Алексей Вязовский, Сергей Линник

15 ножевых

© Алексей Вязовский, 2023

© Сергей Линник, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Нормальность – это асфальтированное шоссе.

Ехать удобно, но цветы не растут.

Ван Гог

В лифте играла приятная музыка. Такая, специально для подобных мест написанная, послушал и забыл. И пахло… м-м-м… чем-то цветочным. Я посмотрел в зеркало, охранники отвели глаза. Оно и ясно: когда у хозяев случается обострение, обслуге не позавидуешь. Может прилететь. Причем как от больных, так и от здоровых. От последних даже быстрее.

– Анатолич! – К моему уху наклонился Цыган, чернявый остроносый фельдшер нашей психиатрической бригады. – А кучеряво тут живут. Лифт в частном доме!

– Это же Рублевка, – философски пожал плечами я. – Тут и пятиэтажные дворцы не редкость.

Двери лифта распахнулись, старший охранник кивнул нам в сторону мраморного коридора. Как будто тут было куда еще идти. Ан нет. Коридор раздвоился, пошли какие-то комнаты, залы. Потеряться тут – как два пальца об… асфальт.

– А если он буйный? – Цыган все никак не успокаивался.

– Тогда мы его попытаемся уболтать. А если не получится, вы с Ефимом его по моей команде схватите и зафиксируете. Сделаем инъекцию и увезем в стационар.

– Прямо как на тренировке?

– Прямо как на тренировке.

Я посмотрел на здоровяка, что шел рядом со мной. Ефим был спокоен как танк, меланхолично жевал жвачку. Это Цыган у нас новенький, а с Ефимом мы в частной психиатрической бригаде за последние пару лет пуд соли съели. Чего только не видели. И самоубийц, и клиентов в психозе. Вспомнишь – вздрогнешь. Если с непривычки. А так – работа не хуже других.

Охранники нас завели в роскошный зал, полный зеркал и статуй, по которому, словно лев в клетке, металась женщина в шелковом халате. Ее молодость была давно в прошлом, но лицо было вылеплено пластическими хирургами будьте-нате. Отрезанный нос, губы-вареники, натянутые скулы.

Блондинка, заметив нас, тут же закричала пропитым хриплым голосом:

– Ну сколько вас ждать можно?! Ваденька умирает!

– Ехали со всей возможной скоростью, – дипломатично ответил я, осматриваясь.

Кричащая роскошь. Именно так можно охарактеризовать местный дизайн. И это было слегка удивительно. Последние годы рублевские жители отошли от стиля «дорохо-бохато». Бал правили минимализм, технологичность. А тут – золотая лепнина, какие-то огромные хрустальные люстры-пылесборники.

– Пойдемте скорее! Сыну очень-очень плохо!

Блондинка быстрым шагом повела нас в комнату Ваденьки, попутно путано рассказывая о его состоянии. Чудить он начал еще вчера вечером. Сначала ловил каких-то невидимых мух, потом разбил зеркало – заявил, что через него за ним следят.

– У специалистов наблюдались ранее? – начал я собирать информацию.

– Никогда! У нас очень здоровый мальчик!

– Почему сразу не вызвали бригаду?

– У меня был прием в «Барвиха Лакшери Вилладж», Петенька сказал, что все уладит.

Тут я напрягся.

– Что значит «уладит»? И кто такой Петенька?

– Петр Алексеевич – это мой третий муж. Он дал Ваденьке что-то, и тот успокоился.

– Что «что-то»?!

Из меня чуть не выскочил заковыристый мат. В таких случаях самолечение – это самое дерьмовое, что можно придумать. Если это острый психоз, то и обострить можно, а если веществ набрался, вообще неизвестно, как одна дрянь с другой в сочетании сработает.

Доплутали наконец-то по этим лабиринтам до пункта назначения, зашли в комнату. С первого взгляда стало понятно: тут не психиатрия, а наркология. «Мальчик» был двухметровым, здоровым амбалом с шальными глазами. Парень явно набрался какой-то синтетики выше крыши, вот ее, крышу, и смыло. Напуган, дезориентирован, зрачки расширены. Не понимает, где находится. Представляете, каково оно – каждую секунду узнавать заново, что ты не знаешь, где оказался и кто все эти люди вокруг. Или не люди. На измене пацан, сразу видно.

– Извините, как к вам обращаться? – спросил я хозяйку. А то сначала не познакомились, а потом она сразу беседу увела в сторону, момент представления друг другу пропустили. К тому же у нее бейджика с ФИО и фотографией на груди не наблюдается.

– Лариса Матвеевна! – высокомерно произнесла она. Ну да, как еще к обслуге обращаться.

– Вы выйдите, пожалуйста, Лариса Матвеевна, а я с Вадимом побеседовать попытаюсь. Опять же, осмотреть его надо.

– Вы меня что, в моем доме выгоняете? Да… – Тут она вспомнила, наверное, что мы все же не ее работники, и остаток фразы уже спокойнее выдавила из себя: – Я никуда не пойду.

Я даже плечами пожимать не стал. Оно мне надо? Пусть стоит. Жаль, конечно, что она своей задницей дверной проем перекрыла, случись чего, моим орлам обходить ее придется. Они и попытались, но куда там. С ними она и разговаривать не стала, шикнула только. Ладно, потом попрошу пустить, не буду обострять.

Попытка побеседовать с парнем ни к чему не привела, слишком уж глубоко он погрузился в свой кошмар и на все вопросы только удивленно хлопал глазами, испуганно озираясь по сторонам.

Я оглянулся на мамашу:

– Надо в наркологию везти, он явно наелся какой-то дряни. Зрачки расширены, да и психотические симптомы…

– Дома лечите! – заявила Лариса Матвеевна. – Я вам деньги плачу.

– Деньги здесь не помогут, – отрезал я. – Дома не получится.

– Да вы что? А потом на учет поставят, пятно на всю жизнь! Только дома!

– Стационар анонимный, – спокойно объяснил я, но внутренне уже кипел. – Никто вашего Вадима ни на какой учет ставить не будет. Полежит пару дней, поставят капельницу, организм почистят от того, что там оказалось, и домой. Определят заодно, что там ему в организм случайно попало.

– Я даже не знаю, – засомневалась мамаша. – Может…

– Дома – никак, – повторил я. – Давайте, собираемся и едем. Поверьте, так лучше будет для него же. Сейчас вот давление измерим…

Я потянулся к парню, собираясь подтянуть рукав футболки вверх. Парень испуганно вздрогнул.

– Нет, я сказала! – Дамочка почему-то начала визжать. – Вызовите мне других специалистов! Только дома! Пришлют извозчиков, хрен знает что, а не врачи!

– Сейчас я позвоню, и вы поговорите с моим нача…

– Я уже сама сейчас буду звонить! Я выясню, почему мне за мои деньги коновалов прислали! – Лицо у хозяйки сильно покраснело, как бы потом не пришлось еще и ей помощь оказывать.

Она вытащила телефон, конечно же, в золотом корпусе, с гербом на задней крышке, начала тыкать ногтем в экран. Фельдшеры мои, увидев образовавшуюся щель в дверном проеме, попытались проникнуть поближе ко мне – все же клиент здесь, так что надо быть рядом на всякий случай. Но и охрана не зевала, и, решив, что происходит покушение на крепкий тыл Ларисы Матвеевны, фельдшеров оттеснили весьма грубо. Цыган даже начал возмущаться. Вот же… понаберут по объявлению… Нельзя на вызове ни с кем ругаться, даже с охранниками. Молчи в тряпочку и не высовывайся. Иной раз, конечно, хочется сказать всю правду в кратком изложении, но слишком уж хороша зарплата. За такую хамство и потерпеть можно. Недолго, правда.

За всеми этими перебранками я на какую-то секунду отвлекся от главного персонажа. Как оказалось, совершенно зря. Потому что мне в поясницу, прямо в правую почку, вдруг воткнулось что-то очень неприятное и болезненное, тут же покинувшее мой организм. Но только для того, чтобы воткнуться снова. И снова. Откуда нож? Не было же рядом ничего похожего!

– Ах ты, сука! – я закричал, разворачиваясь, и тут же получил нож в бок, в грудь. Парень меня «шил», будто швея.

Время затормозилось, словно в кино. Медленно открывала рот Лариса Матвеевна, отлетал в сторону ее расфуфыренный телефон, выбитый из рук Фимой. Мой фельдшер с лицом разъяренного быка толкал в сторону хозяйку, а из-за его плеча выглядывали удивленные рожи охранников.

Десятый удар достал меня уже на полу, куда я рухнул, заливаясь кровью. Ефиму, самому ближнему ко мне, оставалось меньше шага, а моей последней мыслью было: «Как же быстро он бьет, гаденыш…»

Умер я после пятнадцатого удара.

* * *

Первый раз я очнулся где-то в приемнике. Как узнал? Так я в приемных отделениях суммарно чуть не четверть рабочего времени проводил. А это на годы и десятилетия умножить – ой как немало получается. Есть там в воздухе…

что-то особое. Помню только, везли на каталке и кто-то сказал: «Что ж вы, гады, творите? Как выходной, так и возите». И было со мной… что-то хреновое…

Потом – какой-то бред в голове, непонятный страх, от которого хотелось быстренько спрятаться под кровать. А там чтобы стояла маленькая кровать, под которой я бы тоже спрятался. Мне угрожали все и все. Это трудно объяснить. Это как фильм ужасов, причем самый дешевый, такой, где злодей ходит и рубит всех топором или пилой заживо ноги отрезает, только со мной такое наяву происходило. И гад этот ходил за мной с ножиком. А я, как во сне, не мог пошевелиться. Ужас накрывал меня все новыми волнами.

Подошла какая-то женщина, которая вдруг начала раздваиваться, и процесс продолжался, пока меня не окружили десятка полтора близнецов. Только я подумал про «Матрицу», как возле меня оказался стакан с водой. Я вдруг понял, что пить хочется так, что я бы и лужу вылакал. Но схватить проклятую посудину я не смог – рука трижды прошла сквозь него.

А потом я снова увидел убийцу, думал убежать, но ничего не получилось: меня схватили и как-то очень ловко и быстро привязали к кровати. Сволочина с ножом подошел к банде одинаковых теток, вдруг тоже превратился в женщину в белом халате, схватил свой нож, меня кто-то чуть перевернул на бок, и в задницу мне вонзилось что-то острое…

* * *

– …острый галлюциноз, психомоторное возбуждение. Поступил четырнадцатого сентября в двадцать часов пятнадцать минут из общежития первого меда, Анатолий Аркадьевич. Студент, пятый курс. Кричал, что его хотят убить, пытался спрятаться под кровать, пытался ударить Бородину. Был фиксирован. Аминазина два кубика…

Женский голос у меня над головой перечислял лечение неизвестного студента. Обход, вестимо дело. Знакомиться пришли. Медсестру вдруг перебил недовольный мужской голос:

– И почему он у вас привязан до сих пор? Вы как смену принимаете?

– Сейчас развяжем, – спокойно ответила женщина, и меня тут же освободили от вязок.

Это я уже хорошо очнулся. Вон сколько всего услышал и даже все понял. Страх почти ушел, я понимал, что что-то в организм мне попало нехорошее. Только вот голова была ватная, а спать хотелось – просто улет. Я сдерживал проваливание в сон из последних сил, хотелось понять, что со мной. Куда попал, это ясно: сумасшедший дом, место знакомое. Но почему? Мои помощнички мне чего-то укололи, и меня понесло во все тяжкие? Да не было вроде у нас в сумке ничего такого.

Но меня ведь зарезали! Мне самое место в хирургии! Меня же там должны зашивать со всех сторон! Суки, чертов аминазин, теперь бревном проваляюсь сутки, не меньше. Не привык потому что. И какое, на фиг, четырнадцатое сентября? Мы на вызов пятого октября поехали!

Ладно, попробую глаза открыть, надо посмотреть, что творится вокруг. Но меня опередили, и кто-то довольно бесцеремонно оттянул мне верхнее веко правого глаза. Какой-то мужик в шапочке древнего фасона равнодушно глянул на меня и тут же закрыл мне глаз. Не до конца, правда.

– Студент, что там стряслось? Колбасы неправильной поел? И водкой прокисшей запил? – И, не поворачивая головы, спросил у медсестры: – Что там с анализами?

– Еще не приносили, выходные же…

– Фонендоскоп мой где?

Через щелочку я увидел, как доктор встал и одернул старорежимный халат с завязочками сзади. Он что, поклонник советской власти? Или забежал сюда со съемок сериала про больничку семидесятых? И из-под халата выглядывают ворот белой нейлоновой рубашки и страхолюдного вида галстук. Сто процентов, потеет в таком раритете ужасно.

– Наверное, на посту забыли, сейчас принесу, – произнес женский голос, перед этим рассказывающий анамнез болезни неизвестного студента, и я услышал шаги, сначала удаляющиеся, потом приближающиеся.

Фонендоскоп тоже на высоте. Тут у них точно можно музей советской медицины открывать.

Заменить звукопровод бурой резиновой трубкой – это нечто.

Меня послушали, довольно бесцеремонно ворочая при этом, потом пощупали живот.

– Ну, студент, что молчишь? Стыдно, что ли? Не переживай, здесь все свои. – И шепотом добавил: – Голоса-то есть?

Заботливую, но слегка насмешливую интонацию, которая должна показать, что доктору не все равно, и вместе с тем вселить надежду, что не все так плохо, я и сам могу изображать. Только почему я студент? Я учился тогда, когда этот поклонник синтетических тканей еще учился трехбуквенное слово на заборе без ошибок писать. Хотел сказать ему пару ласковых, но язык слушаться не захотел категорически. Так что на выходе получил невнятное мычание.

– А чего это он у нас не проспался до сих пор? Сколько аминазину укололи?

– Два кубика, по истории…

– А потом еще два, чтобы спать спокойно? Точно Бородина от обиды накачала юношу. С кем мне разговаривать?

Тут я не выдержал и отрубился.

* * *

Разбудили меня для приема пищи. Кормила санитарочка, такая, знаете, классическая, явно за пятьдесят, маленькая и с сильно сморщенным лицом. Короче, в иллюстрированной энциклопедии статья «Санитарка» должна сопровождаться именно ее фотографией, а не визжащей бабищи со шваброй наперевес. Тех просто сильнее слышно.

– Давай, миленький, поешь хоть, совсем ведь загнешься, – бормотала она свою мантру, ловко засовывая мне в рот ложку с какой-то бурдой.

Сил сопротивляться не было, и я предпочитал глотать. Только под конец замычал и даже мотнул головой. Попытался заговорить, и на этот раз получилось:

– Хватит… невкусно…

– Так это без привычки, больничная еда, – согласилась женщина. – А есть надо. Ишь, заговорил, а то девки говорили, совсем без головы. Как зовут тебя, помнишь?

– Помню… Волохов Виктор… Анатольевич…

– Что-то ты путаешь, миленький, – перебила меня санитарка. – Вот же написано: Панов Андрей Николаевич. – Она наклонилась к моему уху и быстро зашептала: – Ты не дуркуй, а то тут надолго застрянешь! Веди себя тихо, не перечь. Если что, лучше скажи «не помню», не выдумывай.

– Спасибо, – сказал я и снова уснул.

Потом была еще побудка для приема пищи, наверное, ужин. Дополнительно таблетки какие-то в рот засыпали и всадили в мою многострадальную ягодицу два укола. Надеюсь, что-то не особо тяжелое. Хотя и не должны: возбуждение было и прошло, а разговаривать с клиентом доктору надо, ибо первичный и вообще не местный. А ну как очухается и жалобы писать начнет?

Вот чем хреновый сон после аминазина, так это тем, что вроде и спишь долго и крепко, а выспаться не можешь. Только глаза закрыл, сразу отрубился. Вот и сейчас. Ведь и разбудили, и в сортир отвели, и рожу даже прополоскал. А только лег – и все. Хорошо, на обходе разбудили. Хоть палату рассмотрел. Ничего выдающегося, десять коек в два ряда, моя с краю. Наблюдательная, судя по всему. Вон, и стул для персонала. Сейчас пустой, но это ненадолго. Как обход закончится, на пост снова кто-нибудь заступит. Потому и палата наблюдательная, что за ее клиентами должны круглосуточно бдить. Есть, конечно, нюансы, особенно в ночное время, но официально так. Воздух тяжелый, потому что до сортира не все доходят.

В отхожем месте наконец-то узрел студента, то есть себя. И тут же порадовался, что мне вкололи аминазин. Все воспринимается как через вату, ничто не парит.

Красавчик! Смерть девкам! Высокий, плечистый, волосы светло-русые, вьются, глаза серовато-голубые, на щеках ямочки – не подкопаться. Подбородок мощный, по-джеймсбондовски. Сейчас, конечно, слегка небрит, не причесан, но и это образ не сильно портит. И больничная пижама с подстреленными штанами и дыркой у воротника роли не играет. Такого хоть в мешок одень. Блин, даже зубы ровные и белые. Видел такие у людей, что оставили стоматологам не один миллион, а тут свои!

Вяло поразмышлял, как я сюда попал. А я ведь до сих пор так и не понял, что со мной стряслось. Чудо-силы закинули меня в этого симпатягу? А его куда? Тело меня слушается, даже мелкая мимика типа полуулыбки. Но как же туго доходит все! И памяти местной никакой нет. Фантастика какая-то, не иначе. Стоит поблагодарить тех, кто вмазал спасительный, как теперь мне кажется, укольчик. А то я не знаю, как бы с собой разбирался. Водки-то рядом нет. А тут без пол-литры не понять.

Санитарочке, конечно, спасибо. Не столько за советы, я таких и сам сколько угодно дать могу, сколько за то, что сказала, как студента зовут. Что тут со мной и этим Андреем Николаевичем, знать пока не знаю. И завтра, как та барышня про сбежавшего мужика, об этом не подумаешь. Надо сегодня и быстро. А на обходе помолчу, сошлюсь на общую придурковатость после укольчиков. Это сегодня. А завтра надо уже изображать полное выздоровление и быстро валить отсюда. Так что сейчас с доктором поговорю, и надо через сонливость и ватную голову узнавать про Панова все, что возможно.

* * *

Сегодня доктор Анатолий Аркадьевич был в рубахе, тоже синтетической, но для разнообразия голубого цвета. Галстук был тот же, судя по всему, купленный им лет двадцать назад и с тех пор активно использовавшийся в качестве веревки. Ага, сарказм появился, это хороший признак. Но лучше помолчать.

– Ну, проспался, студент? – спросил он вроде и заботливо, но я же понимаю, что по барабану ему.

Первичный больной, описывать, обосновывать диагноз, думать. Короче, лишняя работа. А я что? Пришел и ушел, не сват, не брат, и даже в кармане не зашелестело. Никто, если честно.

– Голова шумит… и не помню ничего… – ответил я чистую правду.

– Зовут как, помнишь? – спросил он.

Обычное дело. Надо же выяснить, как клиент ориентируется в месте, времени и собственной личности. Место я назвал правильно, число – тоже. Если вчера было восьмое, то сегодня девятое сентября. А вот про год я промолчал. Откуда мне знать? Та же фигня и с личностью. ФИО правильно, а дату рождения и сколько лет – тут я пас.

– Извините, что-то в голове перемешалось все, не могу вспомнить. Устал… – И закрыл глаза.

Имею право. «Утомляем в беседе» – так Анатолий Аркадьевич напишет про это. Не плюс, конечно, для меня, но и минус не очень большой. Терпимо. Так что меня оставили в покое, наказав перевести в обычную палату.

* * *

Организм студента выработал достаточно адреналина, чтобы разогнать сонливость. По крайней мере до конца обхода я продержался уверенно. А потом, слегка пошатываясь, пошел на разведку. Надо узнать, где пост, познакомиться с медсестрами и, что самое главное, получить доступ к своей истории болезни. Хрена лысого мне кто даст в ней копаться, но хотя бы лицевую страницу увидеть. Ничего трудного, кроме последнего пункта.

В какой-нибудь инфекции или кардиологии чуть проще, по крайней мере теоретически это возможно, а здесь – никак. Требовать, ссылаясь на закон, смысла нет, существуют тысячи отмазок. После выписки получишь – вот и весь разговор. Да и есть ли он тут, этот закон? Год какой, я до сих пор не знаю.

Но все замыслы разрушила столовщица. Этой достойнейшей женщине надо было идти на работу громкоговорителем. По крайней мере призывный клич «Завтрак!!!» восприняли все. Даже лежачие. Только тут я оценил, как же меня приложило, если я ее вчера не слышал. Окна ведь реально звенели. Насчет пола не уверен, может, он дрожал от проехавшего рядом трамвая.

Прием пищи – дело святое. Все быстро садятся за столы, человек по восемь с каждой стороны, снаряжаются ложками и терпеливо ждут. Меня как новичка проинструктировала медсестра. Ну а потом все быстро, как в армии. Навалили каждому в миску по половнику разваренных в молоке макарох, дали по куску сероватого хлеба с кругляшом масла, налили по кружке теплой жидкости коричневого цвета – и вперед.

Хлеб с маслом я отложил в сторону, собираясь съесть его с чаем, и, как оказалось, был в этом желании наивен. Его быстро схватил сидящий рядом шустрый дед и запихнул целиком в рот, из которого торчали два одиноких клыка.

– Опять Курочкин отличился, – вздохнула столовщица. – За такими только и следи, в один миг утащит и сожрет. Сейчас, подожди, хлеб дам. Масла нет, конечно, лишнего не дают. Ты куда?! – рявкнула она на Курочкина, который схватил мою миску и начал руками запихивать в рот макароны.

Она вытащила деда за шиворот из-за стола и, не отпуская, отвела его в сторону. Курочкина это ничуть не смутило, и он тут же начал канючить добавочку, а то его здесь совсем не кормят.

Макароны на молоке мне все же достались. И кусок хлеба тоже. Горбушка, как блатному. В качестве компенсации за деда.

Доверенные лица столовщицы быстренько собрали грязную посуду и сгрузили ее для последующего мытья, а я пошел прогуляться и все же совершить первичную разведку. Момент почти самый удобный, если в дневное время. Медсестры и санитарки все сейчас кормят лежачих. Процедура непростая, так что занимаются только этим. Пациенты в большинстве своем забились в туалет и курят. У меня уже трое спросили сигаретку.

А вот и пост. Естественно, все убрано и закрыто. Порядок блюдут, как же. Дед Курочкин не одинок. Стащат все, просто так. Испортят и выбросят. Таблеток здесь нет, они в другом месте. Вон только из-под пустой коробки газета выглядывает. Судя по внешнему виду, довольно свежая. Заголовки вверх ногами читать неудобно, но терпимо. «Гордимся своей Родиной», «Дневник событий», «Успех латвийского театра»…

– Хотел чего?

Поворачиваюсь, вижу, стоит медсестра, на обходе была. Лет сорока, полновата, халат и колпак накрахмалены, как броня прямо. Ее и по фамилии называли. Как же? Бородина, точно! Та самая, которую я вроде ударить собирался!

– Да вот, извиниться хотел, – смущенно улыбаясь, промямлил я. – Мне сказали, что я при поступлении вас ударить хотел… Вы уж простите, не знаю, как и вышло…

– Ладно, принято, – без улыбки, но гораздо приветливее ответила она. – Работа у нас такая… – И Бородина, осмотрев меня с головы до ног, слегка тормознув взгляд посередине, хмыкнула.

– А можно газету взять почитать? – добавил я, кивая на стол. Руку не тяну, пусть почувствует себя хозяйкой положения. – Я аккуратно, потом верну.

– Бери, – милостиво разрешила она и пошла дальше по коридору.

Я потащил газету, придерживая другой рукой коробку. Прочитал последний заголовок: «Величие ленинских идей» и… «Речь Л. И. Брежнева». Посмотрел на название газеты. Издание Центрального Комитета КПСС «Советская культура». Слева от логотипа была прицеплена блямба ордена Трудового Красного Знамени, а справа – дата выпуска. Семьдесят первый номер стоил пять копеек. И прочитать его мог каждый, начиная со вторника, 2 сентября 1980 года.

Глава 2

Вот это, блин, сюрприз! Колотило меня знатно. Я только добрел до своей кровати, как понял, что сейчас вывернет. Спрятал газету под подушку, попросил санитарку присмотреть и рванул в сортир. Влетел ракетой, растолкал курильщиков… и меня вырвало чуть не фонтаном. Из глаз потекли слезы.

По плечу похлопал кто-то из больных:

– Ты как? Медсестру позвать?

– Не надо, – ответил я, выплевывая остатки рвоты в чашу «генуя». – Психанул просто.

– А, ну тогда ничего, это у нас тут обычное дело, – протянул незваный помощник. – Умойся, полегчает.

А я плескал в лицо холодную воду из-под крана и пытался успокоиться. Восьмидесятый год! Жил я в этом вашем Советском Союзе. Как вспомнишь, так и вздрогнешь. До восьмого класса в сортир на улицу ходил. И печное отопление. Хотя что греха таить, в институт бесплатно поступил, врачом стал. И неплохим. По нынешним временам с теми стартовыми условиями мне бы ни хрена не светило. Хотя… уже будущим. Ныне, пишут в газете, товарищ Брежнев в Алма-Ате выступает…

В тот же день меня перевели в обычную палату. Всего шесть коек, тумбочка у каждого своя, и, говорят, вечером в телевизионной передачи смотреть можно. Курорт! Сразу всех позвали на прием таблеток, но оказалось, что у меня утренних нет. И хорошо.

Познакомился с ребятами. Три шизофреника, один уже разваленный совсем, плюс органик, как раз тот, что мне в сортире помочь хотел, Веня его зовут. И для полного букета умственно отсталый Коля. С умеренной умственной отсталостью, тихий. Ну и я…. Или красавчик – я провел рукой по подбородку – был с прибабахом? Нет, не может быть, в институте уже давно бы вычислили.

Посидел, полистал газету. За пять копеек, конечно, много ждать не стоит, но вот читать явно нечего. Или это у меня от стресса? Ладно, что сидеть? Надо думать, как выбраться. Пока пытался включить процесс мышления, всех начали выгонять на прогулку. Пациенты потянулись к выходу. Пошел и я. На улице не жара – термометр показывает двадцать градусов, но вполне комфортно. Все приятнее запашков в отделении.

Забыл, однако, что я тут не старожил и про мой статус еще ничего не известно. Медсестра Бородина постучалась в ординаторскую и спросила, приоткрыв дверь:

– Анатолий Аркадьевич, Панову на прогулку можно?

Услышав докторское «да», я тут же вклинился и получил разрешение побеседовать наедине позже.

Прогулка – это отлично! Надо голову прочищать, чтобы с доктором увереннее разговаривать. Что говорить, я знаю. И что отвечать – тоже. Но спокойствие надо, а его как раз пока нет. Вот похожу вдоль заборчика, смотришь, и устаканится в голове.

Ну, на прогулке все как обычно. Две санитарки сразу на лавочку плюхнулись, сели свое обсуждать, кто возле персонала скучковался, кто отошел смолить. А я побрел вдоль ограды. Вот тут меня и ожидал сюрприз.

К забору с наружной стороны прислонился носатый брюнет, явный уроженец Кавказа. Одет модно – в джинсах, в синей майке с принтом D.A.R.E. Ага, футболочка-то зарубежная. Drug Abuse Resistance Education – образование для противостояния злоупотреблению наркотиками. Штатовская маечка! Не делают таких в СССР!

Брюнет свистнул мне, подмигнул:

– Андрюха, наконец-то! А то эти шакалы к тебе не пускают, вроде как не положено.

– Привет, – осторожно пожал я протянутую руку.

Говорит чисто, практически без акцента. Никаких тебе «ара», «генацвале»…

– Какой-то ты странный, – сказал парень, разглядывая меня.

– А ты чего хотел? Я как очнулся, не помню ни хрена. Даже как тебя зовут. Смутно в голове вертится, что знакомы… – Мне растерянность изображать не надо. – Даже свой день рождения забыл. Говно, короче, со всех сторон.

– Вот это засада. Ну, со мной проще. Я Давид Ашхацава, мы с первого курса вместе. В общаге на Пироговской живем.

Вот и ладно, на Малой Пироговской я бывал не раз, что там и как, примерно помню. Первый мед, длинноногие студентки… Слушая про себя нового, киваю головой.

– А что случилось со мной? – задал я самый, пожалуй, главный сейчас вопрос.

– А хрен его знает, – пожал плечами Давид. – Собрались с девчонками по поводу начала учебного года. Танцевали, выпивали, веселились. И тут вдруг ты сидишь, бледный как стенка, и начинаешь нести неизвестно что. Отбивался от всех, кричал, что кругом враги, в окно хотел выпрыгнуть. А четвертый этаж, Пан, это не шутки. Кто скорую и ментов вызывал, не знаю. Точно не я. – Он замялся. – Слушай, Андрюха, а что с работой твоей? Сообщить же надо. А то прогул будет.

– А я работаю? Где?

Сюрприз за сюрпризом. Еще с этим разбираться.

– Фельдшером ты. На скорой. Седьмая подстанция.

Забавные совпадения. Я покрутил головой, прислушиваясь к ощущениям. Тело все лучше и лучше слушалось, мышцы подрагивали – давай, прыгни на турник, сделай солнышко.

С трудом сдержал порыв. Сначала я делаю солнышко, потом снова на вязки определят.

– Можешь позвонить на подстанцию старшему фельдшеру? – Я требовательно посмотрел в глаза Давида. – Скажи, что приболел, на неделю пусть меня из графика вычеркнут, а я потом отработаю.

– Ты, Андрюха, главное, выписывайся, – сказал мне чуть повеселевший брюнет, – а мозги на место поставим. Зачем еще друзья нужны? – Он вдруг замолчал и нахмурился. – Стоп, а учеба? Учиться как, если все забыл?

Я изобразил работу мысли, пытаясь умножить в уме триста сорок семь на шестнадцать.

– Вот про медицину, как ни странно, не забыл.

Надо Давида срочно отвлечь чем-то. Ага, вот…

– Слышал, кстати, анекдот?

– Какой?

– Сдает абитуриентка экзамен по биологии. Ей попадается вопрос про мужские половые органы. А девчонка – целочка, никогда их не видела. Да и билет не помнит. Садится, начинает думать, что делать, как сдавать. Толкает сидящего рядом парня: «Покажи!» Тот ей: «Обалдела?» Она ему: «Покажи! Провалюсь, так хоть представление буду иметь!» Парню делать нечего, достает, вываливает хозяйство на парту. Все охренели. А препод кричит с кафедры: «Молодой человек во втором ряду. Уберите шпору со стола!»

Давид аж согнулся от смеха.

– Во! Узнаю старого Андрюху! А то ходишь с кислой мордой…

Мы поговорили еще минут пять. Вернее, я больше слушал. Мне рассказывать пока нечего. Но я хоть узнал, откуда приехал, с кем учусь и как время провожу. По верхам, конечно, но для начала хватит. И про институтских дам узнал. Похоже, Панов считал обязанностью спариться со всеми хотя бы относительно красивыми девушками, которых встречал в своей жизни. И расставался мирно, хотя исключения случались.

Потом нас шуганула санитарка: мол, нечего тут переговоры устраивать. На прощание Давид оставил мне два здоровенных красных яблока. Привет с родины, наверное. Я их сразу есть не стал, запихнул в карманы пижамы.

* * *

Прямо с прогулки я пошел к врачу. А чего время зря терять? Основное узнал, можно выгребать.

Я постучался, дождался разрешения. Доктор сидел один, второй стол пустовал. Вернее, был завален старыми историями. В психушке как? Поступил кто, на него запрашивают из архива следы предыдущих госпитализаций. Мало ли что посмотреть придется. Чем лечили, что говорил, как вел себя. А так как у некоторых за плечами десятки поступлений, то архивные истории иной раз впору на тележке возить. Как выпишется, свежую историю сошьют в кучу – и до следующего раза.

– Слушаю, – буркнул Анатолий Аркадьевич, не отрываясь от записей.

– Да я насчет выписки… – Что тут хороводы водить, быстро выяснил и пошел.

– Какая выписка, Панов? – все еще продолжая заполнять бумаги, спросил он. – Амнезия не прошла, дезориентирован. Это я тебе как коллеге сообщаю. Чтобы понимал: никаких козней против тебя. Рано тебе уходить еще. И потом… – Анатолий Аркадьевич внимательно на меня посмотрел: – Зайди-ка, присядь. И дверь, дверь закрой.

Ситуация перестала мне нравиться. Зашел, переложил истории болезней на стол, сел.

– Панов, – доктор достал из какой-то папки пару бумажек, посмотрел на них, – ты где тарен взял?

– Таблетки от отравления ФОС?!

Мне оставалось только удивленно хлопать глазами.

– Они, они. У тебя следы тарена в анализах.

Вот откуда галлюцинации!

– Ни сном ни духом, – честно глядя в глаза Анатолию Аркадьевичу, признался я. – Отмечали начало учебного года. Была вечеринка с алкоголем…

– Личное дело у тебя чистое… – Врач задумался. – На учете ты не состоял, что не удивительно…

– Подсыпали? – Я откинулся на стуле, тот жалобно скрипнул.

– Будем выяснять. – Аркадьевич строго на меня посмотрел. – Я знаю, что сейчас стало модно у золотой молодежи травкой баловаться…

Только не это! Пятно с наркотиками – на всю жизнь. Не отмоешься потом.

– Сообщайте в милицию! – твердо произнес я. – Я чист.

* * *

С милицией мне откровенно повезло. Незадолго до обеда в палату зашла фактурная дознавательница в форменном кителе и белом халате поверх. Брюнетка лет тридцати, с томными карими глазами. Макияж тоже – вроде и не видно, но чувствуется, что старалась долго. Короче, если и не милиционерша с обложки ведомственного журнала, то где-то близко. В будущем такие будут зачитывать в телевизор всякую особо важную информацию, глядя в объектив немигающими глазами.

Представилась. Лейтенант Видных Анна Петровна. И фамилия под стать. Разглядев меня, вскочившего, Видных слегка покраснела, поправила прядь над ухом. Предложила пройти в ординаторскую, которую к нашему приходу освободили для беседы.

На стул я сел по-турецки, да еще закатал рукава пижамы. Анна Петровна уставилась на мои руки, вздохнула. Достала бумаги, стала, стреляя в меня глазками, быстро заполнять. Сначала шли обычные вопросы: где родился, учился… Благо я знал ответы и дело спорилось.

Наконец дошли до главного:

– Я уже была у вас в институте. На военной кафедре пропал тарен из аптечек.

– Стал бы я его воровать, чтобы потом закинуться и отвечать на такие вопросы…

– Понимаю. – Видных пощелкала ручкой. – Панов, какие у тебя отношения с Серафимой Голубевой?

И вот что отвечать?

– Сложные.

– Мне рассказали, что ты ее недавно бросил и встречаешься с другой девушкой.

– Допустим.

– А почему тогда она была на вашей вчерашней вечеринке?

– Так мы же учимся вместе… – промямлил я.

– Андрей, ты же понимаешь, что попытка отравления – это покушение на убийство?

– От дозировки зависит…

Дознавательница улыбнулась.

– Смотри-ка… Подкованный!

– Я же на скорой подрабатываю.

– Да, это я выясняла. И там у тебя тоже сложные отношения с коллегами, правда?

Я неопределенно пожал плечами.

– Панов, в твоих же интересах мне все рассказать!

– Да не знаю я ничего! Сидели, выпивали, веселились. Ни с кем не конфликтовал. Потом почувствовал себя странно, понесло…

Изображать искренний гнев не пришлось. Я и правда ничего не знал. Все было запутано.

– Что пили?

– Водку. Девчонки – вино.

Тут меня Давид подковал. Спасибо ему.

– Не медицинский спирт?

Я рассмеялся, подвинулся ближе к Видной. Глазками в меня стреляешь? И кольца на руке нет….

– Анна Петровна, спирт – это уже давно анахронизм. Для медицинских целей используется технический вариант. Сейчас пациенты несут врачам водку, коньяк, даже хорошие вина попадаются. Мартини.

– Мартини?

Видная отодвинулась, но взгляда от меня не отводила.

– Не приходилось пробовать?

– Не-ет.

– Могу угостить.

– Ты?

– Я!

– Что же… Вам на скорой такое дарят? Даже фельдшерам?

– Бывает, и перепадает. Мы же жизни спасаем!

Прозвучало пафосно, но на лейтенанта это подействовало. Она накрутила прядь волос, еще раз стрельнула в меня глазками.

– Ну, Панов, ты ходок, я смотрю!

Облом.

– На ходу подметки режешь! Мартини он меня угостит… Вот же ухарь!

– Ну, рядом с такой красивой женщиной… – Я отсел обратно, вздохнул.

– Короче так, Панов. Я с тебя подозрения не снимаю! Знаю ваши вечеринки! Приходилось уже видеть последствия. Кстати, в морге тоже!

Мы помолчали, я разглядывал потолок. Что тут можно еще сделать? Только идти в полный отказ и несознанку. Много скажешь – много дадут. Принцип известный.

– Ладно, пока к тебе больше вопросов нет. Появятся – вызову повесткой.

Ой, как страшно. Какая повестка? Дело не возбуждали, со мной только беседы проводить можно. Хотя на малограмотных студентов должно производить впечатление.

Я посмотрел исподлобья на Анну Петровну, грустно вздохнул. На этом наше общение закончилось.

* * *

Сходил на обед, попытался поесть жидкого больничного супчика с переваренным рисом и редкими вкраплениями плохо чищенной картошки. Нет, это точно не для меня. Отдал вечно голодному Курочкину. Дед долго не церемонился, выпил варево из миски и посмотрел, не поделюсь ли чем-нибудь еще? Но вот на второе было нечто съедобное. Блюдо под названием «перловый плов» оказалось даже вкусным. И мяса в нем достаточно. Так что моему молодому организму пошло за милую душу. Это когда тебе за шестьдесят, иной раз за целый день желания поесть не возникает. А в двадцать три жрать хочется постоянно.

И только после этого пошел в палату, лег на свою продавленную кровать, стараясь не думать о происхождении пятен и разводов на матрасе, и уснул, снова без сновидений.

Разбудили меня только перед ужином. Пока я дрых, умственно отсталый сосед по палате Коля стырил одно из двух яблок. Улыбаясь, он сам и сообщил мне это. Мол, вкусное яблоко, Андрюша. А что на него обижаться? Ему такие понятия, как свое и чужое, не очень доступны. Второе яблоко я вручил Вениамину. А шизофреникам ничего не досталось. Извините, ребята, вкусняшки кончились.

После ужина были таблетки и укольчик на память. А то вот так выпишешься, и вспомнить нечего. Не было уколов – как и не лечили. А капельницы народ считает, потом с гордостью рассказывают, у кого больше было. Круче только воскрешение.

Зашел в телевизионную, постоял. Старенький черно-белый телек привлек внимание огромного количества пациентов. Побольше, чем на прогулку выгнали. Наверное, только меня смущали мутное и прыгающее изображение и звук, ненамного превосходящий по качеству телефонную трубку. Народ с огромным удовольствием следил за вручением наград в Кремле и репортажем про металлургов, выполняющих плановое задание восемьдесят пятого года. Нет, ребята, спасибо, как-нибудь без меня. Пойду, книжку почитаю. Видел на тумбочке у кого-то.

Обложку и сорок первых страниц унес ветер времени. Не было в наличии. Но я сел и попытался вникнуть в текст. Получалось хреновато: мелкие буквы по-прежнему плыли перед глазами, отчего повествование о партизанском отряде Сабурова стало почти недоступным. Значит, не судьба.

Лег на кровать и начал прикидывать, что делать дальше. Про местные реалии расскажет товарищ Ашхацава. Да и других источников информации в общаге чуть больше чем до фига. Институт? Кто один раз учился, сможет и второй. Тем более на пятом курсе. Отношение у преподов к старшекурсникам совсем не такое, как к новичкам. Деньги государство уже потратило, план выпуска специалистов выполнять надо. Так что вылететь с пятого, а тем более с шестого курса – тут надо постараться. Учебники посмотрю, освежу в памяти знания. Прорвусь, это не страшно. Самое главное – не спалиться с какими-нибудь нововведениями, которые случатся лет через двадцать-тридцать. Вот это может привлечь внимание. Совсем не нужное.

Главная сложность – родные Панова. Здесь дурачка не сыграешь, это тебе не одногруппники или приятели, с которыми на пиво ходишь. Что-то с этим делать придется. Пока кроме нейроинфекции с последующей амнезией в голову ничего не приходит. Может, так и сделаю.

* * *

За всяким умными и не очень мыслями уснул. И приснился мне первый в этом времени сон. Ничего нового, обычный скоропомощной кошмар: вроде бы диспетчер по матюгальнику зовет на вызов, я просыпаюсь, заполняю бланк – и снова ложусь спать. Я эту страшилку в разных вариациях сотни раз уже видел. Традиционно проснулся в том месте, где я пытаюсь выяснить, обслужил ли кто вызов, посмотрел по сторонам. Сходил для профилактики в сортир и лег ждать побудки.

Утром все было без перемен. Хотя нет, на завтрак пшенка была, а обход нынче не с самого утра, а после приема пищи. Я у Анатолия Аркадьевича даже спрашивать ни о чем не стал. Он меня как увидел, немного скривился, будто у него зуб заболел, сразу прошел и сказал:

– Студент, на выписку. К одиннадцати чтобы был готов.

А что я? Я – как юный пионер. Пошел искать сестру-хозяйку, требовать личные вещи. Таковые нашлись. Джинсы «Ли», слегка поношенные. Чуть широковаты внизу, но не клеш. И на том спасибо. Рубаха в синюю и красную клеточку, производства СССР. Почти чистая, легкий запах какого-то одеколона только. Ну, хоть потом не провоняла. В конце концов, свое же надеваю. Теперь – свое…

С носками товарищ Панов немного подвел. Синтетику придется выбросить, душа моя к ней не лежит. Туфли – советские, черные, чуть тяжеловаты. Блин, и шнурок порвался при обувании. Беда с этим делом. Временно завязал на узелок.

К выходу на волю готов. Расчески вот в карманах у Панова не нашлось, пришлось пальцами шевелюру в порядок приводить. И бритвой чужой я пользоваться не стал. Сейчас про гепатит С никто и не знает ничего, но это же не значит, что его нет. А до появления эффективного лечения без жесткой побочки еще времени немало пройдет, от цирроза сто раз помереть можно. Так что я лучше с легкой щетиной. Пусть пока не модно, но печень целее будет.

Вывели меня в коридор, посадили на лавочку. Жди, мол, не торопись. Доктор у себя за дверью с кем-то ругался по телефону, медсестры сновали в разные стороны. На меня внимания никто не обращал. Провел ревизию карманов, а то у хозяйки сгреб все в кучу. Единый проездной на сентябрь с белой буквой «Е» на сиреневом фоне. Хорошее дело. И нужное. До всяких «Троек» еще не один правитель помрет, люди ездят с такими. Деньги. Пятерка, две мятых рублевки, одна чуть надорвана, мелочи семьдесят три копейки. И ключ от английского замка. От общаги, наверное.

В ожидании я успел от скуки даже стенгазеты изучить. Про гепатит А и кишечные инфекции. Очень познавательно. Минут через двадцать подошла медсестра, дала справку. Ну вот, деканат может спать спокойно. Студент Панов без уважительных причин занятия не прогуливал. Я уже сворачивал ее, как вдруг с какого-то перепугу решил почитать, что же мне там написали. Нет, ну ни фига себе, вот это свинство! Не ожидал. Я сразу же ломанулся в ординаторскую.

– Что-то не так? – спросил Анатолий Аркадьевич, взглянув на мое возмущенное лицо.

– Все не так! – я положил справку на стол перед ним. – Я только не пойму, чего плохого я вам сделал? А хотел еще письма с благодарностью написать!

– Ну, и что не нравится? – Он даже очки на нос нацепил. – Печать на месте, даты правильно указаны… – И отдал справку мне.

– А диагноз? – ткнул я пальцем в бумажку. – За какие заслуги мне впаяли «Интоксикационный психоз вследствие злоупотребления наркотическими веществами»? У меня было однократное непреднамеренное употребление! Откуда родилось злоупотребление? К тому же тарен – не наркотик! Как я это, – помахал я злосчастной бумажкой, – понесу в деканат? Что там обо мне подумают? И дадут ли учиться после этого?

– Все, понял, не кипятись. – О, этот тон «поговорим с буйным посетителем» мне знаком, профессиональное исполнение. – Медсестры перепутали, переписали не то. Сейчас сбегают в канцелярию, выпишут правильную справку.

* * *

Вот ведь гады! Перепутали они! Но ничего ведь не случилось? Все решили быстро, в итоге написали правильно. Да и уверен я, что не со зла, а просто в запарке. Бывает. Это я просто на нервах так реагирую. Потому что больничка – это одно, тут время как бы остановилось, и разница между восьмидесятым годом и две тыщи двадцатым, к примеру, не очень большая. А вот воля – дело другое. Тут все другое, от одежды и цен до причесок и разговоров. Они слушают другую музыку, читают другие книги и даже думают не так. Так что лучше молчать пока и присматриваться. А также постараться не так бурно проявлять эмоции. Не высовываться, короче.

Я сошел с крыльца и потихонечку двинулся в сторону выхода с территории больницы. Добрые люди подсказали.

– Здравствуй, Андрей, – окликнул меня девичий голос из-за спины.

Ого, а это что за комитет по встрече? Маленькая, на голову ниже этого организма, с густыми, почти черными волосами и огромными голубыми глазами. Что для откровенно семитской внешности редкость. Да, красотка, ничего не скажешь. В области груди, правда, чуток до стандарта не дотянула, а так – глазу хочется остановиться и никуда не уходить. Одета в белое платьице-колокольчик с широким поясом. Я посмотрел на ноги. Они были! Стройные, приятно взглянуть. Тело дало отклик!

А Панов, то есть теперь уже я, ее знает. Очень уж по-щенячьи она на меня смотрит.

– Ты как себя чувствуешь? – Девушка заглянула мне в глаза. – Ты меня не узнаешь? Я Сима!

Теперь все ясно. Моя «отравительница». Я чуть не рассмеялся. Вот эта девчушка сыпанула мне тарена? Ни в жизни не поверю.

– Мне сказали, что у тебя галлюцинации были, провалы в памяти…

Сказали ей! Про врачебную тайну в восьмидесятых не слышали?

– Ты что здесь делаешь?

– Встретить тебя пришла, – ответила она. – Что непонятного?

– Непонятно, Серафима, как ты узнала, что меня надо встречать?

– Ничего сложного, у маминой знакомой есть знакомый, который начмед в этой больнице. Он спросил у твоего лечащего врача, когда тебя будут выписывать. И вот я здесь… – Она поставила ноги в третью позицию и слегка поклонилась. – Слушай, а ты точно все забыл?

– Не, кое-что помню, – обломал я ее. А то сейчас окажется, что я на ней жениться пообещал и обрезание сделать. Для облегчения выезда и последующей ассимиляции на ее исторической родине. – Что мы с тобой расстались, так в память врезалось, что никак оттуда не уйдет.

– Все бы тебе хиханьки, Панов, – обиженно сказала Сима. – А я к тебе не просто так пришла. Я точно знаю, кто тебя отравил!

Глава 3

– Правда? – делано удивился я. – Наблюдала, как злодеи сыпали мне в бокал яд из кольца, как в старинных фильмах? Перехватила записку с планами отравителей?

Серафима видеть ничего не могла. Она умотала с гулянки минут за сорок до того, как меня закружило. Это мне Давид сказал. Тут как в медицине: надо выбрать кого-нибудь одного и верить ему до конца. Лучше себе, но я как раз не вариант. Будет Ашхацава. К тому же соседу по комнате мне от меня ничего, по большому счету, не надо. Так что любой рассказ девчонки – сплошные догадки и фантазии. А мне сначала самому бы определиться, кто Панова окружает.

– Шутки у тебя, Панов, глупые, – выпалила Сима.

О, да тут слезы лить собираются! Не такой прием ожидала Голубева. Наверное, надеялась, что я сейчас брошусь ей на шею и все вернется.

– А что ты за мной ходишь, Серафима? – спросил я вкрадчиво. – Я не москвич, не богач и даже не еврей. И родственников в Америке нет. Твоя мама в курсе, что жилплощадь у меня в дальнем подподподмосковье, в Орловской области? Ей такой зять нужен? Поинтересуйся.

– Да как ты смеешь так говорить!

Ну все, потекли девичьи слезы с примесью советской туши, оставляя на щеках извилистую дорогу с черным бруствером. Она молниеносно достала из сумочки платочек и попыталась очистить лицо от такой добавки в макияж. Получалось плохо.

– Да я тебе… ты же… – всхлипывая, забормотала Сима.

Что там она мне, выяснять не стал. Надо бить до конца, чтобы обиделась надолго, лучше навсегда. Не очень приятно, но что поделаешь. Такие хвосты необходимо рубить быстро. Это Давид – старый кореш, он любые странности стерпит и советом поможет. А такая вот Голубева начнет интересоваться, с чего это ее парень так сильно изменился. И к добру такие вопросы не приведут.

Да и не знаю я особенностей этой стороны жизни студента. С этим осторожнее надо быть. А то окажется, что мне нравится то, что ему не по душе было. А дамы… Нет, все с нуля. Мне объедки с чужого стола не нужны. Рубашку с носками носить – куда ни шло, а девчата – только свои.

– Больше поплачешь – меньше пописаешь, – пожал плечами я. Даже самому противно. – А парни с большим членом тебе еще встретятся.

Рыдания достигли апогея. К слезам добавились пузыри из носа. А меня это не привлекало никак. Так что я обошел Серафиму и пошел по дорожке к выходу из больницы.

– Какая же ты тварь, Панов! – закричала она мне вслед. – Видеть тебя не желаю! Уйди от меня, скотина! И член у тебя маленький! – Вот такие звуки сочинитель песен Добрынин определял как «говорить навзрыд».

Не оборачиваясь, я поднял правую руку вверх и помахал на прощание пальцами, изобразив глиссандо. Уж не знаю, видела ли этот жест Сима, но плач сразу же перешел в натуральный вой.

* * *

Вот же проклятая истеричка, настроение испортила. Хорошо хоть троллейбус подъехал, и я запрыгнул в него до того, как возжелавшая немедленного примирения Голубева смогла меня догнать. Еще и вопила что-то вслед. Нет, от этой неуравновешенной девки надо держаться подальше.

Традиционная старушка с большой сумкой, невидимый боец миллионного отряда катающихся в общественном транспорте просто так, безобразную сцену видела, а потому решила прожечь во мне дыру взглядом. Еще и заклинания под нос себе бормотала. Наверное, батарейки в лазере не поменяла, ничего у нее не получилось. Так что я спокойно вышел у метро и спустился под землю. Мне до «Спортивной».

А хорошо сейчас в Московском метрополитене имени Ильича! Ни рекламы, ни попрошаек. И ментов с рамками нет. Минимализм, имперская красота… Вагоны, правда, старорежимные, и турникеты как из музея, но это дело привычки.

Со «Спортивной» до общаги минут десять прогулочным шагом. Вот я так и передвигался. Спешить некуда, а осмотреться стоит, где тут и что. Это ведь только кажется, что здания те же. А присмотришься – вот здесь сейчас библиотека, а вон там – хлебный. Вот к таким мелочам и надо присматриваться, а то вот так товарищи отправят в твою очередь за кефиром или сосисками, а тебя понесет не в ту степь.

Вахтерша в общежитии меня признала, на мое «Здрасьте» ответила радостным «Явился, не запылился». Спасибо Давиду, рассказал подробности, и я не тыкался по углам, будто первокурсник какой. На четвертый этаж забрался без лифта. Вот и пригодился ключик, который у меня с собой был. Сосед ведь на занятиях. Это сумасшедшая Голубева (тьфу ты, вспомнится же такое) прогуливает, когда ей хочется.

Что же, самое время посмотреть, чем живет товарищ Панов. Барахло о хозяине много чего говорит. В комнате относительно чисто. Трава по углам не растет, и то плюс. А слегка смятая постель и рубашка, небрежно брошенная на спинку кровати, – мелочи, на которые не стоит обращать внимания.

На столе примерно треть батона в старом полиэтиленовом пакете, пол-литровая банка с каким-то джемом, чашка с остатками чая и скорлупа от вареного яйца в блюдце. Наверное, Давид утром в институт собирался.

