал вашего имени, сэр, – начал он; затем повернулся, когда позади него открылась дверь, и оказался лицом к лицу со Стивеном Шеппардом.

– Финдли! – закричал спортсмен, едва дождавшись, пока впустивший его слуга исчезнет, и, казалось, вообще не замечая Транта. – Они нашли тело Нила! В шахтерской лачуге Боутона – убит, Енох, убит! Мы подозреваем молодого Джима Тайлера в этом! Если только, – он поколебался, посмотрел на Транта и добавил, как будто убедительный взгляд психолога заставил его это сделать, – если ты не знаешь чего-то, что поможет ему, Енох!

– Тише, Стив! Тише! – коллекционер монет откинулся на спинку стула рядом со своим столом, бросив тревожный взгляд на психолога. – У меня здесь человек.

Он собрался с духом.

– И что я мог бы сказать, чтобы спасти юного Джима?

– Вы могли бы сказать почему, мистер Финдли, – резко сказал Трант, готовясь к предстоящей схватке, – потому что я уже знаю, как вы сами застрелили Нила Шеппарда!

Но никакой борьбы не последовало.

– Кто ты? – сорвалось с бледных губ слово Финдли.

Он судорожно сцепил руки и вытянул их перед собой на столе. В его щеке что-то билось и билось с непрерывным пульсом.

– Убил, Стив? – казалось, что скрытый огонь в Финдли наконец разгорелся. – Но сначала, – он, казалось, проверил что-то на своих губах, – кто ты? И почему, – он повернулся к Транту, – почему ты пришел ко мне с этими монетами? Я имею в виду – как много ты знаешь?

– Я нанят мистером Шеппардом для этого дела, – ответил Трант, – и стал коллекционером монет только для того, чтобы доказать, как вы выбрали те гильзы, которыми вы застрелили Нила Шеппарда. И я знаю достаточно много, чтобы понять, что вы не могли убить его в любом смысле этого слова, и достаточно, чтобы заверить вас, что, если вы расскажете, как вы застрелили его, чтобы спасти молодого Тайлера, вы можете рассчитывать на мое компетентное подтверждение того, что это не было убийством.

Но высокий, худощавый мужчина, согнувшийся в кресле, казалось, едва слышал слова психолога или даже не осознавал его присутствие. Когда он поднял глаза, они не подали никакого знака, поскольку скользнули по фигуре Транта. Финдли видел только своего старого партнера и друга.

– Но ты застрелил его, Енох? Как и почему?

– Как? – адамово яблоко подступило к горлу Финдли, и слова, казалось, сорвались с его губ, как будто их вес был слишком тяжелым бременем, чтобы он мог дольше его нести. – Как, Стив? Я застрелил его, как он застрелил Лена, моего брата, тридцать лет назад!

– Значит, это Нил застрелил Лена и… и начал убийство среди нас? – старый спортсмен, в свою очередь, с трепетом искал место. – Все эти годы я сердцем знал, что это сделал Нил, но, Енох, ты не застрелил его сейчас из-за того, что он застрелил Лена тридцать лет назад!

– Нет, не потому, что он застрелил Лена, но потому, что он заставил меня убить… заставил меня убить старого Джима Тайлера за это! Теперь вы понимаете? Нил застрелил Лена, моего брата и за это, возможно, мне не следовало стрелять в Нила, когда, наконец, я узнал об этом тридцать лет спустя. Но за то убийство, которое он совершил сам, он заставил меня убить бедного старого Джима Тайлера, моего лучшего друга! Поэтому я застрелил его, как он заставил меня застрелить Джима Тайлера. Либо оба, либо ничего! Нил был бы жив сегодня, если бы Джим был жив!

– Нил застрелил Лена и заставил тебя застрелить старого Джима Тайлера за это?

– Да, я застрелил его, Стив! Я застрелил старого Джима – старину Джима, который был мне самым верным другом из всех вас! Я застрелил старину Джима, с которым делил комнату, и за эти тридцать лет старина Джим ни разу не покидал меня. Есть такие люди, Стив, которые делают что-то в спешке, а потом не могут забыть. Потому что я один из них. Я не был подходящим человеком для убийцы, Стив, я не подходил для бизнеса, которым мы занимались. Лен вел меня – вел меня туда, куда я никогда не должен был идти, потому что у меня не хватило смелости, как у него, тебя и Нила! Потом Лена застрелили, и Нил пришел ко мне и сказал, что это сделал старина Джим. Я рассвирепел, Стив, потому что у меня были разногласия с Джимом, и я знал, что у Джима были разногласия с Леном из-за меня. И я поверил в это! Но у меня не было оружия. Вы знаете, я никогда не носил его с собой. Нил дал его мне и сказал, чтобы я пошел и застрелил его, или Джим тоже застрелит меня. И я застрелил старину Джима – выстрелил ему в спину, вот таким человеком я был – бесстрашным. Я не мог смотреть ему в глаза, когда делал это. Но с тех пор я достаточно часто сталкивался с ним, видит Бог! Ночью и днем, в плохую погоду или в хорошую погоду, потому что мы со старым Джимом вставали и ложились спать вместе с тех пор – тридцать лет назад. И это сделало меня тем, кто я есть – понимаете, у меня никогда не хватало смелости. Я же тебе говорил!

– Но Нил, Енох? Как ты пришел к тому, чтобы застрелить Нила две недели назад – что заставило тебя? – взволнованно настаивал Шеппард.

– Я расскажу тебе! Тогда, две недели назад, две недели назад от сегодняшнего дня, юный Джим пришел в лес раскаленным докрасна, потому что у него были документы, которые он вам показывал, доказывающие, что Нил обманул его на деньги. Он тоже встретился с Чапином и со мной, рассказал нам и показал документы. Там была одна статья, которая ничего не значила ни для юного Джима, ни для вас, ни для Чапина, ни для кого-либо еще, кто не знал старину Джима близко, у старого Джима был свой способ изложения вещей, но она много значила для меня. Все эти годы, о которых я вам рассказывал, все эти годы я носил старого Джима с собой, вставал и ложился с ним, и всякий раз, когда он приходил ко мне, я говорил ему: "Я знаю, Джим, я убил тебя, но это была справедливость – ты убил моего брата!" Но эта статья заставила меня понять другое. Это заставило меня понять, что не старина Джим убил Лена, Стив, это был Нил, и Джим знал об этом, и именно поэтому Нил натравил меня на Джима и заставил убить его, потому что Джим это знал! Это было похоже на Нила, не так ли, Стив? Никогда ничего не делай прямо! Нил не стал бы делать так, когда он мог сделать это криво! Он хотел избавиться от старого Джима, он задолжал ему денег и теперь боялся его, потому что Джим знал, что он убил Лена, и он увидел безопасный способ заставить меня сделать это. И тогда, наконец, я понял, почему старина Джим никогда не покидал меня, но следовал за мной все эти годы – всегда со мной, и я никогда не рассказывал об этом Чапину. Я просто пошел искать Нила. "На этот раз, – сказал я себе, – это правосудие!" И я нашел его сидящим на бревне, с ружьем за спиной, немного пьяным, потому что он всегда носил с собой фляжку, ты знаешь, и насвистывал. Я не мог смотреть ему в лицо так же, как и Джиму, и я подошел к нему сзади. Три раза я целился в спину Нила, и три раза я не мог нажать на курок, потому что он не переставал свистеть, и я знал, что если я выстрелю в него, то буду слышать этот свист всю свою жизнь, и в третий раз он обернулся и увидел меня. Он, должно быть, прочитал все это на моем лице, я ничего не мог с собой поделать. Но у него были нервы, у Нила они были. "О, – говорит он, – это Енох Финдли, убийца, стреляющий в спину, как обычно". "Я такой, каким ты меня сделал, – говорю я, – но ты никогда ничего не изменишь для другого человека!" "Дай мне шанс", – говорит Нил. "Не стреляйте в меня сидячего!" У Нила были нервы, говорю вам, у меня их никогда не было, но в тот раз, впервые в жизни, я заимел их. "Вставай, – говорю я, – и возьми свой пистолет, у тебя будет такой же шанс, как и у меня." Но это было не совсем так. У меня никогда не было смелости Нила – у меня не было ее даже тогда, но я всегда был лучшим стрелком, чем он, я никогда не пил, а он пил в течение многих лет. Итак, я знал, что у меня все еще есть преимущество и Нил тоже это знал, но он не подал виду.

"Спасибо тебе, Енох", – говорит он. "Сейчас я, конечно, убью тебя, но пока я это делаю, может быть, ты попадешь в меня – неизвестно, и я не хочу, чтобы во мне сидела расплющенная пуля с мягким носом. Кроме того, не лучше ли нам иметь чистую дыру – ты же видел, что делают с оленями мягконосые пули!" "Это все, что у нас есть", – говорю я, но, думаю, тогда он меня обманул. Потому что я видел, как в игру попали пули с мягким наконечником и если бы мне пришлось видеть его с пулевым отверстием в нем после того, как я его убью, я все равно хотел чистое пулевое отверстие, а не другое. "У тебя есть другие патроны?"– сказал я. "Я пойду в лагерь и возьму немного", – ответил он. Я не знаю, что было во мне, в тот день у меня были нервы – в первый и единственный раз в моей жизни. Я думаю, это было так, Стив, и это было новое чувство, и я хотел им насладиться. Я знал, что в том, что он сказал, была какая-то дьявольщина, но я хотел дать ему все шансы – да, мне нравилось давать ему шанс на большее количество кривотолков, прежде чем я его прикончу, потому что я был уверен, что тогда я его прикончу.

"Хорошо, – сказал я, – я подожду тебя на поляне у шахтерской хижины Боутона"; потому что я видел в его глазах, что он боялся не вернуться ко мне и я смотрел, как он уходит, и подошел к Боутону и сел спиной напротив хижины, чтобы он не мог подойти и выстрелить в меня сзади, и ждал. Было темно и облачно; его не было четыре часа, и, прежде чем он вернулся, пошел снег. Дошло до того, что в эту метель не было видно и на десять футов, но я сидел на улице в снегу, пока не вернулся Нил, потом мы вместе вошли в хижину и договорились подождать, пока все не закончится – ни один человек на земле не смог бы стрелять в такую бурю, и мы знали, что мы не могли вернуться в лагерь, пока все не закончилось. Мы сидели в хижине и смотрели друг на друга. Наступила ночь, а мы все еще смотрели, только теперь мы больше не могли видеть друг друга, а сидели, ожидая услышать, как другой пошевелится – только ни один из нас не пошевелился. Затем мы все таки разошлись – медленно и осторожно. Иногда я сидел в одном месте, иногда в другом, потому что я не хотел, чтобы он знал, где я был, из-за страха, что он выстрелит. Но он боялся выстрелить первым, потому что, если он промахнется, я увижу его по вспышке и, конечно, достану. Снег продолжал идти. Однажды Нил сказал: "Мы разберемся с этим делом утром". "Хорошо", – сказал я, но снова передвинулся, потому что подумал, что тогда он наверняка выстрелит.

– Я все гадал, когда у меня сдадут нервы, но они оставались со мной, и я говорю вам, мне это нравилось – он двигался чаще, чем я. Впервые в жизни я не боялся Нила Шеппарда, а он боялся меня. Он лег на одну из коек, и я слышал, как он поворачивается с боку на бок, но он не смел заснуть, и я тоже. Затем он сказал: "Это ад, не так ли?" "Если это так, – сказал я, – это вкус того, что ты получишь после!" После того, как я застрелю его, я это имел в виду. Затем он сказал: "Я хочу спать, и я не могу спать, пока ты жив – давай уладим это дело сейчас!"

"В темноте?" – спросил я. "Нет, если я смогу найти свет", – говорит он, и я пообещал не стрелять в него, пока он зажигает спички – у меня их не было. Он зажег одну и поискал огарок свечи, но ничего не нашел. Тогда я сказал: "Если ты хочешь сделать это в темноте, я согласен"; потому что я думал, что, может быть, только из-за темноты сейчас у меня хватало смелости, и, может быть, когда наступит день и я смогу увидеть его, я буду бояться его. Поэтому мы согласились на это.

"Он нащупал меня в темноте и протянул пять патронов. Днем мы договорились сражаться на расстоянии пятидесяти шагов с пятью патронами у каждого – пулями со стальной оболочкой и стрелять до тех пор, пока один не будет убит. Итак, он отсчитал пять штук в руке и предложил их мне, оставив остальные пять себе. Я почувствовал пять, которые он дал мне. Они были полностью залатаны металлом, все верно, с ними можно сражаться, они либо убьют, либо нанесут чистую рану. Но что-то в нем, и я знал, что должен искать дьявольщину, заставило меня с подозрением отнестись к нему. "Сколько у тебя из пяти, – спросил я наугад, – свинцовые? Ты собираешься использовать спортивный свинец?" "Они такие же, как у тебя", – сказал он, но я стал еще более подозрительным. "Тогда давай поменяемся, – сказал я. "Тогда пощупай на них сталь." Он протянул мне один свой патрон. Я ощупал и он был со стальной пулей, все верно, но потом я понял, в чем заключалась причина всего его возражения против пуль: его оболочка была тяжелее моей. Мои были легче, они были разряжены, я имею в виду, в них не было пороха. Он знал, что пороха, который мы используем, так мало по сравнению с весом гильзы и пули, что никто не сможет заметить разницу – никто, кроме такого тренированного, как я; и я был уверен, что он никогда не думал, что я смогу это сделать. Все это промелькнуло у меня в голове в десять раз быстрее, чем я вам сказал про это, как только я почувствовал его патрон; но я ничего не сказал. Я говорил вам, что в ту ночь у меня были нервы. В ту же секунду мне тоже пришел в голову мой план, мой план обратить его собственный трюк против него и не дать ему знать об этом! Поэтому я вернул ему его патрон; пусть думает, что все в порядке, но я сбил все десять, его и мои, на пол.

– Затем нам пришлось спуститься и поискать их на полу. Я знал, что могу легко отличить хорошее от плохого; но он… Ну, всякий раз, когда я находил легкий патрон, я оставлял его; но когда я находил тяжелое, я забирал его. Я достал четыре хороших патрона так легко и быстро, что он даже не догадался, что я их собираю; он возился, я почти чувствовал, как он потеет, пытаясь убедиться, что у него хорошие патроны. Он получил один, случайно, до того, как я его нашел, так что мне пришлось взять один плохой, но я знал, что у него было четыре плохих, хотя он сам ничего не мог об этом знать. Затем мы зарядили оружие, вышли в большую комнату хижины и попятились друг от друга.

– Я попятился так быстро, как только мог, но он пошел медленнее. Я сделал это, чтобы услышать его шаги, прислушался и примерно понял, где он находится. Мы не хотели, чтобы кто-то из нас стрелял первым, потому что другой увидел бы его вспышку и выстрелил в нее. Но после того, как я подождал столько, сколько мог, и убедился, что он не двигался, потому что я не слышал шагов, я выстрелил дважды так быстро, как только мог, нажимая на курок туда, где я слышал его в последний раз, и как раз из противоположного угла, откуда я слышал его в последний раз, я услышал щелчок его винтовка – ударник попал в один из его плохих патронов, иначе это могло бы стать для меня последним звуком в жизни. Я не понимал, как он мог попасть туда без моего ведома, но я не останавливался, чтобы подумать об этом. Я просто повернулся и быстро выстрелил в него – снова два выстрела, но уже не так быстро, но в промежутке между ними его ударник попал в его хороший патрон, и пуля пробила стену позади меня. Но затем я нанес ему свой четвертый удар и попал, потому что его ударник даже не щелкнул снова. Кроме того, я слышал, как он упал. Я долго ждал, чтобы посмотреть, пошевелится ли он, но он не пошевелился. Я выбросил плохой патрон из своей винтовки, подошел и пощупал его. Я взял спичечный коробок, зажег спички и увидел, что он мертв и я также увидел, как он забился в тот угол так, что я ничего не слышал. Он был в чулках – он снял ботинки и прокрался из угла, куда я впервые выстрелил в него, так что он убил бы меня, если бы я не позаботился о том, чтобы у него были плохие патроны, которые он приготовил для меня. Меня бросило в дрожь, когда я увидел это – увидел, как он хитер и борется до конца. Но это было похоже на Нила, не так ли, Стив? Это было похоже на него – до последнего, ищущего любое хитрое преимущество, которое он мог бы получить? Вот как и почему я убил Нила, Стив… и на этот раз это была справедливость, Стив! Ибо Нил сам напросился на это! Стив, Стив! Разве Нил не сам напросился на это?

Он протянул руки к своему старому другу, брату человека, которого он убил, в жалобной мольбе и когда Стив Шеппард поднялся, с выражением нерешительности на лице, Трант увидел, что вопрос, который он задал, и ответ, который должен был быть дан, предназначались только для этих двоих и он вышел и оставил их.

Психолог несколько минут ждал наверху высоких каменных ступеней входа, прежде чем к нему присоединился Шеппард, и стоял, глубоко вдыхая холодный декабрьский воздух, как будто его свежесть восстанавливала его душевное равновесие.

– Я не знаю, каково ваше решение, мистер Шеппард, – наконец сказал молодой человек, – относительно того, что будет сделано в этом вопросе. Я могу сказать вам, что случай уже дал мне независимое подтверждение замечательного заявления мистера Финдли в последних важных деталях. Поэтому для меня не будет сюрпризом, и я не буду упоминать об этом, если вы никогда не призовете меня засвидетельствовать самое полное признание, которое мы только что услышали.

– Признание? – начал Шеппард. – Финдли рассматривает это не как признание, мистер Трант, а как свою защиту, и я… я скорее думаю, что в течение последних нескольких минут я смотрел на это именно в таком свете.

Он направился к автомобилю, и когда они сели в него, он продолжил:

– Вы полностью доказали, мистер Трант, все утверждения, которые вы сделали в моем доме сегодня утром, но я все еще гадаю, как средства, которые вы использовали, могли заставить вас думать о Финдли как о человеке, который убил Нил – того, кого я бы меньше всего заподозрил.

– Вы уже знаете, – ответил Трант, – что привело меня к мысли, что ваш брат был убит в темноте и что это было, конечно, не убийство, а дуэль или, по крайней мере, какой-то договоренный поединок между двумя мужчинами, которая пришла мне в голову убедительной наводящей на размышления как только индеец показал мне неповрежденные гильзы – все с цельнометаллическими пулями, хотя вы не носили их для охоты, и в поясе вашего брата не было найдено никаких других подобных гильз. И не только целые гильзы были со стальными пулями, но и выстрелы были произведены также стальными пулями, как заметил индеец по их отверстиям в бревнах. Итак, здесь были два человека с пятью металлическими гильзами, каждый из которых стрелял друг в друга.

– Это еще больше навело меня на мысль о какой-то дуэли, – продолжал психолог, – когда они сообщили нам чрезвычайно любопытный факт, что две пули пробили стену прямо над тем местом, где стояли ботинки вашего брата. Это можно было бы разумно объяснить, если бы я придерживался своего подозрения, что мужчины дрались на дуэли в темноте – стреляя по звуку; но я не мог даже предположить никакого другого объяснения, которое не было бы полностью фантастическим. И когда я сразу после этого обнаружил, что из десяти специальных пуль, которые эти люди, по-видимому, выбрали для стрельбы друг в друга, пять были разряжены, для меня это стало окончательным фактом; ибо было совершенно абсурдно предполагать, что из десяти пуль, которые должны быть выпущены при таких обстоятельствах, пять – ровно половина, случайно осталась бы без пороха. Но я волен признаться, – откровенно продолжил Трант, – что я даже не догадывался об истинном объяснении этого, поскольку я принял заявление мистера Финдли как правильное. Я объяснил это, предположив, что в этой дуэли мужчины более сознательно выбирали свои патроны и что дуэль была своего рода русской рулетки для двух мужчин, сражающихся с одной заряженной и одной незаряженной винтовкой. В существенном факте, однако, я был прав, и это заключалось в том, что люди действительно выбирали пули; так что, допуская это, было совершенно ясно, что один из мужчин мог четко различать заряженные и незаряженные пули, а другой – нет. Ибо мало того, что у одного было четыре хороших заряда против одного у другого, что само по себе почти убедительная цифра, но человек с четырьмя даже не пытался выстрелить своим плохим зарядом, в то время как оказалось, что другой пытался выстрелить в плохим первым. Теперь, поскольку для глаза не было ни малейшей разницы между плохими и хорошими гильзами и, что сделало ее окончательной, дуэль велась в темноте, различение, которое было у одного человека, а у вашего брата нет, могло быть только способностью к тонкой различимости веса.

– Я понимаю!

На лице Шеппарда с любопытством появилось понимание.

– Потому что пуля и гильза ваших специальных патронов, мистер Шеппард, – быстро продолжил психолог, – были такими тяжелыми, весили вместе более трехсот гран, когда я взвешивал их в вашем оружейном шкафу, а бездымный порох, который вы используете, обладал такой исключительной силой, что хватало лишь двадцать гран в гильзе; таким образом, разница в весе между одной из этих полных гильз и пустой гильзой составляла едва ли одну пятнадцатую – чрезвычайно незаметная разница для человека, не обладающего особой ловкостью, чтобы определить такие тонкие веса. Для вас это было совершенно неразличимо и, по-видимому, так же для мистера Чапина, хотя я сначала не был уверен, так ли это на самом деле или нет. Однако, поскольку я приучил себя в лабораторных работах к точным различиям, человек может работать до различения с точностью до одной сороковой, я смог сразу увидеть это существенное различие.

– Это свело мое дело к единственному и чрезвычайно элементарному соображению: мог ли молодой Тайлер подобрать эти гильзы в темноте и застрелить ими Нила Шеппарда. Если бы он мог, тогда я смог бы собрать косвенные улики против него, которые, безусловно, казались вескими. Но если он не мог, тогда мне нужно было просто проверить других мужчин, которые носили винтовки Шеппарда-Тайлера и ушли из лагеря в ночь, когда был застрелен ваш брат, а также молодого Тайлера, хотя это обстоятельство, казалось, было забыто в деле против Тайлера.

– Я понимаю! – снова сказал Шеппард. – Так вот что вы делали с чашками! Но как вы могли отличить одну от другой?

– Я проводил тест, как вы теперь понимаете, мистер Шеппард, – объяснил Трант, – чтобы определить, мог ли Тайлер, а вслед за ним и мистер Чапин, легко отличить заряженный патрон весом более 320 гран от патрона без 20 с лишним гран бездымного пороха, то есть чтобы выяснить, может ли кто-либо из них почувствовать различия не более одной пятнадцатой в таком маленьком весе. Чтобы проверить это в лаборатории и с надлежащей серией экспериментальных весов, у меня должно быть несколько резиновых блоков точно такого же размера и внешнего вида, но с градацией по весу от 300 до 320 гран. Если бы я попросил испытуемого взять вес в 300 зерен, а затем другие подряд, попросив его назвать их тяжелее, легче или того же веса, а затем заставил его снова повторить все веса в другом порядке, я мог бы с такой же точностью доказать его способность различать вес, как окулист может доказать силу зрения глаз, и с наименьшей вероятностью, что кто-нибудь меня одурачит. Но я не мог организовать надлежащую серию экспериментальных весов всего в 300 зерен без особых проблем и мне не нужно было этого делать. Поскольку в соответствии с хорошо известным психологическим принципом, называемым законом Вебера, я знал, что одно и то же соотношение различий между весами остается практически постоянным для каждого индивидуума, независимо от того, проводится ли эксперимент в гранах, унциях или фунтах. Другими словами, если "порог различия" человека, так называется его способность различать вес, составляет всего одну десятую в гранах, то же самое происходит и в фунтах или унциях; и если он не может точно определить, весит ли одна кружка на одну пятнадцатую больше, чем другая, то он никогда не сможет выбрать нужный патрон, если разница составляет всего одну пятнадцатую. Итак, мне просто нужно было взять пять ваших кружек, наполнить ту, которую я использовал в качестве стандартной, дробью, пока она не стала весить около шести унций, или 100 драмов. Остальные кружки я взвесил до 105, 107, 108 и 110 драмов соответственно; и, перемешав их и сопоставив ответы Тайлера и Чапина, чтобы быть уверенным, что они честно отвечают на свои первые впечатления о весе кружек и не пытаются обмануть меня, я обнаружил, что ни один из них не мог последовательно сказать, весили ли кружки одну двадцатую, одну пятнадцатую или даже кружки, которые весили на одну двенадцатую больше, были тяжелее, легче или не отличались от стандартной кружки; и только когда они получали ту, которая весила 110 драмов и была на одну десятую тяжелее, они всегда оказывались правы. Так я и все узнал.

– Я понимаю! Я понимаю! – воскликнул Шеппард. – Тогда монеты, которые вы отнесли Финдли, были…

– Разного веса, чтобы испытать его таким же образом, – продолжил Трант. – Только они были намного ближе к весу пуль и имели, действительно, еще более тонкие различия в весе. Пять из них были настоящими старыми флоринами весом 400 гран, в то время как остальные пять были легче на двадцать гран или еще меньше, и все же Финдли сразу выделил их из остальных, как только сравнил, не колеблясь ни секунды.

– Как бы просто это ни было, молодой человек, – восхищенно сказал Шеппард своему молодому советнику, – это была замечательная работа. И независимо от того, доказало бы это или нет, что вы были необходимы для спасения жизни Тайлера, вы, безусловно, спасли меня от предъявления ему самого серьезного уголовного обвинения; и вы избавили его и мою племянницу от того, чтобы начать совместную жизнь под позором и тенью открывшегося знания о прошлом моего брата. Сейчас я, конечно, собираюсь проследить, чтобы Джима освободили и чтобы даже подозрение, что мой брат не был случайно убит в лесу, не зашло дальше капитана Кроули. Я могу позаботиться об этом! А вы, мистер Трант…

– К счастью, я сохранил привилегию, мистер Шеппард, – прервал его Трант, – поскольку я действую неофициально, судить самому, когда справедливость восторжествовала. И я сказал вам, что история, которую мы только что услышали, удовлетворила меня как истина. Мой офис находится в следующем квартале. Вы высадите меня там?

ПИСЬМА ЭКСТОНА

Звуки в гардеробной разбудили ее незадолго до пяти. Этель Уолдрон все еще могла видеть, когда закрывала глаза, каждую четкую деталь своей комнаты, какой она была в тот момент, когда она вскочила в постели с криком, который вызвал тревогу, и включила электрический свет. Мужчина мгновенно закрыл дверь, но пока она сидела, напряженная, уставившись в ожидании, что она снова может открыться, стрелки и циферблат ее часов, стоящих на каминной полке рядом с дверью, зафиксировались на ее сетчатке, как нарисованный циферблат с ювелирной витрины. Поэтому, возможно, было всего пять, когда Говард Экстон, после своего первого стремительного броска на ее защиту, обнаружил, что окно взломано, поднял странный турецкий кинжал, который он нашел сломанным на подоконнике, и, крича девушке, чтобы она не вызывала полицию, так как это, несомненно, был "тот самый человек", тот самый человек, которого он имел в виду, по непонятным причинам следовавшего за ним по всему миру, бросился в свою комнату за запасными патронами для револьвера и выбежал в холодный снег мартовским утром.

Итак, прошел час или больше с тех пор, как Говард побежал за человеком с револьвером в руке, и он не появился, не позвонил и не прислал никаких вестей о своей безопасности. И хотя жизнь Говарда в диких землях приучила его добиваться возмещения ущерба вне закона, у нее все еще был цивилизованный позыв обратиться в полицию. Она перестала нервно ходить у окна и сняла телефонную трубку с крючка, но при звуке голоса оператора она снова вспомнила просьбу Говарда о том, что человек, когда бы он ни появился, должен быть предоставлен только ему, и бросила трубку, не ответив. Но она яростно возмущалась тем авторитетом, который он имел над ней, который обязывал ее подчиняться ему. Он откровенно сказал ей, скорее даже угрожал ей, что если будет хоть малейшая огласка его возвращения домой, чтобы жениться на ней, или еще какая-либо дурная слава, связанная с сопутствующими обстоятельствами, он, несомненно, оставит ее.

Представляя, словно репетируя, эти угрозы, она выпрямилась и гордо, вызывающим жестом сбросила с плеч лишний халат. Она была прямой, высокой девушкой, с фигурой более молодой Дианы и с чертами лица, такими же светлыми и безупречными, как у молодой Геры[2], и, кроме того, очень глубокими синими глазами в очень прямых глазах и венчающими их густыми золотистыми волосами. Ей едва исполнилось двадцать два. И она не привыкла, чтобы какой-либо мужчина демонстрировал чувство превосходства над ней, а тем более угрожал ей, как это сделал Говард. Итак, в порыве неповиновения она снова потянулась к телефонной трубке, которую только что положила, когда сквозь туман за окном увидела мужчину, которого она ждала – высокую, настороженную фигуру, спешащую к дому.

Она быстро сбежала вниз по лестнице и сама открыла ему дверь, ее захлестнула новая волна непокорности. То ли ее возмущало то, что этот человек, которого она не любила, но за которого должна была выйти замуж, мог казаться более уверенным и безупречным джентльменом без воротничка или шарфа, в одежде и ботинках, забрызганных грязью и дождем, чем любой из ее других друзей, или это был просто уверенный и безупречный джентльмен с наглой улыбкой на его полных губах за маленькими, коротко подстриженными усами, она не могла сказать. Во всяком случае, она молча пригласила его в библиотеку, но когда они остались одни и она закрыла дверь, она набросилась на него.

– Ну, Говард? Ну? Ну что, Говард? – спросила она затаив дыхание.

– Значит, вы не послали никакого сообщения в полицию, Этель?

– Я собиралась… в тот момент, когда вы пришли. Но… я еще не…, – вынуждена была признаться она.

– Или к этой… – он остановил эпитет, который был у него на губах, – твоей подруге Кэрил?

Она покраснела и покачала головой.

Он вытащил свой револьвер, переломил его, небрежно выбросив патроны на стол, и устало опустился в кресло.

– Я рад видеть, что вы понимаете, что это было не то дело, в которое кто-то еще мог вмешиваться!

– Ты сказал – было, – лицо девушки побледнело. – "Ты… ты поймал его на этот раз и… и убил его, Говард?

– Убила его, Этель? – мужчина рассмеялся, но наблюдал за ней более внимательно. – Конечно, я его не убивал и даже не поймал. Но я, наконец, убедился, что это тот самый парень, который весь этот год пытался выставить меня дураком, который преследовал меня, как я вам писал. И если вы помните мои письма, даже вы, я имею в виду, даже девушка, выросшая в городе, должна понимать, что для меня теперь вопрос чести – поговорить с ним наедине!

– Если он просто пытается выставить тебя дураком, как ты говоришь – то, да, Говард, – горячо ответила девушка. – Но из того, что ты сам рассказал мне о нем, ты знаешь, что он, должно быть, преследует тебя по какой-то серьезной причине! Да, ты это знаешь! Я вижу это! Ты не можете этого отрицать!

– Этель, что ты имеешь в виду под этим?

– Я имею в виду, что, если ты не думаешь, что человек, который следил за вами от Калькутты до Кейптауна, до Чикаго, означает для тебя нечто большее, чем шутка, чтобы ты мог решить сам, во всяком случае, я знаю, что человек, который уже дважды просматривал вещи в моей комнате, это повод чтобы я пошла в полицию!

– И газеты снова раздувают семейный скандал? – ответил мужчина. – Я признаю, Этель, – признал он, тщательно рассчитывая остроту своего второго укуса, прежде чем нанести его, – что если бы ты или я могли вызвать полицию, не навлекая на нас снова целую кучу газетных статей, я был бы рад сделать это, хотя бы для того, чтобы доставить тебе удовольствие. Но я сказал тебе, прежде чем вернуться, что, если будет еще какое-то освещение семейных дел, я вообще не смогу прийти, так что, если ты хочешь настаивать на этом сейчас, конечно, я могу оставить тебя, – он бросил очень слабый, но самый многозначительный взгляд на богатую, роскошную обстановка большой комнаты, – во владении.

– Ты знаешь, что я не могу позволить тебе сделать это! – девушка покраснела. – Но ты также не можете помешать мне провести частное расследование, о котором я говорила!

Она отошла в угол комнаты и, на виду у него, сняла телефонную трубку и набрала номер, не глядя на него.

– Мистера Кэрила, пожалуйста, – попросила она. – О, Генри, это вы? Вы можете отвести меня к вашему… мистеру Транту, кажется, так вы его назвали, как только сможете… Да. Я хочу, чтобы вы пришли сюда. У меня будет мой экипаж. Немедленно!

И по-прежнему, не сказав больше ни слова и даже не взглянув на Экстона, она прошла мимо него и побежала вверх по лестнице в свою комнату.

Он не предпринял никаких усилий, чтобы помешать ей позвонить и она удивлялась этому, даже когда в том же порыве безрассудного гнева собрала разбросанные письма и бумаги на своем письменном столе и оделась, чтобы выйти. Но по пути вниз она внезапно остановилась. Завиток сигаретного дыма через открытую дверь библиотеки показал, что он ждал внутри нее. Он хотел поговорить с ней, прежде чем она уйдет. Возможно, он был даже рад, что Кэрил пришла, чтобы он мог высказать свое мнение в присутствии их обоих. Внезапно ее затошнило от резкого, характерного запаха его табака. Она развернулась, снова побежала наверх и сбежала, почти сломя голову, вниз по задней лестнице и через дверь для прислуги в переулок.

Тусклый серый туман, который сгущался по мере приближения утра, скрыл ее и сделал неузнаваемой с расстояния всего в несколько футов, но в конце переулка она инстинктивно отпрянула от взглядов проходящих мужчин, пока не разглядела торопливую фигуру мужчины, который был даже выше Экстона и гораздо шире. Она бросилась к нему с дрожью облегчения, когда увидела светлые волосы Генри Кэрила и узнала его ровные, открытые черты.

– Этель! – он поймал ее, задыхаясь от удивления. – Вы здесь? Почему…

– Не заходите в дом! – она повела его противоположным путем. – На углу есть стоянка такси. Найдите там одно и отвезите меня… отвезите меня к этому мистеру Транту. Я расскажу вам все. Человек приходил снова прошлой ночью. Тетушка больна и лежит в постели из-за этого. Говард по-прежнему говорит, что это его дело, и он ничего не сделает. Я должна была обратиться к вам.

Кэрил на мгновение прислонил ее к стене дома, побежал на угол за такси и, вернувшись с ним, помог ей сесть в него.

Сорок минут спустя он привел ее в приемную Транта в здании Первого национального банка и, узнав резкий, решительный тон психолога в разговоре во внутреннем кабинете, Кэрил подошел к двери и резко постучал.

– Прошу прощения, но не могли бы вы отложить то, что вы делаете, мистер Трант? – он быстро задал вопрос, когда дверь открылась, и он столкнулся с крепкой и энергичной фигурой рыжеволосого молодого психолога, который за шесть месяцев, по общему признанию, стал главным консультантом в Чикаго по уголовным делам. – Меня зовут Кэрил. Генри Хауэлл представил меня вам на прошлой неделе в клубе. Мне и моему другу очень нужна ваша помощь, мистер Трант, и немедленно. Я имею в виду, что если мы не сможем поговорить с вами сейчас, обстоятельства, возможно, сделают это невозможным в дальнейшем.

Говоря это, Кэрил отодвинулся, чтобы спрятать девушку за собой от взгляда человека во внутреннем кабинете, который, как видела Кэрил, был офицером полиции. Трант отметил это, а также то, что Кэрил тщательно воздерживался от упоминания имени девушки.

– Я могу отложить это дело, мистер Кэрил, – спокойно ответил психолог. Он закрыл дверь, но почти сразу же открыл ее снова. Его официальный посетитель вышел через другой вход прямо в холл и два молодых клиента вошли во внутреннюю комнату.

– Это мистер Трант, Этель, – немного нервно обратилась Кэрил к девушке, когда та садилась. – И, мистер Трант, это мисс Уолдрон. Я привел ее, чтобы рассказать вам о таинственном человеке, который преследует Говарда Экстона по всему миру, и который, с тех пор как Экстон вернулся к ней домой две недели назад, угрожал ей.

– Экстон… Экстон! – психолог повторил имя, которое произнесла Кэрил, как будто был уверен, что Трант должен его узнать. – Ах! Конечно, Говард Экстон младший! – он откровенно признался, что его воспоминания прояснились, и он понял, почему лицо девушки показалось знакомым.

– Значит, вы, – обратился он непосредственно к ней, – мисс Уолдрон с бульвара Дрексел?

– Да, я та самая мисс Уолдрон, мистер Трант, – ответила девушка, покраснев до корней губ, но гордо подняв голову и прямо встретившись с ним взглядом. – Падчерица… дочь второй жены мистера Нимрода Экстона. Это была моя мать, мистер Трант, которая была причиной развода миссис Анна Экстон и получившей полную опеку над своим сыном от мистера Экстон двадцать лет назад. Именно моя мать незадолго до смерти мистера Нимрода Экстона в прошлом году потребовала, чтобы из завещания сын, первая миссис Экстон была тогда мертва, был полностью и полностью исключен, без единого цента, и чтобы все имущество мистера Экстона было передано в доверительное управление ей – моей матери. Итак, поскольку вы, несомненно, помните, что все это снова открылось шесть месяцев назад, когда умерла и моя мать, мне сказали, что теперь я единственная наследница имущества Экстон на сумму свыше шестидесяти миллионов. Да, я та самая мисс Уолдрон, мистер Трант!

– Я помню отчеты, но очень смутно, о смерти мистера Экстона и, позже, второй миссис Экстон, вашей матери, мисс Уолдрон, – спокойно ответил Трант, – хотя я помню комментарий о распределении имущества в обоих случаях. Я узнал вас по вашим фотографиям и сопровождающим их комментариям в газетах всего неделю или две назад. Я имею в виду, конечно, недавние комментарии о сыне, мистере Говарде Экстоне, которого вы упомянули, который наконец вернулся домой, чтобы оспорить завещание.

– Вы несправедливы к мисс Уолдрон, все газеты были к ней очень несправедливы, мистер Трант, – быстро поправила Кэрил. – Мистер Экстон появился не для того, чтобы оспаривать завещание.

– Нет?

– Нет. Мисс Уолдрон заставила его вернуться домой по ее собственной несколько раз повторенной просьбе, чтобы она могла передать ему, насколько это возможно, полностью все имущество его отца! Если вы сможете вспомнить, в каких-либо деталях, положения завещания мистера Экстона, вы, я полагаю, поймете, почему мы предпочли оставить другое завещание неисправленным. Для второго миссис Экстон так тщательно и полностью исключила всякую возможность передачи любого имущества в любой форме сыну, что мисс Уолдрон, когда она пошла к адвокату, чтобы узнать, как она может передать его Говарду Экстону, как только она вступила в наследство, обнаружила, что адвокаты ее матери исключили любую возможность, кроме того, что наследница выйдет замуж за лишенного наследства сына. Поэтому она послала за ним, предлагая поселить его в ее поместье, даже такой ценой.

– Вы имеете в виду, что вы предложили выйти за него замуж? – Трант снова задал девушке прямой вопрос. – И он пришел, чтобы таким образом получить свое имущество?

– Да, мистер Трант, но вы также должны быть справедливы к мистеру Экстону, – ответила девушка. – Когда я впервые написала ему, почти год назад, он наотрез отказался рассматривать такое предложение. Несмотря на мои неоднократные письма, только шесть недель назад, после кораблекрушения, в котором он потерял своего друга, который путешествовал с ним несколько лет, он согласился даже вернуться домой. Даже сейчас я… я остаюсь той, кто настаивает на браке.

Психолог пристально и вопросительно посмотрел на девушку.

– Мне едва ли нужно говорить, как мало ему понадобилось бы уговоров, не считая собственности, – вспыхнула Кэрил, – если бы он не был достаточно джентльменом, чтобы оценить, по крайней мере, отчасти, позицию мисс Уолдрон. Я… ее друзья, я имею в виду, мистер Трант, признаю, что сначала он выглядел достаточно хорошо во всех отношениях, чтобы допустить возможность ее брака с ним, если она сочтет это своим долгом. Но теперь всплыла эта загадка о человеке, который следил за ним – о человеке, который буквально сегодня утром снова появился в комнате мисс Уолдрон и рылся в ее бумагах…

– И мистер Экстон не может объяснить это? – помог ему психолог.

– Экстон не рассказывает ей или кому-либо еще, кто этот человек или почему он следует за ним. Напротив, он всячески противодействовал любому запросу или поиску, проводимому для этого человека, за исключением тех, которые он сам выбирает для себя. Только сегодня утром он угрожал мисс Уолдрон, если она попытается вызвать полицию и "вырвать этого человека из его рук", и именно потому, что я уверен, что он последует за нами сюда, чтобы помешать ей проконсультироваться с вами, когда он обнаружит, что она пришла сюда, я попросил вас о немедленной консультации.

– Тогда оставьте подробности его появления сегодня утром на потом, – резко попросил Трант, – и скажите мне, где вы впервые услышали об этом человеке, преследующем мистера Экстона, и как? Откуда, например, вы знаете, что он следил за ним, если мистер Экстон так сдержан в этом деле?

– Это одна из самых странных вещей в этом, мистер Трант, – девушка достала из-за пазухи пачку писем, которые она взяла из своей комнаты, – он писал, чтобы развлечь меня им, как вы можете видеть здесь. Я говорила вам, что около года назад написала мистеру Экстону с просьбой вернуться домой, но он отказался рассматривать это. Но впоследствии он всегда писал в ответ на мои письма в полусерьезной, дружелюбной манере, которую вы увидите. Эти четыре письма, которые я вам принесла, почти полностью посвящены его приключениям с таинственным человеком. Как видите, он писал на пишущей машинке, – она протянула их, – потому что во время своих путешествий он регулярно переписывался с некоторыми лондонскими синдикатами.

– Лондон?

– Да, первая миссис Экстон взяла Говарда с собой в Англию, когда ему едва исполнилось семь, сразу после того, как она получила развод. Он вырос там и за границей. Это его первое возвращение в Америку. Я расположила эти письма, мистер Трант, – добавила она, когда психолог открывал их для изучения, – в том порядке, в каком они пришли.

– Тогда я прочитаю их именно таким образом, – сказал Трант и торопливо просмотрел содержимое первого письма; оно было отправлено из Каира, Египет, примерно десять месяцев назад. Затем он перечитал более внимательно следующую часть:

"Но со времени моего последнего письма к вам, мисс Уолдрон, произошел странный и поразительный инцидент, который меня очень беспокоит. Мы, как вы увидите из письма, находимся в отеле Шепхерд в Каире, но не смогли, по нашему обычаю, получить смежные номера. Было уже за полночь, и миллионы звуков этого вавилонского города, наконец, замерли в жаркой и бездыханной тишине. Я писал письма, а когда закончил, погасил свет, чтобы избавиться от его тепла, зажег вместо этого маленькую ночную лампу, которую ношу с собой, и, все еще частично одетый, бросился на кровать, не имея, однако, ни малейшего представления о том, чтобы лечь спать, прежде чем раздеться. Лежа там, я отчетливо услышал тихие шаги по коридору, в который выходит моя комната, и остановившиеся, по-видимому, перед дверью. Я решил, что это не были шаги европейца, поскольку шедший был либо босиком, либо в мягких сандалиях. Я повернул голову к двери, ожидая стука, но его не последовало. Дверь тоже не открылась, хотя я еще не запер ее. Я уже собирался встать, чтобы посмотреть, что от меня хотят, когда мне пришло в голову, что шаги, вероятно, остановились не у моей двери, а у двери прямо напротив, через коридор. Без сомнения, мой сосед напротив просто вернулся в свою комнату, и его шаги перестали доноситься до моих ушей, когда он вошел и закрыл за собой дверь. Я задремал. Но полчаса спустя, насколько я могу судить, я проснулся и подумал о необходимости раздеться и лечь в постель, когда легкий, очень легкий шорох привлек мое внимание. Я внимательно прислушался, чтобы определить направление звука и определить, был ли он внутри комнаты или снаружи, а затем услышал более слабый и ровный звук, который не мог быть ничем иным, как дыханием. Какое-то живое существо, мисс Уолдрон, было в моей комнате. Звуки доносились со стороны стола у окна. Я повернул голову так тихо, как только мог, и заметил, что человек держит лист бумаги под светом лампы. Он сидел за столом и просматривал бумаги на моем письменном столе. Но очень слабый шум, который я издал, поворачиваясь на кровати, предупредил его. Он поднялся, с шипением втянул воздух, его ноги мягко и быстро застучали по полу, моя дверь скрипнула под его рукой, и он ушел, прежде чем я успел спрыгнуть с кровати и перехватить его. Я выбежал в коридор, но он был пуст. Я прислушался, но не услышал никакого движения ни в одной из комнат рядом со мной. Я вернулся и осмотрел письменный стол, но не обнаружил ничего пропавшего, и было ясно, что ничего не тронуто, кроме нескольких моих писем от вас. Но, прежде чем, наконец, лечь спать, вы можете мне поверить, я тщательно запер свою дверь и утром я сообщил о случившемся в офис отеля. Единственное описание, которое я мог дать о злоумышленнике, заключалось в том, что он определенно носил тюрбан, и он показался мне даже больше обычного. Служащие отеля не видели никого, кто выходил или входил в мой коридор в ту ночь, и кто соответствовал бы этому описанию. Тюрбан и отсутствие европейской обуви, конечно, определили, что он был египтянином, турком или арабом. Но какой египтянин, турок или араб мог проникнуть в мою комнату с какой-либо другой целью, кроме грабежа, что, конечно, не было целью моего злоумышленника, поскольку ценные вещи в письменном столе были нетронуты. В тот же день, правда, у меня была стычка, дошедшая почти до драки с арабом-бедуином на обратном пути из Гелиополиса, но если это был он, почему он должен был отомстить моему письменному столу, а не мне? И какая причина на земле могла быть у любого последователя Пророка для изучения с таким особым вниманием моих писем от вас? Это была настолько странная вещь, что я потратил столько времени, чтобы рассказать вам об этом – одна из самых странных вещей, с которыми я сталкивался за всю свою жизнь; и Лоулер может понимать это не больше, чем я.

– Кто этот Лоулер, который тогда был с мистером Экстоном? – Трант с интересом оторвал взгляд от последней страницы письма.

– Я знаю только, что он был другом, с которым Говард подружился в Лондоне – интересный человек, который много путешествовал, особенно по Америке. Говард был одинок после смерти своей матери, и поскольку мистер Лоулер был примерно его возраста, они подружились и путешествовали вместе.

– Возможно, молодой англичанин?

– Я больше ничего не знаю, кроме того, что он служил в английской армии – в Королевском Сассекском полку, но был вынужден отказаться от своей службы из-за обвинений в мошенничестве в картах. Говард всегда считал, что обвинения были ложными, но именно поэтому он захотел путешествовать.

– Вы не знаете о каких-либо других неприятностях, которые были у этого Лоулера?

– Нет, никаких.

– Тогда где он сейчас?

– Мертв.

– Мертв? – лицо Транта вытянулось.

– Да, он был тем самым другом, о котором я говорил, который пропал – утонул при крушении "Гладстона" как раз перед тем, как Говард отправился домой.

Трант взял следующее письмо, на котором была дата и почтовый штемпель Калькутты.

– Мисс Уолдрон, я снова его видел, – прочитал он. – Кого, вы спрашиваете? Мой друг-мусульманин, которому нравится наша переписка. Видите ли, я снова могу пошутить по этому поводу, но на самом деле это было только прошлой ночью, и я все еще в совершенном ужасе. Это был тот же самый человек, я могу поклясться в этом, без обуви и в тюрбане, который наслаждался приятным занятием – рылся в моем письменном столе в поисках ваших писем. Следовал ли он за нами по Красному морю, через Индийский океан – более трех тысяч миль океанского путешествия? Я не могу представить другого объяснения, потому что я готов поклясться, что это тот самый человек, которого я видел в Каире, но теперь здесь, в этом отеле Грэйт Эстерн в Калькутте, где у нас две комнаты в конце самого зловонного коридора, который когда-либо содержал звуки и запахи населения Восточной Индии, и где на дверях нет замков. Я прислонил конец сундука к моей двери, несмотря на то, что нанятый мной слуга-индеец спал в коридоре напротив двери, но это ничего не дало, потому что Лоулер в соседней комнате забыл запереть свою дверь, доверяя своему слуге, который занимал как стратегическую позицию за порогом, потому и дверь между нашими двумя комнатами была открыта. Я спал, несмотря ни на что, несмотря на храп и прерывистое дыхание множества спящих людей на полу, потому что перегородки между комнатами не доходят до потолка ближе, чем на несколько футов; несмотря на отдаленный рев священного быка и приближающийся вой находящейся очень далекого от меня собаки и звон слоновьих колокольчиков, которые периодически звенели где-то поблизости, когда какое-нибудь живое существо по соседству, животное или человек, меняло свое положение. Меня разбудил, по крайней мере, я верю, что именно это меня и разбудило, скрип половиц в моей комнате, и, испытав, казалось бы, беспричинное, но, несомненно, одно из самых гнетущих ощущений леденящего ужаса, которые я когда-либо испытывал, я резко сел в постели. Он снова был там, за моим письменным столом, и шелестел бумагами. Мгновение я оставался неподвижным; и в это мгновение, встревоженный легким звуком, который я издал, он бесшумно убежал, протопав через дверь между комнатами и громко захлопнул ее, захлопнул за собой наружную дверь Лоулера и ушел. Я распахнул дверь, пробежал по скрипучему полу другой комнаты, где Лоулер, разбуженный хлопаньем дверей, вскочил с кровати, и открыл дверь в коридор. Слуга Лоулера, разбуженный, но все еще не отошедший от сна, заявил, что никого не видел, видимо человек перешагнул через его тело. Дюжина других слуг, спавших в коридоре перед дверями своих хозяев, тоже проснулись, но пронзительно закричали, что никого не видели. Лоулер тоже, хотя шум, вызванный движением человека, поднял его с постели, не видел его. Когда я осмотрел свой письменный стол, я обнаружил, как и раньше в Каире, что ничего не было взято. Кажется, его привлекает только литературное наслаждение от просмотра ваших писем – конечно, я шучу; для этого должна быть реальная причина. Что он ищет, почему он следует за мной, почему он не вторгался в жизнь кого другого, насколько я могу узнать, я хотел бы знать… я хотел бы знать… я хотел бы знать! Местные слуги с благоговейным шепотом спросили, не заметил ли я, что его ноги были повернуты назад – похоже, они считают это одной из характеристик призрака. Но этот человек был из плоти и крови – я уверен в этом; и я обязан, если он придет снова, узнать его цель, потому сейчас я сплю с пистолетом под подушкой, и в следующий раз – я буду стрелять!