Судя по всему, моя кровать у окна. На ней одежда не развешана. Заглянем в тумбочку. Ого, а я Серафиму обманул немного. Невольно покривил душой. Тут лежат богатства, для Москвы восьмидесятого года невиданные. Это все равно что в двадцать втором найти под стеклом на столе бумажку с паролем от кошелька, на котором хранится сотня-другая биткоинов. Потому что обнаружить в это время легендарный, самый первый «Walkman» – вообще нереально. Синяя с серебром коробочка стоила каких-то безумных денег, и людей, у которых есть такая штука, я не знал. То есть не было даже знакомых знакомых, владевшие подобным. А тут даже чехольчик в виде книжки есть. И вторая пара наушников, чтобы слушать вместе с подругой. Не фирменных, но тоже симпатичных. Горка кассет, штук двадцать, если не больше. В основном TDK, тот самый псевдохром, вечная пленка, но есть и несколько отечественных. Коробочка с батарейками «Уран М». Куда же без них, плеер жрет как не в себя, только успевай менять.

Музыкальный вкус у парня, мягко говоря, эклектичненький. Кто в здравом уме будет записывать на одну сторону Led Zeppelin, а на другую – Демиса Руссоса? Для себя и для девиц? Ладно, с этим потом разбираться буду, не критично.

Паспорт выдан в мае семьдесят шестого, временная прописка в общаге, предыдущее место жительства – город Орел. А я там ни разу в жизни не был, только мимо на поезде проезжал. Студенческий, штампик за пятый курс проставлен. Понятное дело, человек собирался покупать билеты на поезд за полцены, вот и озаботился. Зачетка. Главный документ студента. После почитаю, как я тут учился. Читательский, с той же фоточкой слегка испуганного выпускника средней школы. Комсомольский, профсоюзный. Сколько же всяких документов! Военника нет, но это понятно, сборы после пятого курса, лейтенант медслужбы запаса, на руки после выпуска.

Ба, да Панов и книжки читает. На нижней полке нашелся дефицитный Дюма, «Три мушкетера» и «Графиня де Монсоро». А под ними, завернутый в оберточную бумагу, Мандельштам, серия «Библиотека поэта». Больше сотни сейчас стоит, и не найти. Месяц по кабакам ходить можно, если продать. Хотя вряд ли студент был поклонником поэзии: книгу даже не открывали. Наверное, лежит стратегическим запасом. Как и макулатурные издания. Преподу за сложный зачет вручить. Книга – лучший подарок, ага. А это что? Теория вероятности? Фейнмановские лекции по физике? Ничего себе, грамотный парень!

Ну, и тут же одеколончик «Миф» от латышей. Довольно пристойный, кстати. Вот им рубашка у Панова и пропахла. Хорошо хоть не «Тройник» какой-нибудь. А бритвенные лезвия «Ленинград» – печалька. Хоть бороду отпускай. Даже самый затупившийся «Жиллетт» лучше. Хотя вдали есть пластиковый контейнер «Шик». Можно продолжать бриться. Сраный дефицит.

Под кроватью – чемодан с барахлом. Посмотрим, что тут припасено. Нет, определенно, Андрюша – богатый жених. И щеголь. Кроме той пары джинсов, что на мне, в чемодане лежат еще «Ливайсы». Футболки не советские, аж четыре штуки. Рубах разных кабы не пять, одна джинсовая. Свернутый черный кожаный пиджак. Он что, подпольный миллионер? Что парень с таким гардеробом делает в общаге? Если у него или у его родителей есть деньги на все это (по советским меркам, несметные богатства), почему он не снимает квартиру?

А вот еще одна вещь, судя по всему, самая дорогая. Потому что спрятана за подкладкой чемодана. Записная книжка. Лежит вместе с конвертом, в котором три сиреневых двадцати-пятирублевки соседствуют с двумя полтинниками. Неплохая сумма, даже для Москвы. Поглубже нашлась сберкнижка. Дайте я сяду, что-то ноги меня не держат. Тысяча сто рублей. Расхода почти нет, два раза по сто пятьдесят, а приходы странные: то полтинник, то двести. Скопил за два года.

А записная книжка – тут вообще черт ногу сломит. Сотни телефонов, от просто Коль и Свет до Виктора Анисимовича из МГИМО и Вадима Феликсовича из Минторга. С такими знакомствами, конечно, можно только дивиться скромности парня, у которого всего две пары джинсов. Но кто кем Панову приходился, я не знаю. Загадочка, конечно.

А на нескольких последних страницах – похоже, список долгов. Только толку мне с него чуть. Запись «Ф 35 23 м» ни о чем не говорит. Большинство строчек, кстати, зачеркнуто. Осталось две… три… семь. Если считать число после буквы суммой долга, то Андрей ждал двести шестьдесят два рубля. Больше всех – от какого-то К, этот умудрился залететь с трех раз аж на сто тридцать карбованцев.

В замке зашевелился ключ, и я быстро спрятал бумаги куда-то вглубь залежей одежды. Нечего светить перед посторонними.

* * *

Ожидаемо это оказался Давид. Примчался с занятий. Хозяйственный, картошку принес и подсолнечное масло. Плюс хлеба половинку.

– О, выпустили тебя? – Он поставил авоську на пол и обнял меня. – С возвращением. А что это они так раздобрились?

– Да поговорил с лечащим врачом, он вошел в положение. Надо ему чего-нибудь отвезти в благодарность.

– А я, тупая башка, не догадался… – Огорчение явно не притворное. – Надо было вчера ему хоть коньяку пузырек подогнать.

– Это ерунда все. – Я проверил, хорошо ли закрыта дверь. А полы в блоке скрипучие, незаметно не подойдешь. – Давай я тебя еще немного поспрашиваю. Скажи-ка мне, с какого перепугу мы тут изображаем благородную нищету? Почему мы в общаге пользуемся общественным унитазом и готовим жратву на зачуханной кухне, вместо того чтобы цивильно жить на квартире?

Это на меня произвела впечатление сумма на сберкнижке.

– Блин, а я думал, у тебя проходить эта хрень будет… – огорчился Давид. – Ты тут птица залетная. Вернее, числишься ты здесь, а живешь обычно на квартире. Сейчас ты как раз собирался искать новое жилье, а я – в общаге, мне среди людей веселее.

Я почесал в затылке. Еще и квартиру искать…

– Ладно, в субботу поеду на разведку. А ты картошку жарить собрался, что ли? Пойдем пообедаем куда-нибудь. Отпразднуем. Только вот где Банный переулок, я помню, а где тут пожрать вкусно – нет. Так что веди.

– Мне бухать нельзя, на завтра задали много, – начал отказываться Ашхацава.

– Заболел, что ли? Просто пообедать. Супчик, мяса кусок, салатик. Запить соком или минералкой можно. Бросай свой чемодан.

– Да, что-то на тебя там сильно повлияло, – удивленно посмотрел на меня Давид. – Раньше ты в ресторан без этого дела не ходил. Но давай завтра, сегодня никак просто.

– Пойду тогда в институт схожу, я в деканат справку сдам и посмотрю на расписание.

– Удачи. До Трубецкой дорогу помнишь?

– Помню, – почему-то буркнул я и пошел.

Настроение слегка упало. Просто не надо так много думать, как встраиваться в эту жизнь и что случилось с настоящим Пановым. Слона надо есть по кусочку. Вот и буду. Сначала – в деканат, завтра – на занятия, потом – на работу. Не спеша. Тогда можно постараться не сойти с ума. Я свою прошлую жизнь просто так не могу забыть. У меня там семья была, работа, интересы, круг общения. И покой мне больше нравился, чем это круглосуточное реалити-шоу. Хоть и в молодом теле.

* * *

В деканате я сдал справку секретарю и собрался уходить. Покрасневшая девушка кокетливо поправила воротник блузки, быстро проверила.

Надо же! Помню, у нас учился один рекордсмен по продолжительности студенческой жизни. Шестнадцать лет вроде институт заканчивал. Академки, повторные курсы – весь набор. Ну и поднаторел парень в обмане деканата капитально. За все пропуски справки сдавал. Ловили его на махинациях много раз – он и в общежитии дежурил, хотя жил дома, и кровь сдавал в Ярославле. Но вот однажды он сдал справочку, что лежал в больнице дней десять. А при проверке выяснилось, что документ из гинекологии. Он ее у своего приятеля украл, который там работал. В деканате сразу на числа и печать посмотрели, а диагноз пропустили.

Я уже выходил из приемной, когда секретарша позвала:

– Панов? Вот хорошо, что я вспомнила. Тебе к декану зайти надо.

– А он у себя? – кивнул я на дверь.

– Минут через десять будет.

– Шоколадку? – Я оперся о стол.

– Давай! – Девушка мило покраснела.

– А нету!

* * *

Сел на стул тут же, открыл дипломат. С пустыми руками к начальству не ходят. Хоть пустой листик носить с собой надо, тогда сотрудник кажется занятым. Вот и я побросал сюда документы и блокнот. Интересно, чем я думал, когда брал зачетку? Она мне до зимней сессии не нужна будет.

Ну-с, студент, порази знаниями. Да, первый курс – молодчик, со всем рвением. И анатомия, и органика, и даже физика с медстатистикой – все пять. Повышенную стипендию, значит, получал, целый полтинник. И гистология, на которой все спотыкаются, тоже отлично. А вот итоговая анатомия уже четыре. И понеслось.

Все я не смотрел, только выборочно, этапы большого пути. Самые суровые экзамены. Пропедевтика – четыре. Нормальная физиология – пять. Английский – пять. Биохимия – четыре. Фарма – четыре. Патанатомия – четыре. А вот и первая тройка, по патфизо. И по уху тоже. Ну и все ленинские науки – на четыре.

Как там в анекдоте? Чукча приехал домой из Москвы и говорит: «Чукча в Москве был, чукча умным стал, все знает. Оказывается, Карл, Маркс, Фридрих, Энгельс – не четыре человека, а два, а Слава КПСС – вообще не человек».

– Здравствуйте, – услышал я голос у входа в приемную.

Поднял голову, увидел входящего, тут же вскочил. Это же декан лечфака, Бажанов. Помню, как же, суровый дядька. Хотя есть и у него слабинка небольшая. Ходили легенды.

– Здравствуйте, Николай Николаевич, – сказал я. Спокойно и без прогиба, этого он не любит.

– Ко мне? – спросил он, уже открыв свою дверь.

– Это Панов, Николай Николаевич, – напомнила секретарша.

– Через минуту зайдете, – бросил он мне. – Виктория, если с кафедры будут звонить, скажите, я к пяти постараюсь освободиться.

Я открыл дипломат. Что-то там мелькнуло такое, когда я рылся. Ага, вот она, упаковка жвачки. «Риглис», мятные. Я с этой заразой завязал, когда пришлось заменить половину зубов на фарфор, все боялся, что мосты отклеятся. И здесь начинать не буду.

– Это вам, Вика, – выдал я секретарше дефицитный презент.

– Спасибо, – ответила она, удивившись.

Только что хамовато пошутил с шоколадкой, и вдруг такой подарок. Но взяла, быстро сбросив пачечку в приоткрывшийся на мгновение ящик стола.

Декан уже ждал. Его пиджак висел на плечиках, и не в шкафу, а прямо на вешалке. А сам профессор Бажанов протирал очки какой-то бархоткой.

– Проходите, Панов, – пригласил он, правой рукой потирая переносицу, а левой, с очками, показывая на стул напротив себя.

Я сел. Не на краешек, как стеснительный первокурсник, но и не развалясь, как хамло. Так, чтобы лопатки только касались спинки стула. Вроде и просто, но тренироваться надо. Помолчали несколько секунд. Мне инициативу проявлять и спрашивать «Чо хотел?» смысла нет. Он позвал, его и слово.

– Так что там случилось, Андрей Николаевич?

Ничего себе, а ведь в бумажку не заглядывал. Зубр!

– Где? – включил я дурачка. Для начала немного полезно.

– В общежитии. С вами, – терпеливо объяснил декан.

Даже бровью не шевельнул. Смотрит вроде доброжелательно.

– В воскресенье, Николай Николаевич, в общежитии случилось небольшое застолье. Ничего такого, начало учебы, – поднял я руки. – Понимаю, что немного не по правилам, но было что было. – Ага, кивнул, просто слушает, не собирается рявкнуть и прервать. – Дело молодое, помните, как у Пушкина в эпиграфе к «Онегину»: «и жить торопится, и чувствовать спешит».

– Это Вяземского стихи, – перебил меня декан.

Сработало. Мужик обожает наше все до офигения.

– Я знаю, – согласился я. – Но эпиграф к месту.

– Пушкина любите? – осторожно, будто рыбак поклевку ведет, спросил он.

– Люблю. Не специалист, конечно, всего наизусть не прочитаю, но многое помню.

– И какое же любимое? – не очень доверчиво поинтересовался он.

Есть легенда, что вот так спалился студент у него на экзамене. Заявил, что прямо фанат поэта, а на просьбу почитать что-то начал про лукоморье и сбился почти сразу. Смешная история. Но я не из таких. У меня внук в гимназии Пушкина учил. И я с ним, как же без деда.

– «Сеятель», наверное, – чуть помолчав, выдал я.

– Ну, давайте, – чуть удивленно и нетерпеливо, будто предвкушая что-то, скомандовал он.

– Свободы сеятель пустынный… – начал я вполне бодро, и он чуть прикрыл глаза и повторял беззвучно за мной, шевеля губами.

А я декламировал первую строфу и отчетливо понимал, что от второй я помню только первую строчку – «Паситесь, мирные народы!». А закончить чтение такого стихотворения посередине, скомкав его фразой «ну и так далее», нельзя. К счастью, Николай Николаевич остановил меня почти на финише, на «но потерял я только время».

– Хватит, Панов, спасибо. Потерял время, да… Только не говорите, что оперу любите, а то я заподозрю вас в корыстном умысле.

– Нет, оперу я не очень. Так, по верхам, Верди, Россини, Пуччини. Но «Волшебную флейту» до конца, боюсь, не высижу. Не говоря уж о Вагнере каком-нибудь.

Был у меня печальный опыт. Жена говорила, что я даже подхрапывать начал.

– Да, так что же было в общежитии? – улыбнувшись, вернулся к теме беседы декан.

– А то, что какая-то… нехорошая личность подсыпала мне тарен, у меня на фоне острого отравления возникло помутнение рассудка, и в итоге я попал в больницу.

– Но сейчас все прошло? А то мне из милиции звонят, интересуются.

– Не все, Николай Николаевич. Теперь мне нужна реабилитация, и довольно длительная.

– То есть в колхоз с младшими курсами не поедете?

– И рад бы, но не смогу, Николай Николаевич, – пожал я плечами.

– Ладно, скажите Виктории, чтобы внесла вас в приказ. Справку?..

– Сдал, – кивнул я вставая.

– Ну идите.

Выходя, я услышал, как он повторил вполголоса:

– Но потерял я только время, благие мысли и труды.

Глава 4

Жизнь решила знакомить с окружением студента быстро и интенсивно. Не успел я выйти на улицу, как, чуть взвигнув от резковатой остановки, возле меня тормознула белая «шестерка».

– Андрюша, привет, куда ты пропал? – выбираясь с водительского сиденья, закричала какая-то красотка.

Что делать? Улыбаюсь от уха до уха и иду навстречу. Похоже, специальные навыки парковки для навороченных тачек имеют давние традиции. Девушка мало того что чуть не заехала на тротуар, так еще и дверцу оставила открытой.

А знакомая у Панова о-го-го. Приметная. Блондинка, высокая, стройная, ноги, что называется, от ушей. И короткое белое платье в тон «шестерке» дает возможность всем желающим нижние конечности оценить во всех подробностях. Ну разве что верхние сантиметров десять скрыты от посторонних взглядов. А уж грудь… весьма выдающаяся, кабы не четверочка. Взор приковывает не меньше, чем ноги. Я заглянул в вырез – пропал на целый день. Потом вылез, перекурил и еще разок нырнул… Эх, хороша молодость!

– Привет, – отвечаю я ей и обнимаю. Ненадолго, в щечку чмокнуть, но столкновение ее бюста с моей грудной клеткой продолжает приводить отдельные части организма в восторг.

Поцелуй в щечку девушка быстро переводит в настоящий. В губы. Ой… Я с трудом отстраняюсь. Иначе все, пропал.

– Ты почему в понедельник теннис пропустил? – Красотка, улыбаясь, поправляет пепельный локон. – Ракетка твоя у меня в машине так и лежит. Без тебя скучно было… – Девушка капризно надула пухлые губки.

Теннис? Я, конечно, знаю такой вид спорта, но не более. Не играл никогда. Надо срочно что-то придумать.

– Слушай, засада такая… – Я попытался соорудить обиду со смущением на лице. – Отравился я тут. Не так чтобы сильно, уже иду на поправку…

Красотка хмурится, трогает мое лицо.

– А ты осунулся. Точно все прошло?

Ага. Любой похудеет на аминазине и больничной еде.

– Конечно. Врачи прописали то, се. Иду на поправку. Но недельку-другую без меня поиграй, лады?

– Хорошо. Но ты помнишь, что в эту субботу мы идем к моим родителям знакомиться?

Вот засада!

– Помню, помню. Слушай, я тут записную книжку посеял. Продиктуй еще разок свой домашний.

– Назубок должен помнить!

Девушка улыбается, возвращается в машину за сумочкой. Там в ней начинает копаться. Как обычно бывает у женщины, ничего не находится, и красотка в раздражении вываливает содержимое на сиденье. На землю падает студенческий, и я коршуном бросаюсь подбирать.

Елизавета Николаевна Шишкина. Есть контакт!

– На, держи.

Лиза протягивает мне бумажку с семью цифрами.

– Звони, сходим куда-нибудь вечерком.

На свиданку? Да с такой роскошной красавицей? Это я завсегда!

– Конечно. Подержи пока ракетку у себя. Скоро буду в строю.

– Я тебя люблю.

Лиза быстро наклоняется ко мне, целует. Да таким голосом можно и на амбразуру посылать, никто против не будет. И что тут отвечать? Ну только по классике. Иначе не поймут.

– Я тебя тоже!

* * *

Пока я ходил в деканат, Давид так и не приступил к приготовлению пищи. Авоська с картошкой лежала на полу нетронутая.

– Не передумал еще сходить нормально поесть? – спросил я своего соседа, задумчиво изучающего потолок нашей комнаты. Естественно, лежа.

– Комсомол всегда готов! Как подумал, что эту картошку надо мыть, чистить, жарить, вся эрекция пропала. Пойдем, тут есть местечко, где кормят почти неплохо.

Мужику собраться – только проверить, не с дырками ли носки, если он планирует разуваться. Через пару минут мы уже были на улице. Пошли по Пироговской в сторону переулка Хользунова. Вернее, Ашхацава вел, а я с ним. На перекрестке возле пединститута Давид кивнул во двор.

– Помнишь, когда мы на втором курсе учились, здесь виварий разбежался? – спросил Давид. – Весело тогда было. Педагогши визжат, аж уши закладывает, военные, – он махнул рукой, показывая на здание, явно принадлежащее Минобороны, – примчались, мышей и крыс сапогами давить начали. Пока наши из вивария сообразили, что к чему, спасать уже нечего было. Нас с пар по микробам посылали трупы собирать, – мечтательно закончил он.

Я даже не ответил ничего. Во времена моей учебы этот случай явно превратился в мелкую легенду вивария, я о нем точно не слышал.

* * *

Шли долго, у меня чуть ноги не отвалились. На вопросы, скоро ли, Давид односложно отвечал: «Потерпи». Ресторанчик был почти незаметным. Из-за расположения во дворе вывеску получалось обнаружить с расстояния метров пять длиной, не больше. Я даже не ожидал такого в это время увидеть. Давид уверенно свернул к нему и открыл передо мной дверь.

– Заходи, не стесняйся. Ви бюдити прыятна удывлыны! – В его речи впервые появился кавказский акцент, настолько нарочитый, что я невольно улыбнулся.

– Спасыба, дарагой, – ответил я и прошел внутрь.

А здесь, однако, неплохо. Чистенько, на столах скатерти белые. Пахнет чем-то мясным. Из колонок музычка тихо играет. Вот здесь я был весьма приятно удивлен. Не ожидал. Всегда думал, что Коэна у нас начали слушать после того, как Пелевин дал ему охрененную рекламу в «Чапаеве». А тут – на, в каком-то ресторане в восьмидесятых звучит песня про синий плащ.

К нам подошла официантка. Лет сорока, суровая такая, смотрит, будто мы ей по жизни должны, а она из последних сил идет нам навстречу. Но передник чистый, накрахмаленный. А наколка в волосах даже с брошечкой какой-то. Вместо кокарды, наверное.

– Что будете? – спросила она, отвернувшись куда-то в сторону.

– Суп сегодня какой посоветуете?.. – поинтересовался Давид.

– С фрикадельками… – Она вздохнула так тяжело, будто мясные шарики нарубили из ее любимой собачки.

– Две порции, – скомандовал мой товарищ. – Две котлеты по-киевски… Салатики… на ваш вкус, парочку…

Официантка кивала, соглашаясь, но с таким тяжелым выражением лица, что я всерьез начал переживать за ее душевное здоровье.

– Пить будете что? – спросила она.

– А есть морс? Или компот? – это я влез.

Похоже, я смог ее удивить. Она хмыкнула и ответила:

– Компот из сухофруктов.

– Кувшинчик принесите, пожалуйста, – попросил я. – Музыка у вас хорошая.

Буквально секунд за десять до этого песня про плащ кончилась, и музыкальную программу продолжил Тони Джо Вайт, сообщавший всем о подробностях дождливой ночи в Грузии.

– Это Ванька, паразит, – любящим голосом объяснила официантка. – Как включил с утра нудятину свою, не успокоится никак. Все нервы вымотал этим вытьем. Нет бы Пугачеву поставить. Или Ободзинского.

Пока ждали заказ, неизвестный диджей порадовал мою душу песнями Боуи и даже блюзом от Бадди Гая. Определенно, этого парня надо найти и завести с ним знакомство. Такие редкости в Союзе слушают, наверное, единицы.

А вот к дополнительному протиранию столовых приборов я, признаться, готов не был. Так что когда Давид начал тщательно тереть ложку и вилку салфеткой, я на пару секунд завис, и только потом присоединился.

В контраст приему заказа на грани хамства обед откровенно порадовал. Супчик всосался с шумом еще в пищеводе, не долетев до желудка, котлеты таяли на языке, а салатик хотелось метать в рот без перерыва на прожевывание. Даже компот вызвал слезы умиления. Вот не знаю насчет громких и пафосных мест типа «Праги» и «Националя», но здесь нас накормили просто по высшему классу.

– Давид, мне придется убить тебя, чтобы ты больше никому не выдал это место, – заявил я, откинувшись на спинку стула.

Дышать стало тяжело, по лицу тек пот. Просто царство обжираловки.

– Особо сюда не находишься – далеко от общаги, – заметил подлый абхаз. – Мы шли почти час, наверное. На транспорте от нас тоже ехать неудобно. И вечером здесь… Могут по морде дать, короче.

Это точно восьмидесятый год? Странные места в столице, где не местным могут настучать по голове… Ладно, буду иметь в виду. Но ресторан запомнить надо обязательно. Вот даже этой тетке хамоватой рубль на чай оставить не жалко. И где этот таинственный меломан Ваня? Срочно покажите его мне!

* * *

– А почему мы на такси не поехали? – спросил я, когда мы, сытые и добрые, не спеша вышли на улицу. – Не очень ведь и дорого.

– Во-первых, надо было аппетит нагулять, – лениво ответил Давид. – А во-вторых, наши люди в булочную на такси не ездят. А что ты хотел от этого парня?

– Да музыку кое-какую записать, понравилось.

– Андрюха, может, не мое дело, но ты каким-то странным стал, – все еще расслабленно сказал мой товарищ. – Бухать перестал, музыкой заинтересовался. Одно помнишь, другое – нет. Ты этот ресторан мне первый показал. И крыс мы с тобой вместе собирали тогда, потому что в параллельных группах учились. Квартира, опять же…

– Признаюсь тебе, Давид, – сказал я, остановившись. – Только, ради бога, никому.

– Какой разговор? – Глаза Ашхацавы даже открылись шире.

– На самом деле это не я. – Надо было сказать это максимально серьезно, а то эффект не получился бы. – Пока я был в больничке, меня похитили инопланетяне для опытов, вывезли на орбиту Юпитера и вселили в мое тело другую сущность. Ты, гнусный землянин, – продолжил я замогильным голосом, – должен трепетать перед волей владыки галактики!

Вот оно, незамутненное передачками Рен‐ТВ сознание! Шутка удалась на славу. Давид не смеялся, он просто ржал. На нас начали оборачиваться прохожие, одна дамочка даже заметила, что негоже так нажираться в будний день.

– Кстати, а что там насчет музыки? – спросил я, когда мой товарищ успокоился. – У меня же там плеер, кассет гора.

– Ты эту байду в карты выиграл у кого-то, – сказал Давид, – и собирался применять ее для охмурения девочек. Самому тебе что передача «В рабочий полдень», что «Пинк Флойд» – без разницы.

– Вот так и изменились музыкальные пристрастия, – только и смог сказать я в свое оправдание. – Наверное, отрава на мозги все же повлияла.

Вот это я спалился! Расслабился, песню жалостную услышал! На каждом шагу, из-за всякой мелочи подставиться можно! Молчать надо, а еще лучше вообще немым притвориться! И шутка про Юпитер – она недолговечная. Если количество странностей за короткое время превысит какую-то величину, Давид рано или поздно об этом сболтнет. Срочно, завтра же с утра поеду в Банный: хоть с переплатой, хоть как, а надо съезжать из общаги.

И кажется мне, что карточные подвиги Панова еще всплывут. Не может такого быть, чтобы при таких масштабах игры (а тот же плеер с кучей кассет рублей на пятьсот тянет, и это самый минимум) игрока просто так выпустят из виду. В такое только войти легко, а выходить иной раз ой как трудно.

* * *

Больше я никуда в этот день не пошел. Сходил в душ, весьма примитивный, переоделся в чистое. Собрал в кучу все синтетические носки Панова и бросил их в мусорку. Предложил сначала Давиду, но тот отказался. А мне они и задаром не нужны. Да и воняют после того как пройдешься в них так, что вместо химического оружия можно использовать. Зайду завтра, куплю хэбэшных. Они дешевые, их даже можно не стирать, выбрасывать по мере загрязнения. С накоплениями Панова – тем более. Не хватало еще грибок подхватить.

Кстати, оказалось, что чемоданом мое барахло не ограничено, есть дополнительно два сумаря в шкафу. Плюс учебники, взятые в библиотеке. Эти так и лежали стопкой, перевязанной бечевкой.

Потом, все потом. Завтра, завтра, не сегодня. Помню, кто так говорит, но сил моих нет. Слишком много всего наваливается. Тут одного известия, что мне предстоит встретиться с родителями хоть и красивой, но совершенно мне не знакомой девушки, хватит на парочку бессонных ночей. Так что почаевничали с Давидом – и спать.

А утром, побрившись ужасно неудобным станком и почистив зубы болгарской пастой «Поморин», начал собираться для поездки в Банный переулок. Кстати, порезался несильно, всего три раза, и теперь щеголял приклеенными к роже кусочками газеты. Не забыть бы снять перед выходом.

С личной гигиеной, конечно, тут швах совсем. Очень все упрощенно. Привыкну, ерунда. Не это главное.

Погладил свежую рубаху, напялил вчерашние джинсы и простенькие, как по мне, кроссовки «Адидас», обычные темно-синие с белыми полосками, пошел к метро. Это по земле далеко, а тут пересел на кольцо, и до «Проспекта Мира». А там поверху пешочком, совсем недалеко.

Блин, осень чувствуется, свежо, надо было что-то еще надеть. Особенно если ветерок, то продувает неслабо.

В Банный переулок в той своей жизни я попал много позже, к концу восьмидесятых только возникла нужда снимать жилье, до этого по общагам тусил. Знал просто, что есть такое место, а бывать не приходилось.

Да уж, про это я только читал. Народ ходил, неплохо иллюстрируя броуновское движение. Встречались, спрашивали, показывали друг другу ладошки, шли дальше. Делали это для того, чтобы деньги платить мимо государственного кармана. Если придерется кто, можно сказать, что собирались все делать официально, через бюро.

Постоял, посмотрел. Если я сейчас нырну в это болото, то там и утону. Шансов на то, что, бормоча целый день «однушка, недалеко от метро», поймаешь удачу хотя бы с десятой попытки, было не очень много. А вон вроде и профессионалы стоят, лениво переговариваются. Понятное дело, это низовые, но мне покупать жилье не надо, пойдут и такие. Да и вряд ли они берут за свои услуги слишком много. Просто для основной массы народу двадцать-тридцать рублей, которые надо заплатить за посредничество, – сумма серьезная, вот и лопатят они объявления в газете и шастают в толпе.

Я подошел к первому попавшемуся маклеру, мужичку лет пятидесяти в потертой вельветовой куртке и брючках, в которых он красовался еще при Хрущеве. Правильно, тут пыль в глаза пускать незачем. Скромненько, незаметно. Вся эта братия, конечно, на крючке у ментов, а некоторые и в иных конторах, но я – рыба мелкая и никому не нужная. Пусть доносят кому угодно, это их работа.

На вопрос о хорошей квартире недалеко от «Спортивной» риэлтор советской школы, хмыкнув, предложил мне трешку на Зубовском бульваре, предупредив, что из мебели там только старинный сундук на пару кубометров. Мне такое счастье и даром не надо было. Безбожно дорого, да и искать кровать со стульями мне не улыбалось.

Может, он меня за агента ментовского принимает? Так вроде одежка должна подсказать, что я не шаромыжник какой-то. Потратил еще время на то, чтобы донести до мужичка свои требования. Видимо, впечатлившись деталями моих хотелок, он понял, что ради контрольной закупки такого не пришлют. Короче, после довольно-таки коротких переговоров мы сели в старенький четыреста седьмой «Москвич» приятного глазу бледно-оливкового окраса и помчались навстречу моему новому жилью.

* * *

Ремонтов в своей жизни я сделал немало. Особенно в молодости, когда приходилось считать каждую копейку. Так что кровь я маклеру попортил знатно. Не ленясь, заглядывал под ванную и высматривал сгнившие оконные рамы, наспех подкрашенные красочкой, чтобы не бросаться в глаза. Стучал по плитке, выискивая желающую отвалиться, исследовал пространство под мойкой и не пропускал газовые плиты с кранами.

К чести специалиста по обмену квартир на деньги, он принимал замечания стоически, глазом не моргнув. И даже не пытался доказывать, что «это еще сто лет продержится». Первую квартиру, которая была совсем в хлам, я отмел сразу. Со второй провозился минут пятнадцать. Вздохнув, мужик повез меня на третью, которую, наверное, берег для себя.

Подарок, а не жилье. Третий этаж сталинки, потолки под три метра, с видом во двор. Одна комната заперта, с вещами хозяев, вторая – моя. Мебель имперская, но крепкая, не нынешнее дерьмо из ДСП. Кой-какая посуда, и даже утюг имеется. Холодильник «ЗИЛ», почти не гудит. И городской телефон! Заходи и живи. Так я в итоге и сделал. Съездили только к хозяину, который посмотрел на меня, хмыкнув, одобрил заезд и потребовал не учинять там громкие пьянки.

Хлопоты по коммунальным платежам и прочему неизбежному злу я даже замечать не стал.

Что межгород отключен, мне наплевать, если позвонить в Орел потребуется, талончик куплю. Есть сейчас такое.

Договорились, когда и как платить, кто может приходить. Я отдал задаток и получил ключи. Главное, что при своевременной оплате я хозяина квартиры буду видеть только раз в месяц, да и то по предварительной договоренности. А то вот так мои приятели заселились, а к ним чуть не каждый день дед повадился обедать ходить. Мне такого не надо. А главное, до метро минут десять идти, а то и меньше.

Да уж, успешно день прошел. Что занятия пропустил, не страшно. Сегодня лекция по политэкономии, на которой никого не отмечают, пара по терапии и… по психиатрии. Думаю, отработаю без особых проблем. Зато сейчас потихонечку буду выдвигаться в общагу, собирать вещички и ждать Давида для оказания помощи в переезде. Поймаю тачку и в один присест перетащим все.

Купил по дороге в кулинарии шесть котлет. Пока Давид придет, как раз сварганю его картошку со своей добавкой, пообедаем. Пока собирался, готовил обед, то да се, вышли мы с моим барахлишком в шесть вечера. Только и хватило сил застелить постель на новом месте. А кровать здесь царская, двуспальная. Подушки здоровенные, мои наволочки еле натянул. Грешно обновлять такое в одиночку.

Похоже, это не я думаю, а студент откуда-то из глубин подсознания сигналы подает. Потому что в прошлой жизни я особым гулякой не был. Как-то так повелось, что больших подвигов на этой стезе я не совершил. Как женился, так и прожил всю жизнь с одной женщиной. И не то что не возникало желания, как писала одна неглупая дама, с другими в розовые груды грудей, но лень всегда успевала просигналить, что за такое придется расплачиваться бесконечно разрастающейся брехней, о которой надо постоянно помнить. И я успокаивал себя мыслями, что анатомические детали у разных женщин не так уж отличаются для того, чтобы ради этого рисковать покоем.

А тут прямо звоночек звенит: давай, парень, жизнь проходит, вперед, на баррикады, ты ведь и не женат вовсе. Так что я пододвинул телефон поближе, секунду еще посомневался – и решительно набрал номер.

– Привет, Лизонька! Ты представляешь, снял квартиру, а ночевать в ней один боюсь. И жрать здесь нечего. Не знаешь, как мне помочь? Ах, на месте придется разбираться с таким тяжелым случаем? Записывай адрес…

Красавица заявилась примерно часа через полтора. Просто-таки рекордные сроки для девушки. Можно сказать, она практически мчалась ко мне на всех парах. У иных девиц накрашивание губ занимает больше времени.

Я тоже не телевизор смотрел. Тем более что этого прибора в квартире и нет. Протер еще раз полы, почистил ванну найденной на кухне содой и достал из глубин чемодана импортные презервативы. Четыре штуки. Нет, ну а вдруг у молодого организма хватит сил на такое количество подходов к снаряду?

Я как раз застегивал рубашку, которую решил немного подгладить, когда продребезжал дверной звонок.

– Открыто! – крикнул я.

Жаль, конечно, что сейчас службы доставки цветов нет. Даже свечек не нашлось, чтобы устроить романтическую атмосферу. Но надо предусматривать такие вещи на будущее. Нет, это точно студент пробивается, я бы про такую фигню не думал. Еще лепестки роз в ванную предложил бы, засранец. Лучше бы с более ценными сведениями вылез, а не с этой ерундой.

В прихожей щелкнул выключатель, и… кто-то продолжил начатый диалог, причем голос был мелкий и писклявый, вовсе не похожий на Лизаветино контральто, глубокое и сексуальное.

– …а я сказала, пятнадцать минут – и все. Уроки еще делать надо…

Что это? Кто-то промахнулся дверью? Я снова сошел с ума? Здесь водится полтергейст?

– Эй, Панов, ты где? – это уже Лиза. – Андрюша!

Кто с ней? Сейчас и узнаю. Я вышел в прихожую и узрел мою красавицу, перед которой недовольно корчила рожицы ее немного нескладная копия. Лет в двенадцать все достоинства старшей сестры (а других гипотез у меня не было) выглядели сущим издевательством: длинные ноги казались излишне тонкими и мосластыми, высокий рост придавал угловатости. И даже большие глаза в компании с пухлыми губами смотрелись несколько карикатурно. Годика через два парни будут валиться к ее ногам штабелями, а пока она, наверное, смотрит в зеркало исключительно с чувством глубокого разочарования.

– Привет, – сказал я, улыбаясь как можно шире.

Похоже, тут пролетела птица обломинго. Хорошо, что свечек все же не нашлось.

– Ты же помнишь Инну, сестру мою? – чуть подтолкнула вперед девочку Елизавета. При этом всячески пыталась с помощью мимики показать, что она тут ни при чем и разочарована не меньше моего. – Вот, забрала по дороге с секции. Она у нас художественной гимнастикой занимается.

– Нечего было забирать, сама бы добралась, – проворчала сестрица.

– Чай пить будете? – жизнерадостно предложил я. А что еще оставалось делать? – Пойдемте на кухню, я сейчас чайник поставлю.

Глава 5

Лиха беда, как говорится, начало. Ничего еще не потеряно. Не получилось сегодня – получится завтра. Хотя и завтра тоже не выйдет ничего. Ибо я на работу. На ту самую скорую. Продолжим нарабатывать стаж. Тридцать седьмой год. Это я про время катания по городу в прошлой жизни, не про сталинские репрессии.

С утра сходил в институт, отсидел четыре пары. Потрындели с Давидом, он хоть показал мне, кто и что в моей группе. Одно счастье: я с ними со всеми общался только по учебе. Тем более что группа практически новая, так как после четвертого курса всех перемешали. Удалось даже не заснуть на лекции по гигиене. Тоска смертная, конечно, но перетерплю.

Ну и Елизавета Николаевна загладила вину за вчерашнее. Частично, не до конца. Признаюсь, мне было очень приятно, когда мы совершенно случайно забрели в дальний закуток кафедры гигиены (умели же строить архитекторы старой школы!) и мой организм оказался прижатым к ее. Причем подруга удерживала дистанцию, держась за мою, как говорили авторы учебника по анатомии, большую ягодичную мышцу. Лиза нашептывала мне на ухо свои сожаления о внезапно возникшей на горизонте сестре и пламенные заверения в том, что мне воздастся сторицей.

Близость тела красавицы сильно мешала стройному мыслительному процессу, потому что мысли начали ожидаемо продуцироваться совсем не в голове. Но я смог все же сообщить, что сегодня мне на дежурство. А завтра – знакомство с родителями. Но если моя девушка вот прямо с утра приедет и поможет мне в выборе подходящего гардероба, я против не буду.

– Андрюша, зачем ты вообще с этой скорой связался? – поинтересовалась Лиза, эротично прикусив перед этим мочку моего уха.

Подозреваю, разговор на тему работы уже не первый. И что отвечать?

– Опыта надо набираться, дорогая. Его за деньги не купить. А на «ноль три» этого добра много, всем хватает. Поработаю, посмотрю.

Ого, как же много я смог связно сказать, находясь в весьма невыгодном для трезвого взгляда на жизнь положении. Разрядка мне срочно нужна, это вне всяких сомнений. Особенно когда такая красавица прижимается всеми выпуклостями. Возникла даже мысль позвонить и отменить дежурство, но я этого не сделал. А то подруга быстро поймет, с помощью чего мной можно управлять. Сама вон и за временем следит, и за окружающей обстановкой. Вот буквально секунду назад жалась грудью, а тут вдруг вспомнила, что перерыв кончается и нам пора идти учиться.

Похоже, не так все просто. Даже если Лиза видит свое будущее рядом со мной, то надо потихонечку начинать сопротивляться ее попыткам поудобнее усесться у меня на шее. Хотя бы вот так – делать по-своему, а не как ей хочется.

* * *

На первое для себя дежурство в этом организме я собирался ответственно. Не знаю, что там отвез студент на работу, так что будем считать, что ничего. Лучше я потом лишнее назад домой принесу.

Кружка, желательно металлическая, перочинный нож и ложка. Запасная футболка. Рабочие брюки, не синтетика. Туфли, которые, во-первых, не жалко, во-вторых, можно отмыть от попавших на них биологических жидкостей, в-третьих, удобные. Полотенце. Мыло. Зубная щетка. Ручка. А лучше две. Прямо как в тюрьму собираюсь – не верь, не бойся, не проси. Но для себя ведь стараюсь. А то случись ночью прохлада (а она точно будет, проверено), и что? Пойдешь побираться за ради бога в поисках теплой одежки?

Нашел в вещах ключик. Судя по простоте исполнения и тому, что он находился относительно на поверхности, это от шкафчика. Еще бы найти сам шкафчик, желательно так, чтобы не расспрашивать всех встречных. А то клеймо странноватого хлопчика быстро приклеят. Люди тут такие, без сантиментов.

Хорошо бы, конечно, устроиться на тридцать шестую подстанцию, которая в Институтском переулке, возле театра Советской Армии. Вот где я чувствовал бы себя как рыба в воде. Но нет, чужие там не ходят. Чтобы врачом устроиться, оттруби сначала не менее пяти лет в стационаре, да не в пограничном отделении пустырник выписывать, а на переднем крае. Фельдшером с улицы туда вообще нереально зайти. Только со стажем на линии, а еще лучше – с опытом работы с психически больными. За это ребята получали, по советским меркам, неплохие зарплаты. Все надбавки – их. Колесные, психиатрия… У специалиста со стажем до сотни процентов доходило. И это то, чего не отберешь. Эх, покатался я в бригаде с шестьдесят третьим номером… Элита, спецы! Аж гордость брала. Иногда, по праздникам. А так, если после работы, с языком на плече, то иные чувства на передний план выходили.

Вот с какого бодуна Панов устроился на седьмую подстанцию, мне неведомо. Со «Спортивной» до «Беляево» пилить более получаса, сначала до «Юго-Западной», потом – на автобусе. Как шутили много позже, хорошую работу найти можно, плохо только, что рядом с домом не получается.

Закладываем час на дорогу, чтобы точно успеть. Лучше приехать чуть пораньше, подготовиться к смене, да хоть анекдоты с мужиками в ординаторской потравить. А то ведь можно прибежать секунда в секунду, а там уже экипаж с бланком вызова на горизонте тебя высматривает. И дальше, по закону подлости, на твои чистые штаны кто-нибудь ужин свой стремительно выбросит. Или кровью забрызгает.

Вышел из дому, когда еще семи не было. Пока добрался, пока сообразил, что с автобусной остановки не в ту степь пошел – на подстанцию без пятнадцати восемь прибыл. Здание относительно свежее, двухэтажное. Обычное дело, такого добра по спальным районам понастроили много: первый этаж – гараж с мойкой, плюс конура сестры-хозяйки, под лестницей – курилка; второй – аптека с диспетчерами у лестницы, шоферская, фельдшерские, ординаторские, а в конце коридора – кабинеты старшего врача, фельдшера, заведующего, конференц-зал, в котором пятиминутки проводят, и столовка.

Зашел к диспетчерам, отметился. Тоже ничего нового для меня: трое сидят, телефоны звонят, вызовы в микрофон бубнят. В доисторические времена, когда медиков считали людьми, матюгальников не было, а диспетчер нежно будил тех, кому на вызов. Я даже видел людей, которые это застали.

Посмотрел график на стене. Стою с какой-то докторшей по фамилии Томилина, седьмая бригада. Водитель – Харченко. Ну и ладно, мне-то какая разница? Вспомним молодость, все-таки фельдшером – не врачом. Зато карточки не писать, что плюс немалый.

Поднялся наверх, ткнулся в первую же ординаторскую, и тут мне, можно сказать, повезло.

– О, Панов, – поприветствовал меня парень лет двадцати пяти, стоящий у открытой дверцы. – Хорошо, что пришел, я тогда шкаф закрывать не буду.

Подошел, заглянул внутрь. Ну, живут тут трое, как водится. Вещи встретившего меня я заметил, а вот эти – мои. Потому что сложно напялить на себя туфли примерно сорок седьмого размера и халат пятьдесят шестого при пятом росте. У меня все же поменьше намного. Ну, прибарахлился студент почти правильно, так, по мелочам добавить. Молодец.

– А ты что на смену не вышел во вторник? – спросил мой сосед по шкафчику. – Галя, страшная фельдшерица, с обеда бегала, замену искала. Ругалась, что поздно предупредили.

– Да приболел немного. А мучиться с больничным не стал. На одну смену – вообще не интересно. Попросил приятеля, тот позвонил, как смог.

– Саня, Авдеев! – крикнул кто-то из коридора. – Иди, чай стынет! Сколько ждать можно?

Сосед схватил из шкафчика кружку и вышел из ординаторской не прощаясь. Ну вот, вроде и познакомился. Сейчас потихонечку врастем в коллектив. Быстренько переодеться и готовиться к смене.

Каморку дефектара я заприметил на первом этаже, у входа. Ее и не прячут никогда, иной раз бригада подъедет, лекарства возьмут – и снова на линию. А так время не теряется. Вот и мне надо сумку получить, наркотики, аппаратуру проверить. И все быстро-быстро, а то смена уже началась.

Ворчливая дамочка лет пятидесяти с крашенными хной волосами гаркнула было на новичка, но я на такое не повелся. Мало того что аптекари вроде как приближенные к старшему фельдшеру и остальным начальникам, так и всякие лекарственные проблемы, не приведи господь, если таковые возникнут, решать только с этими женщинами. Поэтому я пресек ее ворчание плиткой «Аленки». Дешево и сердито. Вроде как за знакомство.

От шоколадки хозяйка аптеки подобрела, улыбнулась даже. Наказала звать ее Светланой Григорьевной. Показала мою сумку, стоящую на стеллаже. Днем, значит, никто не ездил. Открыл, проверил. Ампулы, перевязка, спирт во флакончике, ватные шарики в пакетике из пергаментной бумаги, тонометр, термометры и даже резиновый воздуховод, ласково называемый свистком.

Аптекарша смотрела на это дело вроде как искоса, но потом спросила:

– А ты, Панов, на скорой работал раньше? Смотрю, шустро все перебираешь, ничего не пропускаешь.

– Да какое там, Светлана Григорьевна. Я же после четвертого курса, раньше только санитаром мог. К знакомым на работу ходил, учился потихонечку.

– С каким врачом стоишь?

– Томилина. Кто такая, не знаете?

– А, молодая, после интернатуры пришла, – презрительно махнула рукой аптекарша. – Ни рыба ни мясо. Странно, что вас вместе поставили. Надо бы разбавить экипаж кем поопытнее. Ладно, наркотики получай, в журнале расписывайся.

Мне выдали маленькую металлическую коробочку с марафетом. В таких стерилизовали иглы для инсулиновых шприцев. Внутри лежали ампула морфина, две промедолины и плюсом одинокая ампулка фентанила, завернутые в марлевую салфетку. Все целые, надписи не стерты. Хоть время сейчас и вегетарианское, за утерю максимум выговор объявят, наверное, но зачем оно мне надо? Порядок есть порядок. Вон, в сумке совершенно спокойно лежит реланиум, который в мое время списывать в трех ведомостях надо. Да здесь при желании в аптеке без рецепта можно за копейки купить натуральный наркоманский рай. Тот же эфедрин продают в фанфуриках в качестве капель в нос.

– Спасибо за помощь, – сказал я, схватив сумку. – Пойду, в машине посмотрю, что там и как.

– Куда разогнался? – удивилась аптекарша. – Врачебная бригада, кардиограф бери. Вот, в черном чехле.

Проверил приборчик, взял про запас рулончик ленты. Только схватил все в руки, матюгальник на стене рявкнул:

– Седьмая! Томилина, Панов, Харченко, на вызов!

– Здесь подожди, покажу твою врачиху, – остановила меня аптекарша. – Если что в машине не так, заменим потом. Один хрен вам особого ничего не доверят.

Нарушеньице, конечно, надо проверить кислород и шины. Но понадеемся, что и вправду не пригодится.

А Томилина эта – ничего так, рыжая, бедра крутые, не идет, а пишет. Не модель, конечно, тыл широковат для модных дефиле, но хороша! Волосы кудряшками, интересно так потряхивают при ходьбе. В джинсах, ботиночках черных, поверх халата куртка болоньевая. Пижонская, конечно, коротенькая, но смотрится интересно.

– Челюсть подбери, фельдшер, – засмеялась Светлана Григорьевна. – У нас тут девчат красивых немало, еще глаз вывихнешь. Давай, езжай. Вон, Харченко уже в машину пошел.

Томилина стояла у рафика и вертела головой во все стороны. Точно, пытается высмотреть, где Панов, который должен с ней ехать.

Подошел, представился:

– Здравствуйте, я Панов. Андрей. Куда путь держим?

Девушка с интересом посмотрела на меня, даже чуток покраснела.

– Меня зовут Елена Александровна. Здесь недалеко, давление.

А голосок слегка преувеличенно бодрый. Ну да, волк со скорой, десять тыщ вызовов. Мандражирует. Если сразу после интернатуры, то могла весь год прислоняться к чьей-нибудь широкой спине и выглядывать из-за плеча, а как оно вообще. Потому что докторам из спецбригад, да и с линии тоже, взваливать на себя практически бесплатное обучение новичков не очень улыбается. Вызовет начмед, скомандует: вот этот стажером будет. Кивнет доктор, смиряясь с неизбежным злом, и поедет дальше.

Водила нам попался живописный. Лет шестидесяти, с торчащими во все стороны какими-то пегими волосами и густым украинским акцентом. Когда первый раз рот открыл, то оттуда выглянул единственный клык, длинный и желтый. Впрочем, Мишу Харченко это не смущало ни грамма. Он тут же начал юморить и смеяться собственным шуткам.

– Ох, доктора, сейчас выдам вам историю, мне вчера кум пока рассказал, я три раза чуть не обоссался! Короче, пришел мужик к врачу, тот ему с порога: на, выпей таблетку. Не, представляешь, не спросил ничего, так сразу: на лекарство?! – Харченко захихикал. – Ну, этот выпил, сидит и спрашивает: а что, мол, за действие у лекарства? А тот ему говорит… – Тут Миша загоготал, вспоминая смешную концовку, и потом продолжил, при этом совершенно нагло подрезая троллейбус: – Сейчас узнаем! Нет, представляете, дал таблетку и не знает, от чего!

Я промолчал. В следующую субботу этому анекдоту исполняется примерно триста лет. Его знают все первокурсники. И все остальное население планеты. Вот вчера водитель Харченко стал последним землянином, которому его рассказали. Повезло нам с шофером. Будет петросянить круглосуточно.

Первый вызов и вправду был с давлением. Пока Томилина расспрашивала восьмидесятилетнего дедулю, что да как, я без всяких команд измерил артериальное, засунул клиенту термометр под мышку, посчитал пульс. Сто лет этим не занимался, всегда помощники были. А тут сам. Непривычно, но руки помнят.

– Кардиограммку делаем? – спросил я, приглашающе вжикнув «молнией» на чехле.

– Да, конечно, – чуть растерянно ответила Елена Александровна, недоверчиво косясь на прибор. Похоже, этот навык у нее не очень развит.

Прицепил электроды, вспомнив, что «каждая женщина злее черта». Это такая памятка, чтобы не забыть, какого цвета проводянку к какой конечности цеплять. Почти быстро прицепил заземление к стояку отопления. Судя по расчищенной от краски площадке, я тут далеко не первый с этим. Пощелкал переключателем, снял ЭКГ. Просто, как мычание. Одноканальный кардиограф, без всяких наворотов.

Кто хоть раз пользовался, никогда не разучится. Расписал отведения, заодно глянул, нет ли чего страшного.

Я не специалист и с умным видом про направление вектора электродвижущей силы рассуждать не смогу, но признаки катастрофы увижу. Ну, и отдал докторше, тихо добавив:

– Ничего особого.

Та с умным видом протянула ленту между пальцами, хорошо хоть не вверх ногами, и изрекла вердикт:

– Нормальная кардиограмма.

Воткнули деду в тыл дибазол с папаверином, подождали минут пятнадцать. Ага, начало снижаться потихонечку. Можно ехать.

Да тут же многоразовые шприцы! Вот эта песня пипец какая грустная. Иголки тупые и гнутые. Кстати, мытьем, обработкой и даже заточкой занимается аптекарша. Поршни, конечно, безбожно пропускают. В мышцу колоть еще куда ни шло, а вот с венами задача может превратиться в серьезный квест. Сочетание тупой иголки, толстой шкуры и слабеньких извитых вен, прячущихся глубоко под кожей, – тот еще аттракцион.

Ну, и понеслось. Вызовы сыпались один за другим. Давление, «все болит», перелом предплечья, еще гипертоник. На станцию заезжали, даже чай попили. С Томилиной пообщались немного, вроде ничего девчонка, без закидонов. Закончила лечфак стомата, в разводе. Это я специально не спрашивал, сама брякнула что-то про бывшего. Москвичка, живет с родителями. Кстати, за фишку с кардиограммой спасибо сказала.

К часу ночи вроде как население начало успокаиваться, и я даже прилег подремать. Но натренированный мозг не пропустил вопль:

– Седьмая! Томилина, Панов!

Вот странное дело: других не слышишь, а свой вызов – сразу просыпаешься. Посмотрел на часы: четыре тридцать. Быстро собрался, проверил, не вывалились ли во сне наркотики из кармана, схватил чемодан – и вперед.

Возле рафика поеживался Харченко. Двигатель уже завел, проснуться окончательно пытается. Вышла Томилина, на ходу засунула бланк вызова в планшет. Сели, поехали. Повод – трудно дышать. Дама, семьдесят два. Хорошо хоть у Миши анекдоты кончились на сегодня.