Закончив читать последние слова, Трант внезапно поднял глаза на мисс Уолдрон, как будто собирался задать вопрос или сделать какое-то замечание, но сдержался и, поспешно отложив это письмо, взял следующее, на котором был штемпель Кейптауна:

– Мой роман с моим таинственным посетителем почти завершился прошлой ночью, потому что, если бы не моя собственная неосторожная ошибка, я должен был его убить. Разве это не озадачивает, сбивает с толку – да, и немного пугает – он появился здесь прошлой ночью в Кейптауне, за тысячи миль от двух других мест, где я его встречал и у него, казалось, не было больше трудностей с входом в дом корреспондента из Кейптауна, мистера Артура Эмсли, где мы являемся гостями, чем раньше, когда он заходил в общественные отели, и когда его обнаружили, он исчез так же таинственно, как и всегда. Однако на этот раз он принял некоторые меры предосторожности. Он передвинул мою ночную лампу так, чтобы его тело было в тени, и он все еще мог видеть содержимое моего стола, но я слышал, как его плечи терлись о стену, и точно определил его местонахождение. Я бесшумно сунул руку за револьвером, но он исчез. Легкий шум, который я произвел в поисках оружия, встревожил его, и он убежал. Я выбежал в холл вслед за ним. Мистер Эмсли и Лоулер, разбуженные звоном разбитого стекла, вышли из своих комнат. Они его не видели, и, хотя мы обыскали дом, он исчез так же необъяснимо, как и в два других раза. Но я узнал одну вещь – он носит не тюрбан, а пальто, которое он снимает и оборачивает вокруг головы, чтобы скрыть лицо. Странная маскировка; и обладание пальто такого рода делает вероятным, что он европеец. Я знаю только двух европейцев, которые были в Каире, Калькутте и Кейптауне в то же время, что и мы, – оба путешественники, как и мы; шумный молодой немец по имени Шульц, грузовой агент компании Норд Дойчер Лойд, и носатый американец по имени Уолкотт, который путешествует от компании Серис Медицин из Нью-Йорка. Я буду следить за ними обоими. Ибо, по крайней мере, на мой взгляд, это дело превратилось в личное и ожесточенное соревнование между неизвестным и мной. Я полон решимости не только узнать, кто этот человек и какова цель его посещений, но и свести с ним счеты, которые у меня теперь есть против него. Я пристрелю его в следующий раз, когда он придет, так же безжалостно, как я бы пристрелил бешеную собаку; и я бы застрелил его на этот раз, если бы не моя собственная неосторожная ошибка, из-за которой я позволил своему револьверу упасть на пол, где я его и нашел. Кстати, на следующей неделе мы отплываем домой, то есть в Англию, на пароходе "Гладстон", но, к сожалению, без моего слуги-англичанина Бисли. Беднягу Бисли после этих таинственных событий обуял суеверный ужас, он в совершенном испуге, думает, что меня преследуют призраки, и не осмеливается сесть со мной на один корабль, поскольку считает, что "Гладстон" никогда не доберется до Англии в целости и сохранности, если я буду на борту. Я, конечно, уволю его, но обеспечу ему транспорт до дома и позволю следовать за нами, если он сочтет нужным.

– Я впервые слышу о еще одном человеке в их компании, который, возможно, является этим маскирующимся человеком, мисс Уолдрон. – Трант внезапно прокрутился на своем вращающемся стуле, чтобы снова повернуться лицом к девушке. – Мистер Экстон говорит о нем как о своем английском слуге – я полагаю, из этого следует, что он покинул Англию с мистером Экстоном.

– Да, мистер Трант.

– И поэтому присутствовал, хотя и не упоминался, в Каире, Калькутте и Кейптауне?

– Да, мистер Трант, но он был уволен в то время мистером Экстоном, а также был, при следующем появлении таинственного человека, в больнице Чаринг-Кросс в Лондоне. Ему сломало ногу такси и один из местных врачей написал мистеру Экстону два дня назад, сообщив ему, что Бисли нуждается в помощи. Это не мог быть Бисли.

– И с мистером Экстоном больше никого не было, кроме его друга Лоулера, который, как вы говорите, утонул при крушении?

– Никого, кроме мистера Лоулера, мистер Трант, и сам Говард видел его мертвым и опознал его, как вы увидите в этом последнем письме.

Трант открыл конверт и с интересом достал вложенное, но когда он развернул первую страницу, из нее выпал печатный лист. Он разложил это на своем столе – страницу из лондонских иллюстрированных новостей, на которой были изображены четыре портрета с подписью: "Единственные выжившие с злополучного британского парохода "Гладстон", потерпевшего крушение у мыса Бланко 24 января". Первый портрет носит имя Говарда Экстона и демонстрирует решительные, отчетливо красивые черты лица и полные губы и глубоко посаженные глаза мужчины, которому девушка бросила вызов тем утром.

– Это похожий портрет? – незапно спросил Трант.

– Действительно, очень похожий, – ответила девушка, – хотя это было сделано почти сразу после крушения для Ньюс.У меня дома есть фотография, с которой был сделан этот портрет. В моем последнем предыдущем письме я попросила у него его фотографию, поскольку моя мать уничтожила все фотографии, даже ранние фотографии его и его матери.

Трант обратился к последнему письму.

– Потерпели крушение, мисс Уолдрон. Пророчество бедняги Бисли о катастрофе сбылось, и я полагаю, он уже поздравляет себя с тем, что был предупрежден моим таинственным посетителем и избежал участи, от которой пострадали так много людей, включая беднягу Лоулера. Конечно, вы видели все об этом в ярких заголовках какой-нибудь газеты задолго до того, как это письмо дошло до вас. Я рад, что, когда меня нашли, меня сразу опознали, хотя я все еще был без сознания, и мое имя значилось первым среди очень немногих выживших, так что вы были избавлены от беспокойства ожидания новостей обо мне. Только четверо из нас остались без всего этого груза! Сегодня утром я получил окончательное доказательство смерти бедняги Лоулера, обнаружив его тело. Едва я встал с постели, как ко мне пришел паршивый человечек – немецкий торговец, и сказал, что найдено еще несколько тел, и, поскольку меня во всех случаях призывали помочь в опознании, я сразу же отправился с ним на пляж. Было почти невозможно осознать, что этот голубой, серебристый океан, мерцающий под палящим солнцем, был тем же самым белым пенящимся ужасом, который поглотил всех моих спутников три дня назад. Большая часть тел, найденных в то утро, уже была вынесена на пляж. Среди тех, кто остался на песке, первым, на кого мы наткнулись, был Лоулер. Он лежал на боку у входа в неровную песчаную бухту, наполовину занесенный песком, который здесь был белым, как проказа. Его уши, глазницы и все прорехи его одежды были заполнены этим белым и прокаженным песком, вымытым волнами, его карманы оттопырились и раздулись от него.

– Что! Что! – Трант в волнении схватил письмо со стола и уставился на него глазами, горящими интересом.

– Это ужасная картина, мистер Трант, – вздрогнула девушка.

– Ужасно – да, конечно, – напряженно согласился психолог. – но я не думал об ужасе, – одернул он себя.

– Тогда о чем? – многозначительно спросила Кэрил.

Но психолог уже вернулся к письму в своей руке, оставшуюся часть которого он прочитал с вниманием и все возрастающим интересом:

"Конечно, я сразу его опознал. Его лицо было спокойным и не показывало никаких признаков его последней жестокой борьбы, и я рад, что его взгляд был таким умиротворенным. Бедный Лоулер! Если первая часть его жизни была не такой, какой она должна была быть, как он откровенно сказал мне, он искупил все в свой последний час, ибо, несомненно, мисс Уолдрон, Лоулер отдал свою жизнь за мою.

Я полагаю, что история крушения уже известна вам, поскольку наш единственный телеграфный провод, который связывает этот изолированный город с внешним миром, уже три дня работает под грузом сообщений. Итак, вы знаете, что через восемнадцать часов после выхода из Сент-Винсента среди груза был обнаружен пожар, и капитан, поначалу уверенный, что пожар будет взят под контроль, продолжал следовать своим курсом, лишь немного приблизившись к африканскому берегу на случай чрезвычайной ситуации. Но очень сильное волнение помешало пожарным эффективно работать в грузовом отсеке, и в шторм и темноту "Гладстон" налетел в нескольких милях к северу от мыса Бланко на скрытый риф на расстоянии более мили от берега.

В ночь, когда это произошло, я проснулся с таким сильным ощущением, что что-то было не так, что я встал, частично оделся и вышел в салон, где обнаружил побледневшего стюарда, который ходил от двери к двери, будя пассажиров. В свете ламп в каюте над главным трапом поднимался густой дым, а качка и качка судна свидетельствовали о том, что уровень моря значительно увеличился. Я вернулся и разбудил Лоулера, и мы вышли на палубу. Море было сплошным слоем поразительной белизны, сквозь который "Гладстон" пробирался на полной мощности своих двигателей. Пока нигде не было видно пламени, но огромные клубы дыма вырывались из каждого отверстия в носовой части судна. Пассажиров, бледных и напуганных, держали вместе на кормовой палубе, как можно дальше от огня. Время от времени какой-нибудь бледный мужчина или женщина с вытаращенными глазами прорывались сквозь охрану и бросались обратно в каюту в поисках пропавшего любимого человека или ценностей. Мы с Лоулером решили, что один из нас должен вернуться в каюту за нашими деньгами, и Лоулер успешно предпринял эту попытку. Он вернулся через десять минут с моими деньгами, документами и двумя спасательными жилетами. Но когда я попытался надеть свой спасательный жилет, я обнаружил, что он старый и в таком состоянии, что был бесполезен. Затем Лоулер снял спасательный жилет, который был на нем самом, заявив, что он гораздо лучший пловец, чем я, и я знал, что это так, и заставил меня надеть его. Этот спасательный жилет был единственным, что благополучно доставило меня на берег, и я полагаю, что его отсутствие стало причиной смерти Лоулера. В течение десяти минут после этого пламя прорвалось через носовую палубу – красное и ужасное знамя, которое свирепый ветер сплющил в огненное полотнище в форме веера на фоне ночи, и "Гладстон" врезался с ужасающей силой, бросив все и всех на палубу. Нос судна был высоко поднят на рифе, в то время как корма с ее обезумевшим живым грузом начала быстро погружаться в водоворот пенящихся вод. Первые две лодки были переполнены одновременно в дикой спешке, и одна сразу же столкнулась с бортом парохода и затонула, в то время как другая была сильно повреждена и продвинулась всего на пятьдесят ярдов, прежде чем тоже пошла ко дну. Все остальные лодки были спущены со шлюпбалок правого борта и благополучно отошли, но только для того, чтобы перевернуться или налететь на риф. Мы с Лоулером нашли места в последней лодке – капитанской. В последний момент, как раз когда мы готовились отплыть, из огненной пасти "Гладстона" вырвались обгоревшие и полуослепшие второй механик и один кочегар, которых мы с трудом приняли. В нашей лодке была только одна женщина – хрупкая, неграмотная голландка из окрестностей Йоханнесбурга, у которой на руках был ребенок. Как странно, что из всей нашей лодки выжили только голландка, но без ее ребенка, машинист и кочегар, которых огонь уже частично вывел из строя, и я, очень плохой пловец, в то время как самые сильные из нас погибли! О том, что произошло после того, как я покинул корабль, у меня сохранились лишь самые смутные воспоминания. Я помню, как затопило нашу лодку, и жестокие белые воды, которые хлынули из ночи, чтобы поглотить нас. Я помню слепую и болезненную борьбу с силой, бесконечно большей, чем моя собственная, борьбу, которая казалась бесконечной, потому что, на самом деле, я, должно быть, был полностью в воде четыре часа и одни только удары волн превратили мою плоть почти в желе; и я вспоминаю приход дневного света и случайные проблески берега, который, казалось, внезапно выступал над морем, а затем сразу же уходил под воду и был поглощен им. Меня нашли без сознания на песке, я не имею ни малейшего представления, как я там оказался, и меня опознали, прежде чем я пришел в себя (возможно, вам будет приятно это знать), по нескольким вашим письмам, которые были найдены в моем кармане. В настоящее время с моими тремя спасенными товарищами, чьи имена даже я, вероятно, никогда не должен был знать, если бы "Гладстон" благополучно добрался до Англии – я являюсь самым захватывающим центром интереса для белых, черных и цветных жителей этого региона; и я пишу это письмо на устаревшей пишущей машинке, принадлежащей самому низкорослому, худому, лысому маленькому американцу, который когда-либо покидал свой собственный двор, чтобы стать миссионером.

Трант отбросил в сторону последнюю страницу и, с глазами, сверкающими глубоким, пылающим огнем, он пристально посмотрел на девушку, наблюдающую за ним, и его руки сжались на столе, сдерживая его порыв.

– Что… что случилось, мистер Трант? – вскрикнула девушка.

– Это настолько поглощено крушением и смертью Лоулера, – психолог коснулся последнего письма, – что почти нет больше упоминаний о таинственном человеке. Но вы сказали, что с тех пор, как мистер Экстон вернулся домой, он дважды появлялся и в вашей комнате, мисс Уолдрон. Пожалуйста, расскажите мне подробности.

– О его первом появлении – или посещении, я бы сказала, поскольку никто его толком не видел, мистер Трант, – ответила девушка, все еще с удивлением наблюдая за психологом, – боюсь, я не могу вам много рассказать. Когда мистер Экстон впервые пришел домой, я спросила его об этом таинственном друге и он со смехом остановил меня и просто сказал, что не часто видел его с тех пор, как он писал в последний раз. Но даже тогда я видела, что он не был так прост, как казался. И только через два дня после этого, или ночи, потому что это было около часа ночи, я проснулась от какого-то звука, который, казалось, исходил из моей гардеробной. Я включила свет в своей комнате и позвонила в колокольчик для прислуги. Дворецкий пришел почти сразу и, поскольку он не отличался храбростью, разбудил мистера Экстона, прежде чем открыть дверь в мою гардеробную. Они не нашли там никого и ничего украденного или даже потревоженного, кроме моих писем в моем письменном столе, мистер Трант. Моя тетя, которая заботилась обо мне с тех пор, как умерла моя мать, проснулась и пришла со слугами. Она подумала, что я, должно быть, все выдумала, но я обнаружила и показала мистеру Экстону, что именно его письма ко мне оказались теми, которые искал этот человек. Я обнаружила, что два из них были украдены, а все остальные машинописные письма в моем столе, и только они, были открыты в явном поиске других его писем. Я видела, что это чрезвычайно взволновало его, хотя он и пытался скрыть это от меня, и сразу же после этого он обнаружил, что окно на первом этаже было взломано, так что, как я уже сказала, какой-то человек вошел.

– Теперь о прошлой ночи.

– Сегодня было раннее утро, мистер Трант, но еще очень темно – незадолго до пяти часов. Вы знаете, было так сыро, что я не открыла окно в своей спальне, которое близко к кровати, но открыла окна в моей гардеробной и поэтому оставила дверь между ними открытой. Раньше она была закрыта и заперта. Поэтому, когда я проснулась, я могла видеть всю свою гардеробную.

– Четко?

"Конечно, не совсем. Но мой письменный стол находится прямо напротив двери моей спальни и в виде силуэта на фоне моей настольной лампы с абажуром, которой он пользовался, я могла увидеть его фигуру – очень расплывчатую, чудовищно выглядящую фигуру, мистера Транта. Его нижняя часть казалась достаточно обычной, но верхняя часть была бесформенным пятном. Признаюсь, поначалу я испытывала достаточно страха маленькой девочки перед призраками, чтобы увидеть его как безголового человека, пока не вспомнила, как Говард видел и описывал его – с пальто, обернутым вокруг головы. Как только я убедилась в этом, я снова нажала кнопку звонка и на этот раз тоже закричал и включил свет. Но он захлопнул дверь между нами и сбежал. Он прошел через другое окно, которое он взломал на нижнем этаже, с помощью странного вида кинжала, который он сломал и оставил на подоконнике. И как только Говард увидел это, он понял, что это тот же самый человек, потому что именно тогда он приказал мне не вмешиваться. Он убежал за ним, а когда вернулся, сказал мне, что уверен, что это был тот же человек.

– И на этот раз человек за вашим столом, похоже, рылся в вашей переписке с мистером Экстоном?

– Так казалось, мистер Трант.

– Но все его письма были просто личными – как эти письма, которые вы мне дали?

– Да.

– Потрясающе! – Трант вскочил на ноги, глаза его теперь горели безудержным огнем, и он сделал два или три быстрых шага взад и вперед по кабинету. – Если я должен верить очевидному выводу из этих писем, мисс Уолдрон, в сочетании с тем, что вы мне рассказали, я еще не сталкивался с подобным делом, с попыткой преступления, более осторожным, более хладнокровным и, вместе с тем, более удивительным!

– Преступление… попытка преступления, мистер Трант? – воскликнула бледная и испуганная девушка. – Значит, у меня были основания полагать, что за этими таинственными явлениями кроется что-то серьезное?

– Преступление? – Трант повернулся к ней лицом. – Да, мисс Уолдрон, преступное дело, преступление, которое было совершено так умело, которому так помогли неожиданные обстоятельства, что вы… что те самые люди, против которых оно направлено, даже не подозревали о его существовании.

– Значит, вы думаете, Говард искренне верит, что этот человек по-прежнему ничего не значит?

– Этот человек никогда не имел в виду "ничего", мисс Уолдрон, но это было только сначала, заговор был направлен против Говарда Экстона, – ответил Трант. – Теперь это нацелено исключительно на вас!

Девушка побледнела.

– Как вы можете говорить это так уверенно, мистер Трант? -спросила Кэрил. – Без расследования?

– Эти письма – вполне достаточное доказательство того, что я говорю, мистер Кэрил, – ответил Трант. – Пришли бы вы ко мне, если бы не знали, что мое обучение методам психологии позволило мне увидеть причины и мотивы в таком случае, как этот, которые другие, неподготовленные, не могут видеть?

– Вам больше нечего сказать мне, что могло бы помочь?–  он снова посмотрел на девушку, но сразу же повернулся к Кэрил. – Тогда позвольте мне сказать вам, мистер Кэрил, что я собираюсь провести очень тщательное расследование этого для вас. Между тем, я повторяю: сначала, я полагаю, было спланировано определенное, дерзкое преступление против Говарда Экстона и мисс Уолдрон, но теперь, я практически уверен, оно направлено только против мисс Уолдрон. Но в этом не может быть ни малейшей опасности умышленного причинения ей личного вреда. Так что никому из вас не нужно беспокоиться, пока я трачу время на получение весомых доказательств…

– Но, мистер Трант, – прервала его девушка, – разве вы не собираетесь сказать мне… вы должны сказать мне – какую преступную тайну открыли вам эти письма?

– Вы должны подождать, мисс Уолдрон, – любезно ответил психолог, держа руку на дверной ручке, как будто желая, чтобы беседа закончилась. – То, что я мог бы сказать вам сейчас, только напугало бы вас и оставило бы в недоумении, как действовать, пока вы ждали от меня вестей. Нет, оставьте письма, если хотите, и страницу из Иллюстрированных новостей, - внезапно сказал он, когда девушка начала собирать свои бумаги. – Есть еще только одно. Вы сказали, что ожидали вмешательства со стороны Говарда Экстона, мистер Кэрил. Есть ли еще хороший шанс, что он приедет сюда или… я должен пойти, чтобы увидеть его?

– Мисс Уолдрон позвонила мне в его присутствии, чтобы отвезти ее к вам. После этого она ушла из дома без его ведома. Как только он обнаружит, что она ушла, он найдет ваш адрес, и я думаю, вы можете ожидать его.

– Очень хорошо. Тогда я должен немедленно приступить к работе!

Он поспешно пожал руки им обоим и почти вытолкал их за дверь, закрыл ее за ними и вернулся к своему столу. Он немедленно взял второе из четырех писем, которые дала ему девушка, перечитал его еще раз и пересек коридор в противоположный кабинет, который был кабинетом общественного стенографиста.

– Сделайте аккуратную копию этого, – распорядился он, – и принесите мне, как только закончите.

Четверть часа спустя, когда ему принесли копию, он тщательно сравнил ее с оригиналом. Он положил копию в ящик стола и, по-видимому, ждал с четырьмя оригиналами перед собой, когда услышал стук в дверь и, открыв ее, обнаружил, что его посетителем снова был юный Кэрил.

– Мисс Уолдрон не захотела сразу возвращаться домой, она пошла навестить подругу. Поэтому я вернулся, – объяснил он, – думая, что вы могли бы более подробно изложить мне свои подозрения, чем в присутствии мисс Уолдрон.

– Полнее в каком отношении, мистер Кэрил?

Молодой человек покраснел.

– Я должен сказать вам, хотя вы уже, возможно, догадались, что до того, как мисс Уолдрон унаследовала поместье и пришла к убеждению, что ее долг поступать так, как она поступила, между нами было взаимопонимание, мистер Трант. У нее все еще нет друга, на которого она могла бы смотреть так, как смотрит на меня. Итак, если вы имеете в виду, что благодаря этим письмам вы обнаружили, хотя Бог знает, как вы могли это сделать, что-либо в Экстоне, что показывает, что он не подходит для женитьбы на ней, вы должны сказать мне!

– Что касается прошлого Экстона, – ответил Трант, – его письма показывают его человеком высокого типа – морального, если я могу предположить, выше среднего. В нем есть самая приятная откровенность. Что касается каких-либо дальнейших объяснений, кроме того, что я сделал, но Боже мой! Что это?

Дверь офиса с грохотом распахнулась, и в ее все еще дрожащем проеме появился высокий, очень сердитый молодой человек в автомобильном костюме, чьи ярко выраженные аристократические черты лица Трант сразу узнал по фотографии на странице Иллюстрированных лондонских новостей.

– Ах, мистер Кэрил тоже здесь? Деревенский назойливый человечишка! – усмехнулся вошедший с легким акцентом, который свидетельствовал о его английском образовании. – Ты невыносимо вмешиваешься в мои дела, – продолжил он, когда Кэрил с усилием взял себя в руки и ничего не ответил.

– Держитесь от них подальше! Это мой совет – примите его! Должна ли женщина приказывать вам покинуть помещение, прежде чем вы поймете, что вас не хотят? Что касается вас, – он повернулся к Транту, – я полагаю, вы и есть Трант!

– Да, это мое имя, мистер Экстон, – ответил психолог, прислонившись к своему столу.

Мужчина сделал шаг вперед и угрожающе поднял палец.

– Тогда этот совет предназначен и для вас. Я не хочу, чтобы ни полиция, ни детективы, ни кто-либо посторонний вмешивался в это дело. Не заблуждайтесь! Не делайте себе хуже! Я сразу же пришел сюда, чтобы забрать это дело из ваших рук, как только узнал, что мисс Уолдрон приходила сюда. Это строго мое дело – не вмешивайся!

– Вы хотите сказать, мистер Экстон, что предпочитаете расследовать это лично? – психолог поинтересовался.

– Точно – расследовать и наказать!

– Но вы не можете винить мисс Уолдрон за то, что она испытывает сильное беспокойство даже из-за вас, поскольку ваш личный риск при проведении такого расследования будет намного больше, чем у кого-либо другого.

– Мой риск?

– Конечно; возможно, вы просто играете на руку своему странному посетителю, преследуя его без посторонней помощи. Риск любого другого человека, например, мой, если бы я взялся за это дело, был бы сравнительно небольшим, начав, возможно, с опроса ночных сторожей и конюхов по соседству с целью узнать, что стало с человеком после того, как он ушел из дома; и, кроме того, такие риски являются частью моего бизнеса.

Экстон остановился.

– Я не думал об этом в таком свете, – сказал он задумчиво.

– Вы слишком смелы – глупо смелы, мистер Экстон.

– Вы не возражаете, если я присяду? Спасибо. Вы думаете, мистер Трант, что расследование, подобное тому, которое вы предлагаете, удовлетворит мисс Уолдрон – я имею в виду, облегчит ее душевное состояние?

– Я думаю, что да, конечно.

– И это не обязательно повлечет за собой вызов полиции? Вы должны оценить, как я избегаю огласки – еще одна история о семье Экстон, эксплуатируемая в ежедневных газетах!

– У меня не было намерения обращаться в полицию или вызывать их, по крайней мере, до тех пор, пока я не буду готов произвести арест.

– Я должен признаться, мистер Трант, – легко сказал Экстон, – что я нахожу вас совсем не тем человеком, которого я ожидал увидеть. Я представлял себе необразованного, несколько грубоватого, возможно, болтливого парня, но я нахожу вас, если можно так выразиться, джентльменом. Да, я испытываю искушение позволить вам продолжить ваше расследование – в том направлении, которое вы предложили.

– Я попрошу вас о помощи.

– Я помогу вам настолько, насколько это в моих силах.

– Тогда позвольте мне начать, мистер Экстон, с вопроса, простите, я открою окно, потому что в комнате довольно тепло, я хочу знать, можете ли вы дополнить эти письма, которые пока являются единственной реальной уликой против этого человека, каким-либо дальнейшим его описанием, – и Трант, который распахнул окно рядом с собой, не обращая внимания на рев, который наполнял офис с оживленной улицы внизу, достал письма из кармана и неуклюже открыл их одно за другим на столе.

– Боюсь, я ничего не могу к ним добавить, мистер Трант.

– Тогда мы должны заняться тем, что у нас здесь есть, – психолог придвинул свой стул поближе к окну, чтобы лучше осветить бумагу в его руке, и его манжета сбила одно из других писем со стола на подоконник. Он повернулся, поспешно, но неуклюже, и дотронулся до него, но не успел схватить, как оно соскользнуло с подоконника в воздух. Он вскочил на ноги с испуганным восклицанием и выбежал из комнаты. Экстон и Кэрил, подбежав к окну, наблюдали, как бумага, гонимая сильным ветром, трепетала по улице, пока не скрылась из виду среди фургонов; и минуту спустя Трант появился под ними, с непокрытой головой и возбужденный, метался между машинами в том месте, где исчезла бумага, но ее унесло каким-то грязным колесом фургона или превратило в лохмотья, потому что он вернулся после пятнадцатиминутных поисков обескураженный, раздосадованный и с пустыми руками.

– Это было письмо с описанием второго визита, – с горестью воскликнул он, открывая дверь. – Это было самым важным, поскольку в нем содержалось самое подробное описание человека из всех. Я не понимаю, как я смогу обойтись без него.

– Почему же не сможете? – спросила Кэрил, удивленный очевидной глупостью психолога. – Конечно, мистер Экстон, если он не может добавить какие-либо другие детали, может, по крайней мере, повторить те, которые он уже привел.

– Ну, конечно! – встрепенулся Трант. – Если вы будете так добры, мистер Экстон, я попрошу стенографистку записать за вами, чтобы доставить вам меньше хлопот.

– Я с радостью это сделаю, – согласился Экстон; и когда психолог вызвал стенографистку, он без колебаний продиктовал следующее письмо:

"Во второй раз я увидел этого человека в Калькутте, в отеле "Грейт Истерн". Это был тот же человек, которого я видел в Каире – без обуви и в тюрбане, по крайней мере, тогда я думал, что это был тюрбан, но позже, в Кейптауне, я увидел, что это было его короткое коричневое пальто, обернутое вокруг головы и завязанное рукавами под подбородком. У нас в Грейт-Истерн были две побеленные смежные комнаты, выходящие в узкий грязный коридор, вдоль побеленных стен которого на высоте около двух футов от пола тянулось жирное пятно, собранное с голов и плеч темнокожих слуг-туземцев в белых одеждах, которые проводили ночи, спя или сидя перед дверями своих хозяев. Хотя у каждого из нас с Лоулером тоже был слуга за дверью, я подтащил к своей двери сундук, после того как закрыл ее – бесполезная предосторожность, как оказалось, поскольку Лоулер не ставил свой сундук так же, и хотя теперь я вижу, что мной, должно быть, двигало какое-то предвидение опасности, я заснул после этого довольно мирно. Я проснулся несколько позже в холодном и дрожащем испуге, подавленный ощущением чьего-то присутствия в моей комнате, встрепенулся в постели и огляделся. Мой чемодан все еще стоял у двери, как я его и оставил, и, кроме этого, я сначала увидел только мебель в комнате, которая стояла так же, как когда я ложился спать – два довольно тяжелых и сильно поцарапанных английских стула красного дерева, комод красного дерева с вращающимся зеркалом и кровать с балдахином на четырех столбах, на которой я лежал. Но вскоре я увидел больше. Он был там – темная тень на побеленной стене рядом с плоским окном отмечала его местоположение, когда он присел на корточки возле моего письменного стола и держал бумаги в полосе белого лунного света, чтобы посмотреть на них. На мгновение это зрелище заставило меня застыть на месте, и внезапно, осознав, что его заметили, он вскочил на ноги, невысокий, широкоплечий, грузный мужчина, промчался по бело-голубой соломенной циновке в комнату Лоулера и захлопнул за собой дверь. Я последовал за ним, толкнув дверь плечом, увидел, как Лоулер только что вскочил с кровати в пижаме, и распахнул дверь в коридор Лоулера, через которую исчез мужчина. Его не было в коридоре, хотя я внимательно осмотрел его, и Лоулер, хотя и был разбужен побегом этого человека, не видел его. Слуга Лоулера, довольно одурманенный сном, сказал мне в недоумении и изумлении с открытым ртом на мой вопрос, что он не видел, как он проходил, и другие индусы в белых одеяниях, собравшиеся вокруг меня у дверей, перед которыми они спали, сделали то же самое заявление. Ни один из этих индусов ни в малейшей степени не походил на человека, которого я видел, потому что я внимательно просмотрел их одного за другим. Когда я зажег свет в своей комнате, чтобы тщательно осмотреть ее, я обнаружил, что ничего не тронуто, кроме письменного стола, и даже с него ничего не было взято, хотя бумаги были потревожены. Все это было так же таинственно и необъяснимо, как и первое появление этого человека, или как доказало его последующее появление, потому что, хотя я утром тщательно расспросил служащих отеля, я не смог узнать, что кто-либо из таких людей входил или выходил из отеля.

– Это действительно очень хорошо, – удовлетворение Транта было очевидно в его тоне, когда Экстон закончил. – Это вполне заменит потерянное письмо. Насколько я теперь знаю, есть еще только одно дело, в котором вы можете мне помочь, мистер Экстон. Кроме вашего друга Лоулера, который утонул при крушении "Гладстона", и некоего Бисли, который, по словам мисс Уолдрон, находится в лондонской больнице, в Кейптауне с вами были только двое мужчин, которые были в Каире и Калькутте одновременно с вами. Вы случайно не знаете, что стало с этим немецким грузовым агентом, Шульцем?

– Я не имею ни малейшего представления, мистер Трант.

– Или Уолкотт, американский патентованный знахарь?

– Я знаю о нем не больше, чем о другом. Находится ли кто-нибудь из них сейчас в Чикаго, это именно то, что я хотел бы знать сам, мистер Трант, и я надеюсь, что вы сможете выяснить для меня.

– Я сделаю все возможное, чтобы найти их. Кстати, мистер Экстон, вы не возражаете против того, чтобы я установил наблюдение за домом вашей семьи, при условии, что я найму человека, который не имеет отношения к полиции?

– При таком условии, я думаю, это было бы очень хорошей идеей, – согласился Экстон. Он подождал, не хочет ли Трант спросить его о чем-нибудь еще, а затем, бросив на Кэрил взгляд с частично скрытой враждебностью, он вышел.

Кэрил последовал за ним, но остановился у двери.

– Мы, то есть мисс Уолдрон, услышим что-либо от вас, мистер Трант? – спросил он с внезапным недоверием. – Я имею в виду, вы будете отчитываться перед ней, а также перед мистером Экстоном?

– Конечно, но я вряд ли ожидаю, что у меня будет что-нибудь для вас в течение двух или трех дней.

Психолог улыбнулся, закрывая дверь за Кэрил. Он упал в кресло за своим столом и быстро написал серию телеграмм, которые адресовал начальникам полиции дюжины иностранных и американских городов. Затем, более медленно, он написал послание в компанию Seric Medicine из Нью-Йорка и еще одно в Nord Deutscher Lloyd.

Первые два дня из трех, которые Трант указал Кэрил, прошли без каких-либо других событий, кроме как определения дородного сторожа в доме Экстонов. На третью ночь этот сторож доложил мисс Уолдрон, что он видел и не преуспел, не будучи в состоянии поймать человека, который пытался взломать нижнее окно, а на следующее утро, через полчаса после прибытия "Оверленд Лимитед" из Сан-Франциско, Трант позвонил в дом Экстонов по телефону с новостями о том, что, по его мнению, у него наконец есть убедительные доказательства личности таинственного человека. По крайней мере, с ним был человек, которого он хотел, чтобы мистер Экстон увидел. Экстон ответил, что был бы очень рад увидеть этого человека, если Трант назначит встречу.

– Через три четверти часа в доме Экстона. – ответил Трант и сорок минут спустя, предварительно позвонив юному Кэрилу, Трант со своим сторожем, сопровождающим незнакомца, который был широкоплечим, с глазами хорька, с особенно бдительными и осторожными манерами, достигли порога дома Экстона. Кэрил так точно рассчитал время своего прибытия, следуя инструкциям Транта, что присоединился к ним до того, как на звонок ответили.

Трант и Кэрил, оставив незнакомца под охраной сторожа в холле, нашли мисс Уолдрон и Экстона в утренней комнате.

– Ах, опять мистер Кэрил? – насмешливо сказал Экстон. – Кэрил определенно не тот человек, которого ты хотел, чтобы я увидел, Трант!

– Человек снаружи, – ответил психолог. – Но прежде чем доставить его на опознание, я подумал, что лучше всего подготовить мисс Уолдрон и, возможно, особенно вас, мистер Экстон, к сюрпризу, который он, вероятно, вызовет.

– Сюрприз? – Экстон вопросительно нахмурился. – Кто этот парень? Или, скорее, если это то, что ты пришел узнать от меня, где ты его взял, Трант?

– Именно это объяснение я и хотел бы дать, – ответил Трант, все еще держа руку на ручке двери, которую он захлопнул за собой. – Вы помните, мистер Экстон, что, как нам известно, в Каире, Калькутте и Кейптауне в то же время, когда вы были, было всего четыре человека. Это были Лоулер, ваш слуга Бисли, немец Шульц и американец Уолкотт. Через компанию Seric Medicine я точно установил местонахождение Уолкотта – он сейчас в Австралии. Nord Deutscher Lloyd дал мне столь же позитивные заверения в отношении Шульца. Шульц сейчас находится в Бремене. Мисс Уолдрон рассказала о Бисли, и больница Чаринг-Кросс подтверждает ее слова, Бисли находится в Лондоне. Следовательно, остается неизбежный вывод, что либо за мистером Экстоном следил какой-то другой человек, какой-то человек, которого мистер Экстон не видел, либо человек, который так совал нос в переписку мистера Экстона за границей и в ваших письмах, мисс Уолдрон, на прошлой неделе здесь, в Чикаго, был… Лоулером, и я полагаю, что так оно и было.

– Лоулер? – девушка и Кэрил изумленно повторили, в то время как Экстон уставился на психолога с возрастающим удивлением и изумлением. – Лоулер?

– О! Понятно, – Экстон вдруг презрительно улыбнулся. – Ты веришь в призраков, Трант, ты думаешь, что мисс Уолдрон видела призрак Лоулера!

– Я не говорил о призраке Лоулера, – немного раздраженно ответил Трант. – Я сказал – Лоулера, во плоти и крови. Я пытаюсь донести до вас, – Трант достал из кармана письма, которые девушка дала ему четыре дня назад, и указал на то, в котором описывалось крушение, – что я считаю, что человек, смерть которого вы так подробно и тщательно описываете здесь в этом письме, как Лоулера, вовсе не Лоулер!

– Вы хотите сказать, что я не знал Лоулера? – Экстон громко рассмеялся. – Лоулер, кто был моим спутником в шестнадцати тысячах миль путешествия?

Трант повернулся, как будто собираясь снова открыть дверь в холл, затем снова остановился и любезно посмотрел на девушку.

– Я знаю, мисс Уолдрон, – сказал он, – что вы верили, что мистер Лоулер мертв эти шесть недель и только потому, что я так уверен, что человек, которого здесь сейчас опознают, окажется тем самым Лоулером, я счел за лучшее позволить вам знать заранее.

Он распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская сторожа-ирландца в сопровождении незнакомца с лицом хорька. Затем он быстро закрыл за собой дверь, запер ее, положил ключ в карман и быстро обернулся, чтобы увидеть, какое впечатление произвел на Экстона незнакомец.

Лицо этого молодого человека, несмотря на все его усилия сдержаться, краснело и бледнело, краснело и снова белело, но ни лицо Кэрила, ни лицо девушки совсем не походили на лицо человека, который снова увидел мертвого друга живым.

– Я его не знаю! – глаза Экстона быстро, украдкой огляделись. – Я никогда не видел его раньше! Почему вы привели его сюда? Это не Лоулер!

– Нет, он не Лоулер, – согласился Трант и по его сигналу ирландец покинул свое место и встал позади Экстона. – Но вы знаете его, не так ли? Вы видели его раньше! Конечно, мне не нужно напоминать вам об этом особом офицере Бернсе из детективного бюро Сан-Франциско! Это верно, тебе лучше придержать его, Салливан; а теперь, Бернс, кто этот человек? Вы его знаете? Можете ли вы сказать нам, кто он?

– Я его знаю? рассмеялся детектив. – Могу ли я сказать вам, кто он? Ну, скорее! Это лорд Джордж Олбани, который выиграл у мальчика Клода Шелтона в Сан—Франциско 30 000 долларов в карточной игре, это мистер Артур Уилмеринг, который был на волосок от того, чтобы провернуть тот же трюк с молодым Стайвесантом в Нью-Йорке, это, первый и последний, сам мистер Джордж Лоулер, который специализируется на картах и сыновьях богачей!

– Лоулер? Джордж Лоулер? – Кэрил и девушка снова ахнули.

– Но почему в этом деле он использовал свое собственное имя, – продолжил детектив, – это больше, чем я могу понять.

– Он встретил мистера Говарда Экстона в Лондоне, – предположил Трант, – где все еще был шанс, что карточный обман в сассекской гвардии не был забыт, и он мог в любой момент встретить кого-то, кто вспомнил бы его лицо. Было безопаснее рассказать обо всем Экстону и заявить о невиновности.

– Говард Экстон? – эхом отозвалась девушка, приходя в себя при упоминании имени. – Но как же так, мистер Трант, если это мистер Лоулер, как говорит этот человек, и вы верите, тогда где мистер Экстон… о, где Говард Экстон?

– Боюсь, мисс Уолдрон, – ответил психолог, – что мистер Говард Экстон, несомненно, погиб при крушении "Гладстона".Возможно, этот человек даже описал в своем последнем письме обнаружение тела Говарда Экстона.

– Говард Экстон утонул! Тогда этот человек…

– Специальность мистера Джорджа Лоулера – сыновья богатых людей, – сказал психолог, – я полагаю, он присоединился к компании Говарда Экстона, потому что он был сыном Нимрода Экстона. Возможно, сначала он не знал, что Говард был лишен наследства, и, возможно, он не узнал об этом до смерти второй миссис Экстон, когда наследство перешло к мисс Уолдрон, и она создала ситуацию, которая, по крайней мере, обещала возможность. Именно в поисках этой возможности, мисс Уолдрон, среди интимных семейных дел, раскрытых в ваших письмах Говарду Экстону, Экстон трижды видел Лоулера в своей комнате, как описано в первых трех письмах, которые вы мне показали. Это было именно так, Лоулер?

Арестованный, поскольку поведение Салливана и Бернса теперь не оставляло сомнений в том, что он был именно арестованным, ничего не ответил.

– Вы имеете в виду, мистер Трант, – глаза испуганной девушки отвернулись от Лоулера, как будто даже вид его смущал ее, – что, если бы Говард Экстон не утонул, этот… этот человек все равно появился бы?

– Я не могу сказать, каковы были намерения Лоулера, если бы крушения не произошло, – ответил психолог. – Помните, я говорил вам, что этому покушению на преступление чудесным образом помогли обстоятельства. Лоулер, выброшенный на берег с затонувшего "Гладстона", обнаружил себя, если верить четвертому из этих писем, опознанным как Говард Экстон, еще до того, как он пришел в сознание, по вашим украденным письмам к Говарду, которые были у него в кармане. С того времени ему не нужно было и пальцем шевелить, кроме простого опознания тела, возможно, Говарда Экстона, как своего собственного. Говард покинул Америку таким молодым, что идентификация здесь была невозможна, если у вас не было портрета, и Лоулер, несомненно, узнал из ваших писем, что у вас не было фотографии Говарда. Его собственная фотография, опубликованная в Ньюс под именем Говарда, когда его не идентифицировали как Лоулера, показала ему, что игра безопасна, и подготовила вас к тому, чтобы принять его как Говарда без вопросов. У него даже не было необходимости подделывать почерк Говарда, поскольку Говард имел привычку корреспондента пользоваться пишущей машинкой. Ему угрожали только две возможные опасности. Во-первых, был шанс, что в случае контакта с полицией его могут узнать. Вы можете это понять, мисс Уолдрон, по его угрозам запретить вам консультироваться с ними, насколько он стремился избежать этого. И, во-вторых, что в письмах Говарда Экстона к вам может быть что-то, что, если ему неизвестно, может привести его к компромиссу и предательству в отношениях с вами. Его единственной ошибкой было то, что, когда он попытался обыскать ваш стол в поисках этих писем, он неуклюже снова принял ту же маскировку, которая так озадачила Говарда Экстона. Потому что он не мог бы сделать ничего, что было бы более ужасающим для вас. Это полностью свело на нет эффект окна, которое он установил, чтобы показать его как средство выхода и входа человека, что он не был членом семьи. Он послал вас, несмотря на его возражения и угрозы, проконсультироваться со мной, и, что важнее всего, он сразу связал эти визиты с предыдущими, описанными в письмах Говарда, так что вы принесли письма мне, когда, конечно, характер преступления, хотя и не личность преступника мне сразу стала ясна.

– Я вижу, это было просто, но было ли это понятно лишь из этих писем – этих машинописных писем, мистер Трант? – недоверчиво воскликнула Кэрил.

– Только из них, мистер Кэрил, – психолог слегка улыбнулся, – через самый элементарный, начальный факт психологии. Возможно, вы хотели бы знать, Лоулер, – Трант повернулся, все еще улыбаясь, к арестованному, – в чем именно вы потерпели неудачу. И, поскольку у вас, вероятно, никогда не будет другого такого шанса, как только что прошедший, для практического использования информации, даже если вы, как сказал мне мистер Бернс, вряд ли уйдете на несколько лет от активной жизни, я готов рассказать вам.

Заключенный повернулся к Транту, его лицо, теперь ставшее мертвенно-бледным, с выражением почти суеверного интереса.

– Случалось ли вам когда-нибудь ходить на легкую оперу с Говардом Экстоном, мистер Лоулер, – спросил Трант, – и обнаруживать после представления, что вы помните все декорации пьесы, но не можете вспомнить мелодию, вы знаете, что не можете вспомнить мелодию, Лоулер, в то время как Экстон, возможно мог насвистывать все мелодии, но не мог вспомнить костюмы или сцену? Психологи называют это различие между вами и Говардом Экстоном различием в типах памяти. Почти виртуозно вы имитировали стиль, приемы и обороты выражения Говарда Экстона в вашем письме к мисс Уолдрон с описанием крушения, и не совсем так хорошо в рассказе, который вы продиктовали в моем кабинете. Но вы не могли бы имитировать основное отличие мышления Говарда Экстона от вашего. Вот где вы потерпели неудачу.

– Изменение личности автора письма могло бы легко пройти незамеченным, как и мисс Уолдрон, если бы письма не попали в руки того, кто, как и я, интересуется проявлениями разума. Ибо разные умы устроены так, что неизбежно их процессы протекают легче по определенным каналам, чем по иным. Некоторые умы предпочитают, так сказать, определенный тип впечатлений, они помнят вид, который они видели, они забывают звук, который сопровождал это, или они помнят звук и забывают вид. Есть умы, которые почти полностью являются слуховыми или зрительными. В сознании визуального, или зрительного, типа все мысли, воспоминания и воображение будут состоять из зрительных представлений, если это слуховой тип, впечатления от звука преобладают и заслоняют остальные.

– Первые три письма, которые вы мне передали, мисс Уолдрон, – психолог снова повернулся к девушке, – на самом деле были написаны Говардом Экстоном. Читая их, я понял, что имею дело с тем, что психологи называют слуховым умом. Когда в обычной памяти он вспоминал событие, он лучше всего помнил его звуки. Но я не дочитал первую страницу четвертого письма, когда наткнулся на описание тела, лежащего на песке – визуальное воспоминание настолько ясное и отчетливое, настолько совершенное даже для набитых песком карманов, что оно поразило и поразило меня, потому что это было первое отчетливое визуальное воспоминание которое я нашел. По мере того, как я читал дальше, я убедился, что человек, написавший первые три письма, который описал немца как гортанного и запомнил американца как гнусавого, никогда не мог написать четвертое. Неужели тот первый человек, человек, который помнил даже звук плеч своего полуночного посетителя, когда они терлись о стену, не мог вспомнить в своих воспоминаниях о кораблекрушении ревущий ветер и ревущее море, крики мужчин и женщин, потрескивание огня? Они были бы его самым ясным воспоминанием. Но человек, написавший четвертое письмо, лучше всего помнил, что море было белым и пенистым, люди были бледными и пристально смотрели!

– Я понимаю! Я понимаю! – воскликнули Кэрил и девушка, когда по просьбе психолога они вместе просматривали письма, которые он разложил перед ними.

– Уловка, с помощью которой я уничтожил второе письмо из набора, предварительно сделав его копию…

– Вы сделали это нарочно? Каким же я был идиотом! – воскликнула Кэрил.

– Это было просто для того, чтобы исключить возможность ошибки, – продолжил Трант, не обращая внимания на вмешательство. – Рассказ, который продиктовал этот человек, поскольку он был дан в зрительных терминах, убедил меня, что он не Экстон. Когда с помощью телеграфа я выяснил нынешнее местонахождение трех из четырех человек, которыми он мог быть, стало ясно, что это, должно быть, Лоулер. И обнаружив, что Лоулера очень разыскивают в Сан-Франциско, я попросил мистера Бернса приехать и опознать его.

– И размещение здесь сторожа также было отвлекающим, как и его отчет о человеке, который прошлой ночью пытался взломать окно? – воскликнула Кэрил.

Трант кивнул. Он наблюдал за полным исчезновением наглости мошенника. Трант оценил, что Лоулер позволил ему говорить без перерыва, как будто после того, как психолог раскрыл свою карту, у него были запасные карты, чтобы победить его. Но его попытка насмехаться, издеваться и презирать была настолько слабой, когда психолог закончил, что Этель Уолдрон, как будто для того, чтобы пощадить его, встала и жестом показала Транту, чтобы он сказал ей, что еще он хочет сделать, в соседней комнате.

Трант послушно последовал за ней, но у двери, казалось, опомнился.

– Я думаю, что сейчас нет ничего другого, мисс Уолдрон, – сказал он, – кроме того, что я полагаю, что могу избавить вас от возобновления ваших семейных дел здесь. Бернс говорит мне, что в Калифорнии против него более чем достаточно улик, чтобы задержать мистера Лоулера там на какое-то время. Я пойду с ним сейчас, – и он посторонился, пропуская Кэрила вместо себя в соседнюю комнату.

ОДИННАДЦАТЫЙ ЧАС

Это было третье воскресенье марта. Ревущий шторм из смеси дождя и снега, носимых бурным ветром, редкостным даже для Великих озер зимой, бушевал по улицам Чикаго весь день. Чуть позже десяти часов вечера температура быстро упала, и дождь со снегом внезапно сменился мокрым снегом. В двадцать минут первого слякоть, заполнившая улицы, начала замерзать. Лютер Трант, спеша пешком вернуться в свои комнаты в клубе, заметил, что мягкое месиво под ногами покрылось жестким, сплошным льдом, который хрустел под каблуками его ботинок при каждом шаге, в то время как его носы ботинок почти не оставляли следов.

Трант взял выходной на целый день, вдали как от своего офиса, так и от своего клуба, но за пятнадцать минут до этого он впервые за этот день позвонил в клуб и узнал, что какая-то женщина в течение дня часто спрашивала о нем по телефону, и что человек принес личное письмо с доставкой, которое она отправила и ожидало его с шести часов. Поэтому психолог спешил домой, внезапно охваченный чувством вины за собственную халатность.

Спеша по Мичиган-авеню, он размышлял о чудесных переменах в его делах, которые произошли так быстро. Шесть месяцев назад он был неопытным ассистентом в психологической лаборатории. Тот самый профессор, у которого он служил, улыбнулся, когда заявил о своей вере в его способность применять черную магию новой психологии для раскрытия преступлений. Но тонкие инструменты лаборатории – хроноскопы, кимографы, плетизмографы, которые точно и безошибочно фиксировали самые тайные эмоции сердца и скрытую работу мозга, экспериментальные исследования Фрейда и Юнга, немецких и французских ученых, Мюнстерберга и других в Америке – воспламенили его верой в них и в себя. Перед лицом непонимания и насмешек он попытался выследить преступника не старым как мир методом снятия отпечатков, которые злодей оставил на вещи, но по уликам, которые преступление оставило в сознании самого преступника. И он так хорошо преуспел, что теперь люди даже в воскресенье обращались к нему за помощью в беде. Когда он вошел в клуб, швейцар поспешно обратился к нему:

– Она позвонила снова, мистер Трант, в девять часов. Она хотела знать, получили ли вы записку, и попросила, что бы вы получили ее, как только придете.

Трант взял письмо – простой грубый конверт с красными двухцентовыми и синими марками специальной доставки, наклеенными косо над неровной линией крупных, неровных символов. В записке десять строк кричали о безнадежности и призывали к помощи:

"Если мистер Трант окажет, для кое-кого неизвестного ему максимально возможную услугу чтобы спасти, возможно, жизнь… жизнь! Я прошу его прийти на Эшленд-авеню между семью и девятью часами вечера сегодня вечером! Одиннадцать! Ради Бога, приходите между семью и девятью! Позже будет слишком поздно. Одиннадцать! Я уверяю вас, что самое худшее случится и после одиннадцати приходить бесполезно! Так что, ради Бога, если вы добрый человек, помогите мне! Вас будут ожидать.