Приехали, дом – хрущевка без лифта, нам на третий этаж. Дверь приоткрыта. Ждут, значит. Только дошли до больной, я сразу понял: покой кончился. Дамочка, весом сильно за центнер, лежала на кровати, ее кожа стремительно приобретала цвет, который романтики называли «мертвенная бледность». Одышечка за сорок, и весьма хорошо слышные свист с бульками. Поздравляю с отеком легких.

Смотрю на свою начальницу, а она как-то немного в прострации. Первый раз, что ли? Чем тогда в интернатуре занималась? Я к ней подошел и подтолкнул к столу. Типа сядь и не мешайся. Вслед за нами в комнату протиснулись родственники, и я начал организовывать медпомощь.

Приволокли кресло и общими усилиями пересадили даму в него. С таким состоянием лежать не очень полезно для жизни. Видать, родственники поздно услышали дыхание паровозного типа, залежалась женщина. Меряю давление. Сто шестьдесят на сто десять. Ну хоть не шок. Уже чуть легче. Выгнал домашних из комнаты, дабы не поглощали столь нужный кислород. И не мешали процессу. Без свидетелей всегда проще.

Пока я искал посуду для ампул, чтобы они не валялись по всем углам, Томилина, наверное, немного пришла в себя и решила принять участие в лечении. По крайней мере, когда я развернулся, она уже пилила ампулу.

– Эуфиллин? – предложила она. – И преднизолон? Одышка же.

– Похороним пациентку, – тихонечко сказал я ей на ухо. – Тут же отек легких, не бронхиальная астма. Злокачественная тахикардия – и пиши привет.

– Ой. – Ампула выпала и покатилась по столу, я на самом краю успел поймать ее. – Что же…

Она прикрыла рот рукой. И, похоже, опять из процесса лечения выпала. Чем подсказывать ей каждый шаг, лучше сделать все самому.

– Давай я разберусь тут, а ты мухой в машину. – Елена меня выбесила, и я перешел на «ты». – Тащи кислород и кардиограф. Быстрее только!

Подействовало. Времени на уговоры нет, у женщины скоро пена из легких попрет. Ладно, пока живительный баллон принесут, начнем с главного. Если уже булькает, то надо сушить. А лучше морфия для этого еще не придумали. Ну вот, куб наркоты, десять физраствора, и погнали. Хорошо, что в вену удалось с первого раза попасть. Тетка терпеливая, молодец, сидит и не шевелится.

Морфий надо вводить медленно, а то у пожилых можно нарваться на остановку дыхания. А это, считай, верные похороны. Я уже заканчивал, когда в прихожей загрохотала медоборудованием Томилина. То, что углы пооббивала, это фигня, не нам это ремонтировать. А поломает кардиограф – мне же его сдавать. Думать надо!

Я подключил кислород, надел маску на лицо больной. Морфий свое дело сделал, булькать почти перестало. Но именно что почти. Да и фонендоскопом влажные хрипы слышно хорошо. Ладно, есть у нас в запасе средство. Я взял отработанный шприц, промыл его физраствором и набрал из флакончика спирт.

Рыжая сидела и только смотрела на меня круглыми от удивления глазами, даже рот закрыть забыла. Я пшикнул в редуктор немного. Тут у больной терпение кончилось, и она попыталась масочку сдернуть. Спирт в кислороде – ужасно неприятная штука. Так что я тут же припахал Томилину поддерживать дисциплину и не давать прерывать процедуру. Нечего тут сидеть и расхолаживаться. Если по уму, то двое – самый минимум народа, чтобы сделать все качественно и не затягивая.

Худо ли, бедно, но кислород, сначала со спиртом, а потом и без, мы выдышали. Баллон аж изморозью покрылся. К этому времени и одышка до приемлемых двадцати восьми снизилась, и давленьице упало до ста пятидесяти на девяносто.

Рановато еще праздновать победу, но динамика-то положительная. Сейчас еще фуросемиду шесть кубов в вену для полной радости, и можно снять, наконец-то, кардиограмму. Знаю, что с этого начинать надо было, но рук у меня всего две. В любом случае, вне зависимости от того, что там с зубцом Т и комплексом QRS, лечение ничем не отличалось бы.

– Кардиобригаду зови, – сказал я Елене уже после записи третьего отведения. – Инфаркт.

Ну и все, теперь только сиди и жди. Полномочий самостоятельно возить сосудистые катастрофы в больницу у нас нет. Да и, глядя на довольно-таки внушительные размеры пациентки, желания тащить ее с третьего этажа почему-то не появилось. У спецов двое фельдшеров, плюс сынишка болящей, и соседей позвать можно под такое дело. Не только можно, но и нужно. На циничном скоропомощном жаргоне называется «искать негров». А что среди ночи разбудили, не страшно. Зато соседям подсобят.

Пока ждали, Томилина заполнила карточку. Я честно продиктовал все лечение, доставая ампулы по одной из пепельницы, в которую я их бросал. А это что? Вот же… Как себя так назвать, чтобы и не обидно, и понятно, что чуть не облажался? Ампулу от морфия я впопыхах бросил в кучу, а достать не догадался.

Сразу вспомнил случай, как ребята ездили хрен знает куда искать ампулу. Потому что забыли как раз морфий. Поработав немного на скорой, всегда найдешь способ заиметь пустую емкость от наркоты. На всякий случай: потеряли, раздавили. Но обычно запастись удается тем, что в ходу. А это промедол. Именно его колют в подавляющем большинстве случаев. Так вот, добры молодцы после смены вернулись на вызов. На своем транспорте, вестимо дело. Но чистоплотные хозяева уже вынесли мусор в контейнер. Вот и ковырялись ребята там, отпугивая бомжей и не подпуская мусоровоз, пока не откопали заветную стекляшку. Сколько потом раззява-фельдшер поил пивом остальных участников перформанса, история умалчивает. Но точно не один раз.

* * *

Приехали спецы, мы им сдали больную, уже вполне раздышавшуюся к тому времени. Но инфаркт ведь никуда не делся. Так что вызов был строго по делу. Мы коллегам мешать не стали, взяли вещички и пошли на выход.

Харченко бессовестно дрых. Ему что: привез куда сказали, подождал, поехал дальше. Это сейчас в рафике относительно тепло, печкой согреться можно. А зимой тепло из жестянки выдувает в момент, ничего не поможет. Естественно, водила грелся. Бензин по талонам, да и так стоит копейки. Но когда я открыл салон и начал туда затаскивать наше барахло, Миша почему-то решил показать, кто тут главный.

– Вы, дохтора, там спали, что ли? Полночи вас жду, ипана мама.

Я спокойно сложил вещи по местам, подождал, пока усядется на свое место Елена. Миша продолжал что-то ворчать.

– Слышь, Харченко, тебя что не устраивает? Мы на вызове сколько надо, столько и сидим. Тебе-то что?

– Сами по теплым квартирам прячутся, а я тут мерзни, – завел шарманку Миша.

– Не твое дело. Кто на что учился. Давай, двигай…

Водила дернул машину со старта, видать, отомстить решил. Но дальше спокойнее поехал. Тем более что нам по рации вызов пытаются передать.

* * *

Вызов, если честно, ерундовый был. Язвенник со стажем то ли съел неправильное, то ли время пришло, но заподозрил у себя кровотечение. Была ли рвота знаменитой «кофейной гущей», или мужику показалось, кто ж его знает.

Давление нормальное, пульс не частит. Живот в эпигастрии побаливает, но не критично, брюшина не раздражена. От греха подальше Томилина решила везти его в стационар. Ну и ладно, пока свезем, пока вернемся, и дежурству конец.

Собрались, подождали, пока жена больного соберет ему сумку с самым необходимым, и помчались. Путь нам не близкий, в шестьдесят первую больницу. Но это пешком далеко, а на рафике да без пробок – дело двадцати минут. Помог больному дойти до приемного, да и ушел. Докторша осталась оформлять бумаги, а мне там делать нечего. Залез в салон, сел в кресло. Харченко сидел, надувшись как мышь на крупу, обидку держал. Зато тишина какая замечательная, ни одного тупого анекдота. Полезная плюха оказалась.

Восьмой час, время на базу возвращаться. И рация молчит. Странную дорогу Миша выбрал, конечно, зачем по Пречистенской набережной поперся, только ему известно. Или она сейчас Кропоткинская еще? Может, задумался, поворот на мост пропустил? Да и ладно, его дело.

Сижу, медитирую потихоньку. Нормально первое дежурство прошло. Вроде нигде не накосячил, с врачихой общий язык нашли. Харченко, конечно, козел, но ссыкливый. Переживу как-нибудь.

Глаз зацепился за какую-то неправильность на дороге, и я присмотрелся, пытаясь понять, что там не так. Ага, автобус, обычный ПАЗ, как-то очень уж быстро мчится. Дорога почти пустая, конечно, но на фига же так лихачить? Уже под восемьдесят прет. Даже не думал, что он такую скорость выдавать может.

Оппа, ни хрена ж себе! Да там у водителя проблемы, похоже! Потому что желтая жестянка вдруг повернула и начала стремительно приближаться к парапету. А он здесь довольно низкий.

Дальше все было как в кино. Подпрыгнув на бордюре, ПАЗ проскрежетал по парапету, оторвав от дороги левую сторону, а потом, гремя, покатился в реку по ступенькам, ведущим к пристани речного трамвайчика.

Глава 6

– Ох ни хера ж себе! – подал голос Миша. Он даже привстал немного, глядя на место аварии.

– Тормози! – крикнул я ему. – Давай, подруливай, где автобус упал!

До Харченко дошло, что проехать просто так не получится. Мы же скорая, не хрен собачий.

У злополучного парапета уже стояли ЗИЛ-поливалка и горбатый «запор». Вот как раз из малолитражки выскочил мужик и начал громогласно вещать, что видел в салоне пассажиров. Пока я подбежал, из воды торчала только задница автобуса, да и она, сопровождаемая бульканьем, довольно бодро погружалась.

Это мне показалось или у заднего стекла мелькнуло чье-то лицо? Черт, сильно быстро, не заметил. Но вот снова… Детское?

– Лена, вызывай диспетчеров, срочно сюда всех! Спасателей, милицию, кого придумают!

– А ты… что?.. – спросила она, глядя как я складываю на асфальт у своих ног халат.

– Там ребенок в автобусе, пока кто приедет, поздно будет!

Я снял туфли и залез на парапет. Кто-то вынырнул слева, показалась на поверхности голова, скрылась, опять вынырнула.

– Там… в салоне! – прохрипел мужик и, как-то странно подгребая одной левой рукой, двинулся к берегу.

– А ты откуда выплыл? – крикнул я.

– Слева, за води… – только и добавил пловец, на пару секунд опять погрузившись в воду.

Наконец его выдернули, и он успел рассказать, что смог открыть форточку и выбраться. Ну да, он маленький, щуплый. Его путь не очень хорош – далеко и неудобно, это же надо заплывать через узкое окошко и потом маневрировать, забираясь в салон. И назад так же. Да и смогу ли я там пролезть, даже один? Попытаю счастья с правой стороны.

Бр-р-р, холодно-то как! Днем еще ничего, а ночью дубак натуральный! Вода, пожалуй, не теплее. Я оглянулся. Окружающие оказывают моральную поддержку восхищенными взглядами с ноткой тревожности. В кино перед таким обычно крестятся, но меня мода на православие миновала, и я даже не помню, какого плеча надо касаться после пупка. Так что без красивых жестов – оттолкнулся и прыгнул. Боженьки, какой же холод! Меня сюда перенесли для того, чтобы я окочурился в этой сточной канаве? А я ведь даже нагрешить как следует не успел!

Вода мутная, ни хрена не видно почти. Не Хургада. Туша автобуса все же имеется, это я растерялся от холода. Подплыл поближе. Задняя дверь закрыта. После нее стекло, целое, как ни странно. Блин, догадался бы хоть кирпич какой взять, разбил бы. Ладно, смотрю дальше.

Ага, есть! Тут стекла нет почти, только обломки торчат. Не порезаться бы, как-то не хочется в такой грязнючей воде. Стукнул пяткой, еще раз, освободил проем.

Вот после этого смог нырнуть дальше. Легкие уже жгло, и вдохнуть хотелось очень сильно. Сразу почти наткнулся на женщину, схватил под мышки, попытался вытащить. Блин, рука соскользнула! Да что ж ты сделаешь! Дернул еще раз, пошла, родимая! Только вот длинные волосы мешают, в лицо лезут.

Ох, как же хорошо! Воздух! Дышать! Возле меня кто-то рухнул в воду сверху, обдав обильными брызгами. Молодой парень какой-то. Подтолкнул ему женщину, говорю:

– Там бы стекло заднее разбить. Я сбоку занырну, ты принимай их, пока у меня дыхалки хватит. Потом поменяемся.

Вторым был мужик какой-то, этот вроде даже трепыхался немного. Но не сопротивлялся совсем. А где же ребенок? Со следующей попытки я проплыл до заднего сиденья, но никого не нашел. Даже пошарил рукой под креслами. Опять пусто. Фигня какая-то плавает в воде, и все.

– Давай я! – предложил мой помощник, когда я вынырнул пустой.

О, тут уже и народу собралось побольше. Надеюсь, скоро и профессионалы прибудут. А то пальцы не гнутся почти.

– Последний раз, потом ты, – ответил я.

Вот же вбил себе в голову это промелькнувшее лицо!

Эта попытка, как мне показалось, тоже будет пустой. Я нырнул еще раз до заднего стекла и начал продвигаться в сторону водительского места. Не видно ничего, все наощупь. Сначала я подумал, что под руку попалась какая-то ерунда из сумки пассажиров, но потом что-то мне показалось странным. Не то веревка, не то что-то похожее. А пальцы уже задубели и чувствительность потеряли сильно. Уж не знаю, что меня толкнуло на дальнейшее исследование (уже надо было заканчивать с этим погружением), но я за эту веревку дернул, и у меня под ладонью оказалась голова. Сил ощутимо прибавилось. По крайней мере я девчонку вытащил и не захлебнулся, выбрался на поверхность.

– По правой стороне вроде нет никого, – сказал я парню. – Эту нашел на третьем сиденье сзади. Осторожно, не порежься.

Ну и все. Парень нырнул, а я потащил девочку к берегу. Вот же, вроде и рядом, считаные метры, а тяжело, так и тянет разжать руки, чтобы полегче стало.

С пристани утопленницу у меня забрали, а потом и мне помогли выбраться. Сам бы точно не смог. Кое-как добрался до верха. На меня даже внимания никто не обратил поначалу.

Ого, а тут уже жизнь кипит изо всех сил! Три скорые, менты, какие-то начальники на «Волге». Времени-то прошло всего ничего, а уже понаехали. Без них никуда, а то если никто с важным видом доклады принимать не будет, считай, и работы не сделали. Но мне хрены с черной «Волги» побоку. Жажду согреться и вещи свои найти.

Пошел к нашей машине. Надеюсь, там и первое, и второе мои желания сбудутся. Пока добрел эти пять метров, думал, окочурюсь. Правда, последние пару шагов меня Елена сопровождала: подбежала, схватила за руку.

– Раздеться помоги, – сквозь стук зубов попросил я ее.

Она стащила мокрый свитер, потом рубашку, вцепившуюся в меня в попытках отобрать остатки тепла. Я попробовал расстегнуть брюки, но пальцы застыли крюками и снова глянул на докторшу. Она покраснела немного, но помощь оказала. Чего тут стесняться? Девка замужем побывала, а штаны с мужика снять боится. Причем безо всякого сексуального подтекста.

Но низ моего гардероба мы в салоне рафика сняли. Трусы, правда, я уже один стаскивал. Натянул халат на голое тело и только тут решил проверить, где волшебная коробочка. Похлопал по карманам – пусто.

– Наркотики… – Голос еще не вернулся, один сип получается.

– Я себе переложила, – сказала Томилина и в доказательство показала мне искомое. – Андрей, какой же ты… – Она замолчала, подбирая хорошее слово, но я этот праздник прервал. Не люблю.

– Потом расскажешь, какой я молодец. Что тут?

– Первый мужик, ты его видел. У него перелом плеча. Правого. Анальгин в мышцу, шина, бинт, отправили в травму. Там потом еще женщина выплыла, у нее порезы на лице, обработали, тоже в травму.

– А на чем отвезли хоть?

– Так скорых понаехало на аварию, выбирай на вкус, – улыбнулась Елена. – Женщину, которую ты первой достал… спецы увезли, живую. Мужчина… умер. Там, наверное, перелом шейных позвонков. Слушай, ты погрейся, пойду, посмотрю, что там с девочкой этой.

Я с удовольствием развалился в кресле, протянув босые ноги к печке. Жизнь начала возвращаться ко мне. Хорошо. Вот я прямо доволен собой. Не струсил, не спрятался. Уж кому-кому, а себе врать нечего. Не был я уверен. До последнего. Наверное, пока на парапет не встал. Когда разувался, сомнение было еще. Вроде как в глубине души надеялся, что кто-нибудь подбежит, скажет: мол, да ты что, помощь оказывать надо. Но случилось, а назад пути нет. Как же назывался тот фильм, где парень кому-то сказал, что уезжает из поселка, а его и вправду выпроводили? Вот и я так.

Дверца рафика открылась, и я услышал чей-то голос:

– Вот, Борис Евгеньевич, это фельдшер Панов, седьмая подстанция, он первым начал спасательные работы.

Я подобрал ноги и запахнул полы халата. А то некоторые части моего организма под действием тепла уже приобретают нормальные размеры.

– Здравствуйте, – сказал я, посмотрев на посетителей.

Трое в серых костюмах, накрахмаленных белых рубашках, галстуках. Интересно, они и спят в этой сбруе? Хотя нет, вот у того, который посередине, наблюдается легкая небритость. И галстук повязан небрежно. Из кровати выдернули, наверное.

– Сколько человек вытащил? – спросил небритый.

– Троих, – ответил я. – Женщину, мужчину и девочку. Вы извините за мой внешний вид. Промок, холодно…

– Данные запишите, – не поворачивая головы, велел тот, которого назвали Борисом Евгеньевичем. – Вы нас извините, – это он уже мне. – Спасибо вам.

Ну, и пошли. Дверцу, сволочи, не закрыли. Но только я потянулся к ручке, вернулся один из троицы, знакомиться. Записал паспортные данные, где учусь, всякое такое. Ясен перец, адрес я общаги дал. У меня и штампик в документе про это есть. А столица нашей родины нарушителей паспортного режима не любит. Даже если они спасают население из-под воды.

А потом мужик этот, в костюме, прямо-таки удивил меня. Оглянувшись, как опытный заговорщик, он вытащил откуда-то из недр пиджака фляжку из нержавейки, миллилитров на сто, наверное, и протянул мне.

– Держи. Согрейся.

Я отвинтил пробочку, понюхал. Да уж, ребята говно не пьют. Такой коньячок и за деньги не всегда найдешь. Люблю я этот напиток. Глотнул. Да, и вкус под стать запаху! Бальзам на душу!

– Пей все, не стесняйся, – подбодрил меня этот замечательный человек.

Я не стал его разочаровывать и прикончил содержимое фляги в несколько глотков.

Вернулась Томилина, подозрительно принюхалась. Потом рассказала, что девочку откачали, она в себя пришла, увезли в больницу. Ну, и нам здесь больше нечего. Отозвались по рации, нам дали добро. Еще бы не вернули. Без двадцати девять, у нас уже час переработки.

* * *

Я так и вылез из машины, с голыми ногами и комком мокрой одежды. А что мне, на себя ее напяливать? Сумку и остальное потом сдам, пусть в рафике три минуты постоят.

На лестнице столкнулся с каким-то мужиком, явно семитом, худым, лет пятидесяти с гаком, лысым, как бильярдный шар, и в очках с такими диоптриями, что и представить трудно, сколько их там.

– Панов? – спросил он очень уж недовольным тоном.

– Панов, – согласился я. Уже и привыкать начал к этой фамилии.

– Переоденешься – и ко мне в кабинет, – скомандовал он, а затем пошел на первый этаж.

Кто это хоть? Понятное дело, начальник. Здесь их аж две штуки – как сказал вчера Саня Авдеев, страшная фельдшерица Галя и заведующий подстанцией неведомого мне пола. Вернее, теперь и национальность известна. Фамилию сейчас на графике посмотрю. Есть, Лебензон Л. А.

Как зовут еврейского доктора, не понять. У них по инициалам не угадаешь. Вон, у психиатров есть байка про отечественного пионера нейролингвистического программирования. Якобы работал он подпольно сразу после войны и показывал просто умопомрачительные результаты. А потом уехал в Америку. Так вот, звали этого легендарного витязя Иохель. Единственное, чему я верил. Потому что еврей, который в конце сороковых уехал из Союза в Америку после того, как изобрел здесь НЛП, это совсем уж из разряда ненаучной фантастики.

Поэтому я зашел в фельдшерскую и просто спросил:

– Мужчины, а как Лебензона зовут? Доброе утро, кстати.

– Доброе, – отозвался один из пьющих чай, здоровенный лось, который даже сидя был ненамного ниже меня. Вот чей халат и лыжи я вчера в шкафчике видел! – Лев Аронович его зовут. А это вашей бригаде повезло на аварию с утра нарваться?

– Ну да, – ответил я, натягивая брюки на голую задницу.

Про запасное белье я как-то не подумал. Почувствую себя персонажем порнофильма, они ношением труселей не утруждаются.

– И что там? – шумно потянув чай из здоровенной кружки, спросил мой сосед по шкафу.

– Автобус на Кропоткинской набережной в реку съехал. Доставали пассажиров.

– Выловили кого? – полюбопытствовал другой любитель чая, обладатель кавалерийских усов.

– Ага, я троих, двое сами выплыли, и еще одного потом.

– Надо же, – абсолютно равнодушно ответил усач.

Скоропомощников вообще удивить трудно. Любая травма, авария – тыща трупов в клочья, они пожмут вот так же плечами и скажут что-то типа «ага». Но помощь при этом все равно окажут.

– Приятного аппетита, я пойду сумку сдам.

Ответа я и не ожидал. Меня они не знают, что хотели – выяснили. Сколько таких студентов они тут видели и сколько еще увидят? Так что, всех запоминать?

И в аптеке уже совсем другая женщина меня встретила, помоложе. Познакомились и с ней. Как я говорил, люди полезные, грех с такими не наладить контакт. Приняла у меня сумку, списали ампулу. Десять минут – и на свободе. Почти. Еще к заведующему. Видать, и его с утра пораньше из-за аварии дернули. Так не из-за меня же.

Ого, первая к начальнику Томилина попала. Выскочила из кабинета красная, хоть прикуривай. Получила девчонка благодарность. Ладно, я не первогодок сразу после института. С вождями всякими встречался, меня уже испугать трудно.

Лебензон решил сделать все неприятные для себя вещи быстро. Поимел мозг сотрудникам, перед начальством отчитался – и домой, законный выходной проводить как следует.

– Вызывали, Лев Аронович? – поинтересовался я, открывая дверь.

– Ты, Панов, кем себя возомнил?! – понесся привычной дорогой воспитания молодых специалистов заведующий. – Почему ты, в нарушение всех инструкций, полез в очаг? Или тебе непонятно, что ты должен был ассистировать врачу в организации оказания помощи?

О как завернул! Прямо в отчетную документацию вставляй…

– На месте аварии оказались наша бригада, водитель поливалки и пожилой мужчина. – Я медленно загнул три пальца, перечисляя участников. – Пожилой мужчина в холодную воду полезть не мог из-за состояния здоровья. Врач Томилина занималась организацией оказания помощи, в чем ей ассистировал водитель Харченко. Молодой человек из поливалки прыгнул в воду вместе со мной и доставал пострадавших из затонувшего автобуса. Среди которых оказалась и малолетняя девочка. Или ее надо было оставить тонуть, чтобы инструкций не нарушать?

Признаюсь, с сарказмом я слегка переборщил. Что прощалось деду, всю жизнь прокатавшемуся на скорой, не простится студенту. Угадал.

Лев Аронович внезапно повел носом, потом наклонился ко мне, принюхался. Ну да, коньячок, он имеет свойство пахнуть, причем долго и интенсивно.

– Ты пьян! – торжествуя, объявил он. – Ты находился на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения! Сейчас мы проведем освидетельствование!

Ага, испугался. Срочно дайте мне спрятаться от этого страшного дяди. У меня вдруг появилось чувство, называемое куражом. Когда все легко и никакие неприятности не могут тебе помешать, хотя ты всерьез понимаешь их опасность.

– Да пошел ты на хер, – спокойно сказал я и встал со стула. – У меня рабочее время час как кончилось.

– Ч-ч-что? – Наверное, такое Льву Ароновичу говорили только начальники повыше. Или жена, к примеру.

– На хер, – повторил я. – Так обычно говорят, когда хотят смягчить другое трехбуквенное слово.

– Ну ты наглец! – прошипел Лебензон. – Тебе здесь не работать, запомни мои слова!

– И что? Подстанций много, фельдшера везде нужны, – философски заметил я.

Нет, определенно надо было искать игроков в покер, там все же спокойнее. Хотя кого я обманываю?

– Вон пошел из моего кабинета! – Длинный палец начальника указывал мне на дверь в лучших традициях стародавних театральных постановок. Столь же наигранным был и тон, которым он произнес напутствие.

Я мог бы наговорить еще много неприятных слов, но зачем? Смысла нет совсем никакого. Во вторник разберемся. У меня как раз стоит дежурство суточное.

* * *

Ну все, домой. Сложил мокрые вещи в пакет. Отжал их кое-как, конечно, но надо стирать. Как раз вспомню правила обращения с советской машинкой. Вряд ли что-нибудь сверхсложное, но разобраться ведь надо. Или дождаться Лизу и озадачить ее? Нет, пожалуй, не буду.

За мыслями о главном в этой жизни я и не заметил Томилину. Елена ждала меня не на территории подстанции, а чуть поодаль, наверное, светиться не хотела.

– Андрей, – позвала она, – нам надо поговорить.

Неожиданность – неплохой повод, чтобы подпрыгнуть на месте. Еле удержался.

– Польщен, конечно, но можно было бы предупредить, – ответил я. – Договорились бы: кафе, кино, прогулки под луной. А не так вот сразу.

– Хватит ерничать, – сильно покраснев и, как это было у классиков, опустив глаза долу, пробормотала докторша. – Мне Лебензон приказал на тебя докладную написать, что ты был пьяный на работе.

– Он тебя что, еще раз вызывал?

– Ага, – кивнула она. – Кричал ужасно. Мне даже страшно стало.

– А я был пьяный? – поинтересовался я.

– Нет, – ответила она. – Наверное, ты выпил после того, как из воды вылез. Когда начальство какое-то к тебе приходило.

– Я бы на этом моменте внимание не заострял. Тогда Лев Аронович пойдет дальше и обвинит тебя в том, что не сразу доложила о моем проступке. С работы не выгонит, но у него появится рычаг давления. Понимаешь? Вроде как он тебя простит, а ты ему должна.

Лена удивленно на меня посмотрела.

– Ты, Андрей, о работе рассуждаешь, можно подумать, сто лет уже проработал. На отеке этом вел себя, будто уже миллион раз видел такое. И что же мне делать с докладной?

– Насчет сотни лет и миллиона раз ты, Лена, погорячилась, конечно, – улыбнулся я. – Просто я очень умный и талантливый. Я не могу сказать тебе, что делать. Но я бы написал, что фельдшер Панов ни в чем таком замечен не был, чему подтверждением могут быть показания наших пациентов и их родственников. Как-то так.

Я опять почувствовал себя в привычной роли старого зубра, которого в сексуальном плане уже никто не воспринимает, а потому ему позволяется флиртовать с молодыми барышнями. Но на пару секунд, не больше. Таким взглядом на динозавров не смотрят. Я понял, что если бы захотел, то взял бы эту девочку за руку, и она пошла бы за мной куда угодно. Блин, тут и вздохнуть только мысленно можно, а то неправильно поймет. Я бы и сам не против, она симпатичная, не глупая, есть в ней что-то такое… сексапильное, наверное. Да она просто молода, блин! Но ведь золотое правило мужика говорит, что не стоит делать это у себя на работе, потому что любовь проходит, а проблемы остаются.

– Спасибо тебе… – Как и все рыжие, она слишком легко краснеет, надо ей с собой что-то делать.

– И не вздумай на работе появляться до вторника, – посоветовал я. – Даже если Лебензон будет звонить. Да хоть сам Каверин, главный врач. Никого не слушай. А во вторник выясним, что делать.

– Ну, я пойду? – Томилина всерьез решила проковырять носком левой туфли дыру в асфальте. А смотрела при этом куда-то в район моего пупка. Или чуть выше?

– Давай, до вторника. Если что, звони мне. – И продиктовал ей свой номер. И зачем я это сделал?

* * *

Пока ехал домой, купил несколько газет по дороге – вникнуть в жизнь страны и в международную обстановку. Про Афган ни «Правда», ни «Труд», естественно, не писали, зато бряцали оружием по поводу окончания военных учений «Юг». На них советская армия отрабатывала развертывание на ближневосточном ТВД. Учения были признаны успешными, все союзники по Варшавскому договору тоже отработали на пять с плюсом. Это я уже домыслил, продираясь через газетный официоз. Из международных новостей сообщалось, что поляки на своем пленуме освободили Эдварда Герека от обязанностей Первого секретаря ЦК и члена политбюро. Первым секретарем избран какой-то Станислав Каня.

Перед самым подъездом меня уже ждала Лиза. Сегодня зеленоглазка обрядилась в черное платье с поясом, кожаную курточку. Стянула свою белоснежную гриву волос в хвост. Машины рядом не наблюдалось.

– Привет! Что так долго? И чего ты такой взъерошенный? Будто из бассейна.

Я поцеловал подругу, открыл дверь подъезда.

– Да уж… пришлось побултыхаться.

– Тяжелая смена?

Мы поднялись на четвертый этаж, вошли в квартиру.

– Тяжелая – мягкое слово для всей этой фигни.

Даже не дав раздеться, я попытался прижать девушку к стене. Она ловко вывернулась.

– Андрей! Убери руки.

Моя ладонь и правда попыталась проникнуть под платье.

– А что не так-то?

– У меня… ну… – Лиза покраснела прямо как Томилина. Мигом. – Дела…

Я выматерился про себя. Вот непруха! Раскатал губу на четыре презика.

– Может, можно как-то иначе? – Я помог снять куртку, мы прошли на кухню.

– Как иначе? – Шишкина с любопытством на меня уставилась.

И что делать? Проводить нецелованным советским девушкам сексуальный ликбез?

– Ну знаешь, есть способы… – Я смешался.

– Панов! Ты на что намекаешь? – Лиза засмеялась, румянец снова резко усилился.

Она воткнула электрический чайник в сеть, потянулась к шкафу за пачкой с чаем. Платье натянулось на попке, я вскочил, прижался сзади. В джинсах, да еще на голое тело, стало совсем тесно.

Мои руки легли на грудь девушки, и тут, ахнув, Шишкина опрокинула на нас пачку. Чай оказался в волосах, попал за пазуху. Мы засмеялись, начали отряхиваться.

– По дороге к родителям купим торт и заедем на рынок. Может, удастся достать розы. Подаришь моей маме.

– Яволь, мой генерал!

Меня слегка отпустило, я сел обратно на стул.

– И это все, Панов? – Лиза засмеялась. – Не узнаю тебя.

– Тяжелый день. Вернее, ночь.

– Слышал? На Кропоткинской набережной автобус в реку упал. Отцу звонили знакомые из 9-й больницы. А еще поезда столкнулись на станции Ока. Десятки погибших.

Я офигел. За сутки сразу два ЧП?!

– Отцу сказали готовить койки, но пока не понадобилось. Раненых раскидали по номерным больницам. А на Кропоткинской какой-то фельдшер отличился. Лично нырял, спасал людей. Представляешь?

Я усмехнулся, сходил в коридор, принес на кухню сумку. Вынул из нее еще влажные вещи:

– Очень даже представляю.

Глава 7

Зашел в ванную, вытащил таз и побросал рабочую одежду. Лиза наблюдала за процессом молча, видать, пыталась сопоставить то, что видит, со сказанным. Наконец шестеренки у нее в голове, наверное, зацепились в нужном порядке, и она спросила:

– Андрюша, это?..

– Мокрая одежда, – улыбнулся я, проследив за ее взглядом.

Можно подумать, она никогда не видела мокрых брюк или носков. Как загипнотизированная, Лиза провожала глазами каждую деталь гардероба. Хотя что там следить? После первых двух предметов я как раз понял, что доставать по одной нерационально и просто опрокинул все оптом.

– Ты же мог… – Похоже, девушка на время утратила способность проговаривать фразы до конца.

– Но не получилось, не хватило терпения, пришлось выныривать на поверхность, – развел я руками. – Так что не судьба принести две гвоздики к моему портрету в вестибюле института.

– Что ты хоть говоришь, придурок! – Игривое настроение у Шишкиной куда-то улетучилось. Странно, в молодости такие разговоры именно как шутки и воспринимаются. Или я со старостью перепутал?

– Все, ладно, я в душ, – сказал я, поднимая тазик с пола. – Ты со мной?

– Нет, я же…

Блин, а она реально смутилась. Студентка пятого курса меда! Да про них же анекдоты рассказывают! А оно видишь как в жизни, вроде и современная, и раскованная, я же помню, она даже инициативу проявляла, а столкнулась с обычным физиологическим процессом, и пиши пропало.

– Чай тогда завари, – попросил я. – Пожалуйста.

Вот как душ включил, так все и прошло. В смысле напряжение. Вот вроде и ходил, что-то делал, разговаривал, с начальником ругался, а оно не отпускало. Кстати, а почему я с Лебензоном завелся? Тоже загадка. Подозреваю влияние студента, он, гад, втихаря партизанит из подсознания. Я бы старый на этого крикуна вообще не реагировал. Визжит – и хрен с ним, работа у него такая. А тут – умничать полез, послал открытым текстом.

Но Лебензон этот – дело вторника. А сегодня мне идти и знакомиться с родителями вот этой самой девушки, которая сейчас дрожащими пальцами засыпает чай в заварник. Чья инициатива? Моя? Ее? Чего хотел от этого парень? Точно жениться? Или какие-то вопросы решить? Папаша Лизы, судя по рассказу Давида, заведующий кардиологическим отделением ЦКБ. В народе «Кремлевки». Поди лечит всех старцев из политбюро. Таких людей плотно пасет КГБ, и я вступаю на очень-очень тонкий лед.

Что-то царапнуло, пока я размышлял о родителях Лизы. Какая-то мысль, что я должен был сделать и до сих пор не додумался. А надо. И тут до меня дошло. Из своей жизни я вытеснил маму Панова. Папа студента давно подался в эмиграцию, попив из козлиного копытца. А она живет в Орле, и хоть Панов последние года два немного отдалился от нее и даже на зимние каникулы не ездил, ограничиваясь короткими поездками на выходные, но связи не терял. Вроде она свою жизнь устраивает. Как там говорилось в социальной рекламе: «Позвоните родителям!». Надо прямо кровь из носу купить этот злосчастный талончик на межгород и напомнить о себе. Мол, все в порядке, мам, учусь, работать устроился, жениться не собираюсь, детей еще не заделал. Остальное она сама расскажет.

Вдруг дверь ванной открылась. Вошла Лиза. Не говоря ни слова, стянула с себя платье, распустила волосы. Потом, покраснев, расстегнула черный бюстгальтер. Ничем не сдерживаемая грудь третьего так размера призывно колыхнулась. Да, про четвертый – это мне тогда показалось. Я, сглотнув слюну, уставился на крупные розовые соски.

– Награда нашла героя?

– А так точно… ну, можно? – Лиза все еще сомневалась, нервно мяла в руках бюстгальтер.

– Если осторожно!

Осторожно не вышло. Подруга оказалась девушкой страстной и чувственной. Сначала стеснялась непривычной обстановки. Но потом, развернувшись ко мне шикарным задом, разошлась, начала стонать в голос.

– Лиза, соседей перебудим! Утро же!

Мои недолгие призывы остались без ответа – девушка только ускорилась, подаваясь ко мне всем телом.

* * *

Мы сидели на кухне и пили чай с принесенными хозяйственной Лизой сушками. Я одеждой не заморачивался, все равно сейчас надо лечь и поспать пару-тройку часов хотя бы, а Лиза напялила мою рубашку. Надо, конечно, сходить за продуктами. Типа обрасти домашним уютом. Все эти печеньки, картошка с луком в ящике, легендарная докторская колбаса по два двадцать и молоко в тетрапаках. И пиво без этикеток.

После случившегося моя девушка (ну да, кем же она может быть после такого?) большей частью молчала. Наверное, пыталась понять глубину морального падения и возможности продолжать существование после случившегося.

Секс во время месячных! Такое бывает только на загнивающем Западе.

Я тоже оценивал ощущения. Первый раз как-никак. Да уж, молодость тут имеет явные преимущества. Впечатления от процесса намного ярче. Будто в том анекдоте про Вовочку: не знаю, как это называется, но теперь это мое хобби на всю жизнь!

– Так, давай пройдемся по сегодняшнему вечеру, – предложил я. – Я раньше с родителями девушек не знакомился, подкачать не хочется.

– Угу, – кивнула Лиза, что-то разглядывая в чашке.

– Ну-ка, посмотри на меня, – сказал я и продолжил, когда заглянул ей в глаза: – Все хорошо. Ты что, против экспериментов? – Дождался робкого отрицания. – Тебе понравилось? И мне. Так что все просто замечательно. Впрочем, если ты не уверена, можно и повторить.

Большой плюс всех этих душевых забав – не надо предохраняться.

– Воспользовался моей беспомощностью, гад, и нагло надругался, – засмеялась Лиза. – Оставим это в качестве эксперимента. Так что там про родителей?

– Предлагаю пройтись по основным пунктам и освежить память. Представь, что я ничего про них не знаю – где живут, кем работают, все вот это. А ты мне расскажешь о них. Поехали!

Я сидел, подперев тяжелеющую от информации и дум голову, и вникал. Блин, эти люди с таким, как я, могут разговаривать только в одном случае: позвать отнести что-нибудь. Как я в это попал, жалкий провинциал без связей и славный смазливой рожицей и скрытым в штанах достоинством? Что-то тут нечисто. Может, они свингеры-извращенцы? Или сектанты-сатанисты и собираются принести меня в жертву? Нет, не про то я думаю. Глупости из будущего в голову лезут.

Ладно, возьмем на веру предложенный вариант, что они просто хотят познакомиться с парнем своей дочери. Ну, знаете, полюбопытствовать забавной зверушкой. Не рассыплюсь. А вдруг они замечательные ребята и пожелают мне помочь просто так. Мне тоже смешно. Зав кардиологией в ЦКБ и преподаватель английского в Мориса Тореза? Ага, спят и видят, как меня облагодетельствовать.

Так как это не сватовство, а просто неофициальный визит, то остановились на обычных темных брюках с серым пиджаком и рубахе в тонкую голубую полоску без галстука. Скромно и со вкусом.

– Часы надеть не забудь, а то, я смотрю, ты без них ходишь в последнее время, – напомнила Лиза.

Что там у меня? «Патек Филипп»? Ладно, покопаюсь в вещах, найду.

Тут я понял, что мне надо срочно поспать – притяжение подушки даже на кухне чувствовалось все сильнее. И Лиза тоже засобиралась – помогать маме в рубке салатов и сервировке. За мной остались тортик и цветы.

* * *

Хотелось бы продолжить чем-то вроде «и приснился мне сон», а потом изложить, как баба Ванга явилась в мою дрему и сообщила нечто важное. Но ничего похожего. Спал без сновидений, а ворвался в отдых старорежимный будильник, который явно надо запретить за то, что он приносит простому человеку невыносимые страдания. Как же не хватает будильника на телефоне, который тихо и ненавязчиво будил меня «Осенними листьями» в исполнении Майлза Дэвиса. А тут – шандарахнуло по голове, и никакой радости.

Пора собираться, однако. Хорошо, что Шишкина перед уходом решила проявить хозяйственность и нагладила мне штаны и рубаху. С этим хоть возиться не надо. Достал неисследованную сумку с вещами, начал смотреть. Трусы, майки, свитера, ботинки зимние.

Шкатулочка лаковая, простенькая, средних размеров. На крышке три богатыря высматривают, кто тут неместный. Ширпотреб обыкновенный, такие идут на подарки 8 марта мелкому начальству. Внутри, однако, мечта модника этого времени. Особенно в части наручных часов. Аккуратно завернуты в носовые платки, три штуки.

«Сейко» с оригинальным кожаным ремешком, как по мне, довольно скромные, корпус из нержавейки, на циферблате вместо тройки – день недели с числом, вместо шестерки и девятки – безвкусные камешки, а вместо двенадцати – аж два. «Ориент», тут камешки на стрелках. Как это можно носить? Ужас же!

Ого, а это прямо жемчужина. «Тиссо си-стар» с автоподзаводом, скромно, но это только на первый взгляд. Вот эти надену. А ширпотреб с блестяшками лучше продам. Мне такая красота и задаром не нужна. И заначка в шкатулочке плюсом, не иначе. Двести семьдесят пять рублей, тоже в носовом платочке. Если не шиковать бестолково, хватит надолго.

А часики все стоят! Давно не заводили. Зато у меня есть городской телефон, который, как известно, может почти все, даже, по слухам, строчить доносы на своих хозяев. Про это толком не знаю, я советскую власть ругать не собираюсь ни по телефону, ни без него. А вот точное время узнать можно. Набрал «сотку», и безвестная дамочка доложила мне, что сейчас пятнадцать часов и тридцать две минуты. Ну и все, вроде как и пора. Мне к пяти, но за это время надо доехать до Партизанской улицы в Кунцево, купить хороший тортик и цветы. Почему же я так спокоен? Потому что в отсутствие интернета и службы доставки мне в этом поможет московское такси. И отвезут куда надо, и подскажут. За деньги эти люди готовы на все. И, заметьте, они даже не будут травить вам психику таджикским шансоном. Потому что почти все они – местные. Только радио «Маяк», только передача «В рабочий полдень».

Таксера я выловил возле метро. То что надо: лет сорок, солидный. Такие точно все знают. Он выслушал мои хотелки и озвучил коммерческое предложение:

– Червонец сверху счетчика, и сделаем все по высшему разряду.

Это он загнул, конечно, я не гость с Кавказа. Поторговались, и сошлись на пятерке. Судя по плохо скрываемой под усами улыбке, примерно на это он и рассчитывал.

И что же мы заимели в конце пути? Тортик «Прага» из одноименного ресторана, шикарнейшие хризантемы в количестве девяти штук и я, стоящий перед серым номенклатурным домом с консьержем и «волгами» у входа.

Выдержав фейс-контроль у привратника, записавшего меня в гроссбух, поднялся на четвертый этаж. На лифте, конечно же. Если мерить высотой потолков, то это примерно шестой хрущевки. И зачем мне являться на столь ответственную встречу запыхавшимся?

Здесь, конечно, поражало все, начиная с двери. Дуб, не иначе. Скромная латунная табличка с надписью «проф. Шишкин Н. Е.». Прямо как предупреждение: ты уверен, что пришел куда надо?

Позвонил. Хорошая звукоизоляция, не слышно ничего. Я на секунду даже засомневался: может, не работает? Но пока я стоял с поднятой рукой, думая, нажать ли кнопку повторно, щелкнул замок, дверь совершенно беззвучно открылась, и меня встретила дочь профессора, Елизавета Николаевна, одетая в приталенное синее платье, излучавшее флюиды капиталистического происхождения.

– Давай подержу. – Она забрала у меня принесенные дары, пока я снимал пиджак и разувался.

Что сказать, годная прихожая. Не очень крупная, десяток внезапно понаехавших родственников не разместить, но просторная. Ответвление слева ведет на кухню, справа две двери в комнаты, слева – еще одна, а на горизонте обнаруживаются двери сортира с ванной и еще один поворот налево.

Умеет наше государство ценить свои научные кадры, особенно те, которые обслуживают руководящие организмы высшего ранга: не дай бог хирург не выспался в коммуналке и рука дрогнет. Паркет, двери, лепнина на потолке. Чтоб я так жил! Удивительно, что меня не только пригласили к этим ребятам, которые чуток равнее других, но и на порог пустили. Кому я тут пыль в глаза пытаюсь пустить швейцарскими часами и тортиком из «Праги»?

Успокоился я быстро. Роскоши я насмотрелся вдоволь. Да меня убили в частном доме с лифтом, в котором будка охранника круче этой квартиры! Улыбнулся Шишкиной, которая какая-то нервная была. Видимо, родители ей мозг на мой счет повыносили здорово.

– Я понял, Елизавета, зачем вы меня позвали. – И добавил, когда она вопрошающе широко открыла глаза: – Хотите в рабство захватить, чтобы я вам паркет натирал.

Эта шутка не сильно развеселила девушку. Пришлось вспомнить анекдот из будущего:

– Два друга, хирург и анестезиолог, проработали в одной операционной двадцать лет вместе. И вдруг хирург умирает. Прямо на пересменке в больнице. Анестезиолог его оплакивает, хоронит. После чего во сне к нему является друг и говорит: «Привет! У меня две новости. Хорошая и плохая. Начну с хорошей. Я попал в рай! Тут тоже операции проводят – черти грешников лечиться присылают. Начальников нет, историй болезни нет, планов по койкодням тоже нет».

Лиза начала неуверенно улыбаться. Ага, сдвинулся лед!

– «Ну а плохая какая?» – спрашивает анестезиолог. «Я тут график на неделю смотрел. Пятнадцатого мы с тобой опять дежурим».

Подруга сначала улыбнулась. Потом до нее дошло, она звонко засмеялась.

* * *

А вот и мама. Интересно, она наблюдала в щелочку, когда я буду готов, или это уже инстинкт такой выработался? Что сказать? Видная женщина, со сложной прической. Я пригляделся – дочки все в нее. Только если младшая сестренка Лизы еще не сформировалась, а старшая блистает молодостью, то здесь у нас вариант укоренившийся и достигший величия. Глядя на таких дам, иногда даже возникают сомнения, работает ли у них пищеварительный тракт тем же образом, что и у остального человечества.

– Андрей, познакомься, это моя мама, Анна Игнатьевна, – сказала у меня за спиной Лиза.

Мне показалось или у моей подруги в голосе писк прорезался?

– Здравствуйте, – молвила хозяйка и протянула мне руку.

Смутить меня решила? Ну-ну. Я согнул позвоночник на нужный угол и изобразил чмоканье воздуха над рукой. Обучены, знаем.

– Рад знакомству. – Я разве только ножкой не шаркнул. Шишкина тут же, как по сигналу, сунула мне в руку букет. – Это вам.

Анна Игнатьевна явила милость и цветы приняла. Впрочем, выражение лица у нее при этом было, будто я потырил в анатомичке кусок мертвеца и принес ей. Не впечатлилась, короче. Фигня, не страшно.

В мою руку легла бечевка, которой была перевязана коробка с тортом. Я начал движение, чтобы вручить кулинарное изделие, но меня опередили:

– Спасибо, Андрей. Лиза, отнеси на кухню, пожалуйста. И цветы в вазу поставь.

Я хренею, дорогая редакция. Да тут снобизма на десяток нуворишей из моего времени хватит. Интересно, ей раньше чем с пятого раза зачет хоть кто-нибудь сдать может? Посмотрим на папу. Если и он из этой же породы, то девочку мне просто жалко. Или спектакль для меня, наглого провинциала? Надеется, что я испугаюсь и убегу? А если поймут, что это не прокатит, подкупить попробуют? Или угрожать будут? Но пообедать ведь дадут? Не сразу выгонят?

Я секунду постоял, наблюдая, как Анна Игнатьевна двигается по главному фарватеру прихожей, и двинулся за ней. Отдельного приглашения, наверное, для меня не припасли. Путь наш завершился в столовой. Скорее всего, так можно назвать эту комнату. Посередине – круглый стол, накрахмаленная скатерть, приборы… Рупь за сто – серебро. Ну и фарфор с хрусталем, наше все в это время. Почему-то подумал: завались сейчас это великолепие, вот грохоту будет.

Я, не дожидаясь приглашения, сел у стены. Хорошие стулья, прямо вот веет качеством от них. Точно не в мебельном на углу куплены. Сидишь и потихонечку начинаешь чувствовать себя человеком. Но демонстрировать фронду было некому: хозяйка исчезла быстро.

Пришла Лиза, поставила какую-то снедь на стол, улыбнулась подбадривающе. А вот раньше рассказать, что мама тут самая главная и взглядом способна замораживать кубометр воды в секунду, нельзя было? Хотя что это меняет?

Поскучал минут пять, не больше. Надоело, встал, начал рассматривать картины на стенах. Я сам не специалист, конечно, меня все эти «измы» трогают мало. Ну картина, и что?

– Интересуетесь?

Мужской голос за спиной. Вполне доброжелательный. Отыгрывает доброго полицейского? Или на самом деле нормальный? С виду ничего страшного. Простое лицо, прическа аккуратная, волосок к волоску. Виски седеть начали. Нос совершенно не аристократический, рабоче-крестьянский, картошкой. А вот взгляд пристальный, не совсем гармонирует с открытой улыбкой. Ну, простые ребята в ЦКБ карьеру не делают. Так что радушие может быть напускным.

– Не очень, – признался я Николаю Евгеньевичу. Имя я знал. А других мужиков вроде не намечалось. – Вот это на Кустодиева похоже, – показал на толстомордую купчиху возле самовара. – А он это или нет, не знаю.

– Копия, – признался Лизин папа. – Очень хорошая, но все равно не оригинал. Поэтому и подписи художника нет. Здесь, – он показал на стены, – все копии. Саврасов, Айвазовский, Кустодиев, Анненков. Но у меня в кабинете, – заговорщическим тоном признался он, – есть эскиз Фалька. Оригинал.

Фамилию я слышал, но кто, чего и зачем – ни в зуб ногой. Я изобразил, как мог, восхищение коллекционерским успехом хозяина. Собиратели, они… немного не от мира сего, когда дело касается предмета их страсти. Им кажется, что любой встречный способен оценить прелесть какой-то марки, картины или монетки. То, что для подавляющего большинства населения клочок бумаги с плохой картинкой, раскрашенный вручную кусок холстины или негодная монетка никакой ценности не имеют, они понять не могут. Еще и деньги за это платят несусветные.

Пришли мама с дочкой, начался обед. Куда дели младшую, я не спрашивал. Как-то не догадался. Может, опять на секции. Или на кружке. Или еще где-нибудь. Меня сразу взяли в оборот с двух сторон, допрос вели со всем тщанием. И ведь не сошлешься на пятьдесят первую статью Конституции. Да и нет, наверное, такого в местном основном законе, что можно не свидетельствовать против себя и близких. Пришлось рассказывать. Или придумывать. До успеваемости в третьем классе не дошли, но это просто по чистой случайности.

Впрочем, метать в себя салаты и холодные закуски из дефицитных продуктов я не забывал. И мясо оценил. Поинтересовался, кто готовил, отдал должное кулинарным талантам хозяйки. Это Анна Игнатьевна, все она, золотые руки. Если что, то я только процитировал ее мужа. Ну, ему лучше знать. На вино я особо не налегал, бокал красного тянул по глоточку. Впрочем, остальные тоже цедили понемногу, не спеша.

Перед десертом я удостоился приглашения посмотреть на тот самый эскиз. А мне что, пойду, гляну. Кабинет у папы интересный, конечно. Книги в солидных переплетах, на столе – пресс-папье в виде довольно натуралистично изготовленного сердца. Тот самый предмет искусства я даже и не вспомню, пейзаж какой-то. А вот фотографии на стенах впечатлили. На главном месте висела композиция «Мы с дружбаном пьем чай и травим анекдоты». По крайней мере академик Чазов гоготал с чашкой в руках вполне искренне.

– Это у Евгения Ивановича на даче, – объяснил Шишкин-старший, заметив мой взгляд.

Ну, и провел микроэкскурсию по остальным персоналиям. Амосов, Петровский, Бураковский, даже Бакулев и тот отметился. И со всеми рядом стоял, сидел и разве только не лежал хозяин кабинета. Фото на отдыхе и на рабочем месте, в группе и мелкими компаниями. Короче, я проникся. Фигура этот товарищ Шишкин, и совсем не мелкая. Что вверх не полез, так это только ум его показывает. Там, наверху, не очень уютно бывает. Приходится иной раз тыл свой подставлять, и не всегда по собственной вине. А уж с каким количеством сволочей в десны целоваться надо, трудно представить даже. А так – квартиру в хорошем месте дали, работа в престижной больнице. Пациенты, конечно, сложные, но и к такому привыкнуть можно.