У. НЬЮБЕРРИ."

Психолог взглянул на часы. Было уже без двадцати пяти минут одиннадцать! Затем он замер на целую минуту, чтобы внимательно изучить почерк, и тень недоумения промелькнула на лице.

Рука, идентичная на записке и конверте, принадлежала мужчине!

– Вы уверены, что это был женский голос по телефону? – он быстро спросил.

– Да, сэр, это была леди.

Трант поднял телефонную трубку на столе.

– Алло! Это полицейский участок Вест-Энда? Это мистер Трант. Можете ли вы немедленно послать человека в штатском и патрульного на Эшленд-авеню? Нет. Я не знаю, в чем проблема, но я понимаю, что это вопрос жизни и смерти, я хочу, чтобы помощь была под рукой, если она мне понадобится. Вы посылаете детектива Сайлера? Потому что он знает дом? О, там раньше были проблемы? Я понимаю. Скажите ему, чтобы поторопился. Я постараюсь добраться туда сам до одиннадцати.

Трант поспешил в ожидавшее такси. Улицы были почти пусты, и цепи на шинах ведущих колес резко врезались в крепнущий лед, так что было еще десять минут до крайнего часа, когда он прибыл в пункт назначения. Пустая улица и единственный тусклый свет на первом этаже дома сказали ему, что полиция еще не прибыла.

Фасад с портиком и пошарканный фонтан, который неясно поднимался из покрытого коркой льда дерна на узкой лужайке, показали, что здание раньше было претенциозным. В задней части, насколько Трант смог разглядеть в неясном свете уличных фонарей, находилась длинная одноэтажная пристройка.

Когда психолог позвонил в звонок и его впустили, он сразу увидел, что не ошибся, полагая, что такси, которое проехало мимо его машины всего мгновение назад, выехало из этого же дома привезя невысокого седовласого человечка с добрыми глазами, который открыл дверь как только он нажал на кнопку звонка и еще не успел снять пальто. Позади него, в тусклом свете лампы под абажуром, такая же спокойная, седовласая маленькая женщина снимала с себя накидки и их нежные лица настолько не соответствовали дикому ужасу в записке, которую Трант теперь держал между пальцами в кармане, что он заколебался, прежде чем задать вопрос:

– У. Ньюберри находится здесь?

– Я преподобный Уэсли Ньюберри, – ответил старик. – Я больше не нахожусь в активном служении Господу, но в случае неотложной необходимости, если я могу быть полезен…

– Нет, нет! – перебил его Трант. – Я пришел не для того, чтобы просить вас о служении в качестве священника, мистер Ньюберри. Сегодня вечером, когда я вернулся в свой клуб в половине одиннадцатого, мне сообщили, что женщина, по-видимому, очень встревоженная, весь день пыталась дозвониться до меня по телефону и, наконец, прислал мне это письмо со специальной доставкой, которое было доставлено в шесть часов.

Трант протянул ее маленькому священнику.

– Телефонные звонки и записка, возможно, были обманом, но – во имя Небес! В чем тогда дело, мистер Ньюберри?

Два пожилых человека, в крайнем изумлении, взяли записку. Но в тот момент, когда она взглянула на нее, маленькая женщина упала, дрожа и бледная, на ближайший стул. Маленький человек потерял спокойствие и дрожал от неконтролируемого страха.

– Эта записка не от меня, мистер… мистер Трант, – сказал он, в ужасе глядя на письмо, – но она, я не должен обманывать себя, несомненно, от нашего сына Уолтера. Этот почерк, хотя и неразборчивый по сравнению с тем, что я замечал за ним в его худших проявлениях рассеянности, несомненно, принадлежит ему. Но Уолтера здесь нет, мистер Трант! Я имею в виду… я имею в виду, он не должен быть здесь! На то есть причины – мы не видели Уолтера и не слышали о нем уже два месяца. Он не может быть здесь сейчас, конечно, он не может быть здесь сейчас, если только… если только… Мы с женой не пошли сегодня вечером к другу. Возможно автор знал, что мы куда-то идем! Мы уехали в половине седьмого и только что вернулись. О, это невозможно, чтобы Уолтер мог появиться здесь!

Мертвенно-бледный ужас усилился на его розовом, простоватом лице, когда он повернулся к своей жене.

– Мы не видели Адель, Марта, с тех пор, как пришли! И этот джентльмен говорит нам, что за ним посылала женщина, попавшая в большую беду. Если Уолтер был здесь… Но пойдемте… Давайте посмотрим вместе!

Он повернулся, без дальнейших объяснений, и взволнованно зашагал к лестнице, сопровождаемый своей женой и Трантом.

– Адель! Адель! – с тревогой закричал старик, постучав в ближайшую к верхней площадке лестницы дверь, и, не получив ответа, толкнул ее. Комната была пуста. – Здесь что-то очень неправильное, мистер Трант! Это спальня моей невестки, жены Уолтера. Она должна быть здесь в этот час! Мой сын, мы никогда не могли его контролировать, мистер Трант, он всегда был беспринципным, угрожал жизни Адель два месяца назад, потому что она… она сочла невозможным дальше жить с ним. Это было ужасно! Нам пришлось вызвать полицию. Мы запретили Уолтеру появляться в доме. Так что, если она позвонила вам, потому что он снова угрожал ей, и он вернулся сюда сегодня ночью, чтобы выполнить свою угрозу, тогда Адель!..

– Но почему он тогда написал мне эту записку? – спросил Трант. – Однако… нельзя терять времени, мистер Ньюберри. Мы должны немедленно обыскать весь дом и убедиться, по крайней мере, что миссис Уолтер Ньюберри нет в какой-нибудь другой его части!

– Вы правы, совершенно правы! – ответил маленький человечек, быстро бегая от двери к двери, открывая комнаты нетерпеливому взгляду психолога.

Пока они все еще занимались поисками на верхнем этаже, высокие часы на лестничной площадке пробили одиннадцать!

И едва последний глубокий удар часов перестал звучать в зале, как внезапно, резко и без предупреждения в тихом доме раздался револьверный выстрел, за которым быстро последовали три других так, что четыре выстрела прозвучали почти как один! Маленькая женщина закричала и схватила мужа за руку. Он, в свою очередь, схватил руку Транта. Так они стояли мгновение, потому что, хотя выстрелы явно раздавались внутри дома, эхо не позволяло точно определить их местонахождение. Но почти сразу же пятый выстрел, казавшийся более громким и отчетливым из-за близости, нарушил тишину.

– Это в бильярдной! – взвизгнула жена, по-женски точно определив источник звука в помещениях.

Маленький священник подбежал, чтобы схватить лампу, когда Трант направился в глубь здания. Миссис Ньюберри последовала за ними, но в этот момент яростно зазвонил дверной звонок, и она поспешно повернулась, что бы ответить. Психолог подтолкнул мужчину вперед и, взяв лампу из трясущейся руки пожилого мужчины, последовал за Ньюберри в одноэтажную пристройку, которая образовывала заднюю часть дома. Г-образный проход уходил в сторону, по-видимому, к боковому крыльцу. Ньюберри поспешил по другому ответвлению коридора мимо двери, которая, очевидно, вела на кухню, подошел к следующей двери дальше по коридору, попробовал открыть ее и отпрянул в очередном замешательстве, обнаружив, что она заперта.

– Она никогда не запирается, никогда! – воскликнул он.

– Тогда мы должны сломать ее! – Трант отвел маленького человека в сторону и, прислонившись к противоположной стене, ударил плечом в дверь один, два и третий раз – все безрезультатно. Затем патрульный в форме и еще один в штатском, бегущие к ним с миссис Ньюберри, добавили свой вес к весу Транта, и дверь с грохотом распахнулась.

Порыв ветра от бури снаружи мгновенно задул лампу в руке Транта и другую, которая горела в комнате. Сайлер и патрульный, тихо ругаясь, нащупали спички. Психолог подбежал к окну, которое было открыто, и пристально вгляделся в ночь. Через мгновение он закрыл его и повернулся, чтобы осмотреть комнату при свете лампы, которую Сайлеру удалось зажечь.

Эта комната, которую миссис Ньюберри назвала бильярдной, как он увидел, на самом деле была кладовой, заваленной старым хламом и мебелью, расположение которых ясно показывало, что комнату недавно оборудовали для проживания. То, что жилец позаботился о том, чтобы спрятаться, свидетельствовали толстые листы коричневой бумаги, наклеенные на стекла всех окон, включая то, которое Трант нашел открытым. Вывод о том, что за жильцом хорошо ухаживали, благодаря подносу полному еды, которая была практически нетронута, и окуркам по крайней мере сотни сигарет брошенным в камин, пришел сам собой. Все это Трант оценил уже после первого беглого взгляда, который наткнулся на скорчившуюся фигуру с головой под дряхлым диваном, стоявшим дальше всех от окна. Фигура принадлежала мужчине, и по дрожащему крику было понятно, что мать узнала в нем Уолтера Ньюберри.

Трант опустился на колени рядом с офицерами, работающими над телом. Кровь вытекла из пулевого ранения в висок, но она уже перестала струиться. Маленький автоматический пистолет с серебряной оправой, очевидно, оружие женщины, лежал на полу вместе с гильзами, которые были выброшены при выстреле. Психолог поднялся.

– Мы пришли слишком поздно, – тихо сказал он отцу. – Было необходимо, как он и предвидел, добраться сюда до одиннадцати, если мы хотели ему помочь. Он мертв. А теперь… – он осекся, когда маленькая женщина вцепилась в мужа и уткнулась лицом в его рукав, а маленький человечек уставился на него снизу вверх с белым как мел лицом. – для вас будет лучше подождать где-нибудь в другом месте, пока мы здесь не закончим.

– Во имя милосердия, мистер Трант, – жалобно воскликнул Ньюберри, когда психолог взял лампу и осветил двух стариков в холле, – что за ужасная вещь здесь произошла? Что это… о, что это, мистер Трант? И где… где Адель?

– Я здесь, отец, я здесь! – новый голос четко и спокойно прорвался сквозь неразбериху, и свет лампы Транта упал на стройную девушку, идущую по коридору. – А вы, – так же спокойно сказала она психологу, несмотря на бледность, которая усилилась, когда она встретилась с ним взглядом, – мистер Трант, и вы пришли слишком поздно!

– Вы миссис Ньюберри? – повернулся к ней Трант. – Вы звонили мне сегодня утром и сегодня днем?

– Да, – сказала она. – И он мертв! Вы пришли слишком поздно.

Она не заметила, как Трант бросил быстрый взгляд, чтобы убедиться, что она заговорила до того, как смогла увидеть тело со своего места в холле.

– Да, дорогой отец и дорогая мать! – начала она сочувственно. – Уолтер вернулся… – она внезапно замолчала, ее глаза смотрели через плечо Транта на Сайлера, который подошел к двери. – Вы… вы привели полицию, мистер Трант! Я… я думал, вы не имеете никакого отношения к полиции!

– Не обращайте на это внимания, – сказал человек в штатском услышав ответ Транту. – Вы сказали, что ваш муж вернулся домой, миссис Ньюберри?

– Да… но это все, что я знаю, я вообще ничего об этом не знаю.

– Каким образом вы намочили свои туфли и юбку, миссис Ньюберри? – мужчина в штатском указал на ее сбившуюся одежду.

– Я… я услышала выстрелы! Вот и все. Я побежал к соседям за помощью, но я никого не смогла найти.

– Тогда у вас будет возможность дать показания позже, – ответил Сайлер деловым тоном. – Сейчас вам лучше позаботиться о своем отце и матери.

Он взял лампу у Транта и держал ее, чтобы подсветить им в коридоре, затем быстро повернулся к патрульному.

– Она поднимается с ними наверх, смотрите за парадной лестницей и проследите, чтобы она не выходила. Если она спустится по задней лестнице, мы сможем ее увидеть.

Когда патрульный вышел, человек в штатском вернулся в комнату, оставив дверь приоткрытой, чтобы была видна задняя лестница.

– Эти отношения мужа и жены, мистер Трант! – непринужденно сказал он. – Мужчина думает, что женщина выдержит все и она так и делает, пока он не сделает нечто невыносимое. А потом, ни с того ни с сего, она берет и делает вот такое!

– Вам не кажется, что это немного преждевременно, – спросил психолог, – предполагать, что она его убила?

– Разве вы не видели, как она заткнулась, когда увидела меня? – глаза Сайлера встретились с глазами Транта с огоньком враждебности. – Это потому, что она узнала меня. Я был здесь раньше. Это же очевидно! Он был сыном обычного священника. Старик миссионер, вы знаете, провел свою жизнь, пытаясь обратить китайских язычников в христиан и вернулся лишь два года назад. А этот Уолтер… наша промокашка стала бы черной от его деяний. Только с тех пор, как он сделался в Китае слишком буйным, чтобы удержать его в руках, старик привез его сюда. Все держали это в тайне из-за старика. Но так случилось, что я побывал здесь ранее и всю эту зиму я чувствовал, что произойдет убийство, если он когда-нибудь вернется. Говорю вам, для меня было облегчением увидеть, что это он лежит на полу, когда мы выбили дверь! На ней нет следов пороха, вы же видите, – офицер указал на рану в голове. – Он не мог застрелиться. В него стреляли с расстояния, до которого он не мог дотянуться. Кроме того, отверстие с левой стороны.

– Да, я понимаю, – ответил Трант.

– И этот маленький автоматический пистолет, – офицер остановился и поднял пистолет, который лежал на полу рядом с телом, – принадлежит ей. Я видел ее в последний раз, когда меня сюда вызывали.

– Но как он мог знать, если это она стреляла в него, что она собиралась убить его ровно в одиннадцать? – возразил Трант, вытаскивая из кармана записку, которую старый мистер Ньюберри вернул ему, и передал ее Сайлеру. – Он прислал это мне, по крайней мере, отец говорит, что это его почерк.

– Вы имеете в виду, – Сайлер медленно поднял глаза от бумаги, – что она, должно быть, сказала ему, что собирается совершить преднамеренное убийство?

– Я имею в виду, что первый факт, который у нас есть, и который, безусловно, кажется мне совершенно несовместимым со всем, что вы предложили до сих пор, это то, что Уолтер Ньюберри предвидел свою собственную смерть и назначил час ее свершения; и что его жена, это ясно, по крайней мере, для меня, когда она так часто звонила мне сегодня, пыталась помочь ему избежать этого. Итак, каковы другие факты? – и Трант тут же продолжил, – Я отчетливо слышал пять выстрелов – четыре следующих один за другим, а затем, примерно через секунду, еще один. Ты ведь как раз слышал пятый?

– Да.

– И пять выстрелов, – быстрый взгляд психолога охватил мельчайшие детали комнаты, – подтверждаются пулевыми отверстиями – одно в деревянной раме окна, которое я нашел открытым, одно на штукатурке сбоку, одно под лепниной, четыре фута в сторону справа и еще одно в штукатурке почти на таком же расстоянии слева. Тот, кто его убил, стрелял пять раз.

– Точно! – Сайлер проследил куда указывал Трант. – пятый в его голове! Первые четыре пули прошли мимо во время их борьбы, а потом она отбежала и пятым выстрелом застрелила его.

– Но гильзы, – продолжил рассуждения Трант. – Такой пистолет выбрасывает гильзы при выстреле, и я вижу только четыре. Где может быть пятая?

– Вы пытаетесь все запутать, мистер Трант!

– Нет, я пытаюсь внести ясность. Как кто-либо мог покинуть комнату после последнего выстрела? Никто не мог пройти через дверь и не быть замеченным нами в холле, кроме того, дверь была заперта изнутри. – Трант указал на два засова. – Никто не мог уйти, кроме как через окно, которое было открыто, когда мы вошли. Вы помните, я сразу же подошел к нему и выглянул наружу. Я ничего не видел. Окно зарешечено, но это не помешает сбежать через него.

Трант быстро пересек комнату и распахнул окно, внимательно осматривая ее. Снаружи она была заперта тяжелой решеткой, но он увидел, что ключ от решетки торчит в замке.

– Посветите сюда фонариком, – сказал он человеку в штатском.

Сайлер направил его луч на решетку и Трант продолжил:

– Посмотри, как тут растрескался лед. Должно быть, решетка была открыта. Он, скорее всего, вышел этим путем!

Человек в штатском протиснулся мимо Транта, когда решетка откинулась, и с лампой в руке легко спустился на покрытую льдом дорожку под окном, и, прикрывая от ветра свой фонарь опустил его прямо к земле.

– Это была она, – торжествующе воскликнул он. – Женщина, как я вам и говорил! Посмотрите на ее следы здесь!

Он показал двойные, острые маленькие полукруги женских высоких каблуков врезавшихся в лед и, когда Трант опустился рядом с ним, полицейский детектив проследил за острыми маленькими следами каблуков до боковой двери дома, где они поворачивали и вели в кухню.

– Преждевременно, я был… а? – воскликнул Сайлер по настоящему торжествуя. – Мы привыкли к таким случаям, мистер Трант, мы знаем, чего от них ожидать.

Трант на мгновение замер, изучая ледяной покров. В этом защищенном от ветра месте заморозки не проявились так быстро, как на открытых улицах. Здесь, как и час назад на Мичиган-авеню, он увидел, что его пятки и пятки полицейского при каждом шаге прорезают корку, в то время как их носы не оставляют следов. Но, за исключением следов, которые они сами оставили, и отпечатка в виде полумесяца от высоких женских каблуков, четко очерченного от окна до боковой лестницы дома, других отпечатков не было. Затем он последовал за детективом через боковую дверь.

В коридоре они встретили патрульного.

– Она только что спустилась вниз, – сказал этот офицер, – и вошла сюда.

Сайлер положил руку на дверь маленькой гостиной, на которую указал патрульный, но повернулся, чтобы коротко приказать мужчине через плечо:

– Возвращайся в ту комнату и проследи, чтобы все оставалось как есть. Ищите пятую гильзу. У нас их четыре, найдите еще одну!

Затем, бросив предупреждающий взгляд на Транта, он толкнул дверь.

Девушка спокойно встретила их двоих, когда они вошли, но побледневшие губы показывали, что она на пределе самообладания.

– У вас было немного времени, чтобы подумать, миссис Ньюберри, – сказал человек в штатском, не без злобы, – и я думаю, вы поняли, что лучше всего говорить правду. Мистер Уолтер Ньюберри пробыл в этой комнате довольно долго, обстановка в комнате говорит об этом, хотя его отец и мать, похоже, не знали об этом.

– Он… – она поколебалась, затем ответила резко и собранно, – он был там шесть дней.

– Вы начинали рассказывать нам об этом, – напомнил ей Трант. – Вы сказали: "Уолтер вернулся домой". Что привело его сюда? Он приходил к вам?

– Нет. – Бледные щеки девушки внезапно загорелись кроваво-красным, а затем снова побелели, когда она приняла решение. – Это был страх – смертельный страх, который привел его сюда, но я не знаю подробностей.

– Вы собираетесь рассказать нам все, что знаете, не так ли, миссис Ньюберри? – осторожно надавил психолог. – Как он попал сюда и как и он, и вы могли так предвидеть его смерть, что вызвали меня, рассказывайте!

– Да, да, я расскажу вам, – решительно ответила девушка. – Шесть ночей назад, в понедельник вечером, мистер Трант, Уолтер приходил сюда. Он разбудил меня, бросая в мое окно кусочки льда и замерзшего дерна. Я спустилась и поговорила с ним через закрытую боковую дверь. Сначала я боялась впустить его, несмотря на его обещания не причинять мне вреда. Он сказал мне, что сама его жизнь в опасности, и ему некуда больше идти, что он должен спрятаться здесь… укрыться. И я не должна позволить никому, даже матери или отцу, узнать, что он вернулся. Сказал, что я была единственной, кому он мог доверять! Так что, ведь он был моим мужем, я впустила его. Он сразу же побежал в старую бильярдную, там была кладовая, и проверил замки на двери и на оконных решетках, а потом бросился, весь в холодном поту, на кушетку и заснул в оцепенении. Утром, когда он проснулся, я увидела, что это не виски или опиум, но это был страх… страх… страх, какого я никогда раньше не видела. Он скатился с дивана и спрятался под ним, пока я не заклеила оконные стекла коричневой бумагой – в комнате штор не было. Но он не рассказал мне, чего он боялся.

– Дни шли за днями, он совсем не мог спать. Он все время ходил по комнате и постоянно курил, так что почти каждый день мне приходилось тайком выскальзывать и приносить ему сигареты. Он все больше и больше боялся каждого шума снаружи и любого малейшего звука внутри и ему стало еще хуже, когда я сказал ему, что он должен рассказать кому-нибудь еще, хотя бы своей матери, чего я не осмеливалась сделать. Он сказал, что если я это сделаю, он будет убит. Ему всегда становилось хуже в одиннадцать часов вечера и особенно он боялся одиннадцати часов вечера в воскресенье, хотя я не могла понять почему!

– Я дала ему свой пистолет – тот, который вы видели там на полу. Это была пятница и ему становилось все хуже и хуже с каждой минутой. Каждый вечер в одиннадцать часов мне удавалось быть с ним и никто нас не находил. Я никогда не думала, что он может использовать пистолет, чтобы покончить с собой, до сегодняшнего утра, но когда я пришла к нему сегодня утром, он говорил об этом. "Я не застрелюсь!" – слышала я, как он повторял снова и снова, пока я стояла снаружи. "Они не могут заставить меня застрелиться! Я не буду! Я не буду" – вновь и вновь повторял он. И когда он впустил меня, и я увидела его, тогда я поняла – я знала, что он намеревался сделать это! Он спросил меня, не воскресенье ли сегодня и стал еще бледнее, когда я сказала ему, что да! И тогда я сказала ему, что он должен довериться кому-то, так больше не может продолжаться, и я поговорила с ним о мистере Транте. Он сказал, что обратиться к нему, и он написал письмо, которое я отправила вам по почте, специальной доставкой, чтобы вы могли прийти, когда его отца и матери не было дома, но он ни разу не выпустил мой пистолет из рук, он был диким… диким от страха. Каждый раз, когда я могла вырваться к телефону, я пыталась дозвониться до мистера Транта и в последний раз, когда я вернулась… это было ужасно! Едва было десять, но он ходил взад и вперед с моим пистолетом в руке, снова и снова шепча себе под нос странные вещи: "Никто не может заставить меня это сделать! Никто не может заставить меня сделать это… даже когда одиннадцать… даже когда одиннадцать!" – и все время глядел и глядел на свои часы, которые он достал и положил на стол. Я понимала, что должна позвать кого-нибудь до одиннадцати, и, наконец, я бросилась к соседям за помощью, за кем-нибудь, за кем угодно… когда… когда я услышала выстрелы… я услышала выстрелы!

Она наклонилась вперед и закрыла лицо руками, разрываемая рыданиями без слез. Ее пальцы, побелевшие от напряжения, оставили длинные следы на ее щеках, четко видимые на ее бледном лице. Но Сайлер сурово положил руку ей на плечо.

– Спокойнее, спокойнее, миссис Ньюберри! – пытался вразумить ее мужчина в штатском. – Вы должны немедленно успокоиться! Вы говорите, что были со своим мужем за мгновение до стрельбы, но вас не было в комнате, когда его убили?

– Да, да! – закричала женщина.

– Вы вышли через дверь в тот раз?

– Дверь? Да, да, конечно, через дверь. Как я еще могла выйти?

– Дело в том, миссис Ньюберри, – внушительно ответил детектив, – что как раз во время или через мгновение после выстрела некая женщина вышла из комнаты через окно, открыла решетку и вылезла в окно. Мы видели ее следы. И этой женщиной были именно вы, миссис Ньюберри!

Девушка ахнула, и ее взгляд метнулся к Транту, но она быстро взяла себя в руки.

– Конечно! Ну, конечно! – воскликнула она. – В прошлый раз я действительно выпрыгнула из окна! Это было сделано для того, чтобы привлечь внимание соседей – разве я вам не говорила? Поэтому я и вылезла в окно!

– Да, мы знаем, что вы выбрались через окна, миссис Ньюберри, – безжалостно ответил Сайлер. – Но мы также знаем, что вы даже не дошли до соседей. Мы проследили ваши следы на льду прямо до боковой двери дома! Итак, миссис Ньюберри, вы пытались заставить нас поверить, что ваш муж покончил с собой. Но так не пойдет! Не слишком ли странно, если вы ушли через окно, когда ваш муж был еще жив, что он оставил окно открытым, а решетку незапертой? Да, это слишком странно. Вы оставили его мертвым и что мы хотим знать, и я спрашиваю вас прямо – как вы это сделали?

– Как я это сделала? – машинально повторила девушка за ним с острой болью и испугом в глазах. – Как я это сделала! О, нет, нет, я этого не делала! Я была там… я не сказала всей правды! Но когда я увидела вас, – ее полный ужаса взгляд остановился на Сайлере, – и вспомнила, что вы были здесь раньше, когда он… он угрожал мне, моей единственной мыслью было скрыть, ради него и его родителей, что он пытался выполнить свою угрозу. Потому что перед тем, как покончить с собой, он пытался убить меня! Вот как он сделал те первые четыре выстрела. Сначала он пытался убить меня!

– Что ж, мы приближаемся к правде, – одобрительно произнес Сайлер.