Посидели, послушал пару баек про старых докторов, тех самых зубров типа Бакулева, поулыбался вежливо. Ну и пошли назад в столовую, к десерту.

Вроде все шло хорошо, я ни одного промаха со своей стороны заметить не мог. Даже мама начала разговаривать чуть теплее. Не как с тараканом, а как с бродячим котом, наверное. Скорее всего, сочли неопасным. Типа, ладно, студент, живи, обхаживай нашу дочь, но на большее не рассчитывай.

С чего разговор соскользнул на тему Джуны, я уже и не помню. Кто-то что-то сказал – и вот уже радикально изменившаяся Анна Игнатьевна с придыханием рассказывает, какая эта Джуна молодец и какие у нее уникальные силы, которыми она излечивает почти все, чем люди могут только болеть. И это во врачебной семье!

Наверное, я совершенно неприлично расслабился, потому что в здравом уме промолчал бы, стараясь не заржать в голос. Люди хотят верить во всякую ерунду, так зачем им мешать? Свои мозги всем не вставишь. Поэтому только временным помрачением рассудка можно объяснить, что после рассказа о научной комиссии, которой сама Джуна милостиво продемонстрировала превращение пресной воды в соленую, я брякнул:

– Надо было не ученых приглашать, а фокусников. Они бы быстро объяснили такой феномен.

Папаша с Лизой вылупились на меня в удивлении, мамаша насупилась.

– Вы ничего не понимаете, Андрей, – заметила Анна Игоревна. – Джуна лечит, – она понизила голос, наверное, для того, чтобы я понял, какую важную информацию мне сейчас доверят, – даже членов Политбюро!

– Значит, дела в стране совсем плохи, если возле власть имущих появляются такие фигуры.

Я еще не договорил последнее слово своего совершенно невинного с точки зрения участников светской болтовни двадцать первого века замечания, как до меня дошло, что сделал я это напрасно.

Ответ последовал незамедлительно:

– Очень жаль, что вам придется уйти. Но у Николая Евгеньевича совершенно нет времени, он работает над статьей, – морозоемкость взгляда и слов Анны Игнатьевны достигли рекордных пяти кубов в секунду.

Глава 8

В воскресенье я отлеживался и занимался домашними делами. Отмыл окончательно квартиру, прошел квест – постой в трех очередях, чтобы купить колбасу и сыр. Ну и остальные продукты. Олимпиада закончилась, в столице начал ощущаться привычный дефицит всего. Не такой, конечно, как в регионах, с длинными очередями, но в магазинах клювом щелкать не приходится. Выкинули что-то – быстрый рывок. А еще второй – на кассу.

Где-то в обед позвонила Лиза. Попыталась, причем явно с чужих слов, провести со мной воспитательную беседу. Дескать, очень неаккуратно я высказываюсь, надо быть сдержаннее. И вообще, пока я ем – я глух и нем. Прям как с ребенком говорила.

Я вспылил, предложил маман Шишкиной сходить к онкологам и поинтересоваться, что бывает, когда больной раком идет не к врачам, а к шарлатанам. Джуна почему взлетела на кремлевский олимп? У главы Госплана Байбакова умирала любимая жена от рака. Он перепробовал все способы лечения, но ничто не сработало.

Отчаявшийся муж схватился за соломинку – ему порекомендовали нетрадиционные методы. И Джуну. Он вызвал ее в Москву, пристроил в ведомственную клинику. Разумеется, она не спасла жену Байбакова. Но зато про Джуну написала «Комсомолка». Мол, целебное биополе, наука не все знает, такие дела… И пошла всесоюзная слава. Народ-то нынче не избалован информационным развратом. Верит почти всему, что пишут газеты. Лиза обиделась на мою отповедь, кинула трубку.

Не успел я отойти от телефона, он опять разразился трелью. Звонила Томилина. Елена стала расспрашивать меня, чем закончилось купание в Москва-реке. Не заболел ли я.

– Не важно, сколько ты проплыл… – пропел я в трубку переделанную рекламу «Ментоса». – Со скорой свежесть ты ощутил…

– Ого! Да ты певец, – удивилась Лена. – И голос какой приятный, глубокий.

– Это ты так ко мне подкатываешь? Имей в виду: у меня будет много поклонниц-фанаток.

– И в каком же жанре планируешь выступать? – засмеялась Томилина.

– Уже купил электрогитару. Сейчас как вдарим роком по скучной советской эстраде. Сначала гастроли по Союзу, потом – Штаты и Европа.

– Силен! Во вторник Лебензон тебе устроит гастроли и поклонниц с фанатками…

Трепались мы около получаса, и я почувствовал после разговора какую-то легкость. Томилина была начитанной, подхватывала мои шутки…

После ее звонка я сел и задумался. А что мне теперь, собственно, делать? Здесь, в прошлом.

80-й год, СССР покатился под откос. Дальше – гремящие 90-е, войны, экономическая разруха. Даже в Москве приятного будет мало. Я открыл паспорт Панова, еще раз посмотрел прописки. Да, Орел. Центр страны. Закончу вуз я в следующем году. До распада Союза меня распределят в интернатуру какой-нибудь больницы. Лечебный факультет – это все, кроме педиатров и стоматологов. Совсем скоро придется выбрать специальность и долбить только ее.

Горбатиться в девяностых в разваливающейся областной больнице? Увольте. Это развлечение для мазохистов. Значит, надо устраиваться в Москве. Но как? Лизать задницу Шишкину, чтобы дали теплое местечко в ЦКБ? Пожалуй, Лизу, несмотря на ее маман, я смогу окрутить. И ее папа даже успеет выбить новой семье квартиру. Но что потом? Жить примаком? Противно.

Уехать за рубеж? Как только откроют границы, в Европу и Штаты рванет хренова туча моих коллег. Смогут устроиться далеко не все. Неудачники, поджав хвост, вернутся обратно. Наши дипломы надо подтверждать, язык должен быть на высшем уровне – а ну как не поймешь пациента и неправильно составишь анамнез?

Мои размышления прервал новый звонок. Это был Давид.

– Мэн, дуй ко мне на Арбат! Мне тут таких цыпочек удалось подцепить!

– Да я…

– Знаю, что с Лизкой. Просто постоишь рядом, типа второй пилот. А потом разбежимся, как я подцеплю блондинку.

– …а Лизуну потом настучат. Нет, Дава, давай без меня.

– А еще друг!

Ашхацава бросил трубку. Нет, что за день сегодня такой?

Дошел до почты и купил талончик на межгород. Три минуты, больше не надо. Заодно приобрел в булочной половинку хлеба. Мне за глаза хватит, гостей не намечается. Картошки нажарю, налопаюсь – и спать. Депрессия, что ли? Или просто устал?

Но сначала – телефон. Короткие переговоры с оператором, шипение в трубке, гудки. Женский голос, чуть усталый. Или спросонья?

– Слушаю.

– Привет, мам. Это я. У меня все хорошо, никаких новостей…

И все. Судя по разговору, маму Андрея беседа не то чтобы не интересовала, но была для нее где-то на втором плане. Номер отбыли, поговорили. Сказал, что если особой срочности не будет, свяжемся недели через две. Откуда звоню? Да от приятеля. И все. Пара уточнений про учебу, дежурные напоминания о теплых вещах. Даже стандартный вопрос всех мам «Когда приедешь?» не прозвучал. И ладно. Устраивает женщина свою жизнь, пускай. Ей ведь за сорок уже, хорошо, что шанс появился. И мне об этом лучше не думать.

* * *

В понедельник первой парой была лекция по терапии. Я сам подсел к грустному Давиду. Он был небрит, волосы взлохмачены. Такое ощущение, что не спал всю ночь.

– Ну как? Дала блондинка?

– Динамо весь вечер крутила, – мрачно отозвался друг. – Пять рублей на них потратил. Если бы ты приехал…

– Динамо бы крутили нам обоим, – резюмировал я. – И высадили бы нас на чирик. Слушай анекдот в тему. Новый.

Ашхацава оживился:

– Давай!

– Едут в поезде блондинка, брюнетка и шатенка. Блондинка говорит: «Я люблю трахаться со спортсменами. Быстро прибежал, быстро трахнул, быстро убежал». – «А я, – отвечает брюнетка, – с военными. На счет раз пришел, на счет два трахнул, на счет три ушел». – «А я, – вступает в разговор шатенка, – люблю трахаться с индейцами. Дети природы. Трахаются как звери». Тут поезд тормознул… – Я посмотрел на студентов, что повернулись к нам, на Ашхацаву. Вспомнил, что он абхаз, а не грузин. И очень обижается, когда путают. – Падает абхаз с полки: «Разрешите представиться: мастер спорта, майор Чингачгук!»

Давид рассмеялся первым. За ним все, кто сидел рядом с нами. Девушки морщились, но некоторые тоже хихикали. И тут в аудиторию зашел лектор. Посмотрел недовольно, принял рапорт от старосты. Ох уж эти полуармейские замашки, жить без них не могут.

Открылась дверь, вошла Лиза. И правда, не заметил ее с утра. Или не смотрел? В любом случае кататься на себе не позволю. Девчонка видная, но жить с ней и постоянно чувствовать незримое присутствие ее мамы – не мое это. Пановы в неволе не размножаются.

В перерыве не пошел никуда, сидел, делал вид, что пишу что-то. Не было никакого желания идти с кем-то общаться. Что ни говори, а интересы этих ребят для меня пока не очень близки. Прожил я уже все это. Но попытки посидеть и пожалеть себя любимого потерпели полное фиаско. Что кто-то ходит мимо меня туда и обратно, я краем глаза заметил, но голову поднимать не стал. Наконец, женские ножки остановились и замерли. А я все сижу, глаз не отвожу. От пола и тетрадки своей.

– Андрей, – позвала девушка.

Робко так, будто долго собиралась. Хотя почему будто? Минуты две ходила, решалась. Ба, да ведь это Серафима Голубева! Некрасиво с ней вышло, мой косяк. Впрочем, что жалеть о том, что случилось? Но сейчас мне размазывание по щекам слез видеть хочется еще меньше. Поэтому я максимально нейтрально ответил:

– Привет, Сима.

– Мне с тобой поговорить надо.

– Слушай, ну сказано уже все…

– Я не про это. – Голубева сейчас на диво спокойна, и можно даже подумать, что фурия, которая гонялась за мной у больницы, ее близнец. – Подвинься, не стоять же мне.

– Ну садись. – Я отодвинул чемоданчик Давида и освободил место.

– Слушай, помнишь, когда ты устраивался на скорую, я тебе говорила, что там мой родственник работает на седьмой?

– И? – Что-то смутно забрезжило на горизонте, какая-то догадка.

– Короче, я тогда пришла домой, ну, когда мы поругались… – Сима покраснела. – И мама заметила, что я немного расстроена…

Ох уж эти женские эвфемизмы! Приперлась домой вся в слезах и соплях, истерика до самого неба, и это называется «немного расстроена»! Что же тогда у нее идет за крупную неприятность? Атомная бомбардировка? Эпидемия чумы?

– И что же мама? – поинтересовался я.

– Она переживала за меня, и… я ей сказала, что случилось.

Голубевой надо идти работать не врачом, а в пропаганду. Все эти хлопки и подтопления с отрицательным ростом будут нервно курить в сторонке. Ее иносказания станут предметом зависти всех говорящих голов мира.

– И мама, конечно же, поделилась этой новостью со своим родственником, – закончил я.

– Да, дядя Лева… он тоже переживал за меня… Но ты не беспокойся, я ему скажу, что у нас все в порядке…

– Сима, – сказал я, – пожалуйста, запомни: у нас ничего не в порядке. Ты – очень хорошая девушка и мне с тобой было очень хорошо, но…

Да, прав был Тирион Ланнистер, не надо слушать то, что произносят до слова «но». Наверняка Сима расскажет об этом писателю Мартину. Потому что, судя по копящейся в ее глазах жидкости, она слушать начала только теперь. Я быстро достал носовой платок и вручил ей.

– Тушь, Сима. Маленький кусочек, попавший в глаз, вызовет неконтролируемое слезоотделение. Платок чистый. Вытирай слезы и иди на свое место. Потому что к нам идет Давид.

* * *

Теперь мне стала понятна странная «любовь» товарища Лебензона к моей скромной персоне. Защита семейных ценностей – наше все. И ладно. Будет возбухать – уволюсь. Не очень-то и хотелось. Портить мне жизнь на подстанции, несмотря на его должность, у него рычагов не особо много. Будет контролировать время прихода и ухода? Флаг ему в руки. Пытаться поймать меня на пьянстве? Шансы нулевые. То же самое и со звонками родственникам с целью собрать компромат о грубости, вымогании денег и даже порче имущества. Ха-ха три раза. А заставить диспетчеров посылать меня на какие-нибудь гадкие вызовы вне очереди он не имеет права. И диспетчера его в этом не поддержат. Даже если им будет жаль несчастную Симу до глубины души. Ну и, в конце концов, я – студент.

Деньги население медикам, конечно, дает. Рубли, трешки, реже – пятерки. Случается это не на каждом вызове и иной раз даже не каждое дежурство. Дают – бери, ничего зазорного я в этом не вижу. Выпрашивать подачки или намекать, что есть специальный препарат, который украли прямо из-под подушки у Брежнева и ты готов уступить его за смешные денежки, – я таким не занимаюсь. Мне неинтересно. Так что дядя Лева может названивать по следам наших выступлений хоть до китайской пасхи.

Вот Елену жалко. Если она будет моим постоянным врачом, то достанется и ей. Лучше уж скажу сразу, если что, пусть просит другого фельдшера.

* * *

– Видел?

Рядом плюхнулся Дава, кивнул в сторону высокого плечистого парня с глазами навыкат и коротким ежиком волос. Одет модно, даже шейный шелковый платок повязан. За карман рубашки зацеплены черные очки. И это в сентябре, когда солнце светит уже совсем условно. Белый халат явно не в «Медтехнике» куплен. Что-то заграничное, наверное. Или местное, но для больших людей.

– Видел, – покивал я, ничего не понимая.

– Приперся – и ноль внимания!

– Я уже понял. Ноль внимания на нас. А в чем, собственно, дело?

– Это же Барин!

– Да ты что… – Я огорченно всплеснул руками.

– Ой, все время забываю про твою амнезию. – Ашхацава тихо проговорил мне на ухо: – Это с ним ты ходил играть в покер к каким-то мажорам. И те проигрались в пух и прах.

Ага, вот оно как… Я еще раз оглядел Барина, спокойно беседующего с прихлебателями – двумя мелкими парнями в плохеньких старомодных костюмах. Те угодливо посмеивались, поглядывали в мою сторону.

– А почему его Барином кличут?

– Так фамилия соответствующая, Баринов. Слушай, Андрюх, ты говорил, что мажоры тебе три сотни задолжали после игры! Расписку дали.

Немалые деньги! Но ничего такого в вещах Панова я не нашел. Спрятал? Ладно, пока морду кирпичом, разберемся.

Я увидел, что в аудиторию вернулся лектор, достал конспект. Неужели опять все по новой?! Учеба, экзамены… Шариковая ручка в моей руке жалобно треснула.

* * *

А лектор бубнил и бубнил. Про язву желудка. Он такой старомодный или термин «язвенная болезнь» еще не в ходу? Вот он закончил про патогенез… Стоп, что-то не то. Я про такую байду и сам могу много рассказать. Полноценную лекцию, после подготовки, конечно, но смогу. Потому что когда жена заведует кафедрой и тренируется в изложении материала на тебе любимом, то ты хоть книжки читай в это время, хоть носом клюй, а в голове информация останется все равно. Двадцать семь тем Катерина Владимировна готова была прочитать на выбор и без бумажки. Эх, Катя, Катя… Похоронила, небось, мою тушку уже. Вот же… На хрена только вспоминал? Мне сейчас впору самому слезы платочком промокать. Или вторую ручку ломать.

Короче, я помню про язвенную болезнь много. Не то что фармакокинетику блокатора протонной помпы от и до изложу, но ведь это… и не… главное! Есть! Вспомнил! Уоррен открыл бактерию в прошлом году, но выделить и вырастить на пару с Маршаллом они смогут только… через год! В восемьдесят первом. Вся соль в питательных средах! Нобелевская премия две тыщи пятого года! Интересно, а фрак надо специально для церемонии шить?

Я еле досидел до конца лекции. Хрен с ним, с Барином, с мажорами… Тут просто клад под ногами! Пока препод вещал всякую древнюю пургу про лечение и прочую фигню, я записывал себе все, что мог вспомнить про это дело. Вся соль в средах! Я вот прямо точно не помню, но направление известно! Да хрен с ним, найдем хорошего гипнотизера, выудим из мозгов что надо. Скорее бы конец лекции!

– Как препода зовут? – спросил я Ашхацаву, когда лектор начал складывать свои бумаги в папочку.

– Ростислав Станиславович, не перепутай, – тщательно выговорил абхаз.

Я схватил свой чемоданчик и побежал к выходу из аудитории. Наперерез мне двинулась Лиза. Ого, какую скорость она развила! Но я успеваю!

– Панов! – крикнула она, когда поняла, что меня не догнать.

– Потом, Лиза, все потом! Некогда! – И я припустил за скрывающимся в переходе лектором.

А он, видать, тоже куда-то торопился. Дистанция между нами сокращалась, но очень уж понемногу. А кричать ему вслед как-то не комильфо. Так, куда это он? А-а-а-а, а я думал… В сортир человек спешил. Понятное дело, скорости это придает лучше любого допинга.

Я скромно дождался в стороне, когда препод выйдет, зажав папочку под мышкой и вытирая руки носовым платком. Ну вот, рассовал все по местам, можно и побеспокоить.

– Ростислав Станиславович, разрешите вас на секунду?

Он остановился, посмотрел на меня с легким удивлением и столь же малозаметным раздражением.

– Вы что-то хотели спросить?

– Панов, пятый курс лечфака. Извините, а у вас нет контактов профессора Морозова? Игоря Александровича. Мне для научной работы надо задать несколько вопросов по теме одной его статьи.

Беспроигрышный вариант. Многие студенты пишут научные работы. В отсутствие интернета информацию можно накопать только в библиотеке. А если есть возможность, то просто подойти и спросить у нужного человека. Если это не что-то сверхсекретное, то сведения легко получить.

– Морозов… Морозов… – потер лоб препод. – Надо на кафедре посмотреть. Вам срочно?

– Хотелось бы побыстрее, а то колхоз, знаете ли…

Никакой картошки у меня не предвиделось, но Ростислав Станиславович этого не знал.

– Ну пойдемте со мной.

* * *

Нашелся телефончик. Препод даже предлагал с кафедрального аппарата позвонить, но я отказался. Изобразил скромнягу. У меня вон двушка в кармане есть, из автомата звякну.

Иду по коридору, никого не трогаю. Настроение отличное. Helicobacter pylori – это такая ракета, которая может закинуть меня в медицинский космос! И, что немаловажно, есть специалист, и ему эта проблема не чужда. Потому что ученые – люди не очень свободные. Есть тематика, в рамках которой надо проводить исследования. А прибежать, крикнуть «Эврика!» и заниматься гениальным озарением – так не работает. Финансирования не дадут, не говоря уж о всяких прочих проблемах.

– Здравствуйте, Панов!

Знакомый голос какой-то. Молодой, приятный, ласкает ухо. Развернулся. О, старая подруга! Лейтенант Видных. Одета в форму, мой взгляд опустился вниз. М-да… Юбка ниже колен – это моветон. В будущем следачки начнут позволять себе больше. Ушивать под фигуру форму, ходить на каблуках…

– Здравствуйте, Анна Петровна. Какими судьбами? Всех злодеев поймали?

– Нет, несколько еще бродит на свободе, – улыбнулась дознавательница. – Вот, приходила на военную кафедру. Для очистки совести, конечно. Там у вас списано все давно, так что если и было где-то, выяснить не удастся.

Ей, наверное, не с кем поговорить. Иначе зачем она бы сейчас стояла и рассказывала о своей работе такие подробности? Или надеется на мартини? Вроде его я ей обещал. Но поезд ушел. Не до соблазнения молоденьких милиционерш сейчас. Хотя… Кофе выпить с ней можно. Телефончик взять. Мало ли, вдруг пригодится.

– Хотите анекдот про милиционеров, товарищ лейтенант?

Насмешил – победил. Безотказное правило в общении со слабым полом.

– Не пошлый хоть?

– Нет, но мне нравится ход ваших мыслей.

– Ну рассказывайте свой анекдот, – хохотнув, согласилась Видных.

– Для повышения качества работы с населением всем постовым милиционерам раздали часы. Электронные. Но после того как посыпались жалобы, что те часто отвечают в стиле «двенадцать разделить на тридцать семь», поменяли на механику. Проводят инструктаж с экзаменом, все как положено. Преподаватель объясняет принцип определения времени: «Когда большая стрелка на двенадцать – это ноль минут. А если на шесть – тридцать. Маленькая стрелка показывает, сколько часов». Все сдали зачет. Подходит гражданин к постовому, спрашивает, который час. Тот: «Три часа, а скока минут – ишшо неизвестно».

А она красиво смеется. Не жеманничает, не кривляется. Хороший, искренний смех.

Анна Петровна осторожно промокнула платочком слезинку в уголке глаза и махнула рукой:

– Надо же, не слышала. Ишшо… – И она снова захохотала.

Где-то на краю поля зрения я заметил Баринова. Он прошел, остановился. Наверное, увидел нас. Нехорошо он как-то посмотрел. Злость, испуг и недоумение. По крайней мере так мне показалось. Что-то с тобой, паренек, нечисто. Где-то насчет Панова накосячил, и сильно. У кого там был лозунг «Не забудем, не простим»? Не помню уже. Но теперь он и мой, наверное.

Кофе дознавательница пить не захотела, сославшись на занятость. А телефончик дала. Рабочий и домашний. Вернее, ментовской общаги на Каширском шоссе, дом восемь, корпус два. Знаю я этот дом. Когда в сентябре девяносто девятого взорвали дом шесть, корпус три, чуть не вся московская скорая ездила на то, что осталось. Спасатели, разборы завалов. Да уж, еще раз на такое смотреть желания нет.

До следующей пары осталось еще несколько минут. Я вышел на улицу, зашел в телефонную будку, в которой кто-то умудрился выбить одно боковое стекло. Бросил в монетоприемник свою двушку, набрал номер. Два гудка, три, четыре… Подняли.

– Алло, – ответил женский голос. Ассистентка какая-то, наверное.

– Здравствуйте, меня зовут Андрей Николаевич Панов. Могу я поговорить с Игорем Александровичем?

– Подождите, сейчас позову.

Удаляющиеся шаги после короткого стука трубки о стол, ожидание. Ну, давай, судьбинушка, не подведи!

– Морозов, слушаю вас, – ответил какой-то мужчина через пару минут.

– Игорь Александрович, здравствуйте, мы могли бы с вами встретиться? Я по поводу одной вашей старой работы… У меня пара вопросов возникла… Послезавтра? У вас, в Институте питания? В какое время вам удобнее?

Глава 9

Вот и вторник наступил. Раннее утречко. Проклятый будильник! Побриться, позавтракать – и в путь. По идее, сегодня еще занятия, последний день перед тем как народ уедет на сельхозработы, но я воробей стреляный. Вместо того чтобы о твоем отсутствии узнавали после прогула, надо просто договориться заранее. Тогда и отрабатывать не всегда придется.

Одежка поглажена с вечера, лежит стопочкой. Бутеров нарубить – и в путь. Лебензон меня беспокоил мало. Вряд ли он пойдет на открытый конфликт. Оно ему надо? А Лиза вчера так и не позвонила. Наверное, обиделась, что я убежал. Ну и ладно, переживу. Зато в теннис играть учиться не надо. Несомненная польза.

В этом визите к небожителям насторожило вовсе не то, что меня практически за порог выставили. Всякое бывает. Теща должна обладать только одним достоинством: ни при каких обстоятельствах не лезть в семью своей дочери. Я не беру крайние случаи – зять, к примеру, лупит жену с детьми и издевается над ними. Просто обычная жизнь. Чтобы не пыталась рассказать, когда убирать и как стирать, куда деньги тратить и что кому говорить. А так она может быть вредной, противной, склочной и даже ненавидеть своего зятя. Все мы люди, никто не идеален. Но эта же звезда… У нее на лбу написано: «Только я решаю, как поступать, и вы узнаете об этом – и выполните». Правильно мечтал тот парень: «Чтоб была у бабы мама космонавтом, чтобы раз в полгода приходил сигнал». Однако сильно запала мне в душу эта дамочка. Никак думать не перестану.

А на подстанции меня ждал сюрприз. Пока не знаю, хороший или нет. Вместо обычной пятиминутки, на которой, как правило, присутствуют только врачи, в конференц-зал согнали всех, кого смогли найти. Народ пошумел чуток, но потом смирился. Хочется начальству, что спорить? Лучше потерпеть немного, смотришь, мероприятие быстрее закончится.

Сел рядом с Томилиной. Елена выглядела на все сто. Глазки подведены, на голове – новая прическа. Свои непослушные рыжие волосы доктор завила, уложила. Да и юбочка под халатом явно выше нормы.

– А я тут тебе местечко держу, – начала с улыбкой разговор Томилина. – Были тут… некоторые. Покушались!

– Но ты же отбила атаку? – подмигнул я.

– А как же!

Поулыбались друг другу, а тут и начальство явилось.

За трибуну сразу встал заведующий. Он окинул присутствующих орлиным взором, усиленным диоптриями, спецом остановил грозный взгляд на мне. После чего траурно начал:

– Как вы все знаете, у нас случилось ЧП. Тринадцатого сентября сего года при следовании на станцию после вызова бригада номер семь в составе…

Дальше началась моя персональная порка. Тыкая в меня пальцем, Лебензон перечислял пункты инструкций, которые я нарушил. Народ смотрел так, будто в меня попала пуля дум-дум, после чего мое бренное тело разорвало на части и разбросало по залу. По всему выходило, что это я не спасал пассажиров, а топил их своими неумелыми действиями.

Ароныч хочет войны? Ну ладно, он ее получит. Я повернулся к Томилиной, дождался паузы в спиче Лебензона:

– Вот, кстати, новый анекдот подвезли, – начал я ей рассказывать. – Звонит на скорую мужик: «Приезжайте срочно, я обе руки сломал!» Его спрашивают: «А номер как набрал?» – «Так я не себе, теще».

Тут надо было видеть Лебензона. Оказывается, заведующий замолчал и смотрел, как я, не обращая на него внимания, флиртую с докторшей. Вроде и негромко разговаривали, а получилось, что все услышали. Он поперхнулся, его лицо покраснело. Весь зал глядел на меня ошалевшими глазами. А Томилина… она смотрела… влюбленными. Бета-самец кинул вызов альфе! Что сейчас будет!

Скандала не случилось. В конференц-зал забежала одна из диспетчеров и что-то взволнованно прошептала Лебензону на ухо. И он как-то очень быстро покинул помещение.

Я слегка толкнул локтем Томилину, подмигнул ей:

– Как тебе анекдот?

– Смешно! – Лена покраснела не меньше, чем Лебензон минуту назад. О, опять все у нее пошло с шеи и вверх до кончиков ушей. Как же быстро поджигаются рыжие…

– Сегодня нас опять вместе поставили, – перевел разговор я на насущное. – Опыта набираться, наверное. В связи с этим хотел спросить: ты плавать умеешь?

Томилина прыснула, на нас опять начали оглядываться.

* * *

Лев Аронович вернулся минуты через три, наверное. Не очень долго он отсутствовал. Но вместо того чтобы продолжить торжественную порку, он что-то сказал старшей фельдшерице Галине Васильевне и снова убежал. С мест начали выкрикивать что-то в стиле «Караул устал», но робко и не слишком активно. На всякий случай Галя гаркнула, что потерпеть немного надо.

Пока коллектив, согласно заветам классика, вдыхал кислород, а выделял всякую гадость, две бригады уехали на вызовы. Счастливчики, что сказать. Там ты сам себе хозяин, а здесь хоть и сижу рядом с окном, а дышать все хуже. Фрамуга не спасает.

Наконец кто-то зашумел в коридоре, ясно был слышен голос заведующего, произносящий: «Сюда проходите, пожалуйста». Начальство приехало. Вот кого ждали. И, судя по всему, визит незапланированный. Мне даже немного интересно стало, что за вождей сюда занесло. Обычно на скорую дальше двора вожди не заезжают. Постоят, покрасуются перед объективами возле машин – и прощай, земля.

Услышал приехавших не только я. Народ как-то изменил тональность гула и слегка прикрутил громкость. Галина Васильевна встала в стойку в ожидании визита. Уж она-то знала, кого ждут.

Ну, так неинтересно. Этого мужика я знаю. Он же меня коньяком и угощал, я помню. Зашел он первый, но к трибуне чуть ли не подтолкнул Лебензона. И встал скромно чуть не у двери. Поводил глазами по залу, увидел меня, улыбнулся, кивнул.

Заведующий вновь подошел к трибуне и начал вторую попытку. То же самое, только слово «ЧП» куда-то исчезло. Порушенные пункты инструкций – тоже. Установочка поменялась. Оказалось, что фельдшер Панов, несмотря на молодость и отсутствие опыта, верно оценил ситуацию и принял единственно верное решение. И что коллектив подстанции гордится таким сотрудником, и вообще. А сейчас слово предоставляется товарищу Щербине Ярославу Кирилловичу.

Ценитель коньяка подошел к трибуне, открыл папку торжественного красного цвета и зачитал, что Московский городской Совет депутатов трудящихся награждает Андрея Николаевича Панова грамотой и ценным подарком. Я вышел, под аплодисменты получил грамоту и коробочку. Открыл – часы. С металлическим браслетом. Показал народу, отхватил еще порцию поздравлений, причем, судя по лицам, вполне искренних. Вот так, вроде циники и ничем их не прошибешь, а за коллегу радуются.

Все начали расходиться, а товарищ Ярослав Щербина взял меня за локоток и отвел немного в сторону.

– Молодец, поздравляю, – молвил ответственный работник. – Там на тебя документы отправили, на медаль «За спасение утопающих», но это нескоро. А грамота – дело хорошее. По рангу – как госнаграда. Случись неприятность, под амнистию попадешь. Но лучше до такого не доводить, – засмеялся он. – Шучу я, конечно. Хороший ты парень, удачи тебе. Будут вопросы, звони. – И мне в руку лег белый прямоугольничек визитки. – Постараемся помочь.

Ну, вот и все. Высокие гости вскорости отчалили, а я спрятал богатства в шкафчик и поехал на вызов с доктором Томилиной. Которая тоже принялась меня поздравлять и даже тайком поцеловала в щечку. Пока никто не видит.

– Ты герой!

– Лена, у нас головная боль… – Я заглянул в карточку вызова. – Человек страдает.

Вся эта суета с поздравлениями и мрачным Лебензоном, которому обломали порку, меня порядком утомила.

Мы подошли к рафику. И водила у нас тот же самый, Миша Харченко. Сидит, сопит. Наверное, думает, что его наградой обнесли. Он же там, на берегу, стоял и нервно курил, чем почти подвиг совершил.

Пока ехали, я прикидывал ценность полученных подарков. Хорошая получается. Просто так меня трогать теперь не будут. Телефон этого Щербины, конечно, самое бестолковое приобретение. Выслушает, но помогать вряд ли станет. Зачем я ему нужен? Грамота с часами – вот это вещь! Подсобить могут. Не как орден Ленина, конечно, но при прочих равных условиях мне плюсик. И Лебензон точно отстанет. А часы «Полет» с гравировкой «А. Н. Панову от Моссовета, 1980» я сохраню. Такие вещи дают не для того, чтобы их носить.

Приехали на вызов. Как писал классик, все рабочие общаги похожи одна на другую. Или это он про семьи так выразился? Неважно. Кто бывал в одной, тот бывал во всех. Всепроникающий запах мусоропровода, прокисшего супа и пригоревшей картошки с неизменным пьяным песняком в любое время суток.

Вызвали к алкашу, три месяца назад операция на головном мозге была, травму на работе получил. Пластина в области темени. Запой недельный, сегодня утром не похмелился, трепанула падучая. Ничего нового. Магний в тыл для профилактики судорожных припадков. Жаль, сейчас на улице почти тепло. Холодная магнезия намного лучше действует. Памятнее.

Клиент сидит, благоухает немытым телом и недельным перегаром. Вокруг хлопочет жена, загнанная, неопределенного возраста, в заношенном халате, под глазом свежий, два дня от силы, синяк. Вот она одна точно работает, кормит и поит это создание.

Хозяин вещает заплетающимся языком, как он пострадал на работе и сейчас ждет пенсию. Брешет, конечно, залетел он по пьяной лавочке, а пенсия у него автоматом после операции на год. Женщина называет его Витечкой и пытается сунуть кружку с водой.

Я бы уехал давно, но сердобольная Елена зачем-то решила перемерить давление через десять минут. Ладно, ждем. У нас вообще оплата почасовая, хоть спи, хоть паши – получишь одинаково. Скучновато, конечно. Мои фельдшера на долгих вызовах могли хоть в телефон повтыкать.

Томилина написала карточку и зачем-то решила завести беседу о смысле жизни. Сидит, объясняет Витечке, что ему бухать нельзя, травма, операция, все такое.

Неожиданно в разговор влезает жена клиента и вопрошает докторшу:

– А как же не пить-то?

Занавес. Я решил не ждать, а то как бы дама не начала проповедовать священные принципы из серии «Бьет – значит любит». Собрал чемодан, и пошли.

На обратном пути Миша опять надумал посоперничать с Евгением Вагановичем в части юмора. Видать, сглотнул обиду от неполученной награды и решил жить дальше. Ценю. Но когда он произнес свой зачин «А сейчас, доктора, я вам расскажу…», живо напомнив мне о планах нападения на одно суверенное государство, я его прервал:

– Миша, не сейчас. Тормозни вон там, у кулинарии.

Так и не узнав веселой истории, от которой Харченко как минимум трижды чуть не обоссался, я пошел в царство вкусняшек. Кому-то, может, и не по душе тяжелый масляный крем и пропитанные сахарным сиропом бисквиты, спорить не буду. А мне заварные нравятся. Вчера три штуки слупил с чаем – бальзам на душу. Вот их и возьму.

– Здравствуйте, заварные свежие?

– Да, сегодняшние.

– Пятьдесят штук, пожалуйста.

Даже бровью не повела. Будто у них тут мелкий опт по пять раз в день случается. Хотя для всяких дней рождений на работе – лучший выход. Всем по одной выдал – считай, отметился. Одиннадцать рублей все удовольствие, двадцать две копейки за штуку. Девчата даже притащили две коробки из-под масла, помогли сложить. А как же, на работе надо проставиться, это святое. А то скажут: мол, зажал. Сейчас поставлю возле диспетчеров, мимо все проходить будут, возьмут и вспомнят Андрюху Панова.

Перенес гостинцы в машину в два захода. Бригада проставой впечатлилась. А как же, халява. Что там, на станции, будет еще? Харченко, когда приехали, даже помог мне донести гостинцы на второй этаж.

И тут, как назло, Лебензон. Сразу завел шарманку: кто разрешил отклониться от маршрута да почему используется транспорт в личных целях. Нет, надо с мужиком мириться. Это не дело. Я воевать не люблю. Так что я схватил заведующего за локоток и, преодолевая легкое сопротивление, оттащил его в сторонку.

– Лев Аронович, в первую очередь, я хотел бы извиниться. Сами понимаете, на нервах после такого. Сам не свой был.

– Принято, – буркнул Лев Аронович.

Ни хрена он не простил, обозначился только. Ладно, воспользуемся запрещенными приемами.

– И вообще, если честно, это она, – сказал я лучшим заговорщическим шепотом.

– Кто? Что? – встрепенулся Лебензон.

– Сима. Это она меня бросила. Потом передумала, но сами поймите: у меня тоже характер и принципы, – нес я важную стратегическую дезинформацию. – Но мы в очень хороших отношениях остались, вы не подумайте…

Заведующий внимательно на меня посмотрел, вроде успокоился. Я ему даже пироженку предложил, но он отказался. Язва у мужика.

Строгая диета, а то дело совсем швах.

* * *

Вызовы перли ровным потоком, позволяя заехать на подстанцию и даже попить чайку. Не было ни долгих перерывов, ни другой крайности, когда диспетчер вопит по рации: «Бригады, на базу не возвращайтесь, много вызовов!» – и по очереди адресно выкрикивает тех, кто уже долго не отвечает.

Я тоже пил чай, улыбался в ответ на поздравления и несколько раз демонстрировал награды. А в голове все больше и больше зудела мысль про завтрашнюю встречу. Эйфория потихонечку улетучивалась, и начали появляться вопросы. Пока без ответов.

Как заинтересовать состоявшегося ученого, чтобы он стряхнул пыль со своей старой работы? Ведь он сейчас ни много ни мало, а замдиректора Института питания. Старший научный сотрудник. Понятное дело, когда во второй половине восьмидесятых и в девяностые поднялась шумиха, он ту старую работу вспоминал. А уж после Нобелевки… Не знаю, как его, а меня жаба давила бы. Но сейчас? Когда ни слуху ни духу?

Более того, к нему придет пацан, студент. Что профессор думает в первую очередь? Известно, что: старшекурсник пытается пристроиться на теплое место, чтобы остаться в столице и при науке. Не заявлять же ему с порога, что я все знаю про будущее. Это только в дешевом чтиве можно послать письмо вождю, и тебе сразу поверят.

В жизни все не так. Да и подозрительно психиатрией запахнет. Хорошо, если просто пошлет подальше. Нет уж, тоньше надо. А как? Додумать эту мысль мне дал новый вызов. Да еще какой!

* * *

Я просто удивляюсь иногда, как диспетчеры обрабатывают информацию от пациентов. Поводы обычно указывают простые: болит что-то. Самые козырные и вне очереди – уличные: «болит сердце» и «потерял сознание». Но когда приезжаешь, иной раз оказывается, что не голова болит, а нога вывихнута, не живот беспокоит, а дырка в нем. Так что надо быть готовым ко всему. Вот и сейчас: «болит голова».

Что вызов непрофильный, стало понятно с порога. Коммуналка, первая дверь заперта, на ней навесной замок висит. Вторая, наверное, вызывавшей, она, проходя, толкнула ее, но та до конца не закрылась. А в третьей по счету, как раз напротив кухни, обитал наш клиент. Вонючий хрен лет сорока с длинным хвостиком сидел на полу посередине комнаты в окружении кастрюлек, банок с какой-то хренью и прочим добром, которое должно было помочь в установлении прямой связи с космосом. Алкаш Витечка по сравнению с ним благоухал розами.

Сидит неспокойно, постоянно вертит головой, прислушивается. Голоса вещают, рассказывают что-то. Скорее всего, плохое.

– А почему не психбригаду вызвали? – оборвал я Елену, которая полезла к соседке, женщине лет шестидесяти в длинном махровом халате, с расспросами: мол, что да как. Что – понятно, шизофрения. Как – тоже. Таблетки пить перестал.

– Так их разве дозовешься? – возмутилась женщина. – Вот и вызвала простую. Вы же его увезете? А то он обещает убить меня. Уже куда я только не звонила.

– Здравствуйте, давно из больницы выписались? – начал я.

Никаких «привет, браток», так как любое слово или жест могут спровоцировать его на неизвестно что.

– Ага, ведьма чертей на помощь позвала! – радостно провозгласил мужик. – Я знал, что она за мной охотится, следит за мной через лампочку, отраву в еду подсыпает. Комнату отобрать хочешь, да? – зашептал он, глядя на соседку. – Бумаги мне подсовывала, думала обмануть, договорилась с ЖЭКом, они мне ее отраву в квитанцию замаскировали. А меня не обманешь!

– Два месяца назад мать его домой забрала, – подсказала соседка. – Он таблетки пил, хороший был, тихий. А две недели тому Никитична умерла. Похоронили. Там брат есть, дядя Сашкин, – она кивнула на комнату. – Тот сразу отказался, говорит, что некуда. И все. Сидит теперь, квартиру засирает. Не спит, по коридору колобродит. Приходится запираться все время. Как мне с таким жить?

Мне ее жаль, конечно. Мужику прямая дорога в интернат, только когда это случится?

– Сейчас психбригаду вызовем, – сказал я и начал движение к телефону, висящему на стене.

Корпус аппарата был расколот и потом кое-как скреплен синей изолентой. Наверное, Саня не раз мстил телефону за свою горькую судьбу. Но мужик, как оказалось, слушал нас внимательно. А как же: соседка вызвала на помощь чертей. Ясное дело, тут ни звука не пропустишь.

– Держи, ведьма!

– Я только заметил, как больной бежит к нам с чем-то в руках. Ого, да это топор!

Что-то в последнее время мне такие ситуации нравятся все меньше. Прошлый раз вообще разочаровал. А проверять, что будет, если здесь грохнут, не хочется. А ну как перенесусь в шестнадцатый век? Ни язык, ни обычаи неизвестны. Сожгут как колдуна – и все. Так что прихватил пискнувшую от удивления Елену с соседкой и запихнул их в открытую дверь комнаты. Как же хорошо, что хозяйка не захлопнула ее до конца.

Правда, даме не повезло: во время экспресс-забега она наступила на полу халата и по инерции пролетела через всю комнату, врезавшись головой прямо в подушку, лежащую на кровати. Томилина побежала ее поднимать, а я играл в перетягивание двери. К счастью, рука Сани с дверной ручки соскользнула, и дверь захлопнулась, щелкнув английским замком.

Ф-ф-фух, что-то везет мне на агрессивных клиентов. Хреновая традиция. И что теперь делать? Телефон висит в коридоре, а там клиент с демонами в голове жаждет нашей крови. Томилина поднимает охающую соседку. Выглянул в окно. Третий этаж. Машина стоит ближе к подъезду, и, как назло, Харченко не курит и не шатается возле рафика.

– Дома больше никого? – на всякий случай уточняю я.

На такой шум кто угодно вылез бы из берлоги, так что вряд ли.

– Нет, Гавриловы уехали, на север завербовались, а я вдвоем с Сашкой тут… – ответила женщина, вытирая слезы со щек.

Посмотрел на окно – не открывалось уже незнамо сколько, створка закрашена на совесть. Форточку открыть можно. Подтащил к подоконнику стул, залез, высунул голову на улицу. В таком положении бросать чем-то в машину неудобно, можно и промахнуться. А стекло выдавливать не хочется: кто ей его потом вставит? Покрутил головой: как назло, никого. Придется куковать, пока кто-нибудь появится.

К счастью, ждать пришлось совсем недолго. Минут через пять, не больше, мамаша с коляской повернула из-за угла. Странновато ей, наверное, было услышать сверху: «Женщина, не могли бы вы нам помочь?» Но ничего, молодец, не сбежала, посчитав меня придурком, желающим так закадрить молодую даму. И Мишу из сладкой дремы выдернула.

– Харченко, вызывай ментов и психбригаду, на нас напали. Мы тут в комнате соседки забаррикадировались.

– Сейчас, звоню…

Водила неспешно поковылял к машине. А куда торопиться? Что могло случиться, уже случилось. А дальше все как в песне Высоцкого: «Конец простой: пришел тягач, и там был мент, и там был врач». Знаю, что немного не так, но кто же мента тросом назовет? Я такого не слышал.

Глава 10

Только распрощались с ребятами из псих-бригады, скрутившими Саню, сели в машину, как услышали по рации:

– Седьмая, на базу! Повторяю…

Так мы и с первого раза согласны были. Елену потряхивало, Харченко тоже был непривычно мрачен.

– У нас у прошлом годи с девятой бригадой такой же кавардак был. Даже хуже. Вызвали посеред ночи. Бригада… Ну, там две девчонки молодые, от прямо как вы, доктор, прыезжае… – Водитель повернулся к Елене.

– Приехали, и что? – Я показал в зеркало заднего вида кулак Харченко.

Сделал вид, что не заметил, самка собаки. Томилина и так бледная, а этот Петросян жути нагоняет. Лучше бы шутил.

– А там блат-хата какая-то прям. Три урки. Один лежит, помирает уже. Водки перепил. А у другого – «белка». Хватает врачиху, показывает ей нож. Мол, если корешка не вылечишь, ляжешь вместе с ним.

– Андрей. – Томилина наклонилась ко мне, тихо произнесла: – У меня завтра вечером друзья собираются. Песни под гитару попеть, потанцевать. Хочешь заглянуть?

– Конечно!

Согласие у меня вырвалось помимо мозга. А как же Лиза?

– Девчонки от страха замерли, – продолжал бубнить Харченко, – а дружок-то уже совсем кончается, судороги…

– Может, и ты бы закончился со своими дебильными историями?! – Я успокаивающе положил руку на плечо Томилиной. И она мою ладонь не убрала!

– Да, ладно тебе, Андрей, интересно же!

Лена… не знаю даже… как-то приподняла плечо, чтобы плотнее прижаться, что ли.

– Ну, раз интересно…

Водитель крутанул руль, рафик дернуло. Моя ладонь слетела с плеча, а назад я ее возвращать не стал. И так веду себя как пионер какой-то.

– Водитель сообразил, вызвал милицию. Тех урок скрутили. Оказывается, все трое были во всесоюзном розыске. За убийство и разбой! – Харченко поднял вверх указательный палец, будто закрепляя историю о храбром шофере.

– Ой, какой ужас! – Лена всерьез заохала.

Эх, девонька, тебе бы в девяностые, со стрельбой, требованиями обкуренных братков срочно откачать кореша с дырой в груди размером с кулак и наркоманами, вызывающими скорую исключительно ради коробочки с заветными ампулами. Тогда рассказ о простом урке с ножом в трясущихся после запоя руках прозвучал бы уже не так драматично.

Приехали на станцию, поднялись на второй этаж. Стоило мне поставить сумку на стол возле аптеки, как открылась дверь кабинета старшего фельдшера и оттуда выскочила Галина Васильевна. Будто нас только и ждала.

– Приехали, товарищи, вот они!

Вслед за Галей из кабинета вылетела целая делегация. Прямо как в кино: мужики с камерами – три штуки, с блокнотами – тоже три, но разнополых, две дамы и один мужчина. Вот она, цена славы. Теперь еще и корреспонденты. Аж три газеты, надо же.

Томилина так и осталась стоять возле меня, а Харченко поплелся в шоферскую. Правильно, есть возможность – надо полежать. А старшая фельдшерица решила взять инициативу в свои руки.

– Так, Панов, не стой там, давай, сюда проходите, в конференц-зал, не стесняемся. Не задерживай людей!

Я взял сумку и побрел по коридору. Не Томилиной же ее отдавать. Елена пошла за мной, но когда попыталась повернуть в девочковую ординаторскую, я ее тормознул.

– Далеко собралась? – спросил я в стиле, только что блестяще продемонстрированном Галей-фельдшерицей.

В конференц-зал самым первым пришел Лебензон. Ему идти меньше всех. А корреспонденты подождали нас с Томилиной и вошли вслед за нами. Наверное, бывали случаи, когда герои репортажа успевали сбежать.

Одна дама схватила меня под локоть и попыталась потащить к столу президиума, за которым успел усесться заведующий, но я, назло своему ненавистнику, предложил общение в более близком формате, а затем, вытащив пару стульев, поставил их напротив первого ряда. На один сел сам, на второй усадил Елену. Тащить еще один стул и садиться возле нас Аронычу было бы не с руки, пришлось усесться рядом с фотокорреспондентами, оказавшись на самой периферии.

Представились. Фамилии акул пера вылетели из головы сразу, запомнил только названия газет. Одна центральная и две местные. «Комсомолка», еще одна «Правда», московская, и «МК» в довесок. Интересно, кто это их в кучу согнал? Товарищ Щербина? Оперативно, ничего не скажешь. Так бы катались по одной, у кого как получится, а тут три. Я становлюсь популярным.

– Давайте, наверное, сразу фотографии сделаем, – предложил я. – А то вдруг вызов поступит, и не успеете.

Согласились, как бы не больше получаса меня мурыжили. Одного, потом с Томилиной. Тут я решил и Мишу позвать, он ведь тоже с нами был. Я ему даже придумал доставание пострадавших с берега. Мне не жалко. И с Лебензоном вдвоем щелкнули несколько раз. Типа наставник и руководящая рука. На улицу сбегали, возле машин снимали. Короче, свои пять минут славы все получили.

Сели потом, перешли к устной части. Смотрю, догадливая Елена у одного из фотографов телефончик берет, чтобы снимки забрать. А я бы не додумался. Беседу начала самая крупная из женщин, ярко накрашенная, увешанная бижутерией. Из «МК». Попросила рассказать о подвиге.

– Да не было никакого подвига. Я всего-то троих вытащил. Кстати, там еще люди ныряли. Водитель «поливалки», жаль, не довелось познакомиться. Он почти сразу за мной в воду прыгнул и оставался дольше. Когда у меня уже сил не осталось, он продолжил нырять.

– Архипов, Евгений, – подсказал молчавший до сих пор единственный мужчина среди корреспондентов. – Мы с ним встретиться не можем, он в больницу с воспалением легких попал.

– А в какую?

Мужик полистал блокнот, нашел нужное:

– В Боткинскую.

Поставил себе отметочку в уме: надо заехать. Да хоть после вызова, парочку яблок завезти.

Поговорили еще, хотя, в общем, устная часть получилась как бы не короче той, что с картинками. Помучили не только меня, но Елену, как там она на берегу спасенных принимала. Томилина, кстати, творчески к рассказу отнеслась, вспомнила, как люди из остановившихся автомобилей давали вещи, чтобы продрогшие спасенные могли согреться.

Когда закончили со мной, пошли в кабинет к Лебензону, выяснять, как машины скорой помощи бороздят просторы Большого театра, ну а мы вернулись к обычной жизни. Томилина отрапортовала диспетчерам, что нас отпустили, и сразу же получили вызов. Мужчина, двадцать два, что-то с животом. Странно, почему это у кого-то в спортзале общества «Буревестник» брюхо заболело? От напряжения мышцу порвал? Поди угадай, что там на самом деле.

Погрузились, поехали. А у меня все не идет из ума завтрашняя встреча. И ведь мелькнуло что-то, когда шизофреника этого слушал, а потом забылось. Вылетело из головы. Думай, студент, у тебя мозги молодые, вспоминай. Может, я хотел загипнотизировать профессора? Хреновая идея, не такой я крутой специалист, чтобы, как в кино, по щелчку пальцев. Запорешь затею – и иди, отдыхай. Короче, пойду просто так.

Скоро все думки про ученых и шведского короля ушли на второй план. Или третий. Потому что у нас был тот самый вызов дня, про который потом многие годы рассказывают анекдоты. У самого спортзала перед машиной бегали два здоровенных парня. Такие, знаете, у которых затылок плавно переходит в плечи. Судя по перепуганным лицам, живот у их товарища болел очень сильно.

Один побежал показывать дорогу, второй потрусил рядом с машиной. Прибыли на место, взял чемодан, пошли за провожатыми по коридорам. В помещении стоял запах спорта, состоящий большей частью из пота, а чуть меньшей – талька и кожи. В раздевалке кучкуется еще пятеро братьев-близнецов встречавших.

Елена бодро подошла к ним, спрашивает:

– Здравствуйте, что случилось у вас? Кто заболел?

Один из хлопцев посмотрел на нее с каким-то сомнением, перевел взгляд на меня и говорит:

– А можно… мужчина посмотрит?

Мы с Леной переглянулись, я пожал плечами, шагнул вперед. Парни расступились, и… поначалу я немного не понял, что там. Потому как у сидевшего на полу были широко расставлены ноги, а между ними лежал блин от штанги. Не очень большой, килограммов на пять, наверное. А посередине этого кругляша торчало что-то багровое, а что именно, я в первую секунду, опять же, не догадался из-за плохого освещения. И только чуть погодя до меня дошло.

– Давно? – спросил я.

– Два часа уже, наверное, – пробормотал ближний ко мне штангист.

– Ну, собирайтесь, в больницу поедем, – сказал я. – Что мы тут сможем сделать?

– Нэ-э-э-эт, – протяжно заскулил пострадавший, чернявый парень кавказской внешности. – Нызза балныца! Пазор! Лучшэ убывай прама тут!

– Ну, тогда пилить надо, – сказал я.

– Пробовали уже… – хмуро сообщил один из товарищей столь консервативно воспитанного парня. – За десять минут… вон, смотрите…

На краю блина и вправду была видна разрезанная резиновая шина и не очень глубокий пропил, миллиметров пять, не больше. Рядом лежала ножовка со сломанным полотном. Да уж, такими темпами они до утра будут пытаться освободить из плена хрен своего друга.

Только многолетняя практика давала мне сейчас возможность не ржать, катаясь по полу, а спокойно и серьезно взирать на происходящее. Насчет Томилиной – не знаю. Может, она еще не достигла той степени профвыгорания, когда юмор ситуации больше страданий чужого человека? Но, как уже отмечалось, помощь будет оказана в любом случае. Даже если оказывающие ее будут втихаря похохатывать.

– И кто тот умник, который придумал эту забаву? – спросил я грозным голосом.

Надо же определить, кем можно помыкать больше, чем другими. Короче, инициатива поимела инициатора. Вазген у своего товарища видел настоящий видеомагнитофон. Редкий в наших краях гость. Правда, один я уже тоже видел, у профессора Шишкина дома. Не важно. Короче, надежда советской студенческой штанги лицезрел не просто какой-то там фильм, а настоящее порно, в котором некто переносил с помощью собственного агрегата ведерко со льдом для шампанского. Наивные юноши еще не знали, что в порно настоящего вообще мало, так что переносимый предмет – реквизит! – в жизни мог весить граммов двадцать.

Как бы там ни было, сегодня Вазген рассказал товарищам об увиденном и предложил веселое соревнование, достойное настоящих мужчин. Кто продержит дольше на собственном члене пятикилограммовый блин. Ведь это намного интереснее какого-то ведерка. Сказано – сделано. Самым первым сделал свою рекордную попытку теперь уже несомненный победитель.

Гриф для штанги был диаметром пять сантиметров или около того, плюс-минус миллиметр. С высокоинтеллектуальным гоготом учредитель чемпионата запихнул член в железяку, причем сделал это, как сообщили потом свидетели, с некоторым усилием. Когда прошло двадцать пять секунд, радостный претендент на победу в соревнованиях попытался освободиться от свидетельства своего триумфа, но не тут-то было. Слегка опухший агрегат не давал металлическому блину сняться, не захватив с собой кусочек кожи столь необдуманно сунутой не по адресу штуковины. Стало больно.

Как все-таки могут меняться чувства людей из-за совершенно ерундовых обстоятельств. Через какую-то минуту то, что казалось таким интересным и возбуждающим, начисто утратило свою прелесть.

Сначала железку попытались просто сдернуть, чем вызвали новый приступ боли в столь нежном месте. Потом, презрев возможную голубую подоплеку, пробовали продвигать кожу пленника понемногу, но и тут претерпели неудачу. Остальное время заняли поиски ножовки по металлу и попытки решить проблему силовыми методами. Да уж, жаль, что болгарка сейчас – только женщина.

– Нужен лед. И масло, – озвучил я требования.

После чего отошел от места сражения и сел на длинную деревянную лавку рядом с Еленой.

– И что теперь? – поинтересовалась она. – Что делать?

Томилина раскраснелась, разволновалась и была чудо как хороша. Почаще бы штангисты натягивали блины на причиндалы.

– Обложим место отека льдом, подождем, когда это счастье немного уменьшится в объеме, смажем маслом и попытаемся выдернуть.

– А если не поможет?

– Тогда состоится новая попытка уговорить Вазгена перешагнуть через позор. Если не согласится, попробуем откачать кровь из пещеристых тел. И продолжим предлагать больницу. Должен же он когда-то сдаться.

Не знаю, где эти молодцы нашли лед. Но принесли они его довольно быстро. И много.

Если коротко, то отделался штангист ссадинами и царапинами, которые мы щедро смазали спиртовым раствором бриллиантовой зелени. Возможно, еще легкое обморожение. Должно ликвидироваться после теплой ванны. Наверное, прошло совсем не два часа. Повезло чемпиону.

* * *

Само собой, о необычном случае на подстанции уже знали – Харченко раззвонил, не успели мы приехать. Нас сразу потянули в ординаторскую, начали расспрашивать. Особенно усердствовали женщины-врачи. Мужчины лишь посмеивались и перешептывались.

Женская часть коллектива утащила Томилину пить чай, а меня обступили фельдшеры. Трое здоровяков – поперек себя шире.

– Идешь с нами пулю писать четвертым? – Тот самый сосед по ящику – Авдеев – показал мне запечатанную колоду карт. – По десять копеек за вист, «Ленинград». Хата вечером свободна.

– Не парни, я пас.

– Это почему же? Мы хотим отыграться!

– В прошлый раз ты снял с нас больше стольника, – поддержал Авдеева один из фельдшеров.

– Решил завязать с картами. Не повезло на днях… – Пришлось врать. – Продул полкуска. Так что играть пока не на что.

– Пять сотен! – В глазах Авдеева появилось уважение. – Ну ты силен!

Отделавшись от фельдшеров, я сел ждать нового вызова. На стене работал старый черно-белый «Рекорд», показывали «Клуб кинопутешественников». Обаятельный Сенкевич вещал о принципах программы: «…Зрители, вероятно, заметили, что в странствиях по планете мы себя ничем не ограничиваем. Если можно опуститься под землю, познакомиться с загадочным миром пещер, мы это с удовольствием делаем. Подняться в воздух – пожалуйста. Если возникает возможность заглянуть в глубины Мирового океана – мы ее используем. Для кинопутешествий нет ничего невыполнимого…».

Кадры с дикими племенами Амазонки чередовались с пейзажами подводных глубин, а я думал о Лизе. Нехорошо с ней выходит. Телефон был свободен, поднял трубку. В записной книжке нашел номер Шишкиной, быстро его набрал. Пошли длинные гудки.

– Квартира профессора Шишкина. Слушаю, – прозвучал знакомый голос. И это была не Лиза, а ее маман. Я ничего не сказал, бросил трубку.

– Что купить на вечеринку? Торт, вино? – спросил я довольную Томилину, которая только что вошла в ординаторскую.

Я порадовался, что трубку подняла старшая Шишкина. Сейчас бы объяснялся с Лизой при Лене, то еще развлечение… Эх, как же не хватает вотсапа или телеграма. Початился тайком – и дело в шляпе!

– Ничего не надо… – Томилина замялась. – Я слышала, ты в карты хорошо играешь?

– Баловство одно. Это все в прошлом, – твердо произнес я.

– А можешь показать какие-нибудь карточные фокусы?

Хм… Изображать из себя Кио?

– С этим у меня никак, – вздохнул я. – А давай я познакомлю твоих друзей с новой игрой. Без карт. Вам понравится.

– И как же она называется?

– «Мафия»!

* * *

Утром гад Лебензон передал мне через Томилину ценное указание написать докладик об инородных телах и зачитать его. На вопрос, за что именно я удостоился такой чести, она только пожала плечами. Ладно, изображу. Мне труда не составит.

Сегодня, однако, насыщенная программа. Сначала – домой, конечно же. Помыться, позавтракать. До одиннадцати не спеша сто раз успею. А почему именно к этому времени? Так любому советскому человеку понятно. Только в этот час начинается отпуск алкогольных напитков населению. Раньше – официально никак. А мне сегодня как раз нужен коньяк. И не просто любой, а ереванского завода. Пять звезд. Хорошему человеку нравится именно такой.

Вышел без десяти одиннадцать, как раз столько требуется, чтобы до гастронома дойти. К счастью, искомый напиток в продаже есть. Беру две бутылки, прячу в дипломат – и дальше, к родному институту. Потому что студенты, которые не уехали в колхоз, бездельничать не должны. Вот их и рассовывают по разным кафедрам в должности «старший куда пошлют». Но люди поопытнее знают обходные пути.

Кем там числился Степан Авдеевич, не в курсе. Кем-то по хозчасти. Виду он был маршальского. Глянул на такого, и сразу убежал менять штаны. Взгляд из-под бровей такой кустистости, что и нынешний генсек обзавидовался бы, сигнализировал: беги отсюда быстрее. Но внешность обманчива.

Не помню уже как, но в прошлой жизни я с Авдеичем познакомился уже на шестом курсе. Послали помочь в организации похорон какого-то институтского босса. Вот пока мы с ним катались то на кладбище, то в кафе, то еще в десяток мест, разговорились. Милейший человек, фронтовик, почти профессиональный заводчик аквариумных рыбок. Вот к нему и пошел я, презрев остальные условности.

Дядя Степа нашелся в какой-то каморке, ругался не то со слесарем, не то с электриком. Я дождался, когда работник, получив люлей, уйдет, и зарулил в берлогу, прикрыв за собой дверь.

– Кто такой? Чего надо? – буркнул он, не поднимая головы.

Поиски чего-то в выдвижном ящике древнего канцелярского стола занимали его больше посетителя.

– Студент Панов Андрей, пятый курс лечфака, – доложил я, поставив чемоданчик на стол.

– А сюда чего приперся? Иди, учись на врача, – кивнул он на дверь.

– Это вам, Степан Авдеевич, – выставил я перед ним коньяк.

– Так бы сразу и сказал, что по делу. – Авдеич взял бутылку в руки, покрутил, причмокнул и поставил назад. – Излагай, – отеческим тоном разрешил он.

– Панов, пятый курс, – повторил я, а дядя Степа кивнул: мол, запомнил. – Я у вас на время сельхозработ. – Левая бровь Авдеича возмущенно прыгнула вверх, и мне пришлось поспешно добавить: – Еще два литра с меня.

– Договорились, сейчас скажу кому надо. – Он достал потрепанный блокнот, полистал и записал куда-то фамилию.

– Вот номер телефона, Степан Авдеевич, если что, я на связи. – И я дал ему заготовленную заранее четвертушку тетрадного листочка с семью цифрами и фамилией.

– Иди уже, связист, – пробормотал он, пряча бутылку в стол.

* * *

Поднимаясь по эскалатору на станции метро «Площадь Ногина», я ощутил, что меня начало слегка потряхивать. Ладони вспотели, несмотря на довольно-таки прохладную погоду. Хорошо хоть догадался в институте в туалет сходить, а то организм от волнения всякие штуки выкидывать может. Но вот как свернул с Солянки в Воспитательный проезд – как отрезало. Такое ощущение, что сто раз здесь бывал и сейчас просто иду решать какой-то пустяковый вопрос, о котором и по телефону можно было переговорить, но вот решил лично, просто чтобы прогуляться.

Это хорошо, что подсказали вчера, куда идти и где искать. Заблудиться здесь можно запросто. Но я уверенно поднялся на второй этаж в нужном месте и прошел к соответствующему кабинету. Оделся в то же, что и к Шишкиным, галстук только добавил. Хороший, солидный, в тон рубашке. То, что я в этой одежде вроде как потерпел неудачу, меня не остановило. Во-первых, я не суеверен, а во-вторых, неудача ли это была?

К тому же, когда вел раскопки в поисках галстука, зачем-то полез в зимний ботинок студента. Не всю правду он своему другу Давиду сказал. Расписочка от некоего М. М. Асланова на одну тысячу рублей, а не две сотни, как думал я до этого, лежала в обувке, свернутая в трубочку.

Морозов сидел в кабинете один, приемная заместителю директора хоть и полагалась, но там никого не было. Наверное, вышла секретарша – следы присутствия человека все же есть: бумаги в легком творческом беспорядке разложены, в пишущую машинку листик заправлен.

Я постучал в приоткрытую дверь, дождался приглашающего «войдите». Игорь Александрович даже сидя за столом производил впечатление эдакого живчика – сухощавый, чем-то напоминает бегуна на длинные дистанции. И глаза… тоже живые. На меня он с интересом взглянул.

Да и сам он не старый еще, наверное, и сорока нет.

– И что же вы хотели, Андрей Николаевич? – спросил он, чуть откинувшись на спинку стула после того, как я представился. – Вы садитесь, не стойте, – и показал на стул, кивнув при этом: мол, давай, парень, не тушуйся.

– Хотел бы написать в соавторстве с вами одну статью, – глядя прямо ему в глаза и слегка улыбаясь, заявил я.

А что, удивить своего визави на переговорах – половина победы.

– Одну? – засмеялся он. – А почему именно со мной? Может, с Валерием Андреевичем Шатерниковым, директором нашим? Чего стесняться!

– Потому что это будет продолжение одной вашей работы, Игорь Александрович, – спокойно объяснил я. Пока удивление и веселье не прошли, надо ковать железо. – Помните, в семьдесят четвертом вы обнаружили микроорганизмы в желудке больного после ваготомии, но не получилось выделить культуру? – Он кивнул, и взгляд немного изменился: вместо нагловатого студента перед ним уже сидел кто-то, говорящий по делу. – Мне кажется, я знаю, на чем это можно вырастить. И как доказать связь этого микроорганизма с язвенной болезнью.

И снова смена взгляда. Теперь настороженный. Морозову не надо объяснять, что кроется за последним предложением. Сдвиг направления в целом разделе науки. Престиж. Имя на первой странице, а не в издевательском «и другие». Редкий ученый сможет пройти мимо такого соблазна. Ну, давай!

– И на чем же основаны ваши догадки? – Ага, завелся все же. Ишь, глаза заблестели.

– А давайте мы, пока на берегу, так сказать, сразу договоримся, – предложил я. – Потому что сейчас пойдут сведения, которые можно использовать в исследованиях для получения результата.

– Что за условия? – чуть нетерпеливо спросил Морозов. Ему очень хочется узнать, что я придумал, и сравнить с тем, что он делал.

– Первые три статьи, в том числе в «Nature» и «Lancet», только за двумя подписями, вашей и моей. Ни Шатерников, ни Блохин, никто. Потом – пусть примазываются. А сначала – только двое.

Очень хорошо, что он сразу не ответил. Оценивает свои возможности. Только через минуту, наверное, он медленно кивнул.

– Месяц вам на результат, – сказал он. – Это мое условие. – И, дождавшись на этот раз моего кивка, добавил: – Так что там у вас, излагайте.

Глава 11

Сказать, что меня переполняла эйфория, все равно что ничего не сказать. Наверное, так чувствует себя подросток после первого секса. Хочется всем рассказать, какое это классное дело, оказывается! Самому смешно стало даже. Вот сейчас в метро кому-нибудь сообщу, что буду с Морозовым искать каких-то там бактерий из его желудка, и надеюсь получить за это признание. Ну, и денежки тоже. Девяносто девять из сотни просто пожмут плечами: ну не идиот?

Скорее всего, я задумался о перспективах, открывающихся передо мной, и вместо съемной квартиры от «Спортивной» зачем-то поперся к институту. Наверное, ноги сами понесли к альма-матер.

Когда меня окликнули, до входа оставалось метров сто, не больше. А меня, оказывается, ждали. Навстречу мне двинулись три здоровенных лба, чем-то неуловимо схожих со вчерашними штангистами. Или они вдруг решили выпрыгнуть из синей «копейки» только для того, чтобы все вместе спросить меня, который час?

Я остановился, внезапно вспомнив, что мне надо совсем в другую сторону. Ну вот как идет человек по улице, вдруг замирает на месте, вспоминает что-то – и назад.

Но выяснилось, что интеллекта у хлопцев с Северного Кавказа, жаждущих встречи со мной, побольше, чем у вчерашних. Их оказалось четверо. Последний, до этого не замеченный, схватил меня за плечи сзади. Может, это банальный гоп-стоп? В карманах рублей двадцать, наверное. Часы еще. Переживу как-нибудь такую потерю.

Но следующая пара секунд показала, как я ошибался.

– Панов, мы тебя долго ждем здесь, – сказал стоящий передо мной средний из трех богатырей. – Целый день теряли. Сейчас мы пойдем к общаге, и ты отдаешь нам расписку Муслима. И еще пятьсот рублей штраф. Твой друг признался, что вы играли нечестно, мухлевали.

– Он признался, он и платит. Его слова, не мои, – заметил я, напрягшись.

Не то чтобы совсем страшно стало: в багажник они меня прямо сейчас засовывать не будут, до полусмерти вряд ли успеют избить – вон люди по улице ходят, хоть и не толпами. Но как-то не нравится мне, когда меня бьют. Никакого удовольствия при этом я не испытываю.

– Я сказал…

Дослушивать спич усатого я не стал. Двинул заднего затылком со всей дури, вывернулся из захвата. Кавказцы не ожидали такой борзости, замешкались. Под дружный крик я схватил любителя обжиматься за плечи, толкнул прямо к дружкам. Двое попытались оббежать, но неудачно. Но третий прихватил меня за руку. Сейчас будут бить! Прилетело по ребрам слева. Ох, неприятно, однако! Надо вооружаться. Ага, прямо из воздуха сейчас выхвачу световой меч.

Сзади кто-то громко бибикнул. Я обернулся. Шишкина!

– Эй, что там творится? Вам чего надо? – Кто эта добрая фея, выбирающаяся из белой «шестерки»? – Сейчас милицию вызову!

Никаких «мы еще встретимся» и «ты пожалеешь». Они точно не смотрят кино. Развернулись, подхватили дружка с разбитым носом, погрузились в «копейку» и покатили. Никто из них на меня даже не посмотрел. Ну точно, время спросить хотели. Вот ведь не хочешь, а этот нехороший человек Панов тебя в блудняк заведет.

Что еще надо сделать, чтобы вокруг все успокоились и забыли о моем существовании? Сколько можно?

– Привет, Лиза! – поздоровался я. – Ты здесь какими судьбами?

– В институт ездила, – объяснила она. – Кто эти люди?!

– Обознались, – соврал я, потирая затылок. – Спасибо тебе! Спасла.

– Слушай, извини… Глупо тогда получилось. Не так мне виделась встреча с родителями…

– Я тоже надеялся, что мы попьем чай, сядем на диван, посмотрим «Крестного отца», а твоя мама будет нам переводить.

Все-таки хорошо общаться с умной девушкой. Как только она поняла, что я прямо сейчас не собираюсь с ней это обсуждать, сразу замолчала. Может, потом спросит. Или никогда. Похоже, поцеловать меня в губы, поплотнее прижавшись, для нее задача поважнее. По крайней мере, к этому она приступила сразу.

Что ей от Панова надо? Влюбилась? Бывает такое?

– Пойдем куда-нибудь? – предложила Лиза. – Папа мне разрешил машину до вечера забрать. Или к тебе?

– Я занят, – сразу заявил я. – Сегодня никак не получится. Я же не думал, что мы с тобой помиримся.

– Гад ты, Андрюшка… – Лиза шутливо стукнула меня кулачком по груди и надула губки. – Отмени свои встречи.

– Никак не получится. Это… – я почувствовал, что предательски краснею, – по учебе. Может, насчет распределения похлопотать выйдет.

Отличная отговорка. Попробуй проверить. Это дочери профессора Шишкина можно не переживать, куда пошлют ее работать молодым доктором. Ее будущему в этом смысле ничего не угрожает. А такому, как я, если не хочешь отправиться неведомо куда участковым, надо вертеться.

– Тогда сейчас поехали к тебе… – Лиза потащила меня к машине.

Как-то сил сопротивляться у меня не осталось. Или не очень хотелось?

* * *

Лизу я проводил часа через два. Приятно было лежать, обнимая подругу, и ни о чем при этом не думать, но времени оставалось все меньше и меньше. Хоть и договорились с Томилиной «часам к шести, как получится», но не заваливаться же в десять. Да и тортик надо купить. Или хотя бы с десяток тех же пирожных. А до круглосуточных магазинов советским людям еще долго ждать. Помню, вроде в конце восьмидесятых такое чудо появилось в виде эксперимента. Так что надо побыстрее собираться.

Полез в душ – смывать ароматы любви. Ошибкой было бы переться в гости к девушке, благоухая феромонами за версту, и надеяться, что запахи перебьет одеколончик. Ого, борцы приложились – на ребрах начал багроветь кровоподтек. Ладно, шрамы украшают мужчину. Даже временные.

И что делать с этой распиской теперь? Деньги хорошие, кто спорит, можно примерно полгода жить довольно-таки неплохо. Но сдается мне, что этот Асланов со своими друзьями не отстанет. А приключения – это последнее, что мне сейчас надо. И странное поведение Баринова: ничего не сказал, сторонится. Думает, что стрелки на меня перевел? Нет, сам я не пойму, в чем тут дело. Маловато информации. Вот найду завтра Давида, надо с ним на эту тему поговорить. Вот тогда и думать буду.

Долго ли, коротко, но к Елене я приехал ближе к семи. Зато гостинцев набрал – как Дед Мороз, полный чемоданчик. Два килограмма апельсинов, десять пирожных и бутылку муската прямиком из Массандры. Не очень люблю крымские вина, но сегодня завоза новозеландских и чилийских не намечалось. Да и люди сейчас не избалованы: есть вино – наливай да пей, какая разница, что там на этикетке.

А Томилина обрадовалась моему появлению. Не то чтобы на шею прыгнула и ноги задрала, но по взгляду видно же! Как-то непривычно немного видеть ее без халата и фонендоскопа. Но платье красивое. Темно-зеленое, как раз к глазам и волосам. Не шикарное, вовсе нет. На вечернее совсем не тянет. Но сидит на ее фигуре очень здорово. И талия на месте, и грудь, и область таза выгодно подчеркнута. Быстро привыкаешь к тому, что коллеги на работе в какой-то униформе, а тут новая обстановка – и сразу человек другой.

– Ой, как хорошо, что ты пришел, Андрей! – заявила она мне. – А я думала, что забыл уже.

Ага, думала она. Почти поверил.

– Жаль, что разочаровал тебя, Лена. Но пойдем, хоть гостинцы выгрузим.

– Ничего себе! – охнула Томилина, когда я начал доставать вступительный взнос в вечеринку. – Сколько денег потратил! Я же говорила, что не надо ничего!

– Ага, и все послушались бы и сейчас пили заваренный по третьему кругу чай без сахара вприглядку и вспоминку.

Посмотрел квартиру. Типичная маленькая двушка. В коридочике разойтись двоим – уже проблема.

– Ты же с родителями живешь? – поинтересовался я у девушки.

– Да, но они уехали на дачу. Закрывать сезон.

– Ага. Сбор урожая, понял. Ну пойдем, познакомишь меня со своими друзьями.

Всего получилось восемь человек, я девятым пришел. Пять мальчиков и четыре девочки. Блин, да я тут в своих джинсах и свитерке родом откуда-то из-за бугра прямо как миллионер какой-то. Народ был одет, мягко говоря, скромненько. Не в трениках с заплатками, но почти. Такие, знаете… короче, едете на любой турслет или фестиваль бардовской песни, подходите к первому же костру, возле которого поют под гитару, – и видите компанию, в которую я попал.

Ну и ладно, сам я в гитару не игрец, но подпою, дело привычное. Лишь бы каких идейных придурков не попалось, а так все пережить можно.

На столе скромненько: бутылка водки, «Ркацители» какое-то, лимонад, морс красный в стеклянном кувшине, яблоки, порезанные на четвертушки, бутеры с вареной колбасой. Мой взнос приняли благосклонно. А что, люди молодые, слупят все, только подноси.

Перезнакомились, пообщались. Ну да, типичная советская интеллигенция, разговоры о Хэме с Кафкой, мафиозном боевике в «Иностранке», фильмах каких-то, которые я не помню даже когда смотрел последний раз. Но вроде и не занудно, временами анекдоты рассказывают, некоторые даже на грани пошлости, смело произнося под девчачье хихиканье жемчужины русской устной традиции. Отметился и я, поразив всех Вовочкой с рассуждениями «И эти люди не дают мне ковыряться в носу». Ну, и про докторов тоже парочку ляпнул. Как ни странно, но громче всех хохотали над старинным, про осипшего гинеколога, который предложил пациентке раздеться, а она удивилась, почему он сам этого не сделал.

И песняка потом дали. Вполголоса, чтобы соседей хоровым пением не сильно тревожить, но обязательный прикостерный репертуар изобразили. Все эти Визбор с Городницким и Окуджава с Никитиными, плюс подводная лодка, в которой воздуха всего на пять часов, и прославленный в будущем «Фантом».

А потом наступил час моего триумфа. Восемь человек для игры в «Мафию», особенно для первых попыток, самое оно. Томилина пожертвовала старой колодой карт, на которых я отметил мафию и население, и понеслись.

Первую попытку сорвал владелец гитары, решивший схитрить и посмотреть, кто же мафия. К этому времени в игре остались в живых всего четверо, так что умника я поймал. Народ так оскорбился глупым мухлежом, что парня чуть не вытолкали взашей. Как дети, честное слово. Не на деньги же играют.

В итоге волевым решением я прервал чемпионат после третьей игры. Ибо нефиг. Кому на метро, а гитаристу и вовсе на электричку. Хитрый жук, наверное, имел виды на Елену и всячески намекал на готовность помочь в уборке и мытье посуды. Впрочем, Томилина осталась глуха к предложениям добровольного рабства и отправила парня без сожалений. Наоборот, шепнула мне, чтобы я особо не спешил.

Последними из ее дома мы вышли втроем: Томилина, я и некая крашенная под блондинку Катя, которая стала победительницей последней игры. Больше она мне ничем не запомнилась. Провожали девочку до метро. Ну и меня тоже. Мой поезд приехал первым, и я уехал, помахав рукой из-за стекла. Когда я вернулся на встречном поезде, Лена сидела на лавке у перехода. Конспирация как в третьем классе, честное слово. Девчонка уже замужем побывала, а все от подруг шифруется. К тому же что-то мне подсказывает, что на уловку никто не купился. Просто все участники мероприятия сделали вид, что поверили в происходящее.

Домой к Томилиной возвращались не спеша. Прошлись по улице, подышали вечерним московским воздухом. А что, вполне свежий. Совсем не такой, как в пробке какой-нибудь. Лена взяла меня под руку и молчала. Пару раз пытался с ней заговорить – ответит односложно, и опять тишина.

Я не выдержал, остановился, повернул ее к себе.

– Послушай, что это за детский сад? Если что не так, скажи – я уйду тогда. А теряться в догадках, что там тебе не понравилось, желания нет.

– Не в тебе дело, Андрей. – Рыжая потупила глаза. – Я себя боюсь… Развод этот… Ты мне нравишься, но как подумаю, что опять… Владик тоже ухаживал… цветы…

– Да ты никак плакать собралась? Давай по пунктам. Уж не знаю, из какого козлиного копытца пил твой Владик, а я тебя обманывать не планирую. Сразу, чтобы не питала ложных надежд: жениться не собираюсь. Жить к тебе переезжать – тоже. Ты мне тоже… очень симпатична, но если вдруг скажешь, что за кого-то замуж собралась, мешать не буду. Хоть и за Никитугитариста.

– Скажешь тоже, – засмеялась Томилина. – У Никиты уже три жены в прошлом, и изо рта у него воняет. С ним даже стоять рядом противно. Ладно, что мы стоим? Пойдем ко мне.

Целоваться мы начали еще в прихожей, даже дверь не закрыли. Что-то на меня нашло, такого острого желания я уже не помню сколько времени не испытывал. Даже с Лизой в первый раз спокойнее было. Дело чуть не кончилось на полу, куда мы завалились, не расцепив объятий, но кто-то из нас, наверное, все же Лена, прервал такое бурное начало.

– Спальня там, – кивнула она. – Я в душ, и горе тебе, Андрюша, если через две минуты не будешь в полной готовности!

Отпущенного времени мне хватило и на то, чтобы раздеться, и на то, чтобы достать из дипломата изделия индийских мастеров резиновых чудес под названием «Кохинор». Десять копеек в аптеке, между прочим. И снова я переложил в карман джинсов четыре штуки. Я верю в силы этого организма!

* * *

В четверг, 18 сентября, я пошел искать Давида. В общаге мой товарищ отсутствовал, значит, поищу в институте. Да, не вовремя меня сюда принесло. Вот прямо как в «Золотом теленке», когда персонажи попали на учения по гражданской обороне. А меня загнали на встречу с космонавтом Аксеновым. Под лозунгом «Навстречу XXVI съезду КПСС». Все участники мероприятия понимали, что это классическая показуха, но правила соблюдали. Вот зачем это, а? Неужели с космонавтом не нашлось бы желающих встретиться? Нет, согнали насильно, чуть не заперли в аудитории. По крайней мере когда кто-то шибко грамотный попытался улизнуть, сославшись на желание посетить туалет, умника не выпустили и порекомендовали держать крантик закрытым.

В ожидании эпохальной встречи студентки начали спорить о творчестве Ефремова, а конкретнее о романе «Лезвие бритвы». Серафима на днях прочитала произведение и решила озвучить свое мнение. И оно было нелицеприятное.

Где-то четверть книги занимали пространные рассуждения Ефремова, что красивым может быть признан лишь один-единственный женский образ. Невысокий рост (до 160 см), тонкие черты лица, максимально рельефные формы. Плюс качества первоклассной спортсменки. Желательно к этому черные крупно вьющиеся волосы и прозрачно-серые глаза. Вот только такая женщина может рассчитывать на восхищение, одобрение, а главное – на любовь настоящего мужчины. По Ефремову, женщины, не соответствующие этому идеалу, всего лишь мусор на обочине жизни, результат накопленных генетических поломок, не достойные передавать свою дефектность потомству и дальше портить род людской.

Черноглазую Серафиму этот посыл автора возмутил. И на ее сторону тут же стала сразу несколько широкоплечих, коренастых однокурсниц. Они начали вслух возмущаться Ефремовым и его отсталым вкусом: мол, красивой может считаться любая женщина. Разумеется, в глазах любимого мужчины. А уж кому размножаться, так и вовсе не фантастам судить. Которые, как известно, и сами не блещут красотой и атлетическими формами.

– Слушай, помощь твоя нужна.

Я сначала всю эту дискуссию проигнорировал, надев наушники «Вокмана», но потом вспомнил про проблему с Муслимом и Барином и растормошил сонного Давида. На космонавта и на Ефремова другу было абсолютно пофиг.

– А что случилось?

– Да тут одни борзые товарищи решили силой забрать у меня расписку. Не хотят платить по карточному долгу.

– Ну давай им морды набьем, – оживился Давид.

– Хочу тоньше поступить. К тому же там было четверо борцов, скорее всего, морды начистят нам. Заодно наказать Баринова.

– Как?

– Я слышал, – осторожно начал я, – что среди абхазов есть авторитетные люди…

– Ну есть, – покивал Давид.

– Сведи меня с кем-нибудь. Хочу продать им расписку этих детей гор. За полцены.

– Да им это будет не интересно – махнул рукой парень. – Знаешь, какими деньгами там ворочают?

– Я попробую.

Убеждал друга, пока не привели дважды Героя Владимира Аксенова. Наконец, Давид сдался, дал телефончик подручного Юрия Лакобы. Когда я услышал это имя, в голове тут же щелкнуло: подпольные ставки, пожар в гостинице «Россия». Похоже, и сейчас банда Лакобы продолжает крышевать нелегальные игры – дружок базировался в гостинице «Советская». Той, что рядом с ипподромом.

– Ты им сразу скажи, что работаешь врачом на скорой. Лепил они уважают.

– Тюремные правила?

– Да, воровские понятия. На меня не ссылайся – за зеленого считают.

– Ты и есть пацан, – засмеялся я.

Давид набычился, типа обида настигла. Я двинул его локтем в бок, он дал мне сдачи – и все прошло. Такое чувство, что я с этим парнем сто лет уже рядом.

* * *

Вот на хрена так мучить этого Аксенова? Заслуженный же мужик, подполковник, дважды Герой, в отряде космонавтов хрен знает сколько. Неужели он не мог бы рассказать пару баек про себя или товарищей, хоть и утвержденных где надо? Как учился, превозмогал и прочее? Нет же, дали ему телегу на три листа, партия наш рулевой, генеральный секретарь, решения съезда, вся эта тягомотина. И то его последним выпустили. Перед ним еще двое из чиновничьей братии то же самое в уши лили. Я, конечно, не прислушивался, но если они втроем читали одну и ту же речугу, я бы не удивился. Просрали пропаганду, к бабке ходить не надо. Людям должно быть весело и интересно, а не вот эти вот, жующие пятый том собрания сочинений Ленина.

Все в этой жизни кончается, даже плохое. Вот и встреча летчика-космонавта со студентами, комсомольским и партийным активом подошла к концу. С чувством глубокого одобрения и так далее все как один встали и бурными продолжительными аплодисментами проводили дорогих гостей.

Я решил далеко историю с Бариновым не откладывать. Неприятные вещи надо делать быстро. И у парня, наверное, тоже душа не на месте. Разрешим противоречия…

Стоп!

– Давид, слушай, а Баринов был тогда… Ну, когда я…

– Был, он же живет в соседней секции. Вы с ним вроде повздорили немного, а потом сидели, смеялись даже. Он помогал тебя в скорую оттащить…

И тут все встало на свои места. Как говорили в передачах про мужественных ментов, есть мотив и средства. Кроме этого урода некому. Теперь это дело уже не безвестно сгинувшего в недрах моих мозгов студента, а мое. Личное.

– Петя! Баринов! – позвал я, но комсорг сделал вид, что не услышал, только вжал голову в плечи и ускорил шаг.

Я начал быстро спускаться по ступенькам аудитории, подбежал к двери. Вроде кого-то толкнул немного. Но дорогу мне преградила старая знакомая – секретарша Виктория из деканата.

– Панов! Наконец-то я нашла тебя! Давай, срочно к ректору! Он уже два раза спрашивал!

Глава 12

– Там Фролов из Московского горкома приехал! – инструктировала меня секретарша по дороге. – Поздравлять тебя.

– Кто такой Фролов? – поинтересовался я.

– Личный помощник Гришина!

Ого! Гришина я помнил. Глава горкома, настоящий хозяин Москвы. Да еще и член Политбюро. Его вместе с Романовым прочили в преемники Брежнева, но не срослось. Сначала власть взял глава КГБ Андропов, потом, после «парада катафалков», руководителя Ленинграда очень технично отцепили от «паровоза», задержав в зарубежной командировке во время голосования в Политбюро. А Гришина пнул от Черненко не кто иной, как Чазов, который перестал пускать лидеров государства к больному в ЦКБ. За исключением кого? Правильно. Горбачева и Громыко. Последний, собственно, и придумал сделку – пост генсека в обмен на кресло Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

– Владимир Иванович на тебя очень сердит! – продолжала просвещать меня Виктория.

– Чем я прогневил ректора?

– Он узнал о твоем подвиге из газет.

В кабинете ректора сам Петров и какой-то седой мордатый мужик вели светскую беседу. А между ними на столе лежала «Комсомолка». На ней на первой полосе я с Томилиной позировали в белых халатах возле рафика.

– О, а вот и Панов.

Я поздоровался. Сначала поднялся грузный, в очках Владимир Иванович Петров. Подошел ко мне, испытывающе посмотрел в лицо, потом медленно пожал руку:

– Поздравляю. Почему не сообщил?

– Как? – удивленно спросил я. – Записаться на прием? Да и неловко как-то про себя докладывать.

Петрова я знал больше не как ректора, а как заведующего кафедрой госпитальной хирургии. Простому студенту в его кабинет не попасть, не тот уровень. А я вот сподобился.

– Присоединяюсь к поздравлениям! – Теперь уже встал Фролов, похлопал меня по плечу. – Отрадно, что институт воспитал таких героических докторов.

– Я не врач, фельдшером пока.

– Ну, станешь, – отмахнулся помощник Гришина. – Тебе один курс осталось учиться?

– Два.

Меня пригласили за приставной столик, Петров вызвал секретаршу и попросил для всех кофе. У ректора это серьезная дама лет сорока, не то что по деканатам, где в основном не сумевшие поступить девчонки.

– Мне тут бразильский ученики передали. Прямо диппочтой из посольства. – Ректор открыл незаметную дверцу в одном из шкафов. Там стоял набор бутылок и рюмок.

– Как насчет коньяка? Погода намекает.

С утра в Москве и правда сильно похолодало, опять пошел мелкий противный дождь.

Фролов согласился пропустить рюмочку. Я отказался.

– Ну и правильно, – покивал Петров. – Береги печень. На Западе уже научились ее пересаживать, у нас что-то все тянут.

Помощник Гришина вручил мне красиво оформленную грамоту, еще раз поздравил. Поинтересовался, чем МГК мне может помочь.

– Давай организуем путевку в Золотые Пески? Успеешь в Болгарии бархатный сезон захватить.

– Евгений Александрович, ну какие Пески? – возмутился ректор. – Ему учиться надо.

Вот гад! Фролов вроде бы позитивно настроен, выбил бы из него и вторую путевку. Эх, махнули бы на недельку с Леной на море. Или с Лизой? Обе хороши, но каждая по-своему. Лиза страстная, красивая, фигура – загляденье, любит меня. Из минусов – родаки. Лена начитанная, тоже симпатичная… Блин, не о том я думаю.

Фролов что-то прочитал на моем лице, опять похлопал по плечу:

– Давай что-то другое. Видишь, руководство института тебя не отпускает!

Ректор нахмурился, посмотрел на меня осуждающе. Вот же гад… Сами тут «Хеннесси» трескать собираются, а мне по съемным хатам ютиться.

– Тогда попрошу разрешения вступить в жилищный кооператив института. – Я нагло посмотрел в глаза Петрова. Ну что? Съел?

Ректор покраснел от гнева, но сдержался, даже вежливо мне ответил:

– Откуда знаешь про кооператив?

– На кафедре преподаватели болтали, что на улице 1905 года достраивается институтский дом.

– Панов, у нас даже не каждый декан в очередь попал!

Фролов успокаивающе подмигнул мне:

– Насколько я знаю, никакого запрета вступать в кооперативы у студентов нет.

– Евгений Александрович, ну какой кооператив! – Петров всплеснул руками. – Однушка четыре с лишним тысячи рублей стоит! Откуда у него деньги…

– …на двушку, – закончил я за ректора. И тем самым вбил последний гвоздь в гроб терпения хозяина кабинета.

– Ты миллионер?!

– Дедушка оставил наследство, – соврал я. – Сколько первый взнос на двухкомнатную? Пятнадцать процентов?

– Двадцать пять. Тысяча восемьсот двадцать пять рублей, – мрачно ответил ректор. Похоже, Петров уже мысленно кого-то вычеркивал из списка.

– Внесу в кассу в ближайшее время.

Тысяча с лишним рублей у Панова на сберкнижке. Чего им лежать мертвым грузом, ждать девяностых?.. Пусть лучше послужат на благо решения жилищной проблемы. Не страны в целом, а моей лично. Плюс расписка. Ее я тоже собирался монетизировать. В заначке немного есть. Продам что-нибудь. Займу. Не важно.

– А взносы как платить будешь? Ежемесячно! – Ректор не сдавался. – Шестьдесят рублей, не меньше! У тебя стипендия сколько? Сорок рублей?

– Да, повышенная, – покивал я. – Но есть еще скорая…

– А там сколько получаешь? Сто? Сто двадцать?

– Восемьдесят. Так ссуду же взять можно, полпроцента в год, потяну.

– А пошлют тебя по распределению в дальние края, будет твоя квартира пустая три года ждать тебя! – Ректор покачал головой.

– С распределением вопрос я постараюсь решить, – заявил я. – Я в Институте питания помогаю в исследованиях, будут результаты – обещали похлопотать.

На самом деле ежемесячные платежи я не тянул. Только первый взнос. И сразу ссуда, хоть на какой срок, с ее помощью чуть ли не три четверти суммы покрыть можно. СССР – это огромная касса взаимопомощи. На том, кстати, и погорел.

Дальше ректор лишь скептически качал головой, Фролов мягко его убеждал. Если бы не коньяк, остался бы я с голой грамотой. Которую можно повесить только в сортир – другой пользы от нее нет.

Сначала ректор с помощником выпили одну рюмку. Принесли кофе. Под это дело они налили вторую… Я понял, что мне пора. Взрослые ребята свои вопросы решать будут без меня. Зато мне сказали, куда принести документы для включения в очередь на кооперативный дом на улице 1905 года.

* * *

А дальше неинтересно. Давид исчез куда-то, Баринов – тем более. Наивный юноша, сколько ни бегай, только умрешь уставшим. Звонить Томилиной не буду, пусть отдохнет от меня. Ну хоть от вчерашней шапкозакидательской закладки остался один патрон, на который я всякий раз натыкался, когда засовывал руку в поисках мелочи.

И я пошел просто прогуляться. Времени вагон, есть не хочется, планов на сегодня никаких. Какой же я молодец! А что, сам себя не похвалишь… Вчера Морозов мои догадки одобрил. Поиграть с газовым составом воздуха сам бог велел. Тем более что профессор точно помнил: в эту сторону они и не двигались даже, сопутствующую же микрофлору пытались убить пенициллинами. Все не то. А с хорошим лаборантом я быстренько покажу Игорю Александровичу искомое. Его дело – дать живительного пинка аспирантам, чтобы статью готовили. Квартиру сегодня, считай, из воздуха достал. Деньги платить? Не смешите. Да любой иногородний и втридорога заплатит, лишь бы в таком месте жильем обзавестись.

Надо себя побаловать чем-нибудь. А чем? Обедом в том ресторанчике? Одному идти не охота. Алкоголь? Тоже не тянет. А уж старый добрый шопинг, успокоитель нервов моих современников, в теперешней Москве только в виде репортажа по телевизору существует. Ну да, снимут очередь перед магазом в Нью-Йорке в канун черной пятницы – готовая агитка про тяжелую жизнь простых трудящихся.

Так ничего и не придумал. И ладно, вон, в парке погуляю. Который культуры и отдыха имени товарища Пешкова. Тем он хорош, что на качели-карусели ходить не обязательно, и так время провести можно. Посидеть на солнышке, наслаждаясь последними теплыми, хотя бы относительно, деньками. И даже поесть мороженого. Пломбир в вафельном стаканчике. И даже пойти за второй порцией. И не потому что у него какой-то совсем уж волшебный вкус, как некоторым кажется через годы, через расстояния. На душе хорошо, вот и все.

А возле входа из будочки звукозаписи Боб Марли радостно пел про то, что все в эту жизнь попадают с холода. Ну да, у них там, на Ямайке, морозы сильные. А ведь он живой еще, чертяка, черпает жизнь полной ложкой. Куплю, наверное, кассету, послушаю. Все удовольствие – восемь рублей за «ТДК» с записью. А на второй стороне – концертник с «No Woman No Cry».

И – домой.

* * *

Так до вечера и проболтался: то стирку затеял, то вещи перебирал и в шкаф развешивал. Котлет из кулинарии нажарил, с макарохами. Вот последние, в отличие от мороженого, шлак. То они альденте до хруста на зубах, а на десять секунд отвернулся – получай переваренную массу. Только тертый сыр немного спас ситуацию. Одно расстройство. Хорошо еще, что на душе, а не в кишечнике.

Томилина позвонила сама. Мы с ней мило поболтали о том и о сем, у меня даже мелькнула в голове мысль: а не пригласить ли ее к себе, чем черт не шутит? Продолжим вчерашний турнир по постельной борьбе, расслабимся. Но тут Лена меня просто огорошила. Начала прощаться: дескать, надо выспаться, встретимся на дежурстве с утра.

– Как это с утра? – удивился я. – Наша смена послезавтра, ты ничего не попутала?

– Сама удивляюсь, Лебензон позвонил, так и так, мол, производственная необходимость. Я про тебя спросила, он ответил, что тебе Галина Васильевна должна позвонить.

– Да? Может, забыла? Или позже напомнит?

Попрощались, а у меня внутри все кипит. Понятное дело, что Галя сама ни сном ни духом, да и телефона моего у нее нет. Это Ароныч, поганец, мелкую подставу затеял. Прогул или опоздание организовать. Премии лишить хочет? До чего же мелочный засранец! Ну ничего, я тебе организую наш ответ Чемберлену.

Вот что ему надо? За племянницу мстит? Так я же уже все объяснил. Девчонка она молодая, найдет свою судьбу. Не беременную же я ее бросил! Хотя… надо будет у Симы аккуратно поинтересоваться. А то вдруг у Панова тут уже дети образовались?

Ладно, готов спорить, заведующий завтра с утра примчится на работу в надежде зафиксировать мое отсутствие. Тем приятнее будет видеть его рожу. Не откажу себе в удовольствии, поеду пораньше.

* * *

Но первое, что меня удивило, был не Лебензон. В аптеке сидели старшая фельдшерица Галя с дефектаром, мне не знакомой, и что-то шаманили с участием штангенциркуля. Я уже хотел пошутить, что интеллектуальные мужские забавы дошли и до дам, как Галина Васильевна переспросила:

– Гавриков, еще раз скажи.

– Пятьдесят девять, шестьдесят два, шестьдесят пять, пятьдесят шесть.

– Есть! – азартно крикнула Галя.

Что они там ищут, я так и не догадался. Пошел переодеваться.

Только открыл шкафчик, как диспетчер гавкнул в матюгальник:

– Гавриков, в аптеку подойди.

Прошла еще пара минут, я успел переодеться, сижу, застегиваю халат, никого не трогаю. Вдруг слышу из коридора рев раненой белуги:

– Галечка, прости, черт попутал! Не губи, Галя!!!

Сунулся в коридор за остальными, а там мужик ползает за фельдшерицей на коленях и пытается схватить ее за ноги.

– Все, Гавриков, хватит. Объяснительную пиши и уйди с глаз моих. Сил нет на тебя смотреть, чмо гнилое!

Пошумели и успокоились в некотором недоумении. Кренделя этого я только пару раз на пересменках видел. Фельдшер, лет тридцати с хвостиком, бакенбарды, усы до подбородка, волосы чуть длинноваты как по мне. Ничего особенного.

Ладно, потом выясню, с какого перепугу он устроил перформанс на тему «Возвращение блудного сына». Видать, накосячил по-взрослому. Ничего, сейчас кто-нибудь выяснит и расскажет.

Ответ пришел буквально через пару минут. Оказалось, что из разных стационаров поползли жалобы: мол, доставили клиента, не обезболив. А по картам вызовов – все в порядке. Галя заподозрила, что кто-то наркоманит и запаивает ампулы, наливая внутрь физраствор. Целую неделю она сидела и втихаря мерила длину ампул с наркотиками. И вот сегодня поймала Гаврикова, который сдал две стекляшки короче, чем брал вчера.

Надо же, я таких анекдотов и не слышал никогда. Наверняка были единичные случаи, которые особо не афишировали.

Но меня интересовал Лев Аронович Лебензон. Я уже и получил все, и аппаратуру проверил, и в машине пошарил – а его нет. Неужели что-то случилось и его не будет? А нет, вон он, приехал. Скромный «Москвич» четыреста двенадцатой модели. Сейчас все на скромных ездят, самый шикардос – двадцать четвертая «Волга». Заведующий вылез из машины – и сразу к лестнице на второй этаж. Я пошел за ним, слышу – остановился у диспетчерской, спрашивает, все ли вышли на смену. Эх, жаль, не вижу его разочарованное лицо. И не увидел.

Откуда-то из дальних краев послышался голос Галины Васильевны:

– О, Лев Аронович, здравствуйте. Очень хорошо, что вы приехали. Зайдите ко мне в кабинет. Полюбуйтесь на это чудо!

Я услышал удаляющиеся шаги с легким подшаркиванием одной ногой и разговор Лебензона с самим собой: «Пьяный кто-то пришел, что ли?»

Несмотря на закрытую дверь, вскоре из кабинета старшей фельдшерицы завопили в два голоса. Похоже, добрым следователем никто быть не соглашался. В числе прочих любопытствующих я подошел поближе, и между воплями послышались редкие повизгивания Гаврикова, взывавшего к милосердию и прощению. Хотя нет, добрым был Лев Аронович. В ответ на вопли Гали про милицию и тюрьму он иногда вставлял: «Сами разберемся».

Вдруг после одного особо животрепещущего пассажа, когда начальственные крики слились в дуэт, послышались звон разбитого стекла и стандартные истеричные обещания вскрыться. Несколько мужиков, стоящих поближе, ломанулись в кабинет Галины Васильевны, и вскоре они выволокли оттуда Гаврикова, у которого из левой руки довольно мощно кровило. Видать, придурок смог вскрыть себе не только вену, но и какую-то мелкую артерию.

Вместе со спасателями пыталась побывать в бою и Лена, стоявшая все это время в первых рядах слушателей, но я поймал ее буквально за полу халата и оттащил назад. Нечего ей там делать. Не хватало еще, чтобы ей порезали, к примеру, лицо. Косметическая хирургия у нас на высоте сейчас, как же. Сошьют щеку в три стежка – и гуляй дальше.

В несколько пар рук пострадавшего щедро забинтовали и повезли в травмпункт. На месте остались только начальники и тяжело вздыхающая санитарка, которая принялась убирать следы побоища.

Я оттащил Томилину еще дальше от двери.

– Привет, а я думал, ты не пришла. Я уже и сумку получил, и проверил все, а тебя нет.

– Да представляешь, там сапоги зимние принесли, Финляндия. Красоты неописуемой! И всего девяносто. Сам понимаешь, пока все не перемерили, из ординаторской никто не вышел.

– Ладно, погоди, я сейчас, на минуту буквально, – сказал я и устремился за заведующим, который решил пересидеть волнение у себя в кабинете. – Лев Аронович, на минуточку, – притормозил я его.

– Некогда мне, Панов, – буркнул он.

А тут и суровая действительность вмешалась. Матюгальник на стене начал выкрикивать номера бригад, в том числе и наш. И уже просто так докричали, чтобы выезжали, вызов позже оформим.

Такое обычно случается, когда происходит что-то массовое и публичное. Чтобы времени не терять, дают только адрес. Вот и нам дали – сорок первый километр МКАД, это почти сразу после развилки с Профсоюзной. Совсем рядом. Мы и домчались чуть ли не первыми, меньше чем за пять минут.

Сейчас Кольцевая – совсем не то, что после. Никакого разградительного отбойника и умопомрачительных развязок, похожих на многоуровневые лабиринты. Повернули – и уже на МКАД. Да уж, не блистает дороженька.

Итить-колотить, а авария из самых говенных – КамАЗ почти в лоб с пассажирским автобусом. Грузовику, как водится, практически ничего, бок ободран только. Водила целый, сидит на асфальте и баюкает голову. Нам не к нему, а вон туда, где шоферюги со встречных-поперечных пытаются прицепить буксировочный трос к развороченной бочине пазика. Удалось с первого раза, и, ухнув и качнувшись, автобус встал на колеса, хоть и сильно скособоченный.

Ясен пень, двери открыть получилось только старинным отечественным способом – монтировкой с матюками. Впрочем, на это внимания никто не обращал. Первый прибывший на место экипаж гайцов мудро стоял в сторонке, не мешая специалистам. Начали вытаскивать пострадавших и через окна. Да уж, тем, кто умудрился влезть внутрь, не позавидуешь – там сплошное месиво.

Распоряжалась всем прибывшая первой спецбригада. Они к нашему приезду уже занимались мужчиной и женщиной, которых, видимо, достали в самом начале, когда автобус еще на боку лежал. Хорошо хоть люди и помогали, и не лезли под руку одновременно. Я представил себе сто уродов с телефонами наперевес, которые совали бы носы во все щели, случись такая беда в наше время.

Нам достались женщина с открытым переломом голени и какая-то девчонка лет двенадцати, вроде без особых повреждений. Вяловатая какая-то только. Я отдал ее Елене, пусть смотрит, а сам занялся переломом. Уколол промедол, померил давление – терпимо, сто десять на шестьдесят пять, пульс частит, конечно, за сотку, но не страшно. Протер края раны перекисью, начал бинтовать, накладывать шину. Понятно, что грязи там килограмм остался, но это уже в больнице хирурги почистят.

Подбежала какая-то дама с размазанной тушью на лице, в годах уже, начала помогать. Наверное, из остановившейся машины. А хорошо бинтует, да и крови не боится. Может, на войне наловчилась. Ветераны сейчас в большинстве своем вот в таком возрасте, лет шестидесяти, меньше даже, а мне и спросить ее некогда – коротко поблагодарил только. Да и она не за поклонами сюда прибежала.

– Она не дышит! – закричала вдруг Томилина.

Я бросился в салон, куда мы занесли девчонку. Да уж, чем тут дышать… Пока мы видели ее в курточке, вроде все в порядке было, а оказалось, что там грудина к позвоночнику прилипла, и она на последнем дыхании к нам попала. И сейчас – чем там дышать осталось? А что поделать, начали реанимацию.

Прибежали спецы, бросив кого-то поломанного на своих коллег. Понятное дело, ребенок, да еще и уличная реанимация. Быстро заинтубировали, начали дышать. Качать сердце фельдшеру чуть не двумя пальцами пришлось. Считай, его и не прикрывает ничего.

Я тем временем расчехлил кардиограф, прицепил кое-как электроды на ручки и ножки, заземление к носилкам примотал. Начал писать – а там уже единичные комплексы прут. Ничего не работает, умирает организм. Покачали еще, конечно, покололи что положено. Только чудес не бывает. Или случаются, но где-то не здесь. Так что свернули аппаратуру, поделили где чье и разбежались, напоследок сунув девочке под одежду кусок пленки из кардиографа с изолинией, нацарапав время окончания реанимации.