– Да, теперь я рассказала вам все! – воскликнула девушка. – О, теперь я все поняла… я все поняла! В последний раз, когда он впустил меня, было почти одиннадцать. Одиннадцать! У него в руке был мой пистолет, он ожидал! И наконец он закричал, что было одиннадцать. Он поднял пистолет и выстрелил прямо в меня… с лицом… лицом демона, обезумевшего от страха. Я упала перед ним на колени, как раз в тот момент, когда он стрелял в меня снова и снова – целясь не в мои глаза, а прямо в мои волосы. И он выстрелил опять! Но он снова промахнулся по мне и его лицо… выражение его лица было таким ужасным, что… что я закрыла свое лицо, когда он снова прицелился в меня, все время глядя на мои волосы. И в тот раз, когда он выстрелил, я услышала, как он упал, и увидела… увидела, что он застрелился и был мертв!

– Затем я услышал ваши шаги, приближающиеся к двери и я впервые увидела, что Уолтер открыл окно, прежде чем я вошла. И, не думая ни о чем, кроме того, что, если меня там найдут, все узнают, что он пытался меня убить, я взяла ключ от решетки со стола, на который он его положил, и вышла!

– Я не могу заставить вас признаться, если вы не хотите, миссис Ньюберри, – многозначительно сказал Сайлер, – хотя ни один суд присяжных, узнав, как он угрожал вам, не осудил бы вас, если бы вы ссылались на самооборону. Мы знаем, что он не убивал себя, потому что он не мог произвести этот выстрел! Я думаю, дело завершено, – детектив бросил взгляд на Транта, – если только мистер Трант не захочет спросить вас о чем-то еще.

– Хочу! – заговорил Трант впервые. – Я хочу спросить миссис Ньюберри, поскольку она на самом деле не видела, как ее муж сделал последний выстрел, который убил его, находилась ли она прямо лицом к нему, когда стояла на коленях. Наиболее важно знать, была ли ее голова повернута в ту же сторону или нет.

– Почему вас это интересует? что вы имеете в виду, мистер Трант?

– Предположим, он мог застрелиться перед ней, как она говорит – какая разница, услышала ли она выстрел, выпрямив голову или повернув голову? – спросил полицейский детектив насмешливо.

– Фундаментальная разница в этом случае, Сайлер, – ответил Трант, – если рассматривать его в связке с другим наиболее важным фактором из всех – тем, что Уолтер Ньюберри предсказал час своей собственной смерти. Но ответьте мне, миссис Ньюберри, если вы четко помните этот момент.

– Я… конечно… я никогда не смогу забыть… я была лицом к нему. – ответила девушка.

– Это очень важно! – психолог быстро прошелся взад и вперед по комнате. – Теперь вы сказали нам, что ваш муж постоянно разговаривал сам с собой, повторяя снова и снова такие предложения, как: "Никто не может заставить меня это сделать!" Можете ли вы вспомнить какие-либо другие фразы?

– Я больше ничего не смогла разобрать, мистер Трант, – ответила девушка, подумав мгновение. – Мне показалось, что у него были сильнейшие галлюцинации.

– Галлюцинации?

– Да, он, казалось, думал, что я пою ему так же, как я пела ему когда мы только поженились, и он хватал меня и говорил: "Не… не… не пой!" А в другое время он просил меня "пой тише… пой тише!"

– Что-нибудь еще?

– Ничего более, даже такого безумного, как это. – ответила девушка. – Многое из того, что он сказал, заставило меня подумать, что он сошел с ума. Он часто смотрел на меня затуманенным взглядом, оглядывая меня с головы до ног, и говорил: "Послушай, если кто-нибудь спросит тебя, кто угодно, были у твоей матери большие или маленькие ноги, скажи маленькие – никогда не признавайся, что у нее были большие ноги, или ты никогда не попадешь в…"

– Что? – психолог несколько мгновений стоял в глубокой задумчивости. – Что! Он это произнес?

– По меньшей мере дюжину раз, мистер Трант, – ответила девушка, испуганно глядя на него.

– Это невероятно! – Трант расхаживал взад и вперед. – Никто не мог надеяться на такой удачный ключ. Мы знали, что Уолтер Ньюберри предвидел свою собственную смерть, теперь мы действительно получаем от него самого ключ, возможно, полное объяснение его опасений.

– Объяснения! – крикнул полицейский детектив. – Я не слышал никаких объяснений! Вы блестяще блефуете, мистер Трант, но я пока не слышал ничего, что заставило бы меня усомниться в том, что Ньюберри принял смерть от руки своей жены и я арестовываю ее за его убийство!

– Я не могу помешать вашему аресту миссис Ньюберри. – Трант повернулся, чтобы посмотреть на полицейского. – Но я могу рассказать вам, если вы хотите это услышать, как умер Уолтер Ньюберри! Его не застрелила его жена, он не умер от собственной руки, как она считает и сказала вам. Пятый выстрел, ты, кстати, еще не нашел пятую гильзу, Сайлер, и ты ее не найдешь! Потому что этот выстрел не был произведен ни Уолтером Ньюберри, ни его женой. Опустившись на колени лицом к лицу со своим мужем и закрывая глаза, миссис Ньюберри не могла понять, прозвучал ли пятый выстрел впереди или позади нее. Если бы ее голова не была повернута в ту сторону, как она говорила, тогда, и это простой психологический факт, Сайлер, для нее было бы невозможно различить звуки непосредственно впереди и непосредственно позади. Не в нее, не в ее волосы муж произвел четыре выстрела, пустые гильзы от которых мы нашли, а поверх ее головы в окно прямо за ней. И именно через это только что открытое окно раздался пятый выстрел и убил его! Выстрел в одиннадцать часов, который он предвидел и которого боялся!

– Вы, должно быть, думаете, что меня легко провести, мистер Трант, – сказал полицейский. – Вы не сможете оправдать ее, втянув в это дело какое-то третье лицо, которого никогда не существовало, и которое не оставило следов…

– Следы! – эхом отозвался Трант. – Если вы имеете в виду следы на подоконнике и полу, я не могу вам их показать. Но убийца, конечно, оставил один след, который в конце концов, вероятно, окажется окончательным даже для вас, Сайлер. Гильза от пятого выстрела отсутствует, потому что он унес ее в своем револьвере. Но пуля… Только по невероятному совпадению, Сайлер, вы обнаружите, что пуля, убившая молодого Ньюберри, совпадает с четырьмя выстрелами из автоматического револьвера его жены!

– Но лед… лед под окном! – закричал детектив. – Не было никаких следов обуви, кроме следов его жены, а наверняка были бы и другие, если бы кто-нибудь стоял за окном, чтобы стрелять через него.

– Когда ты дойдешь до сути, Сайлер, – сказал Трант более спокойно, – когда ты сможешь представить себе некий тип людей, которые не оставили бы следов от каблуков, но которые могли бы произвести на разум молодого Ньюберри то воздействие, которое описала его жена, ты далеко зайдешь по пути к поимки настоящего убийцы Уолтера Ньюберри. Тем временем у меня достаточно улик и я надеюсь поискать сведения, которые позволят мне привлечь убийцу к ответственности. Я спрошу вас, миссис Ньюберри, – он взглянул на девушку, – дайте мне фотографию вашего мужа, или… – он заколебался, не в силах понять по ее реакции, услышала ли она его, – я остановлюсь по пути, чтобы попросить фотографию у его отца.

Он еще раз перевел взгляд с детектива на бледную девушку, которая с тех пор, как получила уведомление о своем аресте, стояла, словно высеченная из мрамора. Затем он оставил их.

Газеты следующего утра, в которых были ошеломляющие заголовки об убийстве Уолтера Ньюберри, принесли детективу полиции Сайлеру чувство полнейшего удовлетворения от его собственной работы. Газетные сообщения развивали его собственную теорию о нападении беспутного сына миссионера на собственную жену, и она застрелила его в целях самообороны.

Даже открытие следующего утра, что пуля, извлеченная из тела молодого Ньюберри, была 38-го калибра и, как и предсказывал Трант, была совсем не похожа на пули 32-го калибра со стальной оболочкой, выпущенные из автоматического пистолета миссис Ньюберри, не поколебало уверенности полицейского в себе. И когда на следующий день Сайлер получил приказ явиться в полицейский участок Вест-Энда в час, когда он обычно не дежурит, он уверенно толкнул дверь комнаты капитана, куда его направил резкий кивок дежурного сержанта, и вошел с важным видом.

В комнате было трое человек – огромная фигура инспектора полиции Уолкера, худощавый темноволосый мужчина, незнакомый Сайлеру, и Лютер Трант в конце комнаты, занятый установкой довольно сложного устройства.

Трант, коротко кивнув в знак приветствия, сразу же позвал Сайлера на помощь.

С подозрительной, и одновременно уважительной помощью детектива психолог растянул в конце комнаты белый лист длиной около десяти футов, высотой три фута, разделенный на десять прямоугольников девятью вертикальными линиями. Напротив него, примерно в десяти футах на столе, он установил небольшое электрическое устройство, состоящее из двух магнитов и проволочных катушек, поддерживающих маленькое круглое зеркало диаметром около дюйма, подвешенное так изящно, что оно поворачивалось при малейшем течении тока, проходящем через катушки под ним. Перед этим маленьким зеркалом Трант поместил электрическую лампу с абажуром в таком положении, чтобы ее свет отражался от зеркала на простыне в конце комнаты. Затем он расположил углеродную пластину и цинковую пластину на краю стола, установил одноэлементную батарею под столом, соединил батарею с катушками, управляющими зеркалом, и соединил их также с цинковой и углеродной пластинами.

Когда его приготовления были завершены, Трант легко положил руки на пластины, лежащие на столе, и когда он это сделал, слабый и фактически незаметный ток прошел через него от батареи, но этого было достаточно, чтобы переместить световое пятно, отраженное на экране.

– Это устройство, – сказал психолог, увидев, что Эвен Уокер уставился на прибор, – новейший электрический психометр, или "машина души", как его уже называют в народе. Это, вероятно, самый точный и эффективный инструмент, созданный для обнаружения и регистрации человеческих эмоций, таких как тревога, страх и чувство вины. Подобно гальванометру, который, как вы видели, я использовал, чтобы поймать Кейлиса, убийцу Бронсона, в первом деле, где я работал с полицией, инспектор Уокер, – психолог повернулся к своему высокому другу, – этот психометр, который на самом деле является улучшенным и гораздо более впечатляющим гальванометром, уже используется, врачи добиваются правды от пациентов, когда они не хотят ее говорить. Ни один человек не может контролировать автоматические рефлексы, которые регистрирует этот специально разработанный аппарат, когда его осматривают, просто положив руки на эти две пластины!

– Как вы видите, – он снова поставил руки в тестовое положение, – они расположены так, что очень слабый ток, настолько малый, что я его совершенно не чувствую, проходящий через мои руки, перемещает это зеркало и меняет отраженный свет на экране в соответствии с силой тока проходящего сквозь меня. Как вы видите сейчас, свет остается почти постоянно в центре экрана, потому что сила тока, проходящего через меня, очень мала. Я не испытываю никакого стресса или каких-либо эмоций. Но если бы я внезапно столкнулся с предметом, вызывающим страх, например, если бы он напомнил мне о преступление, которое я пытался скрыть, я мог бы контролировать все другие признаки моего испуга, но я не могу контролировать непроизвольное потоотделение моих желез и автоматические изменения кровяного давления, которые позволяют электрическому току течь через меня более свободно. В след за этим свет сразу же зарегистрирует количество моих эмоций по расстоянию, на которое он переместиться по экрану. Но я покажу вам гораздо более совершенную демонстрацию инструмента в течение следующего получаса, пока я провожу тест, который я запланировал, чтобы определить убийцу Уолтера Ньюберри.

– Вы хотите сказать, – воскликнул Сайлер, – что собираетесь допросить женщину?

– Я, возможно, счел бы необходимым проверить миссис Ньюберри, – ответил Трант, – если бы доказательства присутствия в доме третьего лица, которое было убийцей, не были настолько очевидными, что делают ненужными любые проверки дамы.

– Значит, вы… вы все еще придерживаетесь своей версии?

– Благодаря мистеру Феррису, который является специальным агентом правительства Соединенных Штатов, – Трант указал на худощавого темноволосого мужчину, который был четвертым членом группы, – я смог установить личность четырех человек, один из которых, я абсолютно уверен, застрелил молодого Ньюберри через окно бильярдной в ту ночь. Инспектор Уокер приказал арестовать всех четверых и доставить сюда. Опыт и глубокие знания Ферриса позволили мне заполучить их гораздо легче, чем я надеялся, хотя я предоставил ему такую информацию, которая рано или поздно сделала бы их обнаружение несомненным.

– Вы имеете в виду информацию, которую вы получили в доме? – спросил Сайлер, несколько сбитый с толку.

– Именно так, Сайлер и это было равно в твоем распоряжении, как и в моем, – ответил Трант. – Для вас, по-видимому, ничего не значило, что Уолтер Ньюберри знал час, в который он должен был умереть, что делало все это больше похожим на казнь, чем на убийство или что в своих приступах страха он бредил, что "он не сделает этого, что они не смогут заставить его сделать это", явно имея в виду покончить с собой. Возможно, вы не знаете, что это восточный обычай, при определенных условиях, позволить человеку, приговоренному к смертной казни, привести приговор в исполнение до определенного дня и часа, который был назначен! Но, конечно, его бред, как рассказала нам его жена, должен был бы дать вам ключ к разгадке, если бы вы слышали только ту фразу, которую она считала запретом не петь громко, но которая на самом деле была именем – Пой Ло!

– Значит, это был китаец! – воскликнул Сайлер.

– Вряд ли это мог быть какой-то другой человек, Сайлер. Ибо нет иного человека, который отдавал должное такому жизненно важному вопросу – были ли у его матери маленькие ноги или большие, как мы узнали из другой фразы, которую миссис Ньюберри повторила нам. Именно это предложение отправило меня к мистеру Феррису.

– Я понял, я понял! – воскликнул удрученный детектив. – Но если это был китаец, вы никогда не добьетесь от него правды.

– Я знаю, Сайлер, – ответил Трант, – что абсолютно безнадежно ожидать признания от китайца. Они настолько привыкли контролировать очевидные признаки страха, вины, малейший след или намек на эмоции, даже при самом строгом допросе, что это стало считаться характерным для их расы. Но новая психология не имеет дела с этими очевидными признаками, она имеет дело с непроизвольными реакциями в крови и железах, которые одинаково свойственны всем людям – даже китайцам! У нас здесь, – психолог бросил взгляд в сторону внутренней комнаты, – четверо китайцев: Вонг Бо, Билли Ли, Синг Ло и Син Чанг Мин.

– Мой первый тест – выяснить, кто из них, если таковой имеются, был знаком с Уолтером Ньюберри, и затем, знал ли кто-либо из них, где он жил. С этой целью я принес сюда фотографию Ньюберри и вид на дом его отца, который я сделал вчера.

Он наклонился к одному из своих чемоданов и достал сначала дюжину фотографий молодых людей, среди них Ньюберри, и около двадцати видов разных домов, среди которых был дом Ньюберри.

– Если вы готовы, инспектор, я начну тестирование.

Инспектор распахнул дверь внутренней комнаты, показав группу из четырех небожителей, и вызвал первым Вонг Бо, который говорил по-английски.

Трант, придвинув стул к столу, приказал азиату сесть и положить руки на пластины, лежащие на краю стола перед ним. Китаец пассивно повиновался, как будто ожидал какой-то пытки. Сразу же свет очутился в центр экрана, куда он перемещался тогда, когда Трант касался пластин, затем продолжил движение к следующей строке за ним. Но когда первое подозрительное возбуждение Вонг Бо, которое выдавало движение луча, улеглось, свет вернулся в центр экрана.

– Вы знаете, зачем вас сюда привезли, Вонг Бо? – спросил Трант.

– Нет, – коротко ответил китаец и свет переместился на шесть дюймов, когда он это сказал.

– Вы вообще не знаете причины, по которой вас сюда привезли?

– Нет, – снова спокойно ответил китаец, в то время как свет снова переместился примерно на шесть дюймов. Трант подождал, пока он вернется в свое обычное положение в центре экрана.

– Знаете ли вы американца по имени Пол Тобин, Вонг Бо?

– Нет, – ответил китаец. На этот раз свет оставался неподвижным.

– И никого по имени Ральф Мюррей?

– Нет, – по-прежнему свет оставался неподвижным.

– Хью Ларкин, Вонг Бо?

– Нет, – снова спокойно и с неподвижным светом в центре экрана.

– Уолтер Ньюберри? – спросил психолог точно таким же тоном, каким он задал предыдущий вопрос.

– Нет, – ответил китаец, снова лаконично, но прежде чем он ответил и почти одновременно с тем, как имя сорвалось с губ Транта, свет быстро прыгнул в одну сторону экрана, пересек первую разделительную линию, переместился ко второй и остался там. Он сдвинулся более чем на фут! Но лицо азиата было таким же спокойным, терпеливым и бесстрастным, как и раньше. Психолог ничего не сказал, но подождал, пока индикатор медленно вернется в свое нормальное положение. Затем он взял свою стопку портретных фотографий.

– Вы говорите, что не знаете никого из этих людей, Вонг Бо, – тихо сказал Трант. – Вы можете знать их, но не по имени, поэтому я хочу, чтобы вы посмотрели на эти фотографии. – Трант показал ему первый снимок. – Вы знаете этого человека, Вонг Бо?

– Нет, – бесстрастно ответил китаец. Луч оставался ровным. Еще четыре фотографии молодых людей вызвали тот же ответ и точно такой же эффект. Шестым снимком была фотография Уолтера Ньюберри.

– Вы знаете его? – спросил Трант.

– Нет, – ответил Вонг Бо с точно такой же терпеливой невозмутимостью. Ни один мускул на его лице не изменился, ни одна ресница не дрогнула, но как только Трант показал это изображение, и взгляд китайца упал на него, свет на экране снова прыгнул в сторону и остановился возле второй строки слева!

Трант отложил в сторону портреты и взялся за фотографии домов. Он снова подождал, пока свет медленно не занял центральное положение на экране.

– Вы никогда не бывали в этом доме, Вонг Бо? – он показал большой каменный особняк, совсем не похожий на особняк Ньюберри.

– Нет, – ответил китаец, бесстрастный, как всегда. Свет оставался ровным.

– Ни в этом, ни в этом, ни в этом? – Трант показал еще три фотографии с тем же результатом. – Ни в этом? – на этот раз он показал вид дома Ньюберри сзади.

Свет быстро качнулся в сторону и остановился, дрожа, снова на полтора фута левее своего обычного положения, когда китаец тихо ответил:

– Нет.

– На данный момент этого достаточно. – Трант отпустил Вонг Бо. – Отправь его обратно в камеру, подальше от остальных. Мы поговорим с остальными – по очереди!

Он быстро проверил Билли Ли и Синг Ло. Каждый человек делал точно такие же опровержения и в той же манере, что и Вонг Бо, и в каждом случае результат был один и тот же, свет был ровным, пока не было упомянуто имя Уолтера Ньюберри и не была показана его фотография, в след чему свет широко скакнул в сторону. Картина дома, однако, не произвела на них никакого впечатления.

– Приведите Син Чанг Минга! – приказал психолог. Трант положил желтые руки на пластины и начал задавать вопросы тем же спокойным тоном, что и раньше. При первых вопросах свет переместился три раза, как и в случае с остальными, и даже Феррис и Сайлер, казалось, теперь ожидали, что он переместится, только на этот раз даже полицейским показалось, что он качнулся немного шире. И при имени Уолтера Ньюберри, впервые за все испытания, он пересек вторую разделительную линию по первому импульсу, переместился к третьей и остался там.

Даже Сайлер теперь ждал, затаив дыхание, когда Трант взял стопку фотографий и, когда он дошел до фотографии убитого человека и дома, в котором он жил, во второй и третий раз за этот единственный тест свет, неподвижный, когда Син Чанг Мин взглянул на посторонние фотографии, двигался по экрану до третьей разделительной линии. В случаях с другими допрашиваемыми луч сдвинулся едва ли на восемнадцать дюймов, но когда Син Чанг Мин увидел изображение лица убитого человека, она качнулась почти на три фута.

– Инспектор Уокер, – Трант отвел гигантского офицера в сторону, – я думаю, это человек для последнего теста. Вы выполните все, как мы с вами договорились?

– Син Чанг Мин, – психолог быстро повернулся к китайцу, когда инспектор, не сказав ни слова, вышел из комнаты, – вы наблюдали за маленьким огоньком, не так ли? Вы видели, как он двигался? Он пошевелился, когда вы солгали, Син Чанг Мин! Он всегда будет двигаться, когда вы лжете. Он шевельнулся, когда вы сказали, что не знаете Уолтера Ньюберри, он шевельнулся, когда вы сказали, что не узнаете его фотографию, он шевельнулся, когда вы сказали, что не знаете его дом. Посмотрите, как это происходит прямо сейчас, когда вы все больше и больше боитесь, что выдали нам свою тайну, Син Чанг Мин, как вы это уже сделали и продолжите делать. – Трант с триумфом указал на двигающийся свет.

Раздался тихий стук в дверь, но Трант, наблюдая, как свет медленно возвращается на свое обычное место, подождал еще мгновение. Затем он сам легонько постучал по столу. Дверь в соседнюю комнату, прямо напротив глаз китайца, медленно отворилась, и через нее они увидели сцену, которую подготовили Трант и инспектор. Посреди комнаты стояла на коленях молодая миссис Ньюберри, спиной к ним, прижав руки к лицу, а в шести футах от нее стоял мужчина, лицом к ней. Это была имитация сцены убийства в бильярдной дома Ньюберри. Сайлер и Феррис зашевелились и быстро уставились сначала на бесстрастное и неподвижное лицо китайца, затем на свет на экране и увидели, как он прыгает такт за тактом. Китаец увидел это и понял, что луч выдает его, но он прыгал и прыгал вновь, раскачиваясь все шире и шире, пока, наконец, невозмутимость небожителя не была нарушена, и Син Чунг Мин убрал руки с металлических пластин.

– Во всяком случае, я догадался об этом, Син Чанг Мин, – Трант быстро закрыл дверь, когда Уокер вернулся в комнату. – Значит, это ты выстрелил, после того как наблюдал за домом с Вонг Бо, как показал его испуг, когда он увидел фотографию дома, в то время как Билли Ли и Синг Ло не были нужны в доме той ночью и никогда его не видели, хотя они знали, что нужно было делать. Это все, что мне нужно от тебя сейчас, Син Чанг Минг, ибо я узнал то, что хотел знать.

Когда четвертого китайца увели в камеру, Трант повернулся к инспектору Уокеру и Сайлеру.

– Я должен признать свой долг перед мистером Феррисом, – сказал он, – за помощь в раскрытии этого дела. Мистер Феррис, и вы это уже знаете, инспектор Уокер, как специальный агент правительства, в течение многих лет занимался обеспечением соблюдения закона об исключении китайцев[3]. Фраза, повторенная нам миссис Ньюберри, в которой ее муж, обезумев от страха, как будто предупреждал кого-то, что признание того, что у его матери большие ноги, помешает ему "получить", мне показалось, установила связь между ужасом молодого Ньюберри и уклонением от закона об исключении. Я сразу же отправился к мистеру Феррису захотелось проверить эту идею, и он сразу же признал ее применимость.

– Поскольку законы об исключении всех китайцев, кроме очень небольшого класса, применяются более строго, чем когда-либо прежде, среди китайцев наблюдается большая и растущая торговля поддельными документами для обеспечения въезда в эту страну китайцев, принадлежащих к исключенным классам. Кандидатам исключенных классов регулярно выдаются "обучающие документы", чтобы они могли правильно ответить на вопросы, заданные им в Сан-Франциско или Сиэтле. Предписание "скажи, что у твоей матери были маленькие ноги" было сразу распознано Феррисом как одно из указаний "наставительных документов", чтобы ввести рабочего как представителя из торгового класса.

– Мистер Феррис и я вместе исследовали карьеру Уолтера Ньюберри после его возвращения из Китая, где он провел почти всю свою жизнь, и мы смогли установить, как мы и ожидали, связь между ним и Синг Ло Трейдинг Компани – китайской компанией, которую мистер Феррис проверял. Её давно подозревали в подделке документов для въезда в страну, хотя так и не было найдено никаких доказательств. Мы также обнаружили, что молодой Ньюберри за последние несколько месяцев потратил и проиграл гораздо больше денег, чем получил законным путем. И мы смогли убедитесь, что эти деньги поступили к нему через компанию Синг Ло, хотя, очевидно, не для таких целей. Поскольку нередко китайцы, занимающиеся мошенническим привлечением своих соотечественников, доверяют часть бизнеса беспринципным американцам – тем более, что все документы должны быть заверены американскими консулами, а споры разрешаются в американских судах, мы убедились, что молодой Ньюберри служил компании Синг Ло именно для этого. Было ясно, что он похитил крупную сумму денег, и его действия, описанные его женой, в равной степени подтверждали, что члены компании приговорили его к смертной казни и предоставили восточную альтернативу – самоубийство до одиннадцати часов вечера в воскресенье. Теперь, возможно ли будет осудить всех четверых китайцев, которые у нас были здесь, за соучастие в его убийстве, или Син Чанг Мин, который произвел выстрел, будет единственным, кого будут судить, я не знаю.

– Я сомневаюсь, что при данных обстоятельствах можно было бы применить какую-либо силу, которая вынудила бы этих китайцев сделать хоть какое-то официальное признание. – правительственный агент покачал головой. – Они потеряют свое лицо, а вместе с ним и всю репутацию среди своих соотечественников.