Смотрю, у Лены глаза на мокром месте. И меня проняло, к этому хрен привыкнешь, сколько ни выгорай на работе.

Я выглянул наружу. Уже всех живых достали и увезли. Даже нашу женщину с голенью кто-то погрузил и увез. На кого теперь промедол списывать? На реанимацию придется, дескать, обезболили в целях борьбы с болевым шоком.

Фыркнув, уехала машина со спецами. На месте остались одни менты, бегающие с рулеткой и пытающиеся привязать место аварии к ориентирам для протокола. И нам пора. Смерть в машине – теперь наша головная боль. Сначала – в отделение милиции, заполнить бумаги и взять направление в судебку, потом – тело сдавать. Тягомотины не на один час. К обеду управиться бы.

Пока я паковал наше барахло, разбросанное по салону, пришла откуда-то со стороны Томилина, села прямо на ступеньку.

– Ты куда села? Испачкаешься же, – сказал я.

Никакого ответа. Сидит, голову опустила. Присмотрелся – плечи дрожат.

– Как же так, Андрей? Мелкая же совсем девочка, – завелась Елена. – А мы… неужели?..

Ну вот, дождались. Поздравляю, Елена Александровна. С первой истерикой вас. Ничего не сказал, конечно. Говенная работа у нас тут. Мимо похорон не пройти. Всех жалко, а детей – особенно. Оттого и бухают здесь некоторые как не в себя. И не утешишь никак. Вон она, лежит, собственной курткой накрыта, пальчики с неумело накрашенными ноготками торчат.

Ладно, подождем, когда докторица успокоится немного. Нам спешить уже некуда, десять минут роли не играют. Тем более что дядя Саша, наш сегодняшний водитель, успел диспетчерам ответить по рации, что труп в машине. Буркнули «Звоните, как освободитесь» и отключились.

Пока я задумался на секунду о смысле жизни и несправедливостях судьбы, Томилина полезла к водиле, выпросила сигарету и уже подкуривала ее, ломая спички. Точно, фильмов пересмотрела. Даже затянулась и теперь стояла, кашляла, согнувшись в три погибели.

Выпрыгнул из салона, отобрал у нее сигарету, бросил на землю. Затоптал окурок.

– Поплакала? Садись в машину, поехали. Нам еще труп сдавать.

Глава 13

– Да будьте же вы человеком! Отпустите Томилину домой. Она совсем никакая после этой аварии.

– Как ты ко мне обращаешься? – Лебензон покраснел, надулся индюком. – Не много ли на себя берешь? Не молод еще заведующему указывать?

– Ага, особенно такому, который подставы с переносом дежурства без предупреждения устраивает. Может, мне спросить Галину Васильевну, как вы ей поручали мне сообщить об изменении графика? Что она ответит?

Сразу после возвращения на подстанцию я пошел к Аронычу. Томилина пребывала в прострации и работать явно не могла. Даже бумаги в милиции я заполнял за нее. Но главврач уперся. Решил показать, кто тут царь горы.

– Она больна? – Лебензон проигнорировал мой упрек.

– У нее стресс!

– Как она собирается работать на скорой, если после каждой аварии у нее будет стресс? Пусть кто-то из врачей ее освидетельствует, и если она действительно не может работать – за больничным в поликлинику.

Я вышел, хлопнув дверью кабинета. Это Ароныч меня наказывает через Томилину. Вот же пень. Ладно, попробуем по-другому.

После заведующего я зашел к диспетчерам.

– Девушки, не в службу, а в дружбу: дайте следующий вызов полегче. Мы только с тяжелой аварии приехали, у Томилиной на руках ребенок погиб – не смогли откачать. Докторша сама не своя.

Девушек в диспетчерском зале не было – одни возрастные женщины, и они мигом прониклись.

– Иди сюда, красавчик… – Дама с высокой бабеттой на голове подозвала меня к себе. – Есть тут один вызов из милицейского участка. Перевозка психбольного. В Кащенко его закинете.

– А почему мы? – удивился я. – У психов же своя бригада.

– Да заняты у них все. И потом, тебе же нужен длинный спокойный вызов? Можете хоть пять километров в час ехать – никто вас не потревожит.

– Все, все, понял, уже бегу! Спасибо вам!

К моему удивлению, Томилина выглядела лучше, чем могла. В ординаторской ее отпоили чаем, на щечки вернулся румянец.

– По коням! У нас новый вызов.

Лена посмотрела на меня в ужасе.

– Все нормально, просто перевозка какого-то психа. Мне сказали, он тихий.

– Почему мы?

– Не задавай глупых вопросов.

* * *

В отделении пришлось слегка поскандалить. Сначала нас долго заставили ждать – но это, может, даже к лучшему, Томилина хоть окончательно отошла от стресса. Даже улыбалась время от времени.

Потом пузатый капитан пытался нам втюхать клиента без осмотра:

– Да что там на него смотреть?

– Ага, а потом он начнет жаловаться, что его избили, и всех собак на нас повесят? – вопросом на вопрос ответил я. – Давайте сюда вашего парня, своего представителя, будем синяки считать.

Меня проводили в «обезьянник», где в одиночестве сидел худой лохматый мужик лет сорока. На щеке у него багровел синяк.

– Били тебя? – сразу спросил я.

Клиент зыркнул на меня зло, промолчал.

– Это его комитетчики приложили при задержании, – вставил милиционер.

– Так он задержанный или больной? – удивился я.

– Этот Бобаков – известная личность, – хмыкнул капитан. – Не первый раз у нас. Все ходит, протестует. Прошлый раз взяли его возле памятника Маяковского. Стоял с плакатом «Свободу политзаключенным». В этот раз целый транспарант тащил со своими дружками. Вот их комитетчики и повязали у метро. Соратников – на Лубянку, а этого – к нам, а потом – в психушку. Он у них на учете давно. У него вялотекущая шизофрения. Таких положено изолировать в психбольнице.

– Все ясно… – Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть. – А направление кто напишет?

– Да там ждут, созванивались.

Нет в природе никакой вялотекущей шизофрении. Эту «болезнь» специально для КГБ придумали будущие академики Морозов со Снежневским, чтобы не сажать в тюрьму диссидентов, а держать их в дурке. Ведь еще Хрущев сказал, что протестовать против советского строя могут только психи.

– Бобаков, снимай одежду, осмотрю тебя.

Мужик привычно и без всяких протестов разделся, приспустил трусы до колен, не дожидаясь команды, поднял руки, развернулся медленно спиной, потом опять лицом, продемонстрировав себя со всех сторон. Ученый, значит.

Записали с милицейским сержантом все синяки и ссадины. Мне все равно, кто его оприходовал, главное, чтобы на нас не повесили. А то тут мастера рассказывать, как клиент разбил лицо, бросаясь на случайно сжатый кулак шестьдесят раз подряд.

Мы отвели «протестующего» в рафик, я сел рядом с ним в салон. Сержант сел в кресло у двери и сразу профессионально начал подхрапывать. Проинструктированный дядя Саша вел машину неспешно, попутно развлекая Томилину байками про свою собаку, которая, с его слов, все понимала, только разговаривать не хотела. Прочувствовал водитель ситуацию, я даже порадовался, что он так ловко отвлекает Лену от горестных мыслей. Пока шофер шутил, я тихонько расспрашивал Бобакова о его жизни. И она, надо сказать, была ужас-ужас.

Первый раз Алексея приняли в 60-м году. Вместе с Юрием Галансковым, Эдуардом Кузнецовым и другими он был одним из организаторов регулярных собраний молодежи у памятника поэту Маяковскому. У Бобакова при обыске нашли какие-то тезисы по демократизации ВЛКСМ, предъявили намерение развалить комсомол. Отчислили из университета, начали таскать по допросам.

В шестьдесят втором ему ставят вялотекущую шизофрению и отправляют на принудительное лечение в психбольницу. На два года. Там ему колют аминазин, еще какую-то отраву, от которой человек становится тупым надолго. Самая фигня в том, что в психбольнице больного могут держать сколько угодно долго – никакого приговора со сроками, как в тюрьме, нет. Сочли врачи, что ты «не проявляешь критику к своему состоянию» – значит, по-прежнему шизофреник. Публично покаяться и «осознать» – тоже мало. А ну как притворяешься? Давай-ка еще раз, но теперь искренне. И еще раз.

Тем не менее в шестьдесят четвертом Бобакова отпускают как находящегося в ремиссии.

Типа подлечили. И что же делает Алексей? Правильно. Уже в шестьдесят пятом становится одним из организаторов «митинга гласности» в защиту Синявского и Даниэля. Его опять пакуют, сразу на пять лет.

– Чуть не сгинул там… – Бобаков показал шрам на шее. – Сажали в палату к уголовникам, которые косили. Настоящая пресс-хата. Били каждый день, отнимали вещи, пайку…

– Ну и хрен ли ты прыгаешь на власть? Ежики плакали, кололись, но продолжали жрать кактус? Мазохизм какой-то.

Вот зря я это сказал. Алексей мигом завелся, начал с пеной у рта задвигать мне про преступный характер советской власти. Как сживают со света диссидентов, как развязали войну в Афгане, ну и в целом про «тюрьму народов». Целая лекция а-ля Солженицын объясняет дуракам, какие они дураки и преступники. В финале которой предъяву получили все присутствующие.

– На таких, как вы, молчащих, держится вся эта власть! Закрыли глазки: ой, ничего не вижу, ничего не слышу, живу частной жизнью!

Даже милиционер проснулся, прикрикнул на пассажира. Вон как тот глаза выпучил… Наш водитель, не ожидая команды, прибавил газу.

Но слава богу, обошлось. Как быстро Бобаков завелся, так и успокоился, остаток пути сидел и что-то бормотал себе под нос.

Довезли клиента в Кащенко, спокойно сдали в приемнике. Век бы на такие вызовы ездил. И чего я с ним завелся? Знал же, что ничего нового не услышу, а туда же. Соскучился по психиатрии?

* * *

На станцию мы так и не вернулись – нам вызов в дороге дали. Болит живот. Правильно, звонишь в скорую – жалуйся на боли в сердце или в животе, быстрее приедут. Поехали, чего ждать? И так полдня за нас, считай, другие отдувались, пока мы пересказ «Архипелаг ГУЛАГ» слушали.

Хрущевка, пятый этаж, любимый адрес. Дверь открывает женщина лет пятидесяти, с усталым лицом, будто ночь не спала. А может, так и есть.

– Здравствуйте, проходите.

Вот видно сразу, что люди скорую ждут и подготовились. Коврик свернут, на полу газеты расстелены. Правильно, и хозяевам за чистоту полов переживать не надо, и на скорую косые взгляды не бросают, что те обутыми поперлись. Ага, пособлюдай тут приличия, когда вызовов больше двадцати в сутки.

– Что случилось у вас? – спрашивает Елена.

– Язва обострилась, – объясняет хозяйка, показывая на мужчину, лежащего на кровати.

Лицо у мужика с пепельным оттенком, кажется, что он даже глаза открывает с усилием.

– Рвота всю ночь. Вызвала участкового, так позвонили, сказали после пяти ждать. А у меня уже сил нет смотреть, как он мучается.

Томилина ушла в ванную мыть руки, а я меряю давление. Низковато, систолическое даже до девяноста не дотягивает, диастолическое чуть не до сорока плюхалось. И на другой руке – то же самое. Самую малость – и шок. Встал, шагнул навстречу Томилиной, которая как раз вернулась.

– Тут госпитализировать надо, давление низкое. Я сейчас…

Договорить не успеваю, потому что у больного рвота. Жена привычным движением подставляет тазик, а я только радуюсь, что успел встать. Этим фонтаном меня точно зацепило бы. Наверное, литр вонючей жижи ужасного помоечного цвета, который почему-то называют «кофейной гущей».

Да уж, как начало с утра везти, так и будет прун до конца смены. Кровотечение, да неслабое. Срочно хватать и тащить в больницу, пока не похоронили. А мужик побледнел еще больше, хотя минуту назад казалось, что предел достигнут.

– Я за капельницей и носилками, – говорю я уже на ходу. – А вы найдите двух-трех мужчин, побыстрее.

– У нас носилки не пройдут, – слышу я вслед.

Ну да, когда хрущевки придумывали, про такую мелочь никто не подумал.

Мухой выскочил на улицу, метнулся в салон.

– Стряслось чего? – встрепенулся задремавший дядя Саша.

– Ага, вытаскивай носилки пока, везти будем, тяжелый.

Хорошему скоропомощному водиле и рассказывать больше ничего не надо. И машину задом к подъезду подгонит, и носилочки поставит лучшим образом, чтобы не обходить и не целиться, а сразу уложить – и на станок, в котором они крепятся.

А я помчался вверх, по дороге тормознув мужика с третьего этажа. Тот в магаз, похоже, собирался, судя по авоське, которую запихивал в карман куртки. Гражданин с полуслова все понял и беспрекословно пошел за мной. А я – побежал. Мой помощник третьим оказался. И хорошо, нести легче будет.

Пока я бегал по лестнице, Лебедева, такая фамилия у нашего больного, еще раз вывернуло. Для него – плохо, для установки капалки – лучше, потому что напрягшаяся диафрагма обеспечивает венозное наполнение. Так фельдшера всегда объясняют, сам я в механизм этот не вникал никогда. Зато Томилина – молодец, догадалась из морозилки кусок мяса вытащить, положила мужику на верх живота.

Наша теперешняя система для внутривенного введения – не то что ее потомки, легкомысленные полихлорвиниловые шмакодявки, в которых надо пару пыптиков свернуть и разочек пальчиком нажать. Нет, у нас тут натуральный динозавр. Но руки помнят, а это главное. Справился быстро и в вену попал с первого раза. Открыл сразу на полную и влил практически струйно половину фанфуря пятипроцентной глюкозы. Сам знаю, что мужику сейчас хорошо бы кровезаменитель, хоть полиглюкин какой, так кто ж его нам даст на линейную бригаду. Глюкозка и физраствор – вот и все научные достижения.

Прикрутил колесико до нуля и бросил флакон на брюхо больному, который терпеливо дожидался на одеялке. Все равно на ходу много не накапаешь, только мешаться будешь. А в машине запустим процесс заново. Лишь бы иголка из вены не выпала.

Спасибо соседям, вынесли вмиг, лавируя на тесных лестничных площадках. Погрузили, хлопнули дверьми и помчались. Дядя Саша даже сирену с мигалкой включил, хоть и не люблю я это дело. Намного быстрее не примчишься, а бока можно запросто подставить. Бывали случаи, и не редко. Хотя сейчас народ попроще, дорогу уступают, никто по-хамски свою задницу тебе перед лобовым стеклом не демонстрирует. Откуда потом на дороги выползло вот это жлобское и тупое болото? А кто ж его знает, не иначе инопланетяне постарались.

По дороге мужика еще раз вывернуло. Нет, таким женам надо памятники ставить. Она не только собрала все своему мужу для поездки в больницу, но даже додумалась взять с собой кастрюльку, которую заботливо подставила ему под рот. Ни тебе брезгливости, ни гонору. Ни на кого не надеется, все сама, и чтобы никому не мешать при этом. А я даже не знаю, как зовут ее, все обходился до этого универсальным «Извините, пожалуйста».

А мужику-то реально хреновее становится. Задышал чаще, бледный, губы синие. Нет, Лебедев, ты держись, голубчик, живи! У тебя вон какая жена, ей же хреново одной будет!

Наверное, услышал Господь мои молитвы, выгрузили мы болезного в приемник, а там только глянули – и в операционную потащили. Ну правильно, всякие анализы и по ходу действия взять можно, не это главное.

Я подошел к его жене, растерянно стоящей у стеночки, куда ее смело набежавшими медиками, взял ее за локоть. Она посмотрела на меня, и тут ее прорвало. Видать, все боялась перед мужиком своим слабость показать. А тут – слезы ручьем, ревет в голос. Я достал из кармана носовой платок, даю ей, а она машет головой, свой вытащила из сумочки. Отвел ее к скамеечке, усадил.

– Спасибо вам, – говорит она. – Сколько неудобств из-за нас…

Что-то у меня в глазах защипало. Сентиментальным становлюсь. Это старость, наверное. Наклонился, поцеловал ее в мокрую от слез щеку.

– Молитесь. Все у вас хорошо будет, – сказал я и поспешил к выходу.

* * *

Помощник товарища Лакобы ответил с пятого гудка. И с третьего раза, кстати. Похоже, днем его просто не бывает на месте. Я объяснил: так, мол, и так, один товарищ порекомендовал обратиться для получения помощи в одном вопросе.

– Кто номер дал? – прервал он мои словесные кружева.

– Земляк ваш. По телефону сказать не могу.

– Чиго надо? – прорезался у него акцент.

– Один человек не хочет… выполнять обещание, – нашел я эвфемизм для своей проблемы.

Кто его знает, насколько плотно пасут этого парня наши органы. И какие, тоже немаловажно. Да хоть и никто, если есть вероятность – зачем рисковать? Вот и мой собеседник придерживался того же мнения.

– Завтра в два возле касс ипподрома стой с земляком. Тогда встретимся. Не сможешь – больше не звони сюда.

А кто обещал, что будет легко? Надо бежать в общагу, искать Давида. А ведь он очень не хотел светиться перед земляками. Но с другой стороны, присутствие рекомендателя – это как гарантия. Кто привел, тот и отвечает. Вряд ли эти ребята столь наивны, что поверят любому, кто просто позвонит по телефону.

Давид, к счастью, никуда не пропал, сидел в общаге. Вернее, лежал и читал журнал «Новый мир».

– Что пишут? – спросил я для завязки беседы.

– Да вот, какой-то «Альтист Данилов». Девчонки присоветовали. Про демона, который стал на Земле музыкантом. Представляешь, в советском журнале такое выдают?

Да уж, лет через десять на тебя обвалится такое количество литературы, что этот опус с домовыми и чертями тебе милой сказочкой покажется.

– Прочитал уже? – поинтересовался я.

– Нет, это третий номер, четвертый, с окончанием, в понедельник обещали.

– Слушай, дело есть. Не на миллион рублей, но доходное. К сожалению, не очень приятное.

Само собой, Давид не был рад участию в предстоящем рандеву. Начал ныть и канючить.

– Когда я на ночной смене, можешь пользоваться моей квартирой, – зашел я с козырей.

– Да ладно?!

Парень неверяще уставился на связку ключей.

– Только заведи свой собственный комплект постельного белья.

– Ой, уважил! – Давид бросился жать мне руку. – Я тут с одной девочкой познакомился. Она с родителями живет, а в общагу не проведешь… Одна вахтерша пускает, другая – нет…

Распространенная проблема. Как правильно заметил Булгаков, москвичей испортил квартирный вопрос. А самое главное – продолжает портить уже новые поколения. Вот хотя бы взять Томилину. Живет с родителями в тесной двушке. Вернулись папа с мамой с дачи – куда пригласить даже не кавалера, а просто друзей? В ресторан? Они переполнены. У самых популярных типа «Метрополя» или «Арагви» очереди нет, просто народ знает, что соваться туда смысла нет. Ночных клубов нет, дискотеки только «колхозные», на окраинах. Их и посещать страшно – можно легко выхватить в репу. Разве что Дом студента на Вернадского, но это как исключение. Кстати, там столовка мировая, можно туда обедать ездить. Нет, с ночной жизнью в столице натуральная беда.

– Продукты в холодильнике не тырить, компании не приводить. Договорились?

– Само собой!

– Тогда завтра в половине второго у касс ипподрома встречаемся.

Я очень надеялся, что Давид не устроит в квартире бордель. Парень он любвеобильный, полный энергии. Но в октябре уже сдавали дом на улице 1905 года, и я надеялся побыстрее туда переехать. А съемную можно будет передать Ашхацаве. Это сейчас он рассказывает, что в общаге веселее и к народу ближе. Надоедает эта близость, хочется индивидуализма, и чтобы ни одна гадина в твою сковородку с жареной картошкой нос не совала. Судя по прикиду, родители у него не бедные, помогут оплачивать аренду. Или нет. Если сочтут, что сынок на отдельной хате совсем пойдет вразнос.

* * *

Не подвел Давид, ждал меня, как пылкий влюбленный. Наверное, уже прикидывал, когда сможет заняться развратом. Мы поболтали о том и о сем, потравили анекдоты. Поддерживали друг друга морально, короче. Хоть теперешние авторитетные ребята не чета отморозкам в кожанках и «адидасах» из девяностых, а все равно люди сложных характеров и причудливой логики. Не всегда угадаешь, что у них на уме.

Подошедший к нам паренек ничем из толпы не выделялся. Серые брючки, остроносые черные туфли, синяя болоньевая куртка, кепочка коричневая. Без предисловий спросил что-то у Ашхацавы на абхазском. Давид ответил на родном языке, попытался еще добавить что-то, но собеседник только махнул рукой.

– Со мной пойдем, – сказал он мне, и я двинулся за ним дальше уже один. До бежевой «копейки», за рулем которой сидел совсем уж рязанский типаж: толстячок лет сорока, нос картошкой и губы варениками, весьма заметная лысина зачесана от уха набок. Наверное, на ветру смешно выглядит. Это у меня уже нервное, хотя и тот паренек, и этот мужик – никто: курьер и водитель. Я сзади сел, провожатый – впереди.

Ехали недолго, в какой-то переулок свернули, во дворе сталинки остановились. На четвертый этаж поднялись в древнем лифте, который тут, наверное, с момента постройки был. В котором сначала надо наружную дверцу закрыть, а потом – внутреннюю. Ручками. Я бы предпочел пешком пойти.

Помощник товарища Лакобы так и не представился. И у меня имени не спросил. Хотя так себе анонимность, по крайней мере с моей стороны: в расписке указаны мои ФИО полностью. Судя по голосу, это был тот же крендель, назначивший мне встречу. По-русски он говорил, как иностранец, который уже вроде набрал словарный запас и одолел грамматику, а теперь перешел к работе над произношением: в ровную, как у диктора радио, речь у него время от времени влезали слова с акцентом. Я даже представил себе, как он вечером, освободившись от бандитских дел, ставит на проигрыватель пластинку с лингафонным курсом и старательно повторяет упражнения.

Вид у хозяина был именно такой, какой потом, уже к нулевым, стал стандартным для мафиози средней руки. Никаких железных зубов и наколок с перстнями. Хороший костюм, аккуратная прическа, дорогой парфюм. Только глаза людоедские. Такие, в которых клиент должен свою могилу видеть.

Я изложил проблему и даже показал расписку. Впрочем, абхазский гость на нее не посмотрел.

– Нет, – холодно бросил он, не выслушав «заманчивое» коммерческое предложение.

Конечно, золотое правило торговли – не показывать свой интерес и не соглашаться на первую цену.

– Меньше чем на пятьдесят процентов не соглашусь, – спокойно ответил я.

Хоть и далек от искусства продаж, но знаю, что торг еще даже не начался. Так, примеряемся.

Сейчас он думает, а какие еще обязательные условия можно на меня повесить. Чем его делу может пригодиться простой студент, хоть и пятого курса? Да ничем, в принципе. Это я так считаю. Абхаз еще раз глянул на меня, не мигая. Вроде того охранника в сериале про нарковарщиков. Хороший прием, будь мне двадцать три, как студенту, испугался бы.

Что придумал хозяин, так и осталось тайной. Потому что зазвенел дверной звонок. Протяжно, беспокойно. Вот странное дело, вроде и дребезжит всегда одинаково, а эмоции как-то передает. Понятно, что это не пьяный друг задумался, нажав на кнопку, а поганка какая-то стряслась.

Абхаз встал, пошел открывать. Интересно, почему он? Вроде хлопчик-провожатый остался, упорхнул на кухню. Щелкнул замок, забазарили. Хозяин – недовольно и чуть встревоженно, прибывший – оправдываясь, быстро, близко к панике даже. Типа «Шеф, все пропало», только не смешно ни грамма. Говорят на абхазском, естественно.

Через минуту что-то там зашебуршало, еще кто-то вошел, только сильно прихрамывая. Отрывисто, явно командуя, заговорил хозяин. Забегали еще двое, в ванной полилась вода. И только после этого абхаз вернулся ко мне, вытирая руки носовым платком.

– Вот что, дорогой друг, – сказал он, причем совершенно спокойно, без эмоций. – Там у нас товарищ один пострадал немного. Поможешь – решим твою проблему.

А что делать? Встал, пошел смотреть товарища. Хорошо, в этой квартире ванная комната просторная, не хрущевка, где и одному тесно. Мужчина лет тридцати. Типичный южанин, кепки-аэродрома только для полноты портрета не хватает. Бледноват слегка, держится за левый бок, сквозь пальцы кровь сочится, но не очень сильно, терпимо. Хозяин у меня из-за спины что-то рыкнул. Думаю, предупредил, чтобы тот язык не распускал.

До этого момента мой опыт в подпольном врачевании ограничивался капельницами алкашам. Про неофициальную хирургию я больше из фильмов знал. Короче, ничего. С почином, значит. Посмотрим, что там.

– Пиджак, рубаху снимайте, – начал командовать я. И, взглянув на рану, спросил: – Дома есть бинты, вата? Спиртное?

– Чача только, – подал голос паренек, который меня привел. – Больше ничего.

– В аптеку тогда пусть кто-нибудь сбегает, – сказал я. – Сейчас скажу, что брать.

И тут мой пациент побледнел, закатил глаза и начал сползать на пол.

Глава 14

К счастью, у мужика был просто обморок. Наверное, представил, что с ним сейчас будут делать. А куда денешься? В больнице все произошло бы цивильнее, но там про все травмы автоматом сигналят в милицию. Не спрашивая разрешения. Так что не успеешь отойти от анестезии, а тут уже дознаватель вкрадчивым голосом неприятные вопросы задает.

Пока гонец мчался в аптеку, я готовился на месте. Рана не очень длинная, стежка четыре, пять от силы. В основном кожу порезали, ну и мышцы немного, не очень глубоко. И слава богу, не проникающая, потому что устраивать тут дренажи по Бюлау, хоть и соорудить его реально чуть не из говна и палок, у меня бы квалификации не хватило. Может, пришлось бы вызывать кавалерию. Давида, к примеру. Он, оказывается, со второго курса на кружок ходит, имеет страстное желание стать хирургом. И ему даже доверяли крючки держать. Я представил себе радость своего товарища, если бы его притащили сюда для производства подпольной операции. Лучше не надо. Я один в этот блудняк попал, мне самому и выбираться.

Из инструментов у меня были игла швейная, шелковые нитки красного цвета, тридцать третий номер, и плоскогубцы вместо иглодержателя. И ножницы на все случаи жизни. Нитки тонковаты, конечно, если сильно затянуть, кожу прорежут. Сложу вдвое. Иголки было две, но одну я неудачно сломал, пытаясь согнуть. Все инструменты сейчас кипятились в эмалированной кастрюльке. Нашелся и шприц. Уж не знаю, для каких целей применялся залитый спиртом в металлическом футляре двухкубовый боян, но других не было. В эпоху многоразовых инструментов не в каждом доме найдется. Придется слегка помучиться.

Почему-то вспомнил фильм с Ришаром и Депардье «Беглецы», где персонажа Депардье лечит псих-ветеринар. Он там еще у пациента нос проверял, мокрый или нет… Я хрюкнул, стараясь не засмеяться, и под взглядом хозяина покашлял в согнутый локоть. Вроде никто не заметил.

Дальше все просто. Фурацилином промыл, новокаином обколол, в рану флакончик ампициллина высыпал, шовчики наложил, почти ровные, дренаж поставил. Для неспециалиста – просто красота получилась. Сверху салфеточку приклеил – как так и было. Назначил парню пить тетрациклин, следить за повязкой.

Очень надеюсь, что дальнейшие процедуры без меня пройдут. Только этого счастья мне и не хватало. Опять же, если люди серьезные, то и свои медики могут быть.

– Как все прошло?

Лакоба курил на балконе, куда меня провели сразу после операции.

– Удачно. Зашил, антибиотики уколол. Дренаж на всякий случай оставил, неглубокий порез… А где его так? – И тут же спохватился: – Да мне, наверное, не надо этого знать.

– Это точно! – Бандит затушил сигарету в банке из-под кофе, сплюнул вниз. – Что там у тебя? Расписка?

– Да. Карточный долг.

Я показал бумагу, объяснил про Баринова, который натравливает на меня должников. Про отравление говорить не стал, и так тайный зам Лакобы уже нетерпеливо посматривал на наручные часы (кстати, почти такой же «Ориент», как у меня в чемодане лежит). Да и не их это дело.

– Решим твою проблему. Об этом Барине можешь забыть.

– В каком смысле забыть?

– Да не бойся ты. Встретятся с ним мои люди, объяснят, что к чему. Он в общак заносил с игр? Нет! Косяк. Не до тебя ему будет. Этих осетин тоже прижмем. Небось, сдриснут в свои аулы, но и там найдем, если надо, со старейшинами решим.

– Ну раз так…

– Триста… – Лакоба достал из внутреннего кармана пиджака пачку сиреневых четвертаков.

– Пятьсот, – твердо произнес я. – Вашего товарища полчаса шил.

– Ладно, пятьсот, – махнул рукой бандит, отсчитал мне купюры.

Вместо прощания я услышал: «Надеюсь, ты понимаешь…» Кажется, кто-то «Крестного отца» пересмотрел лишку. Или эта показуха у них в крови? На фига мне звенеть о деле, в котором при должной фантазии следака мне немалый срок светит? Тут тебе и незаконное занятие медицинской деятельностью, и укрывательство преступника, и недонесение о правонарушении. Было бы желание, лет на пять спокойно можно отправиться куда Макар телят не гонял.

Правильно я сделал, что Барина этим ребятам сдал? Наверное, больше да. Сначала я загорелся, а потом подумал, что дело это не мое, а студента. А мне еще сюда лезть – только время напрасно терять. Ну и раз парень гнилой, начнет кляузы писать, жизнь мне портить. Не моя это война.

* * *

Вот не хотелось никого видеть сегодня. Как-то эти приключения вымотали меня слегка. Думал, сейчас приду, заварю большую кружку чая и сяду слушать что-нибудь хорошее. Я даже пытался выбрать между «Hunky Dory» и «Songs of Love and Hate», но потом мой выбор склонился к «Red». Наверное, вакханалия из песни «Starless» подойдет идеально. Хаос и умиротворение. Я бы и все послушал, но запас батареек подходил к концу.

Как говорится, если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. А мадемуазель Шишкина была фактором сильно непредвиденным. Не ждали. Нет, это не название картины кисти Репина, а состояние у меня такое.

Лиза, наверное, выиграла битву у приподъездных старушек. Скамейка была в ее монопольном владении.

– Привет, – поздоровался я.

Наверное, вышло не очень радостно. По крайней мере особо Шишкину не воодушевило. Она подошла ко мне и, уперев руки в бока, заявила:

– Я тебя, между прочим, жду здесь больше часа.

– Мы договаривались? – удивился я.

– Нет, но я же приехала!

Охренеть. Типичный образец женской логики.

– Если так, то какие претензии?

– Чем это от тебя пахнет? – вдруг переключилась Лиза, принюхиваясь к моей рубашке. – Кровью? Что случилось?

– Не рановато ли для допросов? – спросил я. – Ты мне кто? Мама? Жена? Ты даже не невеста, насколько я понял после разговора с твоими родителями.

– Опять ты про это! – Лиза всплеснула руками. – Я же сказала: я все решу! – Девушка поежилась от порыва ветра, подло налетевшего из-за угла. – Может, мы зайдем в квартиру? На улице как-то прохладно.

Действительно, холодный сентябрь набирал обороты, к пронизывающему ветру временами присоединялся мелкий дождь. Пора было утепляться.

Мы поднялись в квартиру, я сразу полез в душ отмываться после истории с бандитами Лакобы. Ждал ли я, что ко мне присоединится Лиза? Да. Но она не пришла. Увы мне, увы. Зато девушка занялась ужином. И надо сказать, у нее получилось. Лиза пожарила стейк с картошкой, настрогала овощной салат. На столе в кухне стояла импортная бутылка мартини. Прямо точно такую я обещал той следачке, что мучила меня в больнице.

– Откуда такое богатство?

Я посмотрел на этикетку. Бутылка, судя по пакету, была из дьютика Франкфурта. Да уж, из всего ужина мои только картошка и хлеб с луком.

– Украла из бара папы, – покраснела девушка. – Он был на очередном съезде, привез разного импортного алкоголя на пробу. И на подарки.

Ясно. Шишкин-старший у нас, значит, выездной. Причем в капиталистические страны. А это, как известно, отдельная каста в советском обществе.

– А папа нам а-та-та не сделает? – Я открыл яблочный сок, что тоже стоял на столе, разлил пополам с мартини.

– Он добрый. Даже на твой счет поругался с мамой. Считает тебя очень перспективным!

– Даже так? М-м-м… Как вкусно… – Я попробовал стейк из хрюшки, он был замечательный. Нежный, умеренно прожаренный. Все как я люблю. Неужели Лиза так быстро изучила вкусы Панова?

Мы выпили за любовь, набросились на ужин. Не очень мне нравится мартини, но кислинка отечественного яблочного компонента слегка приглушила приторноватую сладость. Попутно девушка аккуратно пыталась выведать у меня всю подноготную со скорой, а заодно узнала и про Морозова. Гормоны, чтоб их. Надо было сначала в койку, а потом беседы вести.

У меня категорически не получалось держать рот на замке, хотя я понимал, что болтаю лишнее. Особенно про Томилину и хеликобактер пилори. Если с первой темы я смог соскочить, рассказывая под охи и ахи всякие страшные байки, то во вторую Шишкина вцепилась как клещ. Она, как и любой студент, добравшийся до пятого курса, знала назубок все теории возникновения язвенной болезни. И спиралевидных бактерий там не было. Все болезни от нервов, и только сифилис от удовольствия – вот и вся научная доктрина.

– Бактерия старая, ее обнаружили еще в прошлом веке, – просвещал я Лизу, – но есть одна засада: никто до сих пор не смог выделить культуру, чтобы изучить ее.

Ничего нового, человеческий кишечник – неизведанный край для микробиолога. Там до сих пор еще сотни три видов неклассифицированных бактерий. По той же причине: никто не в состоянии выделить. В принципе, рассказывать о самой хеликобактер можно без боязни, рядовое исследование.

– Я слышала, что много экспериментов делается на приматах в сухумском заказнике.

Я посмотрел на Шишкину. От мартини она раскраснелась, расстегнула пуговку на блузке, которая и так почти «взрывалась» от обширной груди. А ведь Лиза через папу вполне мне может сделать квоту в абхазском обезьяньем питомнике. Да, первый опыт, как это сделал Маршалл, следуя старинным традициям медицинской науки, придется на себе. А потом? Надо набирать статистику, доказательную базу. А если на первых порах теория не найдет массовых сторонников? Ведь сколько народу с этого себе карьеру сделало, не счесть.

– Да, питомник – это отличная идея, – согласился я. – Конечно, если мы сможем с Морозовым подобрать питательные среды и все-таки вырастить колонию бактерий.

– Как тебе вообще в голову пришла эта идея? – удивилась Лиза. – Кислая среда желудка убивает всю микрофлору.

– Всю, да не всю. Хеликобактер за миллионы лет эволюции адаптировалась для такой жизни. Мне надо было реферат написать по работе ЖКТ, – соврал я, – прочитал статью Морозова, и мне пришли в голову пара идей, как это все можно организовать.

– Если язва вызывается бактерией, и ты сможешь это доказать… – Девушка задумалась, принялась крутить прядь волос. – Это же меняет весь подход к лечению! Тут нужны не антациды, а какие-то новые антибиотики.

Ничего нового придумывать не надо было. В ход пойдет старый добрый висмут. От которого медицина уже успела отказаться. А еще можно предложить врачебному сообществу простой дыхательный тест определения хеликобактер. Это же будет отличным выходом на крупные фармацевтические компании, которые обеими руками ухватятся за такой замечательный бизнес. А заодно за его изобретателя.

Но ничего этого я говорить Шишкиной не стал. Подвинулся ближе к ней, положил руку на коленку. Подол платья пополз вверх, я поцеловал девушку в шею. Она вздрогнула, тяжело задышала.

– Если ты доела… И сыта…

– А как же десерт? Я еще наполеоны принесла…

– Потом. Все потом.

* * *

Всю последнюю неделю сентября я носился словно сидоровый стрекозел. Несколько раз бегал в бухгалтерию института – заключить договор на квартиру и внести деньги. Потом с Морозовым решали массу всяких мелких вопросов. Вся эта наука, наверное, состоит из кучи бумажек. Одна тянет за собой другую. Это просто ужас какой-то! А ведь дальше будет только хуже.

Познакомился с лаборанткой Афиной Степановной, крайне серьезной и скрупулезной дамой лет сорока. Профессионал высочайшего класса, конечно. С ходу все поняла. Стоило мне только заикнуться про возможную микроаэрофилию, как она тут же выложила мне на блюдечке программу работ с различными газовыми средами. И про ванкомицин в качестве средства борьбы с побочной микрофлорой только кивнула. Казалось, принеси я ей пробирку и скажи, что это бактерии с Марса, она спокойно запишет приход. И тут же предложит программу опытов для выращивания культуры, исходя из газового состава планеты и температуры на ее поверхности. Насчет длительности роста колонии я даже вставить ничего не успел. Афина сама мне сказала, что сроки надо смотреть по ходу работ.

– В принципе, здесь мне почти понятно, – подытожила она и впервые с начала нашего знакомства позволила себе что-то похожее на эмоции. – Удивительно, как вы, молодой человек, смогли так увлечь Игоря Александровича.

– Просто я умный и талантливый, – попытался я ввернуть шутку, которая так хорошо прошла с Томилиной. Но не получилось.

– Таких здесь много, – сухо ответила она. – Что-то иное. Ум у вас есть, насчет таланта я поспорила бы. Что-то вы знаете, чего не знают другие… Но думаю, мы сработаемся. Какой-то вы… основательный.

Мне даже немного не по себе стало. Эта женщина меня расколола за десять минут разговора о технических подробностях. Но ее замечание насчет Морозова обрадовало. Значит, все серьезно. А уж с этой Афиной… чувствую, горы свернем.

Я шел по коридору к выходу и вдруг неожиданно для себя начал напевать еще не написанную в этом мире песню о том, как мы просили знак, и он был послан. В точку. Про меня, не иначе.

* * *

– Слышал? Барин переводится!

Звонок Давида разбудил меня, когда я сладко спал после дежурства. А что будет после возобновления занятий? Там за литр коньяка прогулы не простят.

– Офигенная новость, конечно, чтобы из-за нее будить трудового человека. И куда?

– Вроде в харьковский мед. Говорят, дал на лапу, чтобы после начала занятий его перевели.

– Ну и скатертью дорога… – Я пролистал лабораторный журнал, который взял вчера у Афины. Надо бы сегодня сходить, подумать вместе.

– Так это ты постарался? Там, у Лакобы? – спросил Давид.

– Даже если так, есть претензии?

– Да нет, конечно. Так и надо этому говнюку! – Вдруг без всякой паузы и почти не меняя интонации он продолжил: – Мне тут билеты предлагают. На субботу, концерт в каком-то железнодорожном техникуме. Группа «Закат солнца».

– Вручную? – вспомнил я старинную хохму.

– Да, так. Слышал про них?

– Никогда, – честно признался я. – Шутка была такая, весьма древняя. В субботу я совершенно свободен. Сколько за билет?

– Рубль. Может, девчонок пригласить?

– Сам подумай: группа хрен знает какая, в этом техникуме вагон народу будет, толкотня и духотища. Я еще понимаю, на популярных – «Машину времени», «Аквариум», «Наутилус» какой-нибудь. А так… В ментовку загребут за неизвестных гавриков.

– Про последних не слышал. Откуда?

– Сам не знаю, – включил я заднюю. – У киоска звукозаписи кто-то спрашивал, я думал, новые какие-то. Ладно, «Закат» так «Закат». Рубль с меня.

* * *

Таких билетов можно изготовить примерно миллион штук, причем почти без усилий. Половинка открытки, мне досталась новогодняя. На обратной стороне – оттиск штампика, явно изготовленный из обычного ластика. Короче, степеней защиты – примерно ноль. Поэтому и билетов больше, чем считают организаторы. У распространителей тоже есть открытки и ластики.

На концерт я оделся попроще – испортят вещи в толчее, так хоть не обидно будет. Встретились с Давидом не на «Спортивной», откуда ехали, а на «Щербаковской», да еще и за час до начала. В ожидании я даже успел пофантазировать, за сколько до начала пришлось бы встречаться, если бы мы шли на, допустим, «Led Zeppelin». Хотя это даже теоретически невозможно. Буквально несколько дней назад Бонзо принял на грудь смертельные полтора литра, и группа кончилась. Интересно, а мог бы я повлиять на это? Ха-ха, три раза. Как? Написать письмо с адресом «Джону Бонэму, барабанщику, на деревню дедушке» и попросить его двадцать пятого сентября бухать поменьше? Или вот еще можно написать «Джону Леннону, Нью-Йорк». Так и так, мол, дорогой товарищ, но 8 декабря вас застрелит какой-то утырок на входе в дом «Дакота». Искренне ваш, доброжелатель. Вся проблема, что и тот и другой подобных писем получают десятки в день. И давно перестали обращать на них внимание. Остается только смотреть с печалью.

– Не спи, замерзнешь, – стукнул меня по плечу Давид. – А то стоишь, чуть не слюну пускаешь.

– Задумался о всяком. Вот как ты поступишь, если узнаешь, что убьют какого-то известного человека? Вот точный день и место, но в другой стране.

– Письмо написал бы! Или телеграмму послал, – выдал Ашхацава очевидный ответ, но через секунду, поняв глупость решения, добавил: – Только толку никакого…

Пока мы дошли до железнодорожного технаря в Кучином переулке, мой товарищ успел родить варианты спасения иностранных звезд в виде обращения в КГБ, написания писем счастья в полицию и проникновения через госграницу с целью помешать подлым убивцам самостоятельно. На этом и дорога, и конструктивные идеи кончились.

Как ни странно, но билеты наши никто не оспорил, и мы проникли вместе с другими ценителями прекрасного в местный актовый зал. Даже если бы мы были достаточно глупыми и попытались смотреть сидя, ни фига бы не вышло: народу в зале уже полно, большей частью подростки и студенты. Хотя вон совсем недалеко стоит крендель повышенной кучерявой лохматости, похожий на Макарандреича. Может, он и есть. А хлопец семитской наружности с намечающимися залысинами рядом с ним – Евгений Шулимович Маргулис, что ли?

Как ни странно, концерт начался почти вовремя. Кислород в зале еще присутствовал, а концентрация перегарного выхлопа типа «портвейн» в смеси с потом только достигла максимума предельно допустимой нормы и слегка щипала глаза. Вышли какие-то юноши числом четыре и начали громко, но не очень качественно исполнять неведомые мне песни. Про закат солнца, Нью-Йорк, Эдгара По и прочую фигню из серии «нас не понимают» и «надо быть самим собой».

Как кто-то писал, недостаток мастерства с лихвой покрывался энтузиазмом и выкрученными на полный звук усилителями. Хоть что-то представлял собой солист, блондинистый парень, временами помогающий себе игрой на баяне. Да и то типа «на безрыбье и рак».

Стайка поклонниц, советский аналог западных группиз, стоявших у самой сцены, порой начинала выражать моральную поддержку, скандируя имена музыкантов. И если Паша с Геной реакции не вызывали, то на Гарик охотно откликался солист, широко улыбаясь и начиная активнее двигаться вокруг микрофонной стойки. Гля, а точно, чуб удлинить, усики сузить и добавить на лицо употребленные кубометры бухла, так точно Сукачев. Так вот ты какой, будущий рок-звездун!

* * *

Как ни странно, кроме духоты и толкотни на концерте никаких неприятностей не было. Мне чуть скучно под конец стало разве что. Так и более именитые исполнители иной раз такой тоски нагонят, хоть вешайся. На диске все замечательно, а на живом выступлении – полторы песни и до-о-о-олгий рассказ о том, как у их барабанщика дома собачка болеет и что они по телевизору недавно видели. А у этих ребят нет еще песен хитовых, играют, даже если разобрать за грохотом, в стиле «где-то я уже такое слышал не раз», и тематика унылая. Чуть подрастут, поймут, наверное, что не всем интересно слушать, как она не пришла, уроки не выучил, а родаки, сволочи, мопед не купили.

Все это я излагал Давиду по дороге к метро. Может, чуть громче среднего уровня по окрестностям, но барабанные перепонки еще в норму не пришли, так что можно было и простить. Но вот поклонники кого-то из отечественных деятелей, не то «Машины времени», не то Борис Борисыча, о которых я только что отозвался как об образце редкого даже для наших краев занудства и мастерства жевать одно и то же по сто лет подряд, почему-то решили, что оскорбление нанесено именно им.

Напали подло, со спины. Толкнули, и я полетел вперед на несколько шагов, едва удержавшись на ногах. Давиду прилетело не прицельно, его всего лишь развернуло, но он быстро преодолел разделявшее нас расстояние, и уже через пару секунд мы стояли лицом к лицу с нападавшими. Семеро явных пэтэушников с печатью отсутствия интеллекта на лице и с очевидным намерением просто тупо избить нас.

– Ты чо там на «Машину» гнал, урод? – поинтересовался симпатяга с сальными волосами и густо усеянным угревой сыпью лицом.

Понятно, что бить нас будут вне зависимости от ответа, даже если Кутиков – мой родной брат. Или Давид – замаскированный Петя Подгородецкий. Представив Ашхацаву толстым семитом в очках, я начал сначала тихо, а потом все громче смеяться. Наверное, такая реакция оказалась слишком непонятной для предводителя школоты, и он уже не так уверенно переспросил:

– Чо?

Еще секунду я думал, что лучше: позволить противнику позорно нас догонять или все же попытаться на практике проверить правдивость постановщиков фильмов про карате, но тут один из менее прыщавых адъютантов главного гопника выпалил:

– Атас, пацаны, менты!

Где он высмотрел наряд, я не знаю. Но поклонники Макарандреича исчезли из виду быстро. Интересно, это он был на концерте? А мы с Давидом развернулись и пошли к метро с гордо поднятыми головами.

Нет, в следующий раз лучше про Шопенгауэра рассуждать. Вот найду книгу, прочитаю – и сразу начну. А то за всю жизнь только и сподобился научиться правильно произносить его фамилию и узнать, что книга «Мир как воля и представление» в двух томах, да и то в последнем я не уверен.

Глава 15

– Свободные бригады! Ответьте диспетчеру!

Ничего хорошего такой вопль в эфире не значит. Диспетчера пытаются передать срочный вызов, хоть и не по профилю, лишь бы кому.

– Седьмая, – буркнул я в рацию.

Харченко озабоченно покосился на меня, обернулся назад в салон. Там, сидя в кресле, дремала Томилина, которая за смену сильно умаялась. Вроде и не было ничего сложного, а нервы нам потрепали. Обычная рутина, когда подвигов не совершаешь, а просто тупо ездишь с давления на сердце, а потом с живота на «все болит», выматывает столь же неслабо. Особенно на последнем выезде, когда пришлось тащить пациента в Боткинскую. Увы, ближе никто нас не принимал. Слава богу, в восьмидесятом году знаменитых московских пробок еще нет, доехали быстро.

К сожалению, в больничке к нам прицепился врач дежурного отделения и начал пить кровь литрами. Сначала Томилиной, потом мне. Не по профилю госпитализация, тут заполнено не так, а вот здесь почему нет вот этого… Чуть не врезал ему. С правой ноги. Нет, я понимаю врача. Принять пациента под конец дежурства – значит сильно усложнить себе жизнь. Надо же описать, про лечение, обследования не забыть, и все это вручную, никаких компьютеров и благословенной копипасты. Вот и ворчат доктора, назначая виноватыми проклятых извозчиков, которые спят и видят, как бы подпортить жизнь благородным донам из стационара.

– Где вы сейчас находитесь?

– Едем по Горького со стороны Ленинградки.

– Срочно! Я повторяю: срочно езжайте в гостиницу «Метрополь». Вас встретят у главного входа, с площади Революции.

– Что там? – Не из праздного любопытства спрашиваю: надо знать, что брать. Все барахло из машины придется долго носить.

– Суицид, реанимация.

– Приняли, седьмая, «Метрополь», с Революции.

– Поторопитесь, пожалуйста, седьмая, спасибо.

Да уж, реанимацию в таком месте быстро пристроить – любой диспетчер благодарить будет. Потом, не дай бог, начнутся разборки, поднимут все журналы, поинтересуются, кто из бригад где был, почему не отзывались. Кому это надо? Ведь диспетчер – не телефонист, вызов принять, обработать, решить, кто поедет, много еще чего, в том числе и следить за бригадой – кто где сколько был и прочее. А тут приходится соблюдать баланс, не переусердствовать. Помнить, что по ту сторону рации тоже люди, которым надо поесть и сходить в туалет, заехать в магаз за куревом и водой. Короче, собачья работа. Даже если не считать придурков, набирающих «03» ради возможности услышать женский голос в трубке и подышать страстно.

Харченко без напоминания включил иллюминацию на рафике, втопил педаль газа – с утра на Тверской почти пусто. Спустя пару минут мы подруливали прямо к центральному входу главной московской гостиницы. Нет, есть, конечно, «Россия» в Зарядье, но… «Метрополь» – это уровень и шик. А также вековая история.

У входа нас встретили двое из ларца в серых костюмах, постоянно подгоняя, потащили на третий этаж. Бурильщики?

– …внучка. Госпожа Джулия Хаммер… – До меня доносились лишь отдельные слова чекиста, втолковывающего на ходу Томилиной обстоятельства дела.

В самом люксовом номере с окнами с видом на Кремль толпилась куча бледного народу. Не то чтобы толпа, но охрана отечественная плюс импортная, эти одеты в черные костюмы, даже дежурная по этажу высматривала подробности издалека.

– Дайте пройти! – рявкнул я спинам зрителей.

Народ, увидев нас, расступился. На полу головой к двери лежала худенькая девушка в джинсах и белой футболке. Ей делал искусственное дыхание лысый мужчина в очках. Рядом нажимал на грудь молодой парень в строгом черном костюме. Усердно качает, с похрустыванием. На самом деле то, что при реанимации ребра обязательно ломаются, миф, который распространяют известно кто.

Томилина встала на колени у девушки, приложила к груди головку фонендоскопа. Я открыл ампулу с адреналином. Начал набирать его в шприц. И тут мне в глаза бросилась левая рука пациентки. О, Хьюстон, у нас проблемка. Вен на горизонте не намечается. Такие «дороги» сейчас редкость, по крайней мере у нас в стране. А уж в «Метрополе»… Куда ей колоть?

При реанимации все средства хороши. Под язык – самое оно, до сердца долетит быстрее, чем от руки. Можно и прямо в сердце, но это укол последней надежды.

– Кардиограф! – крикнул я Томилиной и даже подтолкнул ей прибор ногой.

Пока она разматывала провода, я оттеснил в сторону пожилого, открыл рот пошире, уколол адреналин под язык.

Да уж, работал очкарик как любитель. Язык почти запал, дышал реаниматор куда угодно, только не в легкие. Что-то попадало, но так, крохи. Сейчас бы заинтубировать и посадить этого же кренделя с мешком «амбу» дышать и тем самым освободить пару рук. Но фиг вам, реанимационный набор на линейной бригаде – ненаучная фантастика. Хорошо хоть какое-то подобие «амбушки» есть, и то хлеб. Так что ждем приезда спецбригады, они нас аккуратно оттеснят в сторону и продолжат работу профессионально, поглядывая сверху, а жалкие любители в нашем лице отправятся на станцию, где нам самое место.

Говорят, Питер Сафар, придумавший свой знаменитый тройной прием, под конец жизни первую часть манипуляции не поддерживал, опасаясь травмировать шейный отдел позвоночника. Но пока страховые компании не купили доктора, сделаем все по науке. Запрокидываю голову, открываю рот, выдвигаю нижнюю челюсть вперед. Вот теперь можно и работать. Быстренько салфеткой почистим полость рта, масочку на рот – и погнали. Так, пульса на сонной нет, сама не дышит. На шее красивущая странгуляционная борозда. Я оттянул веко. Зрачки узкие, мозги еще не сдохли.

– Счет? – спросил я у парня, который качал сердце. Хорошо, кстати, на прямых руках, верной дорогой идете, товарищи.

– Что? – повернул он голову ко мне.

– Считай вслух! – рявкнул я.

– …Тринадцать, четырнадцать…

– Где родственники? – Я повернулся к стоящему рядом с нами молодому парню, одновременно нажимая на мешок.

– Вот, дед, мистер Арманд Хаммер. Американец.

Лысый достал платок, вытер вспотевший лоб. Бледный он – краше в гроб кладут. Как бы он сам тут кони не двинул. Сразу два трупа будет. Иностранцев. Да мы до подстанции не доедем, нас на Лубянку сразу завернут.

– Кэн ю? – спросил я у старика, показывая на «амбушку», и он кивнул. Почему не охраннику? Надо вовлечь деда, меньше вопросов потом задавать будет.

Помог развернуть кардиограф Томилиной. Посмотрим, на каком мы свете. Ого, да девка везучая! Синусовый ритм. Редковатый, но есть. Так, что дальше?

И тут после очередного «пятнадцать» от парня дед ахнул: повесившаяся вдохнула самостоятельно. Красотка! Люблю тебя, сраная наркоманка! Я всех люблю, кто делает так, чтобы мне поменьше работать.

– Конгрэтс, – сказал я деду. – Шиз элайв… – И на всякий случай потряс кусочком кардиограммы.

Тут в коридоре зашумели, судя по всему, спецы приехали. К нам запустили одного врача без ничего, типа на разведку. Томилина подорвалась, быстро все рассказала, показала. Короче, пост сдан – пост принят.

Приезжий доктор важно кивал: дескать, ладно, не обосрались, все правильно, по инструкции. Ну а мы не гордые. Пусть кремлевские врачи с кучей оборудования везут реанимированную бабу в больницу, которая положена ей по рангу, а мы тут потихонечку соберемся да поедем.

Запустили фельдшеров, они в удивлении уставились на вены. Надо ставить капельницы, а куда?

– Под ключицу цельтесь, – посоветовал я цэкабэшным. – Там зайдет.

Позыркали на меня, послушались. А почему и не послушать, если это врачебная манипуляция?

Сижу, собираю сумку, никого не трогаю. Слышу, подошел кто-то. Смотрю, дед этот лысый, в очках, которого я «дышать» просил.

Короче, мне был преподан урок правильного изложения огромной благодарности на английском. Понял я не все, но мужик, похоже, искренне радовался. Вытирал платком слезы. Я, понятное дело, встал, произнес: «Донт мэншин ыт, ытс ауэ вок». Короче, порасшаркивались.

Потом очкарик пошел к Томилиной, даже приобнял ее. Засмущалась. Покраснела. И даже на меня глазками стрельнула. Смотри! Американец обжимается.

Вот так становятся героями. Кто качал девку до нашего приезда, кто будет лечить после – все будут забыты. А при нас задышала – и мы на коне. Молодцы, один укольчик сделали, командовать реанимацией начали, кардиограмму сняли. И, самое главное, принесли благую весть. Вот так всегда, по крайней мере в медицине. И ладно.

А лучше бы про нас тоже забыли. Никогда не любил именитых пациентов. От них не знаешь чего ждать. Помню, был случай, одного психиатра на вызове зарезали даже.

* * *

Праздник вокруг быстро становился чуждым нам. Спецы грузили повесившуюся на носилки, даже успели воткнуть в подключичку капалку. Лысый дед куда-то испарился, а нас заботливо под локотки повели на выход. Я притормозил еще раз проверить на случай забытых предметов, ампул, но буквально на пару секунд.

Томилина тоже остановилась и спросила у сопровождавших нас неулыбчивых клонов майора Пронина, как бы получить паспортные данные спасенной. Не любопытства ради, а карты вызова для. Положено так: напиши на бланке, кого спасал. Ей что-то буркнули вроде «Потом узнаете» и поволокли к выходу. Ничего страшного, надпись «Неизвестная» тоже прокатит. И возраст приблизительно, а вместо адреса – место вызова.

– Пиши, Джулия Хаммер, – прошептал я на ушко Томилиной на лестнице.

– Это точно?

– Точнее некуда. Когда приехали, говорили же.

– А я и забыла, представляешь?

Из машины даже не отзванивались, поехали сразу на базу. Ибо на часах без совсем немногих минут восемь, смене конец. Елена села в салон, в мое козырное кресло, а я поехал впереди.

Уже и речку пересекли, выехали на Профсоюзную, и тут Елена меня по плечу постучала. Повернулся, а она посмотрела на Харченко, махнула рукой: мол, потом. Передумала, значит. Может, внезапно в туалет захотела?

На подстанцию мы заехали с эскортом. Оказывается, всю дорогу нас сопровождала неприметная «тройка» цвета слегка обесцвеченной бриллиантовой зелени. Из машины выбрался бравый молодец, судя по суровому виду, из той трехбуквенной организации, которая не ГАИ, и сразу обрадовал нас:

– Ни с кем не разговаривать, через минуту – в кабинет заведующего. Всем… – добавил он, пристально глянув на Мишу. Потом вздохнул, вытащил красное удостоверение. Со знаменитыми буквами. КГБ СССР.

У водилы нашего, в отличие от меня, телепатический модуль работал как надо, так что он слегка смутился и был готов произнести классическое «А я чо, я ничо», но чекист умчался вперед, причем так уверенно, будто проработал здесь примерно лет двадцать. Хотя проект типовой, был на одной подстанции – считай, побывал на всех.

В сортир, кстати, ломанулся Харченко, видать, предстоящая встреча затронула какие-то тонкие струны его души. А Томилина потащила меня в пустую курилку и прошептала мне на ухо:

– Глянь!

В правой ладошке, протянутой ко мне, лежал перстень. Мужской. Вроде и простой, но очень солидный. Я не специалист ни разу, но сдается мне, что золото с платиной. И камнем, белым и прозрачным. Наверняка циркон или топаз светлый, бриллиантов такой величины поди не бывает.

Я взял находку и бездумно провел по стеклу, прикрывавшему пожарный щит. Раздался скрежет, и я понял, что испортил казенное имущество царапиной. Мысли в голове сразу приобрели исключительно матерное содержание, а память угодливо подсовывала сюжеты фильмов, в которых люди после крупных находок попадали в еще более крупные неприятности.

– Где? – только и смог спросить я. Тоже шепотом.

– В кармане халата, после гостиницы, – ответила Елена.

– Доктора, вы где? – раздался голос Миши, обретший чрезвычайно довольный оттенок. – Зовут нас там.

– Молчи, – успел я шепнуть Томилиной.

Мы выбрались из курилки и пошли наверх. Сумку с кардиографом я оставил возле аптеки, предупредив, что потом сдам, и бросился догонять свою начальницу.

Уже подходя к кабинету Лебензона, я понял, что ювелирное изделие до сих пор проходит испытание потовыми выделениями с кожи моей левой ладони. И в последнюю секунду успел сунуть его в карман брюк.

За столом заведующего сидел тот самый гаврик из «жигуля». Хозяин кабинета отсутствовал.

– Давайте знакомиться. Я – лейтенант Комитета государственной безопасности Власов.

Мы так и остались стоять у двери – проходить и присаживаться никто не предложил. Власов посидел, попытался с помощью взгляда сдвинуть с места шариковую ручку, потом будто встрепенулся и сказал, показывая на стулья у стены:

– Не стойте, товарищи, присаживайтесь. – И продолжил почти сразу: – Берем ручки, бумагу, – он дал нам по листу сероватой писчей бумаги, – и пишем…

Короче, кому-то, кого впишут после, нам даже должность не сказали, мы торжественно пообещали, что ни словом, ни действием, ни мыслью не выдадим того, свидетелями чего нам пришлось быть сегодня утром. А если вдруг, то предупреждены об ответственности за разглашение… Пятнадцать лет расстрела, и каждый день до смерти по три раза.

Еще чекист изъял у Томилиной бланк вызова и сказал, что нигде она не была. И вообще вызова не было.

Надо было видеть лицо Елены. Она покраснела, уже открыла рот, и тут я наступил ей на ногу. «Молчи, скрывайся и таи…» Томилина на меня гневно обернулась, но все-таки справилась с собой, промолчала.

Рупь за сотню, этот крендель после нас пойдет собирать не только журнал вызовов, но даже черновик, на котором диспетчера одними им понятными символами предварительно записывают сведения.

* * *

Как опытные заговорщики, мы с Томилиной после смены пошли наливаться чаем и обсуждать случившееся. Не Власова и не наркоманку, конечно, а неожиданную находку Томилиной. В ординаторской было пусто, я плотно закрыл дверь, упал на продавленный диван.

– Надо вернуть кольцо! – твердо заявила Лена.

– Ага, и потом три дня будешь писать объяснительные, как оно к тебе попало, а потом ходить к этим деятелям как на работу, доказывая, что ты не слон. А взамен они начнут требовать, чтобы ты информировала их о своих знакомых.

– Да как ты можешь? Я никогда…

Сейчас мне прилетит. Томилина просто вспыхнула от гнева.

– Ага, а после того как Власов скажет, что придется тебя годика на три посадить за попытку кражи драгоценности у ценного для нашей страны иностранца, задумаешься.

Я зачастил, но это сработало.

– Нет, не так сделаем. Ты где нашла кольцо?

– В кармане, вот здесь… – Она полезла в сумку и вытащила свернутый халат. – Я его в стирку несу.

– В каком?

– Правом, я еще полезла…

– Открывай. – Я вытащил из дипломата бумажник и вытряхнул кольцо в карман халата. – Я спиртом его протер, отпечатков ничьих нет.

Так что если дернут даже сейчас, скажешь, что в карманы не лазила, что там лежит, не знаешь.

– А если не… – спросила Елена и замолчала.

– То спрячешь так, чтобы никто не нашел. И пусть лежит. Нечего такую вещь пытаться продать, допустим, или в ломбард сдать. Потому что не успеешь ты отойти от ювелира, который тебя еще и обманет на оценке, как попадешь в руки ментов. Или бандитов. И неизвестно, что хуже.

– А ты у себя спрятать можешь? – спросила она. – У себя я как-то… Боязно… такая вещь…

– Потом все. Пойдем, домой тебя провожу.

* * *

Вот чем хороша работа на скорой: все трудятся, а у тебя выходной. Бывает и наоборот, но это уже не плюс. Поэтому я легко согласился, когда Томилина пригласила меня к себе. Не в первый раз, опять же.

Та встреча с компанией любителей бардовской песни оказалась не единственной, мы еще пару раз заваливались к ней после дежурства. Ко мне Елена почему-то ехать не хотела. Бзик у нее был такой. Звонила, говорила, как хочет встретиться, но не ехала. А к себе пригласить не могла из-за родителей.

Очно я их не видел никогда, только на фотографиях. Внешне они производили впечатление людей простых и неприхотливых – везде на снимках или землю копают, или в состоянии «советский турист у брезентовой палатки». Кем они у нее работали, я не спрашивал, а Елена не рассказывала. Как и о своем неудачном замужестве тоже. Выделила меня в отдельную нишу своей жизни и никуда из нее дальше не выпускала. Меня это не обижало, наоборот, очень даже устраивало. Вот если бы начала на замужество намекать, тогда пришлось бы думать.

Но вот как зашли мы в прихожую, так я сразу и понял, что сегодня все не так. Елена, похоже, тоже. Стрельнула в меня глазками, суетливо поправила челку. Как же, не удивишься тут, если надеялся на пустую квартиру, а из кухни выходит мама. Лет пятидесяти с солидным хвостиком.

– Здравствуйте, – сказала она, ни капли не изменив приветливой улыбки. – Я – Клавдия Архиповна. А вы с Леночкой нашей работаете вместе? Очень хорошо, мойте руки, буду вас кормить.

– Здравствуйте, меня зовут Андрей, и мы действительно в одной бригаде на скорой, – ответил я.

Опасная дама, такие берут в плен с помощью вкусной еды. Не успеешь опомниться, а ты уже лепишь на кухне пельмени и рассуждаешь о преимуществах петрушки над укропом. А что поделаешь? Попался – иди и ешь.

Клавдия Архиповна накрывала на стол, попутно объясняя, что буквально вчера вечером позвонила напарница и упросила поменяться сменами. А работала мама Лены сменным мастером на АЗЛК. И муж там, уже столько лет, вот и квартиру дали.

Отдавая должное домашним котлетам с картофельным пюре и признавая их преимущество перед купленными в бакалее, я честно выложил правду о незавидном с точки зрения москвичей положении. Что студент, из провинции, семья неполная, куда после института – не знаю. Нагнал жути. Ну и всякие мелочи, которые мадам Шишкину с гарантией привели бы к инфаркту миокарда.

Вообще не подействовало. То есть никак. Кремень, а не женщина. Улыбается, подкладывает добавки, кормит огурцами, такими хрустящими, что слушать этот звук хочется как музыку, приглашает заходить почаще и даже зовет в поход на лыжах зимой, когда снег устоится. Дескать, гарантирует незабываемые впечатления.

Нет, я понимаю, картошку на даче копать за еду, но в поход, да еще и с обещанием выделить лыжи и подходящую одежду… Так не бывает. Это ведь стопроцентно какие-то инопланетяне замаскированные. Сидит, прекрасно понимает, зачем мы с ее дочкой домой приперлись вместе – и слова против не скажет. А Елена только ела нехотя да краснела, когда смотрела на свою спальню. Надо срочно убегать, пока не усыпили и не отправили на орбиту Юпитера!

– Эх, жаль, отца нет, в первую смену сегодня, – искренне пожалела Клавдия Архиповна. – Сейчас бы по рюмочке за знакомство! А то давай налью?

– Спасибо огромное, но мне еще в пару мест заехать надо, никак нельзя, – с трудом отказался я от соблазна.

Уже прощаясь с Томилиной, после того как ее мама тактично скрылась с горизонта, я шепнул ей:

– Халат только не стирай пока.

* * *

Хоть глаза и слипались, от Томилиной я поехал в Институт питания. Если честно, я сюда уже как на работу ходил. Если день пропускал, допустим, на дежурстве, не очень хорошо себя чувствовал, будто не хватало чего-то. С Афиной я даже чай пил. Она с «Юбилейным» печеньем очень любит. Вот и сейчас, когда я пришел, она чем-то занималась, но услышав мое «Здравствуйте», тут же включила электрочайник.

– Ну что, посмотрим? – спросила она. – Пятый день, семь процентов кислорода, десять – углекислого газа. Ванкомицин с полимиксином для подавления вторичной флоры.

– Давайте, – кивнул я.

– Ну вот, Андрей, – показала она мне чашку Петри через минуту, – ваши хеликобактеры. Видите, какие красавчики?

Это насколько же надо любить свою науку, чтобы считать красивыми эти белесые, почти прозрачные мелкие капельки? Но я точно знаю – это она. Та самая бактерия. Сейчас на стекло, покраска – и под микроскоп.

– Наверное, надо позвать Игоря Александровича? – Мой голос внезапно стал хриплым.

– Конечно, звоните, – кивнула Афина Степановна на телефон и добавила как ни в чем ни бывало: – На чувствительность к антибиотикам сразу ставим? Кстати, печенье не забыли? Вы обещали, я помню.

Глава 16

– Неужели вырастили?

Шишкин-старший неверяще рассматривал протокол опытов, что я подсунул ему в кабинете. Попасть домой к Лизе не составило труда. Достаточно было поддаться ее напору, покивать на тираду, что «все могут ошибаться, и моя мама тоже». После чего еще раз покивать, соглашаясь с предложением прийти на повторный обед на выходных и дать возможность родакам все исправить. У меня даже поинтересовались, что конкретно я бы хотел откушать в воскресенье и чем запить. На высказанную идею про фуа-гра в малиновом соусе с трюфелями и шампанским «Кристалл» был нещадно бит и изгнан на кухню – чистить картошку. А профессор вообще проникся уважением, когда узнал, что я не повеса какой-то, а всерьез занимаюсь наукой, причем под руководством заместителя директора Института питания.

– Вышло даже легче, чем ожидали.

– И что говорит Морозов?

Николай Евгеньевич дочитал протокол, закурил трубку. Причем с целым ритуалом. Сначала каким-то хитрым приспособлением вычистил ее в пепельницу, потом набил табаком, утоптал. Достал импортную зажигалку с горизонтальным соплом…

– Я не помешаю, если покурю?

– Вы у себя дома, – пожал плечами я, удивляясь такой вежливости. – А Морозов говорит, что если удастся доказать взаимосвязь бактерии и язвенной болезни, это Нобелевка по физиологии и медицине. Но нам ее не дадут.

– Это почему же? – Шишкин раздраженно пыхнул трубкой.

– Потому что за всю историю из наших премию по медицине дали только Павлову и Мечникову. И было это до революции. Советских медиков и ученых шведы ни разу не премировали.

– Политика, – вздохнул отец Лизы, еще раз посмотрев на протокол. – Хочешь, я поговорю с Чазовым?

Ого, это уже уровень.

– Насчет Нобелевки?

– Нет, – Шишкин засмеялся. – Мы можем устроить клинические исследования на базе ЦКБ.

Бинго! Это я и планировал. Только впрямую переть не хотелось. А теперь Шишкин как бы сам, по собственной инициативе вписался.

– Не перехватят тему? Желающие то найдутся. Небось еще какие-нибудь именитые…

– Если Чазов поддержит, побоятся. И потом, кто первый пошлет статью в научный журнал, у того и приоритет!

– Да нечего еще слать. Надо сначала на животных опробовать, потом уже к клиническим испытаниям подходить.

– Ладно, как будете готовы, дай знать. – Шишкин затянулся трубкой. – Тут не только награды и премии. Это приоритет в науке. Он дорого стоит. Новые лекарства, методы лечения…

– Иностранные конференции и симпозиумы, – подхватил я. – Выезды за рубеж…

– Ты умный парень. Я сразу это понял. Аня тебя почему-то невзлюбила… Но мы это исправим. Пойдем в столовую, пора отметить твой успех.

* * *

За обедом я старательно поднимал тосты, подливал дамам вино, Шишкину – коньяк. Кроме протокола опытов мне до зарезу нужно было подпоить Николая Евгеньевича и выведать у него насчет Хаммера и его дочки. Не может быть, чтобы не знал об этом случае – врачи те еще сплетники. Особенно придворные.

– Трудно на скорой работать? – спросил Шишкин, после того как уже и выпили, и закусили, и наступил тот трепетный момент между основным приемом пищи и десертом, когда люди пытаются развлечь друг друга.

– По всякому бывает, – ответил я. – Иногда грустно, чуть реже – весело.

– И что там может быть смешного? – полюбопытствовала Анна Игнатьевна.

Наверняка три бокала португальского портвейна, которые она выдула за обедом, чуть смягчили ее сердце, и сейчас она смотрела на меня уже не с глубокой пролетарской ненавистью, а с легким аристократическим презрением.

– Ну вот недавно было, – чуть повспоминав, начал я. – Послали нас на отравление таблетками. Реаниматологов не было свободных, вот мы и поехали. Медикаментов наглоталась девочка лет пятнадцати, ей не то мама гулять с мальчиком запретила, – в этом месте Лиза заулыбалась, глядя на хмурую маму, – не то с уроками какая-то трагедия случилась. Путались они в причинах. Ладно, раз такое дело, надо, извините, промывать желудок. Ну вот, я пока готовлю все необходимое: зонд, таз мама притащила…

– Мне делали эту ужасную фиброгастроскопию, помнишь, Коля? – влезла с воспоминаниями хозяйка. – Я так мучилась тогда.

Ого, какое вино хорошее. Надо срочно налить еще бокальчик буржуинского партейного, Анна Игнатьевна в этом остро нуждается!

– Да, очень неприятная штука, – поддакнул я, заодно вспоминая, что в самом обозримом будущем мне предстоит не одна такая «веселая» процедура. – Так вот, пока готовился, померили давление, пульс посчитали – все в порядке. Врач наш спрашивает: а какими таблетками отравилась? Ей показали упаковку, потом вторую. Смотрю: что-то не то, доктор начинает потихоньку улыбаться. «А сколько же выпила таблеток?» – пытается узнать она. «Одну вот эту, и две вот этих, – признается девочка. – Остальные в унитаз выбросила, побоялась, что плохо станет». Оказалось, что она выпила таблетку анальгина и два драже аскорбинки, а мама подумала, что всю аптечку.

Первая история зашла на ура, народ попросил продолжения.

– Поехали мы на вызов – болит голова. Поднимаемся в квартиру, а там у мужика белая горячка. Вот натуральная – и мух ловит, и с друзьями в углу комнаты разговаривает. Спрашиваем: сильно ли пил товарищ? Вообще не пил, отвечают. Трезвенник.

– Так может, он просто с ума сошел? – влезла в рассказ хозяйка. – Мало ли что случается?

– Да он таким перегаром дышал, что я боялся, спичку зажжет кто-нибудь, – объяснил я неожиданному эксперту в наркологии. – Как же, удивляемся, вот и запах, и все остальное – и трезвенник? Да что вы говорите, возмущаются родственники. Он заслуженный человек, тридцать лет на одном месте дворником, ни одного прогула, только благодарности. Что он там пил? На завтрак стакан самогона, в обед и после работы. А чтобы, как пьянь, под забором – никогда. Это свояк приехал, так они три дня отмечали просто, вот и заболел.

– Ста… а… а… а… – Николай Евгеньевич в самом буквальном смысле слова сползал под стол. – Аня, мне срочно… а-ха-ха… надо взять на вооружение… Видишь, человек совсем не пьет… а-ха-ха!!!

В отличие от профессора, Анну Игнатьевну рассказ развеселил чуть меньше. Видать, она считала, что в жизни ее мужа присутствуют некоторые излишества. Да я бы с такой женой бухал без просыпу.

Мама с дочкой ушли на кухню готовить все к чаю, а я решил закрепить успех и рассказал Николаю Евгеньевичу мужской анекдот. Наклонившись к нему, я вполголоса поведал:

– Отмечают пятнадцатую годовщину свадьбы. Дата круглая, позвали гостей. Все выпивают, поздравляют. Жена думает: «Нормальный мужик оказался, и зарабатывает, и по дому помогает. Жаль, конечно, то в гараже с друзьями, то на рыбалке нажрется. Но все равно повезло». А муж: «А ведь если бы убил в первый день, как раз сегодня вышел бы».

Шишкин опять захохотал, вытирая слезинки из уголков глаз.

– Спасибо, жизненный анекдот, – поблагодарил он. – Надо запомнить, коллегам расскажу. – Он помолчал немного и вздохнул: – Ох, работа эта… Мало своих, так еще и импортные… Привезли вон в реанимацию, консультировать ходил. – Он почти шепотом на ухо мне продолжил: – Американку, внучку друга самого, – он закатил глаза, – Хаммера такого… Повеситься хотела… Спасли еле-еле.

Я покивал, сочувствуя тяжелой судьбе консультанта таких сложных пациентов.

– И что? Выжила? – как бы между прочим поинтересовался я.

– Да, очухалась, – сказал профессор. – Прокапали как положено. Уже через день погрузили в самолет и увезли. – Он повернулся к жене, которая заносила заварник: – Рассказываю про американку.

– Ох, бесятся уже с жиру эти богачи, – чуть переигрывая, вздохнула Анна Игнатьевна. – И чего ей, спрашивается, не хватало? Все есть, живи да радуйся: и муж миллионер, и отец, а про деда и говорить нечего. Вы видели этот Совинцентр на Кутузовском? Это же сколько у человека денег! А эта дура – в петлю…

– Но вообще-то история, – встрепенулся Николай Евгеньевич, и на этот раз не только закатил глаза, но и показал пальцем на люстру над собой, – не для распространения…

– Все прекрасно понимаю, могила! – пообещал я, вызвав у хозяйки слегка пренебрежительную усмешку своим просторечием.

Вот прямо уверен: она точно в туалет не ходит. Ест, пьет, а наружу ничего, кроме запаха фиалок.

– А давайте поиграем во что-нибудь! – вдруг влезла в беседу молчавшая уже минуты полторы Лиза. – Андрей, предлагай!

– В «крокодила», может? – брякнул я и тут же получил ответочку.

– Вот еще, буду я кривляться, – презрительно отвесила Анна Игнатьевна.

Да, не ту стезю дама в жизни выбрала, ей бы в дипломаты податься. На самых сложных переговорах, когда все аргументы исчерпаны, выпускали бы ее. И говорить ничего не надо: вот так бы посмотрела – и нужный результат достигнут. Возможно, Анну Игнатьевну внесли бы в список запрещенных приемов.

– Ну мама… – проныла Елизавета.

– Предлагаю скрэббл, – торжествующе улыбнулась хозяйка. – Вы английский и в школе учили, и в институте. Неужели какие-то трудности возникнут?

О, как тут все запущено… Я представил себе как семья Шишкиных, положив с одной стороны словарь Мюллера, а с другой – десятикилограммовый том Oxford English Dictionary, составляет иноземные слова, и мне чуть не стало плохо. На слабо ведь берет, анидаг. Но я не пацан, на такое не ведусь. По крайней мере не в этот раз.

– Я пас, – встал я. – Мои знания английского, конечно, чуть лучше, чем «май нэйм из Вася» и «Ландэн из зы кэпитэл ов юнайтыд киндэм», но именно что чуть. Боюсь испортить вам все удовольствие.

При этом я старательно произнес школьные фразы без отечественного акцента. Может, и не идеально, но надеюсь, достаточно, чтобы кое-кто понял: ни хрена им здесь не обломилось бы.

Вечер оказался скомканным. Мы грустно все вместе посмотрели программу «Время», где «весь советский народ готовится дружно отпраздновать День Конституции» и «умер видный деятель рабочей партии США Эрик Хасс», который, кстати, аж четыре раза пытался стать президентом Штатов.

Последняя новость меня окончательно вогнала в уныние: нет, вы подумайте, сам Хасс преставился! И я откланялся.

Лиза на лестничной площадке пыталась опять сгладить впечатление от мамы, она даже была готова ехать ко мне, но в прихожую вышла маман и громко позвала дочку домой. И над совместной ночью пролетела большая птичка обломинго. И ведь Томилину тоже к себе не позовешь! Это получается уже уровень выше обломинго – фанера над Парижем.

* * *

Пошел я из метро не домой. Что там делать? Настроения не то что никакого, но какое-то оно… слегка упавшее. На грязный заплеванный пол. Значит, надо завалиться в общагу, а уж там с Давидом придумаем что-нибудь. И ведь как назло комната пустая, хотя ушел мой товарищ совсем недавно: кружка с чаем стоит, теплая еще. Может, в гости к кому пошел?

Вышел в коридор, двинулся на кухню. Там всегда народ трется, даже среди ночи найдется кто-нибудь, кому внезапно захотелось сварганить яишенку или поджарить картохи. Но и здесь ничего, в смысле информации. Давида видели, но давно, о планах не знали. Ерунда, сейчас минут десять постою, кто-нибудь еще нарисуется.

И точно, в дальнем блоке открылась дверь, грохнув из комнаты вездесущим «Распутиным», и в коридоре появилась Жанка Ильхамова, наша одногруппница. Похоже, у них там праздник: юбка очень мини, блузка расстегнута… сильно. Жарко, наверное. И раскраска боевая, с такой только с бледнолицыми врагами сражаться.

– О, Пан, привет! Какими судьбами? Давно не было тебя, не заходишь. – Она подошла ко мне вплотную, упершись бюстом в мою грудь. Обдала запахом вина и духов. – Засмущался, Андрюша! – засмеялась она, проводя рукой по моей щеке. – Старая любовь не ржавеет, да?

Наверняка что-то с ней у студента было, но давно, и никто из них возобновлять отношения не стремился.

– Привет, Жан! Ашхацаву не видела? – Я тоже слегка обнял девчонку. Невольно пощупал попку. Упругая такая!

– Ой, какие мы активные! – Девушка и не думала вырываться из объятий.

– Так что там с Давидом? – Я буквально силой заставил себя отступить. Иначе это все плохо кончится. Или хорошо?

– Так у нас он. Гуляем сегодня! А то давай к нам? Или ты с Лизкой встречаешься? Она говорила, в гости к ним собирался? Колись, Пан, как там? Удалось зацепить москвичку, нет?

Чему удивляться? Жанка – лучшая подружка Шишкиной, они постоянно сидят вместе, болтают друг с другом. Так что и обо мне она знает.

– Да был я у них, – махнул я рукой. – Мама там меня любит, как атомную войну. Второй поход в гости и второй облом.

– Анна Игнатьевна – тетенька суровая, это тебе не первокурсниц за задницы лапать, тут подход нужен. Ты заходи как-нибудь… в свободное время… – И она опять прижалась ко мне. – Расскажу, как к ней ключик подобрать… – Жанка захохотала.

Блин, неудобняк какой, организм этот реагирует на провокации очень уж активно. Будто пацан пятнадцатилетний, разбитная деваха сиськами потерлась – и готов.

– Обязательно зайду как-нибудь, – слегка отстраняясь, чтобы не выдать свое состояние, сказал я.

– Не, а что там с Шишкиной стряслось? Поссорились, что ли? Опять?

– С Лизой? Нет, это мать, считай, выставила меня и ее со мной не отпустила.

– Ха! И всего-то? А что мне будет, если через час Лизка к тебе приедет?

– А чего хочешь?

– В «Жигули», на пиво с креветками сводишь?

– Жанка, если так, то с меня плюсом еще шоколадка!

– Иди домой. Все будет.

* * *

Специально время засекал. Пятьдесят две с половиной минуты. Наверное, такси взяла. Это я по-пролетарски езжу на общественном транспорте. Не баре. Ну все, звоночек прозвенел, часы можно с руки снять. Зачем они мне? Только мешать будут.

На пороге ожидаемо стояла моя подруга. Она толкнула меня в грудь, зашла в прихожую и повернула ключ в двери.

– Сволочь ты, Панов, – сказала она, начав расстегивать пуговицы на моей рубашке. – Ты хоть знаешь, как я тебя хотела? – Рубашка почему-то не поддавалась, что-то застопорилось, и она, схватив мою правую руку, завозилась с манжетой. – А он, гад, сидит, байки травит! Да я еле вытерпела!

Зазвонил телефон, но Шишкина наклонилась и неожиданно ловко вытащила из розетки шнур.

– А не ты ли предлагала настольные игры? – Сейчас в мою задачу входили не только ответы на надуманные обвинения, но и попытки при ходьбе вперед спиной не запутаться в брюках, сползших на щиколотки. – Сейчас бы сидела и пыталась составить слово из двух «зет» и одной «джей»!

– А ты бы вертел задницей, пытаясь показать паровоз с Ким Ир Сеном на борту, – ответила она, крепко схватив меня за упомянутую часть организма. Пожалуй, и синяк может образоваться.

– Давай хоть платье помогу снять, – предложил я, но Лиза толкнула меня в грудь, и я упал на кровать.

– Без сопливых обойдемся, – засмеялась она, стягивая одежду. – Конец тебе, Панов!

* * *

Следующая неделя также не принесла радости. Естественно, не так все быстро получилось с бактерией, как думалось. Понятное дело, все со всех сторон сфотографировали, и в чашке Петри, и под микроскопом, уже окрашенную. И всех причастных поодиночке, а потом попарно, и под конец – трио. И… поставили выращивать в тех же условиях. Понятное дело, а как еще? Ведь первый раз мог оказаться случайностью. А признают только то, что можно воспроизвести. Потом продолжим повторять в газовой смеси разного состава, чтобы определить диапазон условий для культивирования. Короче, скука полная.

Но для нашего опыта, о котором пока никто не знал, Афина Степановна поставила культуру сразу на чувствительность к антибиотикам. Надо же знать, чем лечить хеликобактер. А остальная текучка – она для статьи, чтобы статистику дать.

Уж не знаю, кому там звонил и что обещал Морозов, но под ненаписанную еще статью о незавершенном исследовании он забронировал место в ноябрьском номере «Журнала микробиологии, эпидемиологии и иммунобиологии». А что, уважаемое издание, реферируемое, за границей его читают те, кому по работе надо. Вот там и будет первая статья. Быстрее просто никак. И это, считай, мгновенно.

Поэтому я так спокойно и показывал результат Шишкину. Без лабораторных журналов это простое сотрясение воздуха. Даже захоти Николай Евгеньевич присвоить приоритет, так его свои же коллеги на смех поднимут. Как же, кардиолог у себя на кухне вырастил бактерию, культивировать которую не мог никто. А вот организовать быстро масштабное исследование по правильным методам – это он может помочь. И скорость тут важна как никогда. Ведь после статей в «Nature» и «Lancet» найдутся и другие желающие порыться на целине. Особенно при поддержке большой фармы типа «Пфайзер». А потом докажи, что любимчики Нобелевского комитета из одной страны за океаном не первые. И не сам я инициативу проявил, Игорь Александрович на то добро дал. Понятно, что и он со своей стороны похлопочет, но лишним ничего не будет.

* * *

Вот как же прав был коллега Булгаков! Испортил людей квартирный вопрос! И сильно. Жил я себе спокойно, пока не выяснилось, что очень скоро я могу стать ответственным квартиросъемщиком. Отнес деньги, подписал бумаги, думал, на этом пока все. Оказалось, что я многого не знал.

Влез я в кооператив не на стадии фундамента, а совсем даже наоборот. Когда я впервые увидел то, что было за временным зеленым заборчиком, то только присвистнул. Девятиэтажный дом уже готов был. Вчерне, конечно, но коробка стояла готовая, крыша на месте, окна вставлены, даже какое-то благоустройство территории идет.

За бутылку портвейна меня провел внутрь местный работяга. Лифт еще не включили, до девятого этажа пешочком пришлось, да еще и перешагивая через чрезвычайно мажущиеся предметы строительного обихода. Но как раз это было не очень важным. Просто зайти в квартиру – двушечка в тридцать пять квадратов – дорогого стоит. Вдохновляет. И сильно. Контактик работяги я на всякий случай взял. Тот сказал, что с прорабом в хороших отношениях и решит вопрос с тем, чтобы все было по высшему классу, легко и почти не дорого. Пока всех затрат – бутылка «Агдама».

Дележное собрание прошло, так что мне досталась квартира из резерва. Угадайте этаж? Правильно, последний. И не страшно. Лифт работает, а нет – так здоровья пока хватает. И вообще, не понравится – обменяю квартиру на район не такой пафосный, еще и с прибылью буду.

Хороший дом. Вид из окна на сквер Памяти Борцов Революции. Метро рядом, в пяти минутах. Да что там скромничать? Это просто замечательный дом! Офигенный! Думаю, узнай про него Анна Игнатьевна, улыбка у нее сразу выросла бы до ушей, и она со мной не то что в «крокодила», в подкидного дурака на щелбаны играть села. Орловская лимита-то хорошим «зятем» становится!

Глава 17

– Так у Палыча день рождения сегодня. – У синего «москвича» коренастый мужчина лет пятидесяти уже немного устало в неизвестно который раз повторял свою печальную повесть, теперь милиционеру. – Сорок пять. А он охотник заядлый. Мы все охотники… – Он показал на парочку хмурых товарищей примерно одного с собой возраста, топчущихся у багажника машины. – Скинулись, подарили нож… хороший. Он давно хотел такой. Ну выпили ребята немного, граммов по двести, не больше. Я не пил, за рулем же…

Мы уже почти час стояли на обочине у этого «москвича». Непривычно тихий сегодня Харченко подремывал, сидя в кабине, а я всерьез рассматривал возможность прилечь на носилки и тоже придавить массу. День Советской Конституции пришелся аккурат на мое дежурство, и сразу повалило.

– …как нож увидел, обрадовался, за пояс засунул. Мы говорили, чтобы в чехол, да кто там слушал, – махнул рукой рассказчик. – А потом и забыли как-то. Сели, поехали на дачу к Палычу, там жены готовят, шашлыки замочены… Ох, о чем я, какие теперь, к едрене матери… Простите, доктор, вырвалось, – сказал он Томилиной. – Ну вот, а потом на ямку наехали, тряхнуло вроде чутка. Никто поначалу и внимания не обратил, кто-то анекдот рассказывал, что ли… А потом слышим, молчит Палыч. Бросились, а оно вон чего…

Хороший нож мужику подарили. Качественный. На той самой ямке он прорезал бедро Палыча чуть не до кости с внутренней стороны, чикнув бедренную вену с артерией. Мужик истек кровью до изумления быстро.

– Ну что, у нас все, везите в судебку, – огласил вердикт милицейский дознаватель.

Странно, не ППС примчала, а сразу он.

– У нас смерть до прибытия! – задохнулась от возмущения Томилина. – С какого перепугу мы должны вашу работу делать? Вы за нас на вызов не поехали ни разу. Фамилию свою назовите!

Ого, да тут наезд на дружественную службу! Но Елена во всем права: это ментам надо вызывать труповозку и оформлять все сопроводительные документы. Вот если бы мы успели хоть секунду полечить именинника, тогда наш. А так – смерть зафиксировали, постояли рядом, дальше без нас. Тут тонкостей много. Умер дома – могут в поликлинике выдать справку о смерти, если болел и возраст подходящий. Случилась та же беда хоть и на пороге, даже если ботинок наружу торчит – вези на вскрытие, будь там медкарта толщиной с рукопись «Войны и мира».

Я как-то автоматом отметил, что из приоткрытой задней дверцы «москвича» на асфальт накапала уже неслабая лужа и, взяв валявшуюся в углу салона ветошь, пошел и бросил ее сверху. Мужик, который, судя по испачканным ботинкам, сидел рядом с покойным Палычем, увидев это, внезапно понял, что завтрак срочно просится наружу по непредусмотренному для эвакуации пути и побежал кричать на чахлый кустик на обочине.

Ну все, бой закончился за явным преимуществом одной из сторон. Поехали дальше. И следующий тоже порезался. Закон парных случаев, однако. Одно дерьмо, приключившись, тянет к себе похожее. Говорят, статистически это маловероятно, но любой скоропомощник поднимет таких ученых на смех, потому что у нас так.

Приехали. И снова наша любимая рабочая общага. Живописный хрен под два метра ростом сидит посередине комнаты совершенно голый и вещает всей округе, что его хотят похитить, противостояние достигло кульминации, и сейчас он начнет крошить всех гадов. И все это он умудряется сказать с помощью священных для каждого бухого утырка пяти слов. На «х», на «п», на «б», на «м» и на «е».

Начал он правильно – с себя, и хорошо порезал предплечье. Левое, конечно, он же правша. Ритуал изгнания похитителей сопровождается орошением окрестностей рабочей кровью. С одной стороны, надо бы парня в травмпункт, но пусть этим занимаются психи. Один хрен им потом болезного в сумасшедший дом везти. Пошел звонить диспетчерам. Путем краткосрочных переговоров выясняю, что свободных психбригад нет, но как только, так сразу. Ждите.

Возвращаюсь. Нет, ну нельзя оставлять одних докториц, не прошедших полный курс профвыгорания! Пока меня не было, беременная соседка бравого молодца разжалобила Томилину, и та уже уговорила существо по имени Игоречек поехать с нами в больницу. И что нам делать? Беременная уже собирается организовать трехдневное празднество всей общаги, болезный дает себя перевязать «только вот этому доктору, потому что остальные – враги». Елена бинтует, обожравшееся быдло встает в чем мать родила и соглашается ехать только так, «потому что белье немного несвежее». Да у тебя, козла, вся жизнь несвежая. В итоге приходим к компромиссу в виде простыни, и пострадавший Игорек идет покачиваясь, похожий на загулявшего римского патриция с советским паспортом в руке и в сланцах пролетарского черного цвета.

А что делать подневольному фельдшеру? Правильно, только вздыхать и втихаря показывать кулак коллеге. Вот пусть сама с ним в салоне и едет. А у меня сегодня аллергия на запахи немытых алкашей. Сели, я дал отбой психам, поехали в травмпункт. Там мы чудо сдадим на руки настоящим врачам, а они его зашьют и специалистов по доставке в сумасшедший дом вызовут сами. А как же, тут у нас суицидальная попытка. Все понимают, что Игорьку место в вытрезвителе, но его туда не возьмут.

Что-то я задумался чуток, почти до стадии легкой медитации. Но развить просветление путем разгона праны по чакрам или, наоборот, чакр по пранам, не дал пассажир. Мы только тормознули на перекрестке, как патриций возжелал свободы. Резко вскочил и нырком выпрыгнул из остановившегося рафика. А Томилина так и осталась сидеть с открытым ртом с утешительным призом в виде той самой простынки, в которую Игоречек завернулся.

– Чего спим? – крикнул я Мише. – Включай стопы, побежали ловить.

Пока я выбрался из машины, свободолюбивый гад домчался до конца скопившихся на перекрестке автомобилей, сверкая масштабным тылом и грязными пятками. Вряд ли он и сам знал, куда бежит.

Впрочем, свобода сегодня оказалась для Игоречка в дефиците. Водила МАЗа, мимо которого он пробегал, в лучших традициях голливудских фильмов открыл перед ним дверцу, и теперь к порезанной руке должна была присоединиться наливающаяся багрецом и растущая в виде рога шишка на лбу. Остановивший забег выбрался из кабины и развернул покачивающегося бегунка к себе тылом, а к нам, соответственно, фасадом. Единорог получился немного бракованным – украшение на лбу сдвинулось влево и придавало чувырле вид залихватский и карикатурный.

– Ваш? – спросил наш невольный помощник, едва сдерживая смех. – Забирайте, а то он своими мудями весь народ напугает.

С учетом масштабов водилы, у которого кулаки были размером с голову алкаша, сопротивление отсутствовало напрочь. Игорька посадили в машину и прикрыли срам на привычный уже древнеримский манер. Как ни странно, паспорт он не потерял – бежал прямо с ним.

Очухался свободолюбивый клоун только в травмпункте. Там он зачем-то начал требовать милицию, чтобы те зафиксировали побои, и традиционно обещал всем присутствующим длительные тюремные сроки за похищение советского гражданина. Очевидно, столкновение с изделием минских автомобилистов пробудило в нем глубоко спрятанный интеллект, и словарный запас Игоречка начал стремительно приближаться к двум десяткам слов. Протрезвеет, пойдет учиться куда-нибудь.

– За похищение ребенка только статья есть, – буркнул, как оказалось, подкованный в уголовном кодексе Харченко, который зачем-то поплелся за нами в травмпункт наблюдать весь этот цирк.

Ага, вот откуда у него наколочки-то на руках. Видать, было много времени в местах не столь отдаленных изучить вопрос.

– А взрослых? – поинтересовался я, продолжая наблюдать, как утихомиривают Игорька.

Травматологи к таким гостям привычные. Тут даже санитарки могут спокойно преподавать спецназу приемы упаковывания буйных. Так что наш трофей быстро обездвижили и повели шить наживую. А что, на пьяных обезболивающее плохо действует. Наукой доказано.

– Да вроде нет теперь такой статьи, – пожал плечами водитель. – Осталась только за незаконное лишение свободы.

– А чего это так? – удивился я.

– Телевизор не смотришь? – хмыкнул Харченко. – Каждый день же рассказывают, как выросло самосознание советских граждан.

– Нет у меня телевизора. Денег на жизнь еле-еле хватает.

– Мы с Томилиной переглянулись. Бриллиант продолжал храниться в тайнике в моей съемной квартире – притопленный в запаянной жестяной коробочке в сливном бачке унитаза.

– Так подкалымь. – Водитель натянул кепку, открыл дверь стационара, приглашая на выход Елену. – Вон, доктор из шестой бригады остеопатом подрабатывает, кости вправляет. Алкашей сколько на вызовах – капельницы после работы ставят, из запоя выводят.

Ага, плавали, знаем. Дело хорошее и при набранной клиентской базе обеспечивает безбедную жизнь. Но не беспроблемную. А ну случится осложнение во время процедуры? Да не дай бог похоронишь клиента? Станешь своим человеком в прокуратуре, следователь вместо лучшего друга. И хорошо если условным сроком обойдешься, а то придется вспоминать, зачем мама писателя Васи Аксенова Евгения Гинзбург отправила сына учиться на врача. Как раз для того, чтобы отсидка легче проходила: на зоне доктора – уважаемые люди.

– А я слышала, что Мария Иванова из третьей, – вступила в разговор Томилина, – гороскопы составляет. Есть такая наука, называется астрология, по звездам и планетам можно узнать будущее. Представляете? Я тоже себе хочу заказать гороскоп.

– И сколько стоит? – поинтересовался Харченко.

– Десять рублей.

– Червонец?! Две бутылки водки? И чекушка в придачу!

Может, не все, но многое в жизни водитель мерил на бухло. И постоянно нас донимал разговорами в машине, что «напиток стал не тот». Лучше бы продолжал петросянить…

– Лена, ты просто отдашь деньги мошенникам. – Мы уселись в рафик, Харченко принялся чистить машину. Зима в Москве выдалась ранняя, мокрый дождь то и дело переходил в снег.

– Почему ты так думаешь?

– Ну подумай сама: астрологи утверждают, что на судьбу и характер человека влияют звезды и планеты в момент рождения.

– Да, так и есть. Ты, кстати, кто по знаку зодиака?

– Рыба.

– Ой, и я тоже… – Томилина заулыбалась, лукаво на меня посмотрела. – Мы очень похожи!

– В том-то и дело, что нет. Было даже такое исследование астрологических близнецов. То есть детей, которые родились практически одновременно.

– И каков результат? – Лена заинтересовалась, наклонилась ко мне, обдав духами.

– Вполне ожидаем: никаких значимых совпадений между их судьбами не обнаружено. Близнецы вырастают людьми с различными интересами, способностями и характерами, как если бы, по мнению астрологов, они родились под разными созвездиями.

– Какой же ты умный, Андрей… – Томилина потянулась ко мне, но я оборвал ее порыв.

– Вон Харченко уже идет. Давай на подстанции, – улыбнулся я.

– На работе?! Ты в своем уме?

Я засмеялся. Сексуальная революция в СССР еще не началась. Эх, невинное поколение, воспитанное книгой «О супружеской жизни».

– И на работе, и на крыше дома…

– Фу… какой ты пошляк, Панов!

Задорный румянец на щечках Томилиной мне сказал больше, чем ее слова. Похоже, мысль-то запала в головку подруги.

* * *

Секс у нас случился. Только не тот, о котором я мечтал. И совсем не с Томилиной. По приезде на базу Лебензон экстренно собрал все свободные бригады в конференц-зале и устроил нам акт «любви». Не могу сказать, что нежной. Обошлось без долгих прелюдий.

– У нас на подстанции опять случилось ЧП! – грозно начал главврач, поглядывая на меня.

А я что? А я ничего! Морда кирпичом, тайком руку на коленку Лене. Благо врачи впереди загораживают. Впрочем, она ее сбросила тут же – народу вокруг много.

– Прекратите шуметь! – Это Галина Васильевна пришла на помощь начальнику. – Себя не задерживайте!

Справедливо. Раз собрание намечено, то оно состоится. Так что раньше сядешь – раньше выйдешь.

– Фельдшер Каримов, наш коллега, находясь на вызове, вместо того чтобы заниматься выполнением своих прямых обязанностей, начал распространять измышления, которые он почерпнул из передач радиостанции «Голос Америки»! Встаньте, Каримов, пусть наш коллектив полюбуется на такого героя в кавычках!

Встал, опустив понуро голову, парень лет двадцати пяти, ничем не примечательный. Ароныч продолжил про то, как возмущенный пациент накатал жалобу в советские и партийные органы, и мы все должны немедленно отреагировать на сигнал. Я вспомнил, как кто-то писал про музыку в паузах между передачами на советском ТВ, никогда не имевшую автора и творимую самим усилителем. Гневные речи Лебензона наводили на ту же мысль, и я невольно улыбнулся.

– Панов? Я что-то смешное сказал? Встаньте, когда к вам обращаются!

– Ничего смешного, Лев Аронович. Просто маму вспомнил, знаете, цепочка ассоциаций какая-то, вот и улыбнулся.

– Не умничайте мне тут! – гаркнул Лебензон. – Не время сейчас предаваться посторонним мыслям! Наш товарищ, член нашего коллектива, совершил серьезный проступок! Какие предложения будут от вас как от члена комсомольской организации?

Вот же сволочь, ручных пропагандонов тебе мало, так и меня подставить решил?

– Никаких предложений не поступит, – ответил я и, пока заведующий открывал рот для очередного обвинения, продолжил: – Я состою на учете в комсомольской организации мединститута, поэтому не могу вносить предложения в таковую по месту работы. Вместе с тем я считаю, что сознательный советский гражданин везде, в том числе и на вызове, должен проводить работу с населением и разъяснять политику партии и советского правительства…

Лебензон слегка охренел. Пока что он только кивал как китайский болванчик – слова про КПСС всегда вгоняют любого советского человека в легкий транс, так что я продолжил:

– Каждый комсомолец должен уметь дать отповедь грязным инсинуациям, которые распространяют бесчисленные враги нашего самого передового в мире государства! – Тут в зале кто-то из понявших, куда я веду свою речь, хрюкнул, сдерживая смех. – Надо спросить у нашего товарища: может, он излагал содержание передачи с целью осудить клеветнические измышления, а написавший жалобу сознательный советский гражданин просто немного не разобрался? Наверное, так и было, да, Каримов?

Ароныч сидел как оплеванный. Вместо того чтобы вызвать этого языкастого любителя вражьих голосов и предупредить, дабы тот поменьше трепался, где не надо, он согнал зачем-то собрание. Впрочем, ответ на сигнал я ему только что продиктовал практически. По крайней мере Каримов, если не совсем дурак, в объяснительной так и напишет.

Сейчас эпоха расцвета политических анекдотов. И каждый второй из них начинают стандартным запевом: «Ехал я в трамвае, и какая-то тварь рассказала. Пока повернулся дать отповедь, негодяй вышел на остановке». То же самое, только другими словами, и Лебензон должен был написать. Так что продолжил он метать молнии с уже гораздо меньшим энтузиазмом. Что-то забухтел про космические корабли в Большом театре, опять зыркая на меня.

Тут прозвучало спасительное «Седьмая, Томилина, на вызов! Повторяю…», и мы с облегчением ушли. Впрочем, воодушевленный отодвинувшейся расправой Каримов успел благодарно кивнуть.

* * *

Что-то такое с Томилиной творится. То глазки мне строила, чуть ли не в машине согласна была, а утром позвонила куда-то и упорхнула, сославшись на занятость. Вот кто их поймет, этих женщин? У меня до сих пор не получилось.

Так и побрел домой один. Зашел в гастроном, в овощной, в булочную – и все, продуктами нагрузился, будет из чего приготовить горячее. Да хоть «змеиный» супчик на картофельно-вермишельном бульоне и с зажаркой из лука и мелко порубленной вареной колбасы. Но сначала мыться и спать.

Пора прекращать эти трудовые подвиги. Оставлю ночные дежурства и парочку выходных прихвачу, чтобы ноль семьдесят пять ставки получалось. А нет, и половинка сойдет. Я не железный, а здоровье важнее.

Но только я успел рассортировать жратву по местам, как нате – зазвонил телефон. Кого еще с утра пораньше?

– О, Андрюха, еле дозвонился! – зачастил Давид. – Тебе до двенадцати кровь из носу в партком института необходимо явиться. Выбритым и трезвым.

– Да погоди бежать, – оборвал его я. – Что мне в парткоме делать? Я вроде не член партии.

– Не знаю, сказали разыскать и привести, я и выполняю. Как дисциплинированный студент, – захохотал Ашхацава.

– И второй вопрос: где мои зимние вещи? А то холодать стало.

– Да ты их все весной матери отвез, чтобы не мешались, – ответил Давид. – Все, давай, я тут пару часиков еще, и в общагу. Заходи, не стесняйся. Пивка попить надо. Немного, по паре кружек, расслабиться.

Интересно, что там в институте от меня хотят? Из-за грамоты от МГК? Ну да, такое в нашей альма-матер редкость. Но если там где выступить и вдохновить нужно, так это через комитет комсомола. А партком? Вообще даже представить не могу. Главное, чтобы не ругали. Хотя вроде и не за что. Сейчас все узнаю.

Кстати, Степану Авдеевичу вторую половину коньячной дани занести надо. Не просто так он меня почти месяц прикрывал. А то подумает еще, что я его кинул.

В парткоме я раньше никогда не бывал. Дверь видел, а внутрь не заходил. В принципе, ничем от других присутственных мест не отличается. Чуть получше деканата, да и то за счет меньшей пошарпанности. Ходят сюда все же реже, и не студенты. И секретарша здесь сидела суровая и возрастная. Почти на секретной работе, как же.

Зашел, представился.

– К Борису Константиновичу, – кивнула она на дверь. – Свободен сейчас.

О как! Да тут почти что демократия! Даже в приемной не мурыжили, сразу запустили. Мужика этого я вроде видел. Не то на организации здравоохранения, не то на госпитальной терапии. Он встал, из-за стола вышел, руку пожал. Что им от меня надо? Не к добру это.

– Присаживайтесь, Андрей, – предложил он. – Давайте сразу к делу. От имени партийной организации поздравляю вас с высокой наградой.