В этот момент дверь комнаты открылась, и перед ними появилось раскрасневшееся лицо дежурного сержанта.

– Инспектор! – резко крикнул он. – Китаец мертв! Последний, Син Чанг Мин, задушил себя, как только остался один в своей камере!

– Что? А, понятно! – сотрудник иммиграционной службы понял через мгновение. – Он посчитал то, что мы узнали от него здесь, достаточным признанием, тем более, что он вовлек в это других, так что он потерял лицо. Для него было непростительной слабостью позволить нам узнать то, что мы узнали. В таком случае, я думаю, мистер Трант, – тихо закончил он, – что вы можете спокойно считать свое дело закрытым. Его самоубийство является доказательством того, что Син Чанг Мин посчитал, что он во всем сознался.

СТУЧАЩИЙ ЧЕЛОВЕК

Дождливым утром 13 апреля Лютер Трант сидел один в своем кабинете. Он склонился над стопкой машинописных страниц, разложенных перед ним на столе, а на его запястье маленький прибор непрерывно тикал, как часы. Для него это было время безделья, он читал художественную литературу. И с его страстью к тому, чтобы делать наглядной и регистрируемой работу разума, он постоянно фиксировал свои эмоции во время чтения.

Инструмент, прикрепленный к руке Транта, назывался сфигмографом. В нем был маленький стальной стержень, который плотно прижимался к артерии его запястья. Этот стержень, поднимаясь и опускаясь с каждым приливом крови по артерии, передавал свое движение системе маленьких рычагов. Эти рычаги приводили в действие наконечник пера, который касался поверхности вращающегося барабана. И когда Трант закрепил вокруг этого барабана полоску прокопченной бумаги, кончик стилуса прочертил на его закопченной поверхности непрерывную волнистую линию, которая поднималась и опускалась с каждым ударом пульса психолога.

По мере того, как интерес к истории захватывал Транта, эта волнистая линия становилась более плоской, а возвышения все дальше друг от друга. Когда интерес угас, его пульс вернулся к нормальному ритму, а линия стала равномерной в своих колебаниях. В результате захватывающего сюжета возвышения увеличились до большей высоты. И психолог с удовлетворением отмечал, как постоянные вариации строки дают четкое представление о постоянном интересе к истории, когда его прервал резкий звонок телефона.

В трубке раздался возбужденный, раздраженный голос:

– Мистер Трант?.. Это Катберт Эдвардс из компании Катберт Эдванс, Мичиган-авеню. Вы получили сообщение от моего сына Уинтона сегодня утром? Он у вас сейчас?.. Нет? Тогда он доберется до вашего офиса через несколько минут. Я не хочу, чтобы вы что-либо предпринимали по его вопросу! Вы понимаете! Я сам доберусь до вашего офиса как можно скорее – вероятно, в течение пятнадцати минут, и объясню!

Предложение закончилось ударом, когда Катберт Эдвардс швырнул трубку обратно на рычаг телефона. Психолог, который знал это имя, даже если бы не был предупрежден сообщением, которое он получил этим утром, как консервативного главу одной из старейших и самых привилегированных чикагских семей пуританского происхождения из Новой Англии, снял сфигмограф со своего запястья, подошел к столу и перечитал небывалое сообщение которое пришло к нему с письмом Уинтона Эдвардса. По-видимому, оно было вырезано из колонок объявлений одной из крупных ежедневных газет.

"Ева: 17-е число 10-го года 1905 года! Поскольку вы и ваши родные в безопасности, стали ли вы бесчувственными, к тому, что другие теперь находятся на вашем месте? И те, которые развеяны по ветру! Вы забыли? Если вы помните и верны, пообщаемся. И вы сможете помочь спасти их всех! Н.М. 15, 45, 11, 31; 7; 13, 32, 45; 13, 36."

Письмо, к первой странице которого было приколото объявление, было датировано "Чикаго, 13 апреля", тем же днем, когда он его получил, с почтовым штемпелем в три часа утра и было написано небрежным почерком молодого человека, находящегося под сильными эмоциями.

"Уважаемый сэр! Прежде чем обратиться к вам за консультацией, я отправляю на ваше рассмотрение объявление, которое вы найдете в приложении. Эта вырезка – единственное осязаемое свидетельство удивительного и необъяснимого влияния, которым обладает "стучащий человек" на мою невесту, мисс Еву Силбер. Это влияние заставило ее отказаться выходить за меня замуж – сказать мне, что я должен думать о ней только так, как если бы она была мертва.

Это объявление впервые появилось в прошлый понедельник утром в рубриках "Объявления" трех чикагских газет, опубликованных на английском и немецком языках. Во вторник оно появилось в тех же утренних газетах и в четырех вечерних газетах, а также в немецкой газете. Оно было отправлено в каждую газету по почте, без адреса или информации. Не было ничего кроме текста, напечатанного здесь, с вложением трех долларов в банкнотах в каждом случае для оплаты его публикации. Ради Бога, помогите мне, мистер Трант! Я позвоню вам сегодня утром, как только, как я предполагаю, вы будете в своем офисе. УИНТОН ЭДВАРДС."

Едва психолог закончил читать это письмо, как быстрые шаги в коридоре остановились у двери его кабинета с наружи. Никогда еще не было более поразительного появления в кабинете Транта, чем появление молодого человека, который сейчас ворвался – растрепанный, мокрый от дождя, с красными от недосыпа глазами.

– Она бросила меня, мистер Трант! – воскликнул он без прелюдии. – Она ушла!

Когда он ошеломленно опустился на стул, он вытащил из кармана маленький кожаный футляр и протянул его психологу. Внутри была фотография удивительно красивой девушки лет двадцати с небольшим – девушки, умудренной каким-то необычным жизненным опытом, что было наиболее ясно видно по осанке ее маленькой круглой головки, с заплетенными в косу блестящими волосами, и тени, которая скрывалась в пристально глядящих глазах, хотя они улыбались в союзе с пухленькими губами.

– Я полагаю, вы мистер Уинтон Эдвардс, – сказал Трант, взяв письмо со своего стола. – Теперь, если вы пришли ко мне за помощью, мистер Эдвардс, вы должны сначала предоставить мне всю информацию по делу, которая у вас есть.

– Это Ева Силбер, – ответил молодой Эдвардс. – Мисс Силбер работала у нас чуть больше года. Она пришла к нам в ответ на объявление. Она не дала нам никакой информации о себе, когда приехала, и с тех пор она о себе на распространялась. Из-за ее выдающихся способностей мой отец поручил ей вести переписку палаты представителей с нашими иностранными агентами, в дополнение к английскому она свободно говорит и пишет по-немецки, по-французски, на венгерском мадьярском диалекте, по-русски и по-испански.

– Я влюбился в нее почти с первого взгляда, несмотря на возражения моего отца против этой привязанности. Первый из Эдвардсов в нашей семье, мистер Трант, приехал в Массачусетс в 1660 году. В общем, у моего отца есть мысль, что любой, кто приехал позже, не может быть равным нам и мисс Силбер в том числе, приехавшая в Америку работать, а женщины нашей семьи праздно сидят дома, попала сюда только в 1906 году.

– Откуда? – спросил психолог.

– Я не знаю, – просто ответил юноша. – Я думаю, что она из Австро-Венгрии, поскольку мадьярский диалект, на котором она говорит, наименее вероятен из известных ей языков, которые она выучила бы по своему выбору. Я однажды говорил с ней об этом, и она не стала мне противоречить.

Он сделал паузу, чтобы справиться со своим волнением, а затем продолжил:

– У нее, насколько я знаю, не было друзей. Итак, вы видите, мистер Трант, что все это делает согласие моего отца на свадьбу с ней еще одним весомым доказательством ее очевидной доброты и очарования!

– Значит, он согласился на то, чтобы вы женились на ней? – поинтересовался Трант.

– Да, две недели назад. Я умолял и умолял ее, но она никогда не могла дать мне свое обещание. Неделю назад, в прошлую среду, после того, как она больше недели знала, что отец согласился на свадьбу, она, наконец, тоже согласилась, но только условно. Я уезжал в короткую деловую поездку, и Ева сказала мне, что ей нужно немного времени, чтобы все обдумать, но когда я вернусь, она расскажет мне все о себе и, если я все еще захочу жениться на ней, услышав это, она выйдет за меня замуж. Я никогда не думал, что кто-то может заставить ее изменить свое мнение!

– И все же она изменила свое мнение, как вы полагаете?

– Безусловно, мистер Трант! И, похоже, это было полностью из-за визита "стучащего человека", который пришел к ней в офис на следующий день после моего отъезда из Чикаго. Звучит странно называть его так, но я не знаю ни его имени, ни чего-либо о нем, кроме факта его постукивания.

– Но если люди в офисе видели его, у вас есть хотя бы его описание.

– Говорят, он был необычайно большим, грубым, почти звериным по внешнему виду и рыжеволосым. Он был одет просто. Он попросил о встрече с Евой. Когда она увидела его, она отвернулась и отказалась говорить с ним.

– Как мужчина воспринял ее отказ?

– На мгновение он казался очень сердитым, а затем вышел в общий коридор. Долгое время он ходил взад и вперед по коридору, бормоча что-то себе под нос. Люди в офисе практически забыли о нем, когда вдруг они были напуганы шумом или стуком в коридоре. Одна стена внутреннего офиса, где стоял стол Евы, образована стеной коридора, и мужчина бил по ней кулаками.

– Нервно бил? – спросил Трент.

– Нет. Довольно обдуманно и взвешенно. Мой отец, который слышал звук, говорит, что он был настолько характерным, что его можно было бы узнать, если бы он прозвучал снова.

– Странно! – сказал Трант. – И какой эффект это оказало на мисс Силбер?

– Это самая странная часть рассказа, мистер Трант. Ева казалась взволнованной и обеспокоенной с тех пор, как узнала, что мужчина был там, но этот стук, казалось, волновал и беспокоил ее без всякой причины. В конце рабочего дня она пошла к моему отцу и внезапно сложила с себя полномочия, которые она занимала у нас. Мой отец, удивленный и разгневанный ее отказом назвать причину этого решения, принял ее отставку.

– Вы случайно не знаете, получала ли мисс Силбер до этого визита какое-либо письмо, которое ее обеспокоило.

– Возможно, она получила сообщение у себя дома, но не в офисе. Однако есть кое-что еще более загадочное. В воскресенье мой отец, сожалея, что так быстро принял ее отставку, учитывая наши отношения, заказал машину и поехал к ней – но, Боже мой!

Подробнее о даме в деле

Громкий стук трости потряс дверь Транта. Матовое стекло треснуло по диагонали от угла до угла и дверь распахнулась, чтобы впустить решительного маленького человека, чья тщательно ухоженная розово-белая внешность была подчеркнута его гневом.

– Уинтон, иди домой! – старший Эдвардс сурово посмотрел на своего сына, а затем оглядел офис. – Мистер Трант – вы мистер Трант, я полагаю! Я хочу, чтобы вы не имели никакого отношения к этому вопросу! Я предпочитаю оставить все как есть!

– Я оставляю за собой право, мистер Эдвардс, – сказал психолог, вставая, – рассматривать или прекращать дела только по своему усмотрению. Я пока ничего не услышал в истории вашего сына, чтобы объяснить, почему вы не хотите, чтобы это дело расследовалось.

– Тогда вам это объяснят, – ответил Катберт Эдвардс. – Я посетил мисс Силбер в прошлое воскресенье, и именно из-за того, что я там узнал, я хочу, чтобы Уинтон больше не имел с ней ничего общего. Я пошел к мисс Силбер в воскресенье, мистер Трант, чувствуя, что в четверг я был слишком поспешен. Я принес ей извинения и беседовал с ней, когда внезапно услышал в верхней комнате те же звуки, которые так же нарушили тишину моего офиса в четверг днем!

– Вы имеете в виду стук? – воскликнул Трант.

– Именно, мистер Трант! Стук! Если бы вы сами слышали этот звук, вы бы знали, что это очень определенные и характерные удары, нанесенные в соответствии с какой-то предварительной договоренностью. Как только я услышал их и увидел беспокойство, которое этот шум снова вызвал у мисс Силбер, я убедился, что тот же человек с сомнительной репутацией, который был у мисс Силбер в моем офисе, был тогда в ее доме. Я настоял, поскольку она была обручена с моим сыном, на обыске дома.

– Вы нашли его? – резко спросил Трант.

– Нет, я этого не смог сделать, мистер Трант, хотя я обошел каждую комнату и открыл каждый шкаф. Я нашел только тех, кто были обычными обитателями дома – отца мисс Силбер и женщину, которая вела ее хозяйство.

– Отец мисс Силбер? У мисс Силбер есть отец? – прервал его Трант.

– Вряд ли о нем стоит упоминать, мистер Трант, – объяснил младший Эдвардс. – Должно быть, он когда-то страдал от болезни мозга, которая, как я полагаю, частично лишила его способностей. Ни он, ни экономка, которая не пользуется абсолютным доверием Евы, скорее всего, не смогут помочь нам в этом вопросе.

– Возможно, этот человек незаметно выскользнул из дома, мистер Эдвардс.

– Совершенно невозможно, – возразил Катберт Эдвардс. – Мисс Силбер жила в маленьком домике к западу от Рейвенсвуда. Здесь очень мало домов, ни одного в радиусе по крайней мере четверти мили от нее. Земля там плоская, и никто не мог уйти незамеченным мной.

– Ваша история до сих пор, безусловно, очень своеобразна, – прокомментировал психолог, – и она становится интереснее с каждой деталью. Вы уверены, что не это второе свидание с вашим отцом, – он снова повернулся к мальчику, – заставило мисс Силбер отказать вам?

– Нет, это не так. Когда я вчера вернулся и узнал от отца, что произошло, я сразу же отправился к Еве, в ее дом. Она совершенно изменилась! Не ее чувства ко мне, потому что я уже тогда был уверен, что она любит меня! Но влияние… влияние этого человека… встало между нами! Она сказала мне, что отказывается от замужества! Она отказалась от объяснения, которое она обещала мне дать! Она сказала мне уйти и забыть ее, или, как я уже писал вам, думать о ней как о мертвой!

– Вы можете себе представить мои чувства! Я не мог уснуть прошлой ночью после того, как ушел от нее. Когда я бродил по дому, я увидел вечернюю газету, разложенную на библиотечном столе, и мой взгляд уловил в ней ее имя. Это было то объявление, которое я послал вам, мистер Трант! Как бы поздно это ни было, я позвонил в редакции газет и узнал факты, касающиеся ее публикации. На рассвете я поехал на машине, чтобы увидеть Еву. Дом был пуст! Я обошел его по грязи и под дождем, заглядывая в окна. Даже домработницы больше не было, и соседи ничего не могли сказать мне когда и как они ушли. От нее также не поступало никаких вестей в офис.

– Значит, это все. – задумчиво сказал психолог. – 17 октября 1905 года, – перечитал он начало объявления. – Это, конечно, дата, 17-е число 10-го месяца, и она помещена там, чтобы напомнить мисс Силбер о каком-то событии, о котором она обязательно должна знать. Я полагаю, вы не знаете, какое личное значение может иметь для нее эта дата, иначе вы бы упомянули об этом.

– 17-го числа… нет, нет, мистер Трант, – ответил молодой Эдвардс. – Если бы это было 30-е число, я мог бы вам помочь, потому что я знаю, что в этот день Ева празднует дома какую-то годовщину.

В поисках "стучащего человека"

Трант открыл объемистый альманах, лежащий на его столе, и, когда он быстро просмотрел страницу, в его глазах внезапно вспыхнуло понимание.

– Я думаю, вы правы относительно влияния так называемого "стучащего человека" на ее действия – сказал психолог. – Но что касается ее связи с этим человеком и ее причин, это другой вопрос. Но об этом я не могу сказать, пока у меня не будет получаса поработать в библиотеке Крерара.

– Библиотека, мистер Трант? – удивленно воскликнул молодой Эдвардс.

– Да, и, поскольку скорость, безусловно, важна, я надеюсь, что у вас все еще стоит автомобиль внизу.

Когда молодой Эдвардс кивнул, психолог схватил свою шляпу, перчатки и саквояж с инструментами и первым вышел из кабинета. Полчаса спустя он спустился из библиотеки, чтобы присоединиться к Эдвардсам, ожидающим в машине.

– Человека, который разместил это объявление – "стучащий человек", я полагаю, которого мы ищем, – кратко объявил он, – зовут Н. Мейан, и он проживает или, по крайней мере, может проживать, в доме № 7 по Кой-Корт. Дело внезапно приобрело гораздо более мрачные и злодейские черты, чем я опасался. Пожалуйста, прикажите шоферу ехать туда как можно быстрее.

Кой-Корт, на котором двадцать минут спустя он попросил молодого Эдвардса заглушить мотор, оказался одной из тех коротких убогих улиц, которые начинаются от переполненной магистрали Холстед-стрит, проходят квартал или два на восток или запад и резко обрываются у закопченной стены литейного или механического цеха. Дом номер 7, третий дом слева, как и многие его соседи, на окнах которых были вывески на греческом, еврейском или литовском языках, был с подвалом, отданным под магазин, но верхние этажи явно предназначались для жилья.

Дверь открыла неряшливая восьмилетняя девочка.

– Н. Мейан живет здесь? – спросил психолог. – Он на месте?

И добавил, когда ребенок кивнул на первый вопрос и покачал головой на второй:

– Когда он вернется?

– Он снова придет сегодня вечером. Возможно, раньше. Но сегодня вечером или завтра он уходит навсегда. Он заплатил только до завтра.

– Как видите, я был прав, говоря, что нам нужно спешить, – сказал Трант молодому Эдвардсу. – Но есть одна вещь, которую мы можем сделать, даже если его здесь нет. Дайте мне фотографию, которую вы показали мне сегодня утром!

Он взял из рук юноши фотографию Евы Силбер, открыл кожаный футляр и поднес его так, чтобы ребенок мог видеть.

– Вы знаете эту леди?

– Да! – Ребенок проявил внезапный интерес. – Это жена мистера Мейана.

– Его жена! – воскликнул молодой Эдвардс.

– Итак, – быстро обратился психолог к маленькой девочке, – вы видели здесь эту леди?

– Она приходит прошлой ночью. – ребенок внезапно стал разговорчивым. – Поскольку она приезжает, мистер Мейан побеспокоился о том, чтобы мы приготовили для нее комнату. Она уже отправила свои вещи. И мы готовим комнату рядом с его. Но поскольку она хочет еще одну комнату, она снова уходила прошлой ночью. Комнаты здесь достаются не так просто, у нас много людей. Но теперь у нас есть нужная комната, так что сегодня вечером она придет снова.

– Кажется ли нам и теперь необходимым продолжать это расследование? – язвительно сказал Катберт Эдвардс.

Пока он говорил, до них донесся звук размеренных, тяжелых ударов по темной лестнице, по-видимому, со второго этажа здания. Старший Эдвардс воскликнул взволнованно и торжествующе:

– Что это? Слушайте! Этот человек, Мейан, если это Мейан, должен быть здесь! Потому что это тот же самый стук!

– Это даже большая удача, чем мы могли ожидать! – воскликнул психолог. Он проскользнул мимо ребенка и быстро побежал вверх по лестнице, а его спутники последовали за ним. Во главе бежавших он промелькнул мимо низкорослой женщины, чье заметное сходство с маленькой девочкой внизу сразу установило ее отношения как матери и домовладелицы, и дрожащего старика, и вместе со старшим Эдвардсом открывал дверь за дверью из комнат на этом этаже и этажом выше, двери были открыты прежде чем женщина смогла ему помешать. Все комнаты были пусты.

– Должно быть, Мейан сбежал! – сказал Катберт Эдвардс, когда они вернулись, удрученные, на второй этаж. – Но у нас есть доказательства, по крайней мере, того, что ребенок говорил правду, сказав, что мисс Силбер была здесь, чтобы увидеть его, потому что она вряд ли позволила бы своему отцу прийти сюда без нее.

– Ее отец! Так это отец мисс Силбер! – Трант быстро повернулся, чтобы с живейшим интересом рассмотреть старика, который, дрожа и содрогаясь, отступил в угол. Даже в этом затемненном зале он передал психологу картину седой белизны. Его волосы и борода были снежно-белыми, мертвенная бледность его кожи была нездоровой белизны картофельных побегов, которые проросли в погребе, а радужная оболочка его глаз поблекла, ее практически не было видно. И все же во внешности этого человека оставалось что-то, что говорило Транту, что он на самом деле не стар, что он все еще должен быть подвижным, смелым, уверенным в себе, лидером среди мужчин, вместо того, чтобы съеживаться и дрожать при малейшем движении случайных посетителей.

– Мейан? Это из-за того, что вы ищете Мейана, вы устроили весь этот бардак? – ворвалась женщина. – Тогда почему вы не спросили? Сейчас он, я думаю, в салуне через дорогу.

– Тогда мы отправимся туда немедленно, но я попрошу вас, – он повернулся к старшему Эдвардсу, – подождать нас у автомобиля, потому что для моей цели будет достаточно нас двоих, а большее количество может помешать и потревожить Мейана.

Трант спустился по лестнице, достал из машины свой чемоданчик с приборами и вместе с молодым Эдвардсом быстро перешел улицу и направился в салун.

История русского, рассказанная пульсометром

Дюжина зевак облокотились о барную стойку или сидели на стульях, прислоненных к стене. Трант внимательно изучал этих праздных людей одного за другим. Единственным человеком, на которого он, как казалось, не смотрел, был тот, кто, как единственный рыжеволосый мужчина в этом месте, явно должен быть Мейаном. Рыжеволосый – было единственным описанием, которое они имели о нем, но каким бы скудным оно ни было, учитывая заявление хозяйки о том, что Мейан был в салуне, Трант решил проверить его.

Психолог достал из кармана конверт и быстро написал на обратной стороне.

– Я собираюсь кое-что попробовать, – прошептал он, бросая конверт через стол Эдвардсу. – Это может не увенчаться успехом, но если я смогу провести эту проверку, тогда идите в заднюю комнату и произнесите вслух то, что я написал на конверте, как будто вы только что вошли с кем-то.

Затем, когда Эдвардс кивнул в знак понимания, психолог легко повернулся к ближайшему к нему человеку в баре – бледному литовскому рабочему конвейерного цеха.

– Я полагаю, вы можете употребить много этого? – Трант кивнул на свой стакан с терпким виски. – Тем не менее, это оказывает на вас свое влияние. Заставляет ваше сердце биться быстрее, учащает ваш пульс.

– Кто ты? – мужчина ухмыльнулся. – Лектор трезвости?

– Что-то вроде этого, – ответил психолог. – По крайней мере, я могу показать вам, какое влияние виски оказывает на ваше сердце.

Он взял саквояж с инструментами и открыл его. Вокруг него собрались зеваки, и Трант с удовлетворением увидел, что они считают его странствующим сторонником трезвости. Они с любопытством уставились на прибор, который он достал из футляра.

– Это одевается на руку, – объяснил он. Литовец, ухмыльнувшись своим товарищам, начал закатывать рукав.

– Не ты, – сказал Трант, – ты только что выпил.

– Вы нальете что-нибудь выпить? Я не пил с завтрака! – сказал другой, который подошел к столу и обнажил свое предплечье с синими венами, чтобы Трант прикрепил к нему инструмент.

Юный Уинтон Эдвардс, наблюдавший за происходящим с таким же любопытством, как и остальные, увидел, как Трант прикрепил сфигмограф к руке механика, и кончик пера начал выводить на закопченной поверхности волнистую линию – обычную запись пульса механика.

– Вы видите это! – Трант указал остальным на пластинку, которая медленно разматывалась с барабана. – Каждая ваша мысль, каждое чувство, каждое ощущение, вкус, прикосновение, запах – меняет биение вашего сердца и отражается на этой маленькой записи. Я мог бы показать через это, был ли у вас секрет, который вы пытались скрыть, так же легко, как я покажу, какое действие оказывает на вас виски, или как я могу узнать, нравится ли этому человеку запах лука.

Он взял из бесплатного ланча на стойке ломтик лука, который он подержал под носом человека.

– Ах! Вам не нравится лук! Но я подозреваю, что виски заставит вас забыть его запах.

Когда запах виски достиг ноздрей мужчины, линия записи, которая, когда он почувствовал запах лука, внезапно стала плоской, с возвышенностями ближе друг к другу, поскольку пульс бился слабо, но быстрее, начала возвращаться к форме, которую она имела вначале. Он выпил виски, перекатывая его на языке, и все увидели, что запись вновь обрела свой первоначальный вид. Затем, когда стимулятор начал действовать, кончик карандаша поднимался выше с каждым взмахом, а пики становились все дальше друг от друга. Они смотрели и смеялись.

– Я должен сказать, что виски действует на вас нормально, – Трант начал отстегивать сфигмограф от запястья мужчины. – Я слышал, что черноволосые мужчины, такие как вы, чувствуют его эффект меньше всего, светловолосые мужчины больше. Говорят, что мужчины с рыжими волосами, как у меня, чувствуют наибольший эффект. Мы, рыжеволосые мужчины, должны быть осторожны с виски.

– Эй! Там рыжеволосый мужчина, – внезапно закричал один из толпы, тыча пальцем. – Попробуйте это на нем.

Два энтузиаста сразу же отделились от группы и с нетерпением направились к Мейану. Он продолжал, не обращая внимание на происходящее вокруг, читать свою газету, но теперь он отложил ее. Трант и молодой Эдвардс, когда он поднялся и с любопытством наклонился к ним, впервые смогли ясно разглядеть его крепкое, грубое, властное лицо, глаза с тяжелыми веками и огромную мускульную силу его крупного тела.

– Тьфу на ваше разбавленное виски! – издевался он странно густым и тяжелым голосом, когда ему объяснили тест. – Я привык к более крепким напиткам!

Он насмешливо ухмыльнулся в окружающие лица, придвинул стул к столу и сел. Трант взглянул на Эдвардса, и Эдвардс тихо отошел от группы и незаметно исчез за перегородкой. Затем психолог быстро настроил сфигмограф на вытянутой руке и внимательно наблюдал за мгновением, пока кончик пера не поймал сильный и ровный пульс, который заставил его подниматься и опускаться в идеальном ритме. Когда он повернулся к бару за виски, задняя дверь хлопнула, и голос, который ожидал Трант, произнес:

– Да, полиция забрала его в Варшаве. Его забрали без предупреждения из дома его друга. Что дальше? Тюрьмы переполнены, но они продолжают их заполнять, следующими будут переполнены кладбища!

Следуя за ключом сфигмографа

– Смотрите! смотрите! – воскликнул литовец, сидевший за столом рядом с Трантом. – Он хвастался разбавленным виски, но один только его вид заставляет его сердце биться чаще и сильнее!

Трант нетерпеливо склонился над прокопченной бумагой, наблюдая за более сильным и медленным биением пульса, которое показывала запись.

– Да, перед тем, как он принимает виски, его пульс усиливается, – ответил Трант, – потому что именно так действует пульс, когда человек доволен и ликует!

Теперь он ждал, почти равнодушно, пока Мейан пил виски, а остальные пораженно молчали, поскольку пульс гиганта, верный его хвастовству, почти не колебался под действием огненного напитка.

– Тьфу, какая детская глупость! – Мейан твердой рукой поставила стакан обратно на стол. Затем, когда Трант расстегнул ремни на его руке, он встал, зевнул им в лицо и вразвалочку вышел из заведения.

Психолог повернулся навстречу юному Эдвардсу, когда тот торопливо входил, и они вместе вышли, чтобы присоединиться к отцу у машины.

– Мы ничего не можем сделать раньше, чем сегодня вечером, – коротко сказал Трант с выражением острой тревоги на лице. – Я должен узнать больше об этом человеке, но мои расспросы должны проводиться в одиночку. Если вы снова встретитесь со мной здесь сегодня в семь часов вечера, скажем, в ломбардной лавке, которую мы проезжали на углу, я надеюсь, что смогу разгадать тайну "стучащего человека" и то влияние, которое он, несомненно, оказывает на мисс Силбер. Я могу сказать, – добавил он через мгновение, – что я бы не придавал слишком большого значения заявлению ребенка о том, что мисс Силбер жена Мейана. Тогда буду надеяться, что вы встретитесь со мной здесь сегодня вечером, как я и предложил.

Он кивнул своим клиентам и побежал ловить проезжающий троллейбус.

Ровно в семь часов, в соответствии с указаниями Транта, юный Уинтон Эдвардс и его отец вошли в ломбард и начали переговоры о ссуде. Почти сразу после того, как они прибыли туда, к ним присоединился Трант, все еще держа в руке футляр с приборами. Мальчик и его отец закончили свои переговоры и вышли с Трантом на улицу. Затем, к своему удивлению, они увидели, что психолог был не один. Их ждали двое мужчин, каждый из которых нес такой же чемодан, как у Транта. Старший из них, мужчина в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, встретил взгляд молодого Эдвардса доброжелательным взглядом своих бледно-голубых глаз сквозь огромные золотые очки. Другой был молод, бледен, с широкими бровями, с умным лицом, и взгляд его был устремлен в мечтательное созерцание. Они были одеты как механики, но совершенно не были похожи на рабочих.

Дверь жилого дома Мейан им открыла хозяйка. Она повела их на второй этаж, но остановилась, чтобы показать комнату Транту.

– Это комната Мейана, – объяснил Трант. – Мы будем ждать его здесь.

Он последовал за женщиной в маленькую и душную спальню на другой стороне коридора.

– Нам лучше не разговаривать, пока мы ждем, и… нам лучше ждать в темноте.

В странной, душной, затемненной маленькой комнате все пятеро сидели в тишине. На улице часто раздавались шаги, и дважды кто-то проходил через холл. Так они прождали полчаса. Затем тяжелые шаги предупредили их о приближении Мейана. Мгновение спустя входная дверь снова открылась и впустила Еву Силберг, как почувствовал Трант по реакции юноши, ожидающего рядом с ним. Трант запретил ему выходить. Только через несколько минут он включил свет и сделал знак двум незнакомцам, которые пришли с ним. Они немедленно встали и вышли из комнаты.

– Я собираюсь подвергнуть вас обоих очень тяжелому испытанию, – сказал Трант своим клиентам таким тихим тоном, что бы его не было слышно в коридоре, – и это потребует от вас большого самообладания. В течение пяти или, я надеюсь, максимум десяти минут я собираюсь показать вам комнату Мейана, где вы найдете, среди других людей, самого Мейана и мисс Силбер. Я хочу, чтобы вы пообещали, что никто из вас не будет пытаться задавать вопросы или разговаривать с мисс Силбер, пока я не разрешу вам. В противном случае я не могу позволить вам войти туда, но у меня есть свои причины желать, чтобы вы присутствовали.

– Если это необходимо, мистер Трант… – сказал Эдвардс-старший.

Трант посмотрел на юношу и тот кивнул.

– Спасибо, – сказал психолог и вышел, закрыв за собой дверь.

Прошло целых четверть часа, несмотря на обещание Транта вызвать их через десять минут, прежде чем психолог снова открыл дверь и провел их в комнату, которую они уже знали как комнату Мейана.

Длинный стол в центре комнаты был убран, и за ним в ряд сидели трое мужчин. Двое из них были незнакомцами, которые пришли с Трантом, и саквояжи, которые они внесли, вместе с тем, который принес сам Трант, стояли открытыми под столом. Человеком, который сидел между этими двумя, был Мейан. Рядом со столом стояла мисс Силбер.

При виде нее Уинтон Эдвардс сделал один быстрый шаг вперед, прежде чем вспомнил о данном обещании и сдержался. Ева Силбер побледнела как смерть. Теперь она стояла, крепко прижав маленькие ручки к груди, и смотрела в лицо молодого американца, которого любила. Трант закрыл дверь и запер ее.

История русской революции

– Я думаю, мы можем начать прямо сейчас, – сказал он.

Он сразу же склонился над чемоданами с инструментами и достал из них три складных экрана площадью около восемнадцати квадратных дюймов в разложенном виде, которые он поставил на стол – по одному перед каждым из трех мужчин. В нижней части каждого экрана было круглое отверстие, достаточно большое, чтобы в него могла просунуться мужская рука и по команде Транта мужчины сунули в них руки. Снова быстро наклонившись над ящиками с инструментами, Трант достал три сфигмографа.

Он быстро закрепил их на руках трех мужчин и привел в движение вращающиеся барабаны, на которых карандашные кончики прочертили свои волнистые линии на дымчатой бумаге. Его подопытные, руководствуясь своими интересами, смогли понять назначение экранов, которые были разработаны так, чтобы скрыть безжалостно точные записи от всех трех мужчин.

В течение нескольких мгновений Трант позволял приборам работать тихо, пока люди не оправились от нервозности, вызванной началом теста.

– Я попрошу мисс Силбер рассказать вам сейчас, как можно короче, – сказал он после паузы, ровно и уверенно, – обстоятельства связи ее отца с русской революцией, которая привела его к тому состоянию, которое вы видели, и причины, по которым она исчезла, что бы отправиться с этим человеком в Россию.

– В Россию? – вырвалось у Уинтона Эдвардса.

– В Россию, да! – бледные щеки девушки пылали. – Вы видели моего отца, каков он, что они из него сделали, и вы не знали, что он русский? Вы видели его таким, какой он есть! Позвольте мне сказать вам – вам, кто с гордостью носит значок вашей революции, за которую боролись ваши прадеды в течение семи лет, кем был мой отец!

– До моего рождения, это было в 1887 году, мой отец был студентом в Москве. Он уже женился на моей матери за год до этого. Царь, обнаружив, что даже те учения, которые ему советовали разрешить, делают людей опасными, закрыл университеты. Отец и его сокурсники протестовали. Они были заключены в тюрьму; и они держали моего отца, который возглавлял протест, так долго, что мне было три года, прежде чем он снова увидел свой дом!

– Но страдания и тюрьма не смогли его напугать! В Цюрихе, прежде чем отправиться в Москву, он прошел обучение на врача. И, видя, насколько бессильным был протест студентов, он решил пойти к людям. Так он стал медиком-проповедником для самых бедных, самых угнетенных, самых несчастных и куда бы его ни призывали нести лекарство от болезней, он также нес слово надежды, мужества, протеста, призыв к свободе!

– Однажды поздно ночью, в ужасную метель, всего двадцать лет назад, крестьянин принес к нашей двери записку, неподписанную в целях безопасности, в которой говорилось отцу, что сбежавший политический заключенный умирает от холода и голода в хижине на заброшенной ферме в десяти милях от города. Мой отец поспешил к своей лошади и отправился в путь, захватив с собой еду и хворост, и к утру, по холоду и глубокому снегу, он добрался до места.

– Там он нашел человека, который, по-видимому, замерзал до смерти, накормил и согрел его. И когда парень смог рассказать свою грустную историю, отец смело подбодрил его, рассказал ему об революционной организации, которую он создавал, и попросил его присоединиться. Понемногу отец рассказал ему обо всем, что он сделал, и обо всех своих планах. С наступлением темноты отец протянул руку, чтобы попрощаться, когда тот, другой, вытащил пистолет из кармана. В последовавшей драке отец смог только ранить провокатора в грудь тупым ножом, которым они резали еду, прежде чем шпион позвал союзника с чердака, и отец был побежден.

– По информации этих полицейских шпионов, без какого-либо суда, друзья отца смогли узнать только то, что имя его предателя было Валериан Эрт, отец был приговорен к одиночному заключению в подземной камере пожизненно! А моя мать, за то, что она посылала еду и хворост предполагаемому осужденному, была сослана в Сибирь! Десять лет назад ее сестра, которая забрала меня, получила известие, что она умерла на каторжном острове Сахалин, но мой отец, – она вздохнула, – по крайней мере, выжил!

Она остановилась так же внезапно, как и начала. Трант, который быстро наклонился, чтобы более внимательно просмотреть свои записи, когда было упомянуто имя полицейского шпиона, все еще пристально смотрел на свои инструменты. Внезапно он жестом попросил девушку заканчивать свой рассказ.

– Пять лет назад, когда мне было восемнадцать, я оставила сестру моей матери и вернулась к друзьям моего отца, тем из них, которые все еще были свободны, – продолжила она. – Многие, кто работал с ним на организацию, были пойманы или преданы. Но на их место пришли другие и даже больше, и у них была работа для меня. Я могла бы передвигаться с меньшим подозрением, чем мужчина. Итак, я помогал готовиться к забастовкам 1905 года, которые в конце концов так напугали царя, что 30 октября он издал свой манифест об освобождении заключенных. Я помогла освободить моего отца вместе с остальными. Я отвезла его в Венгрию и оставила с друзьями, а сама приехал сюда. Вы все еще не понимаете, почему я возвращаюсь? – обратилась она с грустью к молодому Эдвардсу. – Это потому, что в России для меня снова есть работа! Сегодня российское правительство мстит за амнистию 1905 года, которая освободила моего отца!

Записи, сделанные прибором

Она снова одернула себя и повернулась к Транту, чтобы посмотреть, заставит ли он ее продолжать. Но он пристально, словно зачарованный, смотрел на странного "стучащего человека" и двух его таинственных спутников, при этом он совсем не следил за их лицами или фигурами. Его глаза следили за маленькими точками перьев, которые перед каждым из трех мужчин постоянно отслеживали их линии записи. Затем он быстро достал из кармана сложенную бумагу, пожелтевшую от времени, потертую, мятую и проколотую булавками. На глазах у всех он быстро развернул ее на столе перед тремя испытуемыми, снова сложил и положил обратно в карман. И хотя при виде этого лица у всех троих не изменилось, даже клиенты Транта могли увидеть, как одна строка внезапно стала плоской, с низкими выступами, неправильной формы и далеко друг от друга, поскольку кончик карандаша, казалось, почти прекратил свое движение по дымчатой бумаге человека сидящего посередине, Мейана.

– Это все, – сказал Трант тоном уверенного триумфатора, снимая сфигмографы с их запястий. – Теперь вы можете говорить, мистер Эдвардс.

– Ева! – воскликнул Уинтон Эдвардс в дикой мольбе. – Вы не замужем за этим человеком?

– Замужем? Нет! – в ужасе воскликнула девушка. – До прошлого четверга, когда он пришел в офис, я его никогда не видела! Но он пришел призвать меня к делу, которое для меня должно быть выше и святее любви! Я должна оставить свою любовь ради дела русской революции!

– Ради дела революции! Итак! – Мейан поднял со стула свое тяжелое, слегка сутулое, мускулистое тело, оставил двух своих товарищей по испытанию за столом и подошел к девушке. – Есть ли у кого-нибудь из вас еще что-нибудь, чтобы сказать ей, прежде чем она вернется со мной в Россию?

– Ей? Нет! – ответил Трант. – Но для вас и для этих джентльменов, – он указал на двоих, которые сидели за столом с Мейаном, – я должен объявить результат моего теста, которого они ждут. Этот пожилой джентльмен – Иван Муников, который был вынужден покинуть Россию восемь лет назад, потому что его брошюра о "Неотъемлемых правах" вызвала недовольство полиции. Этот молодой человек – Дмитрий Васильев, который был сослан в Сибирь за политические преступления в тринадцать лет, но сбежал в Америку. Они оба являются членами русской революционной организации в Чикаго.

– Но тест… тест! – воскликнул Васильев.

Пять линий сфигмографа.

1. Сфигмографическая запись здорового пульса в нормальных условиях. 2 и 3. Сфигмографические записи Дмитрия Василия и Ивана Муниковых, когда Ева Зильбер рассказала о предательстве своего отца; записанная таким образом более низкая и быстрая пульсация указывает на горе и ужас. 4. Запись Мейана по этому поводу; сильный и учащенный пульс указывает на радость. 5. Запись сфигмографии Мейана, когда Трант показывает желтую записку, которая предала Германа Зильбера; слабый, прерывистый пульс указывает на внезапный и непреодолимый страх.

– Тест, – психолог сурово повернулся к Мейану, – показал настолько убедительно и неопровержимо, насколько я мог надеяться, что этот человек не революционер, за которого себя выдает, а, как мы и подозревали, агент российской тайной полиции. И не только это! Это так же верно показало, хотя я поначалу об этом факте и не подозревал, что он, этот агент полиции, который сейчас предал бы дочь и увез ее обратно в Россию, чтобы наказать ее за участие в волнениях 1905 года, тот же агент, который двадцать лет назад, предал отца, Германа Зильбера, и отправил его в тюрьму! Истинное имя в отличии от ложного я не знаю, но этот человек, который сейчас называет себя Мейаном, тогда называл себя Валерианом Эртом!

– Валериан Эрт! – Ева Силбер заплакала, отшатнувшись назад в объятия Уинтона Эдвардса.

Но Мейан сделал презрительный жест своими огромными толстыми руками.

– Хах! Вы пытаетесь доказать такие вещи этим своим дурацким тестом?

– Тогда вы, конечно, не откажетесь, – строго потребовал Трант, – показать нам, есть ли у вас на груди шрам от ножа?

Как раз в тот момент, когда Мейан снова пытался все отрицать, Василий и Муников выскочили из задней части комнаты и сорвали с его груди рубашку. Психолог растер и шлепнул по коже, и кровь прилившая к поверхности кожи, показала тонкую линию почти невидимого и стертого временем шрама.

– Я думаю, наша правота доказана! – психолог отвернулся от двоих, которые смотрели горящими от ненависти глазами на съежившегося шпиона, и снова повернулся к своим клиентам.

Он отпер дверь и передал ключ Муникову, а затем, взяв свои саквояжи с инструментами и листы с записями, вместе с мисс Силбер и своими клиентами вышел из комнаты и вошел в гостиную хозяйки.

Счастливая развязка

– Когда я получил письмо мистера Эдвардса сегодня утром, – сказал Трант в ответ на вопросы, которые посыпались на него, – мне сразу стало ясно, что объявление, которое он приложил, было призвано напомнить Еве Силбер о каком-то событии первостепенной важности для нее, используя также и формулировки, имеющие общественное или национальное значение. Вы также сказали мне, что 30 октября был особый праздник у мисс Силбер. Я обнаружил, что это дата царского манифеста о свободе и объявления амнистии политическим заключенным. Меня сразу осенило!

– Ева Силбер была русской. Разница между 17-м числом, указанным в рекламе, и 30-м – тринадцать дней, это всего лишь нынешняя разница между календарем старого стиля, используемым в России, и нашим.

– Прежде чем отправиться в библиотеку Крерара, стало ясно, что мы имеем дело с русским революционным подпольем. В библиотеке я получил ключ к шифру и перевел объявление, получив имя Мейана и его адрес, а также имя и адрес Дмитрия Васильева, известного революционного писателя. К моему удивлению, Васильев ничего не знал ни о каком революционере по имени Мейан. Было немыслимо, чтобы революционный эмиссар приехал в Чикаго, а он не знал бы об этом. Было необходимо немедленно найти Мейана.

– Моим первым прямым ключом был стук, который мы слышали в этом доме. Было бы чересчур предположить, что в двух отдельных случаях этот стук должен был быть услышан, и в каждом случае присутствовал отец Евы, а не какой-либо другой агент, которого можно было бы обнаружить, и что он все равно не должен был иметь к этому никакого отношения. Очевидно, что это, должно быть, Герман Зильбер стучал в доме Евы и здесь, в этом доме. Также было очевидно, что Герман Зильбер был отмечен в объявлении.

– Проверить Мейана, которого мы нашли в салуне, было нетрудно. Я устроил так, чтобы он подслушал, как кто-то говорит об аресте в Варшаве, который сразу же ассоциируется с рассадником русских бунтовщиков либо революционеру, либо полицейскому агенту, но идея, безусловно, вызвала бы положительную и совершенно противоположную реакцию, будь этот человек настоящим революционером или шпионом. Пульс Мейана настолько усилился и замедлился, как при приятном раздражителе, что я почувствовал, что получил подтверждение своим подозрениям, хотя у меня тогда не было информации, которая позволила бы мне разоблачить этого человека. Чтобы убедиться в этом, я разыскал Дмитрия Васильева. Он познакомил меня с Муниковым, который был другом Зильбера до его заключения, и от них я узнал историю Германа Зильбера и его дочери.

– Я объяснил Муникову и Васильеву, что методы психологической лаборатории будут столь же эффективны при выявлении шпиона, как я много раз доказывал, что они эффективны при осуждении преступника.

– Каждая эмоция дает реакцию на пульс, который усиливается в радости и ослабевает в печали, замедляется при гневе, учащается при отчаянии, и поскольку каждое малейшее изменение обнаруживается и регистрируется сфигмографом, я был уверен, что если бы я мог проверить троих мужчин вместе, попросив мисс Силбер рассказать историю своего отца вслух, я мог бы окончательно определить, сравнив записи двух революционеров с записью Мейана, каковы его симпатии на самом деле. Я договорился с ними, чтобы они пришли сюда со мной сегодня вечером, и после того, как Мейан прибыл, они пошли как представители революционного движения, чтобы узнать его полномочия.

– Когда он не смог ничего предоставить, они предложили и фактически заставили его пройти этот тест. Опасно пытаться выдать себя за революционера, и для него было безопаснее подвергнуться испытанию, чем сорвать свою миссию, навлекая на себя не только подозрения, но, возможно, и смерть. Совершенно не зная о безжалостной силе психологических методов и доверяя своим стальным нервам, которые, несомненно, помогли ему пройти через многие менее сложные испытания, он согласился. Вы видели, как прекрасно он мог контролировать свое лицо и каждое движение своего тела, пока продолжался тест. Но вы можете увидеть здесь, – Трант разложил свои полоски дымчатой бумаги, – на этих записях, которые я сохраню, пропустив их через ванну с лаком, насколько бесполезным был этот самоконтроль, поскольку сфигмограф записывал своим подвижным пером скрытые чувства его сердца.

– Когда я раскладываю их рядом, вы можете видеть, как последовательно в каждый момент повествования Муников и Васильев испытывали одни и те же чувства, но у Мейана они были другие. Конечно, когда я начинал тест, я и не мечтал, что обнаружу в Мейане того же человека, который предал Германа Зильбера. Только когда при первом упоминании о Валериане Эрте я получил от Мейан эту поразительную и замечательную запись, – он указал на место, где линия внезапно стала почти прямой и ровной, – я понял, что если человек передо мной не был самим Эртом, у него, по крайней мере, были близкие и дружеские связи с ним.

– У Евы Силбер все еще была записка, которая была отправлена, чтобы вызвать ее отца с милосердной помощью, которое привело к его заключению.

– Она дала мне ее перед тем, как вы вошли в комнату. Я был уверен, что из всех людей в мире был только один, кто мог распознать или почувствовать какие-либо эмоции при виде этой пожелтевшей и потертой от времени бумаги и этим человеком был Валериан Эрт, который использовал ее, чтобы предать Германа Зильбера.

– Я показал ее Мейану и получил действительно потрясающую реакцию, которая положила конец его послужному списку. – психолог указал на запись. – Это убедило меня в том, что Мейан и Эрт были одним и тем же лицом.

– Это потрясающе, мистер Трант, – сказал Катберт Эдвардс. – Но вы оставили необъясненной самую запутанную особенность из всех – стук!

– Чтобы общаться друг с другом из своих одиночных камер, русские заключенные давным-давно изобрели код передачи букв путем стука в стену – код, широко распространенный и известный каждому революционеру. Это чрезвычайно просто, буквы алфавита, – Трант достал из кармана листок бумаги, – расположены таким образом.

Он быстро записал алфавит, опустив две буквы, расположенные в четыре строки, таким образом:

a b c d e f

g h i k l m

n o p r s t

u v w x y z

– Буква составляется, – объяснил психолог, – сначала дается нужное количество ударов для строки, короткая пауза, затем удары для номера буквы в строке. Например, e – это один стук, а затем пять; y – это четыре удара, а затем пять.

– С помощью этого кода я перевел цифры в объявлении и получил имя и адрес Мейана. Я предполагаю, что он использовал код не только в объявлении, но и в офисе, потому что его многолетний опыт научил его, что Герман Зильбер, как и многие другие люди, приговоренные к ужасам российской тюрьмы на многие годы, вероятно, потеряли дар речи и продолжали общаться на свободе, с помощью средств, которые он использовал в течение стольких лет в тюрьме.

– Замечательно, мистер Трант, замечательно! – воскликнул Катберт Эдвардс. – Я только сожалею, что мы ничего не можем сделать Мейану, я думаю, что нет закона, по которому он может быть наказан.

Лицо психолога потемнело.

– Это не наша месть, – ответил он. – Но я отдал ключ от комнаты Мейан Муникову!

Старший Эдвардс, прочистив горло, подошел к Еве и обнял ее.

– Поскольку вы не можете вернуться в Россию, – сказал он неловко, – не позволите ли вы мне пригласить вас занять ваше место в моем доме?

И когда сын стремительно бросился вперед и схватил отца за руку, Трант взял свои инструменты и вышел один в теплую апрельскую ночь.

КОНЕЦ

Примечания

1

Дефалькация. Хищение – это незаконное присвоение денежных средств лицом, которому они доверены; также акт незаконного присвоения или его случай. Этот термин более конкретно используется Кодексом США о банкротстве для описания категории действий, которые наносят ущерб конкретному долгу, так что он не может быть погашен при банкротстве.

2

Гера – в древнегреческой мифологии богиня – покровительница брака, охраняющая мать во время родов. Одна из двенадцати олимпийских божеств, верховная богиня, сестра и жена Зевса.

3

Акт об исключении китайцев (1882—1943 годы) – особый закон Конгресса США, изданный 6 мая 1882 года в ответ на массовую иммиграцию китайцев на Запад страны. Первый и единственный официальный закон в истории США, направленный против представителей конкретной национальности (остальные дискриминационные законы этой страны касались рас в целом). Закон запретил любую китайскую иммиграцию, а также натурализацию уже проживающих в США китайцев (хотя родившиеся в США дети китайцев уже считались гражданами согласно конституционной поправке 1868 года). Изначально действие закона должно было распространиться на 10 лет, однако он действовал до 1943 года. К 1917 году подобные ограничения были распространены на выходцев из Азии в целом.

Content

Эдвин Балмер, Уильям Макхарг
Достижения Лютера Транта

ЧЕЛОВЕК В КОМНАТЕ

БЫСТРЫЙ ПАТРУЛЬ

КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ

ТАЙНА ЧАСТНОГО БАНКА

ЧЕЛОВЕК, СТОЯЩИЙ ВЫШЕ

ПУСТЫЕ ПАТРОНЫ

ПИСЬМА ЭКСТОНА

ОДИННАДЦАТЫЙ ЧАС

СТУЧАЩИЙ ЧЕЛОВЕК

Примечания