Я промямлил что-то в стиле «на моем месте каждый» и так далее.

– Возможно, вы слышали, Андрей, что комсорг вашего курса Петр Баринов по семейным обстоятельствам был вынужден перевестись в другой вуз.

Покивал: мол, знаю. Я эти обстоятельства, можно сказать, руками щупал. Я уже начал догадываться, за каким хреном меня позвали сюда, и это вызвало какие-то неприятные ощущения в эпигастрии. Под ложечкой засосало, короче.

– Учитывая, что на вашем потоке кандидатов и членов партии нет, было высказано мнение выдвинуть вашу кандидатуру на эту должность…

Борис Константинович еще пару минут пел соловьем, какая это высокая честь и всякое такое. Количество плюшек, причем вполне реальных, впечатляло. Был бы я прошлым Пановым, оставалось бы только спросить, где тут расписываться кровью. Мне сулили любую специализацию по моему выбору на шестом курсе, место на кафедре и возможность защиты кандидатской чуть ли не по окончании интернатуры. Жилье не предлагали, знали, что уже есть. Вишенкой на торте была замануха при отсутствии косяков через год сделать меня кандидатом в члены. Чтобы диплом с партбилетом получить.

Отказаться от такого мог или сектант, или отщепенец, ненавидящий нашу советскую родину. Слова «нет» не ожидал никто. Я сидел и лихорадочно думал, как бы так отказаться, чтобы мне еще и посочувствовали. Партийный босс наверняка решил, что я просто охренел от счастья, и ждал, когда я приду в себя. Он даже кашлянул, вполне осторожно, впрочем, чтобы ускорить процесс.

– Борис Константинович, – начал я самым вкрадчивым голосом, какой только смог изобразить. – Хочу доверить вам один… даже не секрет, но, скажем… факт, который пока нельзя разглашать…

Ого, ишь как подобрался! Наверняка ждет историю про дедушку-баптиста, внебрачных детей и любовника из Нигерии.

– В настоящее время я участвую в одном научном исследовании… – Борис Константинович чуть заметно выдохнул: история про бабушку в Иерусалиме мало кому понравилась бы. – Оно касается… возможных довольно серьезных изменений в терапии одного социально значимого заболевания и вопросов приоритета советской науки.

Партийный босс кивнул. Я говорил привычными ему фразами и знакомыми формулировками. Никаких грехов, все нормально.

– Не побоюсь сказать, но моя роль в этом… исследовании… – Я вдохнул, как перед прыжком в воду, и выдал: – Почти основополагающая. До первой публикации ничего не могу сказать подробнее. Просто я там занят, Борис Константинович, практически все свободное время, включая выходные. Боюсь подвести и вас, и всю партийную организацию, и людей, с которыми я работаю. Вот.

– И где… вы этим занимаетесь? – чуть разочарованно, но довольно-таки спокойно спросил он.

– В Институте питания, Борис Константинович. У Игоря Александровича Морозова. Вот он, кстати, справедливо заметил, что Нобелевку по медицине советским ученым не вручали, и высказал предположение, что это из-за партийной принадлежности. А вдруг получится получить? – шутливо добавил я, и партийный босс вполне миролюбиво рассмеялся. Все медики шутят про премию от шведского короля. Даже если они коммунисты.

Вспомнил, где я его видел. Точно, на госпиталке. Он сидел в преподавательской, когда Ростислав Станиславович искал для меня заветный номер телефона.

Глава 18

Кто там будет рулить комсомолом, меня интересовало мало. Кому там предложат счастливый билет, кто ж его знает. Я бы, конечно, предложил Ашхацаву, но, во-первых, я сам не знаю, как он к этому отнесся бы, а во-вторых, кто я такой, чтобы меня спрашивать. Пошел потихонечку в общагу. Расскажу Давиду о новостях.

Гордый сын абхазского народа радовался жизни в компании с кастрюлькой, из которой активно черпал макарохи, закусывая сосиской, щедро намазанной горчицей.

– Фадиф, будеф? – махнул он рукой с вилкой, показывая на стул рядом с собой.

– Нет, спасибо, как-то не хочется.

– А че в партком вызывали? – спросил Давид, прожевав и сглотнув наконец обед студента.

– Предлагали комсоргом курса стать.

– Ох ты ж… Ни хрена себе! – У Ашхацавы даже выпала вилка, звякнув о пол. – Поздравляю! На кафедре останешься… Ну, когда собрание? В партию рекомендацию дадут? С твоими грамотами должны…

К пятому курсу только ленивый не знает карьерных лазеек для выпускника института. Все кандидаты и члены КПСС почти автоматом остаются на кафедре какой-нибудь. Другой вопрос, что студентам эту дверцу приоткрывают крайне неохотно. Только верхи актива типа комсоргов могут на такое рассчитывать. И то не все.

– Отказался, – оборвал я мечтания своего товарища.

– Да ты что? – удивился абхаз. – Как?

– Давид, я тебе не говорил, у меня сейчас хорошие подвязки в Институте питания? Даже статью скоро напечатают с моим соавторством.

– Вот ты жук! – уперся он указательным пальцем мне в грудь. Хорошо хоть не тем, что сосиску держал. – Молодец! Вот я смотрю, дурдом тебе на пользу пошел, – засмеялся он. – За учебу взялся, бабы под дверью вместо коврика не ночуют, даже в карты играть перестал! Но пиво пить не бросил?

– Собирайся, пойдем. Сам же звал.

* * *

История с любителем пересказывать «Голос Америки» пациентам собранием не закончилась. Вроде бы Каримова не сильно пропесочили, лишь дали выговор без занесения. Ну и плюс призвали «усилить бдительность». Больше никаких оргвыводов не последовало. Но студент Панов, он же в любую бочку затычка.

На дежурстве я после очередного вызова завалился в фельдшерскую с твердым желанием сдаться перед силой притяжения дивана и лежать с закрытыми глазами как можно дольше. На кого-то, сидящего в углу, я внимания не обратил. Встрепенулся только этот кто-то, начал что-то лихорадочно под подушку прятать. И ладно, может, человеку мелкими в карман благодарность насыпали, а он теперь считает. Только почему свет не включил? Мелькнула мысль и пропала, ибо желание прилечь превозмогало чьи-то там меркантильные интересы.

– Слушай, Панов, я не поблагодарил тебя тогда, – робко начал любитель посидеть в потемках.

Ага, это же Каримов! А я только успел один ботинок расшнуровать. Нет в жизни счастья. Я щелкнул выключателем света, выдернул подушку из-под руки парня. Ой, что это у нас тут под ней? Радиоприемник «Микро». Да еще с наушником.

– Что ты тут делаешь?!

Фельдшер попытался закрыть собой сверхсекретную аппаратуру.

– Какая там у тебя частота настроена? – Я бросил обратно подушку, завалился на диван. – Шестнадцать метров? Что интересного рассказал сегодня Сева Новгородцев? Очередная голодовка Сахарова?

Каримов побледнел. Порывисто встал.

– Ты меня заложишь?

– После того, как я тебя отмазал перед Лебензоном?

Фельдшер успокоился, сел рядом.

– Спасибо, кстати.

– Да уже жалею, – я тяжело вздохнул, закрыл глаза. Боже, как хочется спать.

– Это почему же? – Каримов покраснел, набычился.

Начал мне задвигать про крымских татар, их скитания, про Джемилева, Османова, Сахарова и Буковского с Григоренко в придачу. Причем умудрился выплеснуть на меня это в течение минуты.

Из всей этой компании правозащитников и диссидентов в итоге повезло одному только генералу Григоренко – он умер в Штатах до перестройки с гласностью и поэтому не успел нырнуть с головой в дерьмо постсоветской дележки власти. Но вести политические дискуссии возможно только с дураками – умные их всячески избегают. Так что я просто прервал поток красноречия:

– Не интересно. Хотя постой. Ты сам из крымских татар, что ли?

Каримов выразительно промолчал. Ясно. А внешне и не скажешь. Ну чернявенький такой фельдшер, зато по-русски говорит чисто.

Пока я пристраивался на диване, парень опять врубил свое радио-пропагандон и продолжил про тяжелую судьбу крымских татар.

– Послушай, – не выдержал я. – Ну хватит уже. Что случится, если завтра крымчакам разрешат вернуться назад? Молчишь? И правильно делаешь. Ничего хорошего не будет. Начнутся массовые конфликты за землю и дома. Тех, кто там живет, придется переселить. А жилья нет. Те люди тоже начнут жаловаться. Причем татары не перестанут что-то требовать, потому что им нужны будут деньги на ремонт, сельхозинвентарь и новый телевизор. Вместо одной группы жалобщиков советская власть получит сразу две. Завязывал бы ты дурью маяться, брехню эту слушать.

– Там говорят правду! – В запале Каримов уже почти на крик перешел.

– Какая в жопу правда? – спросил я. – Это пропаганда, от наших съездов с доярками ничем не отличается. Наши врут про одно, те – про другое. И вообще, как сказал один умный мужик, хуже коммунистов только антикоммунисты. Это во-первых. А во-вторых, если ты продолжишь тут антисоветскую пропаганду, прилетит всему коллективу. Допустим, по Лебензону я плакать не буду. Но если начнут трясти остальных, кто-нибудь попадет под раздачу. Тебя, дурака, в лагеря отправят, к твоему ненаглядному Джемилеву. А за что должны страдать нормальные врачи?

– Я, значит, ненормальный?

Каримов опять вскочил, схватил свой микро-девайс, начал судорожно засовывать его в карман.

– Слушать антисоветчину на работе, – пожал плечами я, – это верх глупости. Пересказывать ее пациентам – дебилизм в стадии идиотии. Мы закончили или ты хочешь новых определений твоей умственной полноценности?

Надо было видеть, как хватает воздух ртом фельдшер.

Я повернулся на другой бок, произнес:

– Извини, дружище, я подремлю немного.

* * *

Как ни откладывай, а матери Панова надо позвонить, договориться забрать зимние вещи. Я уже и по два свитера под осеннюю куртку порой надевать стал, погодка совсем не радует. Купить бы, но негде. В магазе висят пальтишки фасона «прощай, молодость». Надеть такое можно только от сильной нужды. Лучше уж модный ватник носить. С сатиновым верхом, радикально черного цвета. И кроличью ушанку.

Купил талончик на три минуты, дома набрал прославленный телефон 07. Разговор как-то отличался от предыдущих двух попыток. Оказалось, что я очень нужен маман для каких-то серьезных разговоров. И голос какой-то несколько возбужденный. В пятницу вечером сяду в поезд, утром в субботу буду в Орле. И вечером, пожалуй, назад. Даже ночевать не придется.

Ни «Ласточки», на которой можно домчать за неполных четыре часа, ни «Блаблакара», где можно решить вопрос с поездкой буквально за час, если повезет, еще даже в проектах нет. Так что только Курский вокзал, только хардкор! Поездов через Орел сейчас валом, считай, почти все гигантское табло – проходящие через него. Про город этот я знаю только то, что в гражданскую до этого места дошел Деникин, ну, и про сорок третий, город первого салюта. Но чего мне бояться? Адрес есть, основные сведения о матери студента мне известны, как-нибудь протяну до вечера.

На привокзальной площади Орла темно и пусто. Парочка такси умчала самых расторопных и богатых пассажиров, а остальные разделились на два неравных потока. Большая часть пошла направо, меньшая – налево. Оказалось, троллейбус и трамвай соответственно. Спросил у местных, выяснилось, мне ехать по рельсам. Хорошо, конечная. Недолго подождав, сел в холодный и полупустой красный вагон и погнал на первую экскурсию.

Смотреть откровенно не на что было. Частный сектор, по которому петлял трамвай, ничем не выделялся. Обычные домики, не очень большие. Чуть не половина деревянные, довольно сильно вросшие в землю. Потом уже пошли магазинчики, кирпичные двух- и пятиэтажки. Переехали по мосту через реку, не очень большую. Какая хоть здесь течет? Ока, что ли?

Ехать пришлось довольно долго, с полчаса, наверное. Хорошо хоть кондукторша предупредила меня, что выходить надо, а то от бесконечных пятиэтажек за окном в сон клонить начало.

Блин, а дома тут все как на подбор четырех-подъездные серые хрущевки, на этой Комсомольской улице в три ряда стоят – одни вдоль, другие поперек, с очень сложной логикой нумерации. Хорошо хоть аборигены нашлись, со второго раза попал.

Четвертый подъезд, третий этаж – по въевшейся в кровь скоропомощной привычке вычислять локацию адреса я семьдесят первую квартиру не искал даже. Женщина, открывшая дверь, была той самой, с фотографии. Чуть старше, без косметики, с приглаженными после сна кое-как волосами, но она, Валентина Семеновна Панова. Сорок восемь, в разводе, врач-окулист второй поликлиники. Имеет сына, меня то бишь. Не была, не имела, не привлекалась. Наверное. Хотя если местная, то первый пункт под сомнением. Могла и быть на оккупированной территории. Сейчас соответствующих товарищей это сильно интересует. А с другой стороны, лет ей тогда было всего ничего.

Поздоровались… Да обычно, ритуальные объятия, поцелуй в щеку, ой, мам, мне с дороги хоть руки помыть, проходи, тапочки твои стоят там же.

Квартира такая же примерно двушка, что и у Томилиной. Но на полу какой-никакой паркет, на кухне вон фартук плиткой выложен, ковры, хрусталь в стенке, макулатурный дефицит на полочке. Уж не ей ли книги студент доставал? Хотя женщина эта заслуживает как минимум уважения. Сына вырастила, в Москву учиться отправила, уют дома создала, и все это одна. Понятно, что благодарные пациенты попадаются, и в кармане после некоторых приятно шелестит, но все равно…

Пока умывался, заметил в ванной следы присутствия мужика. Вон, помазок под зеркалом, полотенце второе, причем не для меня вывешенное, а пользованное уже. Волосок темный к углу раковины прилип, коротковат для хозяйки. Короче, есть тут кто-то, и не набегами, живет. Я, пожалуй, помолчу. Надо ей – сама скажет.

Ждать пришлось недолго. Пока я умывался, Валентина Семеновна засунула в холодильник дары московских гастрономов, накрыла на стол. Чай, бутеры с колбасой и сыром, плюшки…

После я жевал и пил, а она сначала сидела, потом зачем-то встала, мяла кухонное полотенце. Короче, никак не могла набраться смелости.

– Андрей, тут такое дело… – наконец-то выдавила она.

– Да. – Я поставил чашку на стол и посмотрел на нее.

А она ведь даже успела переодеться, я и не заметил. Вместо халата, накинутого на ночнушку, надела платье.

– Даже не знаю, как и начать.

– С начала. Только часть про зарождение жизни на планете можно пропустить, – помог я ей. Ну да, сам на нервах, вот и лезет из меня искрометный юмор. – Замуж, что ли, собралась?

– Да, – выпалила она и замолчала. – Ты не подумай, он хороший человек, пойми…

– Слушай. Это тебе с ним жить, а не мне. Выходи замуж, я не против. Совет да любовь, всякое такое. Заявление в загс подали уже?

– На той неделе… Тут вот какое дело еще… У Федора Викторовича там дочка замужем, жить негде, он ей свою квартиру… А сам у меня… Ну, у нас…

– Ничего не могу сказать, – ответил я. – Может, он и человек очень хороший, но у меня единственная просьба: ты его у себя не прописывай. А начнет настаивать – гони сразу.

Вроде и кивает, но чует мое сердце – все мимо. Мне-то что, я в общаге жить не буду – дом вот-вот сдадут. Но говорить об этом не стану. Потому что это моя квартира будет, а не ее. Не хватало только «там тетя Света, подруга моя, на пару недель приедет по магазинам побегать». Я свободу ходить в каком угодно виде в сортир не променяю ни на что. А также право не мыть тарелки сразу после еды и приходить когда и с кем захочу.

– …сегодня придет. В три. Познакомиться, – вырвало меня из сладких дум объявление об официальном визите жениха.

– Я не против, – сказал я. – Пообедаем. Только я пить не буду – мне вечером ехать.

– По рюмочке за знакомство можно, – наседала Валентина Семеновна.

– Посмотрим, – обтекаемо ответил я. – Слушай, тут вот какое дело. Один товарищ продает кольцо. Старинное и дорогое. Нет ли кого на примете, чтобы купил? Никакого криминала, просто человеку афишировать не хочется.

О возможности продать перстень в Орле я подумал с самого начала. Здесь, конечно, цеховиков поменьше, но мать Панова должна быть знакома с людьми в достатке. Город маленький, все друг друга знают. К тому же сдавать меня, своего сына, ей совсем не с руки. Поэтому влезть в ненужные приключения шансов меньше. Схема не без изъянов, но что есть, то есть.

А Панова даже и не думала, выдала вариант почти сразу.

– А Бэлла Марковна! Точно! Они же уезжать собираются, почти на чемоданах сидят, уже получили разрешение! Я с ней разговаривала буквально на днях, она еще жаловалась, что деньги через границу перевезти не получится, надо думать…

Вот про будущих еврейских эмигрантов я не думал даже. Вылетел этот аспект жизни из головы. А люди на такие ухищрения идут, чтобы хоть часть нажитого сохранить – романы писать можно.

– Адрес дашь? – спросил я. – Позвонить ей можно?

– Да мы же с тобой сколько раз у нее были! Ты еще шутил, что она в плоском доме живет. Что, не помнишь?

– Напиши на бумажке, забываю я эти адреса, – попросил я. – И позвони, я бы съездил, пока время есть.

Валентина Семеновна посмотрела на меня с сомнением. В ее глазах появился подозрительный прищур. А не спалился ли я? Гляделки долго не продлились, мама оторвала край газеты, чиркнула что-то ручкой, набирая при этом номер. Как ни странно, ответили ей сразу.

– Привет, узнала? Дома сейчас будешь? Ну хорошо, скоро зайдет.

Вот уж эта конспирация! Даже если евреев слушают, то зафиксируют, откуда звонили. Хотя, что меня не упомянули – плюс. Вряд ли КГБ насколько всемогущ, чтобы круглосуточно пасти всех пожелавших умотать из страны.

Вышел из подъезда, стою, никого не трогаю, пытаюсь понять, куда на дорогу выйти.

– О, Пан, здорово! – Я этих троих и не приметил.

– Привет, пацаны, – поздоровался я с каждым за руку. Видать, старые знакомцы.

– А мы смотрим, ты или кто другой сюда забрел? – Живчик, чернявый, румяный. – Не замечаешь никого. Или ты там стал настаящим маскивичом? – утрируя столичный акцент, спросил он. Но глаза вроде не злые. Так над приятелями шутят. Надеюсь.

– Да ну, скажешь тоже. Вчера гудели целый вечер, ночь не спал, голова вообще не соображает.

– Так давай по пивасу, Пан! Мы как раз собрались! Ты как, при деньгах?

– И рад бы, – я оглянулся по сторонам, будто опасаясь, что нас подслушают. – Но времени нет. Только приехал, матушка нагрузила по самое не могу – в сто мест попасть надо. Но рубль на пропой дать готов! – улыбнувшись, я вытащил из кармана мятую купюру и отдал ее. – Смотрите… Настоящий, московский. А как пахнет!

Глаза ребят уставились на рыжую бумажку.

– Как?

– Столицей! ГУМом, ЦУМом… – За такое можно и в репу отхватить, но меня несло. – Даже «Березкой»! Так что срочно пропейте этот рубль, чтобы он никогда уже не вернулся в зажравшуюся Москву.

Эта сентенция вызвала полное одобрение собравшихся.

– Вот это подгон! – обрадовался чернявый. – Дай краба! – протянул он пятерню.

На бумажку с адресом я только у дороги посмотрел. Лаконичненько, ничего не скажешь. Буква «Л», наверное, улица. Скорее всего, Ленина. Номер дома не разобрать, хорошо хоть номер квартиры разборчиво.

А вот едет знаток окрестностей. У него спрошу, если повезет. «Волга» с шашечками тормознула возле меня аккуратно, не пытаясь выплеснуть мне на ноги близлежащую лужу.

– Здравствуйте, – наклонился я к приоткрытому окошку. – Не подскажете, а на улице Ленина есть такой плоский дом?

– Есть такое, – кивнул таксист. – Но я в парк еду.

Знаем эти заходы.

– Два счетчика.

– Тогда садись. – Водила крутанул ручку таксометра, на котором сразу вылетело двадцать копеек за посадку.

По дороге таксисту, грузному усатому дядьке, разумеется (и в какой исторической реальности это иначе?), захотелось пообщаться.

– Сам откуда? Вроде не местный.

– В гости приехал, учусь в Москве.

– Москва эта бл…ская, – тут же завелся дядька. – Все соки из страны пьет. Все насосаться никак не может. У нас тут дома разваливаются, а столице вынь да положь Олимпиаду со стадионами, гостиницами, домами культуры… Ладно бы иностранцы приехали посмотреть на все это, так нет, бойкот нам объявили.

– Из почти двухсот стран бойкот только шестьдесят объявили, – вот совсем не хотелось вписываться в эти разговоры, но и промолчать я не смог. – Даже не треть.

– Так каких стран! Вся Европа, Штаты…

– Ну и пошли они на фиг, тащить политику в спорт.

– И правильно тащат! Как иначе этим кремлевским долбодятлам объяснить насчет Афгана? Погнали пацанов на убой, ну и черт с ним, так? А обратно – гробы. Даже американцев это больше волнует, чем этих стариков из Политбюро. А генералам только и дай мяса – чем больше, тем лучше…

– Дядя, а ты не боишься такие разговоры с пассажиром вести?

Нашелся на мою голову еще один каримов. Притягиваю я их, что ли…

– Пуганый, – махнул рукой таксист. Я успел разглядеть на пальце набитый перстень. – Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут…

– Служил?

– И даже во Вьетнаме повоевал. Тоже говорили: мол, помогаем братскому народу отражать интервенцию империалистов. Техники туда нагнали, спецов… А что в итоге?

– Агрессию отразили, – пожал плечами я. – Штатовцам такого пинка дали, что до сих пор боятся куда-то лезть.

– Ты, парень, служил?

– Нет.

– А я вот в сапогах походил. И скажу тебе: дерьмовое это дело, война. Один разочек под бомбежкой побудешь, всю дурь из башки мигом вышибает. А уж если доведется друзей по частям собирать лопатой и хоронить…

– Я в скорой работаю! Этих «частей» побольше тебя уже видел. Вот недавно на МКАДе такая авария была…

Слава богу, удалось переключить водилу на близкую ему тему. Иначе бы так до Ленина за политику и спорили. А что за нее спорить? Делай что должно, и пусть будет как будет.

– А почему дом плоский хоть? – спросил я у таксиста, когда мы уже на месте были.

– Так глянь, отсюда как раз видно хорошо, – показал он мне на фасад.

И точно, если с этой точки смотреть, боковой стенки не видно, и кажется, что здание состоит из одной стены. Чего только люди не настроят…

* * *

Бэлла Марковна встретила меня настороженно. Сначала кто-то посмотрел в глазок. Потом из-за цепочки вылезла голова крашеной блондинки.

– Здра… – начал я, но она прижала палец к губам и, повозившись, открыла дверь. Заперла на три замка и цепочку и так же молча повела меня в ванную.

Предэмиграционная паранойя в цвету. Естественно, разговор прошел под грохот и бульканье от открытых на полную кранов. Как ни странно, конструктивный диалог сложился моментально, стоило мне только достать из кармана носовой платок, а из него – перстень.

После легкой порчи зеркала Бэлла Марковна воодушевилась и предложила тут же сумасшедшие деньги – целых полторы тысячи рублей. Я решил на этом закончить. Даже увеличение суммы вдвое после долгого и тошнотворного торга не даст нормальных денег. Да лучше я Давида попрошу, у них там, в Абхазии, богатых людей хватает. Или в Москве будущих эмигрантов поищу. А торговаться с этой дамой, которая меня за слабоумного держит, – только время терять.

Но, наверное, блеск бриллианта уже успел поразить сердце и ум несчастной женщины, и она тут же предложила более разумный путь: пойти к знакомому ювелиру, чтобы тот дал оценку. А после этого, естественно, продолжить. Подумав, я согласился. По крайней мере, хоть буду знать, от чего плясать.

Оделись, пошли. Улица Ленина здесь мало того что короткая, так еще и вся почти из старых домов XIX века. Вымощена брусчаткой, посередине которой проложены трамвайные рельсы, но мы пешочком: перешли мост, еще квартал и зашли в ничем не примечательное здание.

Ювелир мне сразу понравился: серьезный мужик, лет пятидесяти, с умным лицом. Такими изображали старых опытных рабочих в советском кино: степенный дядечка с непременными усами и в очках. Вот только у этого растительности на лице не имелось. А окуляры – простые, в роговой оправе. Да и одет он был в обычный синий рабочий халат, весьма поношенный, кстати.

Едва мы зашли, он, только глянув на Бэллу Марковну, тут же отправил приемщицу в магазин, за пирожными к чаю. Видать, моя спутница тут считалась очень хорошей клиенткой. Едва увидев перстень, он спокойно взял его, глянул со всех сторон и пригласил нас в мастерскую. Бровью не повел после детального осмотра! Спокоен как удав!

– Изделие иностранное, видите, проба стоит; 18К, восемнадцать карат, семьсот пятидесятая на наши. Вот это платина, скорее всего, – ткнул он в сероватое включение. – Точно не белое золото и не серебро. Само изделие, без камня, оценить достаточно просто. – Он бросил кольцо на весы и выставил вес малюсенькими гирьками. – С камнем сложнее. Я в этом деле больше двадцати лет, но такой впервые вижу. – И, что-то поддев, легко вытащил бриллиант, а затем положил его на весы. – Ого! Три карата без малого. Это очень большой бриллиант.

Затем ювелир вставил в глаз какое-то оптическое приспособление, начал что-то беззвучно считать губами. Мы терпеливо ждали.

– Шестьдесят две грани! Это вам в Москву. Здесь точно никто не скажет. Тут, как я сказал, нужна консультация специалистов.

– Евгений Александрович! – Бэлла молитвенно сложила руки. – Ну хотя бы приблизительно!

– Тысяч шестьдесят. Может, больше… – Ювелир пожал плечами. – Кому и как еще продавать…

Бэлла ахнула, я тоже вздрогнул. Ювелир тем временем вставил камень обратно, протянул мне перстень.

Глава 19

Стоило нам выйти из мастерской, я прихватил женщину за локоток и предложил прогуляться.

– Сорок тысяч, сделка сразу!

– Андрей! Это безумные деньги!

– И они у вас есть.

– А у вас нет такого покупателя.

– Никуда не тороплюсь, поищу в Москве. Не вы единственные выезжаете из Союза.

Этот аргумент подействовал. В глазах Бэллы Марковны колыхалась вся многовековая печаль ее родного народа, с которым она так стремилась воссоединиться – от вавилонского плена до Майданека и Олимпиады 72 года. Ради того чтобы сбылось наконец новогоднее пожелание «В следующем году – в Иерусалиме», она, похоже, готова была пожертвовать многим – но сумма и правда оказалась велика.

– У меня нет таких денег, Андрей. Если завтра… может, тридцать пять я смогла бы…

– Я сегодня уезжаю, Бэлла Марковна. Что бы ни стряслось.

– Но что же делать? Я даже не знаю…

– У вас случайно не стенокардия? – спросил я вдруг.

– У меня с сердцем все в порядке, можешь поверить… – Бледная до этого, моя собеседница внезапно слегка покраснела.

– Но я же вижу, вас жаба душит, – улыбнулся я.

– Я знаю, что стенокардия – грудная жаба, – отмахнулась Бэлла Марковна. – У меня сейчас не то состояние, чтобы шутить… Тридцать три с половиной я могу отдать немедленно. Ни рублем больше. Андрей, пожалуйста, продай мне этот перстень! – Вот так жалобно только великие артисты могут, наверное. – Ну давай на остаток суммы я напишу расписку! Я Вале отдам! Вот увидишь!

Ага, упорхнешь за бугор – и плакала расписка. Куда с ней идти? В Мосгорсуд? А с другой стороны, подарочек от буржуина пришел неожиданно и бесплатно. Сам Хаммер давно уехал и внучку забрал. Чего тут мелочиться? Отдаст она остаток, не отдаст – разницы особой нет. Но показывать это нельзя, а то этот плач может продолжаться до тех пор, пока я ей перстень бесплатно не отдам.

– Хорошо. Тридцать три с половиной наличкой и расписку на семь, – медленно сказал я.

– Как так? Это же больше сорока?.. – снова охнула покупательница.

– Вот так. За то, что обмануть меня хотели. Не было бы полутора тысяч, я, может, и за двадцать пять отдал бы.

Это я уже не мог отказать себе в маленьком удовольствии. Пусть эта жлобка ищет виноватых в зеркале.

Дома у Бэллы Марковны все опять проходило в полной тишине. Снова гремели водопады и приемник проводного радио рассказывал про рекордные цифры мясозаготовок у животноводов Ставрополья.

Хозяйка долго проводила раскопки на кухне и в спальне, в итоге притащила одну пачку сотенных, одну – полтинников и семь – четвертаков. Хорошо хоть десяток не было. Тут я порадовался, что взял с собой хозяйственную сумку. Такую гору макулатуры по карманам не рассовать, топорщиться будут сильно.

Считать все это не хотелось. Девять пачек – столько же сотен купюр. Но положение обязывает. И мы приступили к этому увлекательнейшему занятию. Интересно, а где семья Бэллы Марковны? Вон, на фотографиях и муж, и деточек двое, судя по всему, школу заканчивать должны. А ну как вылезет из спальни Мойдодыр, пока я увлеченно мусолю их денежки, и тюкнет по голове. А ночью вынесут и в Оку бросят, тут рядышком совсем. Я невольно отодвинулся поближе к окну.

В одной пачке не хватало полтинника. Три раза пересчитывали по очереди. Два четвертака я отложил в сторону – первый был разорван почти пополам, на втором кто-то решил надеть на профиль Ленина кепку, подрисовав ее шариковой ручкой. Замену Бэлла Марковна произвела, тяжело вздохнув, – дала новые десятки.

На хозяйку даже смотреть было больно: она никак не могла остановить взгляд и переводила его поочередно с пачек на столе на мой карман. Так и голова закружиться может. В итоге я завернул уже свои денежки в старый номер «Орловской правды» и бросил в сумку. А перстень вытащил из кармана и отдал ей. Нет, ну такое можно было бы по телевизору показывать. Бэлла Марковна и рассматривала свое сокровище, и гладила, и даже что-то шептала. Наверняка, когда я уйду, целовать будет.

– Давайте уже расписочку, мне пора, – прошептал я ей на ухо.

А как же, конспирация – наше все. Да уж, знал бы, показал бы товар во время торговли. Наверняка еще не все тайники разворошила. Но жадность – нехорошее дело.

Уже на самом выходе я толкнул ее в ванную и сказал под шум воды:

– Я уеду, но не мечтайте, что сможете так просто скрыться. А вздумаете убежать – так у меня есть хорошие знакомые, которые вашу поездку остановят в Шереметьево. Мы поняли друг друга? Ваш телефон у меня есть, с вами свяжусь. И лучше не затягивайте. А то ведь расписку и продать можно.

* * *

Уже на улице, пропуская звонящий на повороте трамвай, я задумался. Первый этап прошел практически идеально. Никто не пытался меня кинуть и ограбить. Деньги забрал. До чего же грязная штука – два раза руки с мылом мыл. Но дальше что?

Мне вдруг стало сильно боязно. У меня в руках лежала зарплата простого советского врача лет за пятнадцать. За гораздо меньшие суммы людей режут и душат. Да, сейчас времена относительно безопасные, но банальную поездную кражу или гоп-стоп никто не отменял. Я вдруг понял, что озираюсь по сторонам, как нашкодивший мальчишка. Ну вот, не хватало еще по подворотням прятаться. Это Бэлла Марковна меня заразила своей паранойей, не иначе.

О, старый знакомый. Буквально в паре десятков шагов загорает уже знакомый таксист. Надо же, и искать не пришлось. Подошел, собрался постучать костяшками пальцев по стеклу, как водила проснулся, будто не выводил только что рулады, слышные за несколько метров. Профессиональная чуйка, нечего сказать.

– Студент? Опять ты? Видать, судьба у нас кататься вместе, – сказал он, чуть опустив стекло. – Ну садись, не мерзни там.

Мы ехали, на этот раз молча. То ли у него настроение пропало ругать советскую власть, а может, понял, что мне не до разговоров. И только когда мы подъезжали уже к конечной точке, до меня вдруг дошло: вот же оно, решение вопроса с доставкой, рядом сидит, мычит себе под нос какой-то бесконечный таксерский напев.

– Ты как, подкалымить не желаешь сегодня? – спросил я, когда мы остановились на перекрестке.

– Спрашиваешь, студент. Все хотят. Желательно только, чтобы без уголовного кодекса, – хохотнул он.

– В Москву меня отвезешь сегодня?

– Да хоть в Архангельск, – заверил он вполне серьезно. – Только плати, доставлю в любую точку. До столицы – полторы сотни выкладывай, и домчу с ветерком. Во сколько выезжать?

– Давай часов в восемь. Вон тот дом, четвертый подъезд, – показал я.

– В половине девятого тогда, – уточнил водила. – Мне смену сдать, машину отогнать. На своей повезу, – объяснил он. – Белая «треха», номер тридцать шесть семнадцать.

– Ну до встречи тогда, – ответил я и протянул ему рубль и три монетки по пятнадцать копеек за поездку.

* * *

Чуть не опоздал на семейный обед с участием будущего маминого мужа. Только успел зайти и спрятать деньги в дипломат, предварительно завернув их в рубашку, да руки с дороги помыть, как деликатно тренькнул дверной звонок. Так что, выйдя из ванной, я столкнулся с разувающимся мужиком лет пятидесяти. Стройный, подтянутый. Сто процентов – бывший вояка.

На лицо… Вот представьте певца Фредди Меркьюри, каким он был в конце жизни. Немного состарьте и уберите, как бы сказать помягче, налет метросексуальности. А усы оставьте, только с легкой рыжинкой. Не мужчина, а мечта любой дамы в возрасте «слегка за…».

Поручкались, представились. Прошли в комнату, где Валентина Семеновна накрывала на стол. Не успел я сесть на диван, как последовала первая заявка на лидерство:

– А ты почему матери не помогаешь? – Вроде бы и мягко, полувопросом спросил, но сразу понятно – неспроста.

Панова тут же погасила зачатки конфликта, заявив, что помогать ей не надо, сама быстрее разберется. Мы сели слегка поодаль друг от друга и приступили к ритуалу просмотра телепередач. Что-то там диктор бубнил про тяжкую долю американских трудящихся и предстоящие выборы президента. Тема для всех половозрелых отечественных мужчин чрезвычайно животрепещущая. А как же, сколько живу, обсуждение того, кто там сидит в Белом доме и что он кому сказал, занимает наше население чуть ли не в первую очередь. Самой странной мне кажется надежда, что очередной сиделец из Овального кабинета зачем-то должен любить нашу страну, хотя довольно просто понять, что в первую очередь он эти чувства обязан испытывать к своей родине.

Вот и Федор Викторович, похоже, был в курсе всех перипетий предвыборной борьбы. По крайней мере, он сразу включился в обсуждение и начал добавлять реплики про актеришку Рейгана и дебила Картера. За кого он болеет, было непонятно, да я и не старался. Мало того что мне по барабану, так я еще и результат знаю.

Сюжет про выборы закончился и сменился репортажем про будни нещадно эксплуатируемых мексиканцев. Наверное, это гостю было не совсем интересно, и он начал светскую беседу – кем я буду после института да куда поеду. И даже предложил мне офигенную помощь в трудоустройстве: мол, его хороший знакомый работает главврачом в ЦРБ и может посодействовать с достойным распределением. Замечательное дело – натуральные продукты, свежие яйца и сметаночка круглый год, а всяких яблок с буряками в придачу – и вовсе без счета. А захочешь, так заведешь себе поросяток, будешь кормить их бесплатными отходами с пищеблока. Но спасибо, нет.

Везде свои плюсы и минусы. Помню, один коллега рассказывал, как сладко жилось докторам в психбольнице, расположенной в деревенской местности. Отправить домой санитарку навести чистоту – норма жизни. Больных вскопать огород? Да запросто. Уйти с работы просто так часиков в десять утра? Иди. Да, ездить далеко, грязь и навоз. Но зато сколько плюсов.

Короче, маминого жениха я вежливо поблагодарил: мол, подумаю, спасибо, мы вам обязательно перезвоним. Мужик поерзал немного, не получив ожидаемого энтузиазма, и тут я решил перевести дело в монолог. Спросил его о службе. И понеслось. Курсантские годы, вся карьера от летехи до самого майора, выданного на прощание. И все дыры, в которых побывал, от пятой сопки слева до третьей деревни за второй посадкой. Поносило по стране мужика, ничего не скажешь. И карьеры никакой не сделал, даже до комбата не дослужился. Мне его почти жалко стало. Вот прямо до того момента, когда он спросил: «А ты в армии не служил?»

Что сказать? В той жизни – да. В этой – нет. И считаю, что тогда был опыт неудачный. Не потому что дедовщина, как-то она в нашей части не особо процветала, а просто ноль положительного. Никаких нужных знаний и навыков, ни хрена. Вот прям по классике: «Копай отсюда до обеда». Два года, спущенных в унитаз. Это мое мнение, я его никогда и никому не навязывал. Вдруг кому-то больше повезло, не знаю.

Естественно, ничего этого я не говорил, просто сказал «нет», причем максимально нейтрально. Но отставника понесло. Я упустил самый главный шанс в жизни и не поступил в военное училище. Да хоть в военно-медицинскую академию, и то не так позорно. Это его слова, если что. И у меня еще есть узенькая лазейка – срочно перевестись на военфак в Куйбышев.

Блин, мужик, ты отдал всю молодость армии, ты мотался сам и таскал семью по жопам мира – и теперь желаешь мне, чтобы и я сдох от гепатита в горах на юге? Не получилось у нас конструктивного диалога. Вряд ли у меня появится в будущем желание с ним общаться. Судя по всему, вряд ли он собирается Панову обмануть. Но разные мы с ним.

Блин, я рассуждаю, будто вся эта свистопляска имеет какое-то значение! Я сюда точно возвращаться не собираюсь, даже будь этот майор самым задушевным дядькой.

Посидели, пообедали. Я больше молчал, а потом и вовсе ушел, извинившись. Типа собрать вещи надо и отдохнуть чуток перед дорогой. А барахла и правда много. В мешок его набросать, что ли? Довезут до дверей все равно.

* * *

Белый «жигуль» третьей модели с указанным номером стоял недалеко от подъезда. Вот уж действительно, все на доверии. Аванс не платил, телефона для уточнения деталей не давал, а приехал и ждет. Валентина Семеновна порывалась поехать провожать, даже на вокзал, но я отнекался. Мол, и сам доеду, а ей потом назад тащиться почти через весь город.

Майор сидел молча, покрякивал только изредка. Наверное, радовался, что я уезжаю. И я этому обстоятельству не печалился. Чувствовал ли я вину за то, что живу и пользуюсь телом сына этой неплохой женщины? Нет, ни разу. Моей воли на то не было. Сочувствую, и все.

Возвращение в Москву прошло без проблем – доехали быстро, благо пробок еще нет и не будет лет так десять. Всю дорогу я так и просидел сзади, обнимая дипломат. Таксист – молодец, говорить нечего. Не тряс, не дергал. Вот как сел в Орле, за Тулой остановились обочину удобрить – и до дома. Разговоров не вели, в самом конце только я чуток навигатором поработал. Заплаченных денег не жалко. Да и что те сто пятьдесят рублей по сравнению с покоем и комфортом?

Только дома я наконец-то расслабился, запихнув дипломат поглубже под кровать. Наивно, конечно, считай, что и не прятал. Эх, приехала бы сейчас Лена, чтобы не так страшно ночевать было, но добраться ко мне среди ночи – целое приключение. И родители не поймут, да и сама Томилина не поддержит.

Уже утром, в который раз подумав, я понял, что мне некуда девать все эти пачки денег. Тайника нет, сейфа тоже. Последний можно купить, но его могут увидеть мои друзья, арендодатели, обе девушки. Сразу начнут задавать вопросы. Кстати, о девушках.

Дозвонившись до Томилиной, я ультимативным голосом потребовал приехать ко мне. Лена испугалась, попыталась выведать, что случилось.

– Рецидив острого недотраха, – неуклюже пошутил я. – Требуется оперативная реанимация пациента.

– Не смешно! – Томилина, похоже, собиралась повесить трубку.

– Лена, я решил тот вопрос, ну, который… тебя волновал.

– Какой вопрос? – теперь доктор явно испугалась.

– Товарищ Томилина! Приказываю прекратить тупить. И срочно выдвигаться в мое расположение.

Похоже, общение с маминым майором даром не прошло. Вон как заговорил.

Спустя час Лена была у меня. Прогулялась по квартире, заглянула в ванную. Хорошо, что я перед ее приездом сменил постельное белье, прошелся везде с тряпкой. Нашел длинный светлый волос Шишкиной.

Но Томилина все-таки что-то почуяла.

– Ты здесь один живешь?

– Рассказывал же. Один. Снимаю.

– Ну да, ну да… А чего позвал? Что за срочность? – Лена села за кухонный стол, закинула ногу на ногу. Ого, да мы в черных чулочках приехали. И это в минус два! Я окинул взглядом девушку. Узкая черная юбка, красная блузка с рукавами фонариком, немного бижутерии. Явно готовилась.

– Вот она, срочность! – Я выложил на стол пачки с деньгами. – Семнадцать тысяч. Твоя доля за бриллиант Хаммера.

Лена ахнула, уставилась остекленевшим взглядом на гору бабок.

– Так много?! Ты продал камень? Кому?

– Неважно. Меньше знаний – меньше печали.

– Что я с ними буду делать?

– Да, это проблема… – покивал я. – Деньги надо сразу раскидать. Есть знакомые, что продают машину?

– Ну… наверное, есть, – неуверенно ответила она.

– Бери «жигуль» шестерку или «Ниву».

– Так там же с рук переплата большая будет! – Томилина неуверенно взяла одну из пачек, пошелестела купюрами. – Тысяч десять.

– Тебе это и надо. Пару тысяч положишь на сберкнижку, это не вызовет подозрений. В кооператив вступи. Или ты с родителями до конца жизни собралась небо коптить? Еще пятерку легко спрячешь дома.

– Где прятать-то?!

– Я у тебя видел пятитомник Брежнева. Вырежешь страницы внутри бритвой, вложишь туда по пачке в каждый том.

– Это отцу на работе по разнарядке выдали, он все грозится на растопку для костра извести.

– Ну в учебник свой старый, позануднее только, который никто никогда не откроет. Даже пролистать из вежливости. Не попросит почитать, как твоего Дюма или Стендаля. Деньги там сто лет пролежат.

– Ну, может быть…

Лена задумалась.

Я быстро сварил нам кофе, настрогал бутербродов:

– Кушать особо нечего, как видишь, пропадаю без женской заботы.

– Да уж, вижу, как пропадаешь…

И тут зазвонил телефон. Я поднял трубку:

– Привет, куда пропал?

Это была Лиза. Я посмотрел на Томилину. Та с удовольствием уплетала бутерброды. У меня резко вспотели руки, застучало сердце. Вот попадос.

– Привет, ездил по делам домой. Устал как собака.

– В Орел?

– Да.

Лена взяла чашку с кофе, с любопытством на меня посмотрела.

– Однокурсник, – прошептал я, зажав трубку рукой.

– Встретимся? – Лиза пошла в атаку. – Я соскучилась.

– Завтра давай.

– А сегодня не можешь?

– Нет, никак не получается.

Сейчас спалюсь. Стоит Томилиной подняться и подойти ближе… Она услышит женский голос.

– Вот ты какой! – Шишкина была явно недовольна.

– Кстати. У тебя никто из знакомых не продает тачку? – Я подмигнул смакующей кофе Лене. – Срочно надо.

– Вот так прям срочно? – Лиза растерялась. – Я спрошу папу. В Кремлевке всегда кто-то из врачей скидывает подержанные и берет по очереди новые. Некоторые неплохо на этом зарабатывают. А какую?

– Отлично, – я поспешил закруглить разговор. – Тогда завтра все обсудим. Пока.

– Пока.

Фу… вот прям по краю прошел….

– Андрюша, а ты чего так вспотел? – Лена подозрительно на меня посмотрела.

– За деньги волнуюсь, – я кивнул в сторону пачек. – Мне же тоже придется как-то раскидывать мою долю.

* * *

Правду говорят, что деньги – очень сильный афродизиак. Убедился почти сразу. Лена потянулась, блузка на ее груди призывно натянулась. Я встал на колени перед девушкой, прижался лицом к ее коленям.

– Что… что ты делаешь?

Томилина вздрогнула.

– А ты не догадываешься? – Я раздвинул руками коленки, проник пальцами в святая святых.

– Я… я не планировала оставаться.

– Давай за планирование буду отвечать я.

– Ой, что ты делаешь…

Потом Лена ушла в ванную мыться, а я, лежа в постели, задумался. Что я так переживаю про деньги? Мне тут жить совсем ничего. Скоро въеду в свою квартиру, а там хоть паркет вскрывай, хоть стены долби. И чего тянуть? Я достал записную книжку, подтащил телефонный аппарат поближе, набрал номер.

– Прорабская? А Петро далеко?.. Скажите, Андрей, насчет шестьдесят второй квартиры… Ага, рассказывал?.. А к вам как обращаться?.. Николай Викторович, а мы сегодня встретиться можем?.. Да, на месте и поговорим.

Глава 20

Вот хорошо, когда есть разумные исполнители и имеются средства их оплачивать. Прораб Николай Викторович оказался очень понятливым и конструктивным. Надо сделать из совмещенного санузла раздельный? Нет проблем. Хорошие обои поклеить? Вот эти подойдут? Дверь обить? Легко. И так далее по списку. Многие вещи он, кстати, сам предлагал – только деньги плати. На что-то я согласился, а на что-то – нет. Да я пережил два переезда и сто ремонтов разной степени сложности, у меня опыта хватает.

Понятно, что надо делать поправку на теперешние реалии. Даже если очень захотеть, то все равно никто не установит ни джакузи, ни стеклопакеты. Вот кондиционер – можно, есть отечественные. Нужен ли он? Нет, пока обойдусь. Вентилятор поставить, и радуйся жизни. Мебель хочется, но тут прораб мне не помощник. Надо четко разделять, кто что может. А к кому обратиться? Ну, наверное, к номенклатурным работникам. Или к тем, кто рядом с ними. Николай Евгеньевич Шишкин, доктор медицинских наук – вот кто мне нужен.

* * *

Как-то незаметно вольница последних за время учебы отработок в народном хозяйстве опять вернулась к занятиям. Вспомнить пришлось многое. Даже психиатрию, ведь сейчас диагнозы ставят по старой МКБ-9, до десятого пересмотра международной классификации болезней почти двадцать лет осталось. Целая жизнь. Так что пришлось поднапрячься, чтобы соответствовать. У Панова, кстати, ни одной тройки до этого не было. Четверок с пятерками пополам. На стипендию тянул, значит.

Со скорой пришлось сократить смены. Я просто не смог бы работать в прежнем режиме, потому что тогда мне надо было бы поселиться на отработках занятий, а оно мне надо? Скорая как средство для зарабатывания денег вообще теперь не рассматривалась. Остаток суммы по квартире я погасил, ремонт заказал. Мебель? Машина? Чуть погодя все будет.

Учиться оказалось легко и временами интересно. Хотя, конечно, что там увлекательного может быть на всяких гигиенах и политэкономии, сказать сложно.

И почему на все эти бесполезные марксистско-ленинские кафедры набирают таких упырей? Вот ни одного нормального человека ведь! Только и долдонят все шесть лет института, что без них настоящим врачом не стать. Ага, прямо закон учебы такой: чем меньше знаний от них нужны, тем больше зверств. И мне попалась жесточайшая тетенька. Грымза требовала собственноручно написанные конспекты классиков, и не абы как, а в хорошем объеме. А кровь попортить эта кафедра могла. Легенды об изгнанных накануне госэкзаменов в конце шестого курса из-за конфликта с кем-то на научном коммунизме ходили упорно. Примерно так же, как о вылетевших за политические анекдоты, рассказанные по пьянке в общаге. И пришлось писать эту нудоту. Спасибо Лене Томилиной, сохранившей свои тетрадки. Золотая женщина, нечего сказать! Она мне этот набор слов еще и диктовала, чтобы побыстрее разделаться.

Я будто попал в течение и плыл почти без сопротивления. Учеба, дом, работа. Иногда встречался с кем-то из своих подруг. Да я чаще в Институт питания ходил. И не просто с Афиной Степановной чаи погонять, а помогать. Да, больше на должности «старший куда пошлют», но мои навыки в быстром счете пригодились для обработки статистики. Все эти критерии Стьюдента и прочие выборки Манна – Уитни. Хоть и говорят, что настоящие специалисты на выкладки медиков в этой области без смеха смотреть не могут, но наш материал оказался не хуже других.

Статья ожидаемо никакого фурора не произвела. Ну вырастили, так даже не новый вид, чуть не сто лет в обед этой бактерии. Придумали как культивировать – молодцы. Самое удивительное в публикации – моя фамилия вторым и заключительным. То есть вот так и было напечатано: Морозов И. А., д. м. н., НИИ питания АМН СССР, Панов А. Н., студент 5-го курса I ММИ им. И. М. Сеченова. Меня даже представили директору института Шатерникову, пожилому лысому колобку в хорошем зарубежном костюме. Впрочем, членом ему по корреспонденту, только кивнул и пошел дальше по своим делам. Зазнайка!

Ну, Морозову еще звонили коллеги, расспрашивали, что да как. А меня только на институтскую кафедру микробиологии затащили, да и то в качестве экзотической зверушки.

А самое-пресамое мы нигде не афишировали. Вот сделаем – тогда…

* * *

Заполучив на руки статью, можно было отправляться к Шишкину. И в этой операции мне даже не понадобилась Лиза. Позвонил на рабочий телефон, напросился на встречу. И не где-нибудь, а сразу в святая святых – Кремлевке. Шишкин оформил мне пропуск в ЦКБ, и уже спустя час мотыляний по Кунцево, после прохождения трех кордонов с обысками я был на работе «тестя».

– Ну, показывай, с чем явился… – Николай Евгеньевич провел меня в свой роскошный кабинет, откуда открывался вид на парк с голубыми елями.

ЦКБ был городом в городе: здания в сталинском стиле, широкие дороги; пока шел, видел даже площадку со стоящим вертолетом. Судя по всему, это была первая и единственная гражданская медицинская вертушка на весь Союз.

Я выложил на стол журнал, открыл на статье. Шишкин погрузился в чтение, а я принялся пересчитывать телефонные аппараты. Городской, внутренний, а вот этот с гербом – неужели знаменитая вертушка?

– Ну пока все выглядит скромно, – пожал плечами Николай Евгеньевич. – Не вижу, с чем тут можно идти к Чазову. Ну вырастили бактерию, доказали, что может размножаться в кислых средах…

– Хорошо размножаться! – Я забрал журнал, пролистал до таблиц. – Но главное впереди.

– И что же это?

– Следующий эксперимент докажет, что хеликобактер вызывает язвенную болезнь.

– И как же ты собираешься это сделать? – полюбопытствовал Шишкин.

– Очень просто. Проведем у вас в ЦКБ под протокол гастроскопию. После чего выпью раствор с бактериями. Если появится гастрит или язва, буду шить фрак для Шведской академии.

Николай Евгеньевич даже не улыбнулся:

– Ты что у нас, Жак Понто?

– Кто это?

– Швейцарский врач, который изобрел сыворотку от укуса гадюки.

– Дайте догадаюсь. Он дал себя укусить змее.

– Трижды. И трижды вкалывал сыворотку.

– Выжил?

– Выжил. Все три раза, – улыбнулся профессор.

Шишкин еще долго убеждал меня не рисковать своим здоровьем и начать обычные клинические испытания.

– Теряем время, – отказывался я. – Да и эффект будет не тот. Пока научное сообщество раскачается, проверит и повторит эксперименты…

– Хочешь зайти через журналистов! – догадался Николай Евгеньевич – Да, тут что-то есть. Далеко пойдешь!

Шишкин поднял трубку телефона, набрал номер:

– Верочка? Да, я. Евгений Иванович у себя? Принять может? Да, срочно.

Доктор встал, поманил меня за собой:

– Ну, пойдем знакомиться с Чазовым.

Сама встреча с начальником 4-го управления прошла на ногах. Евгений Иванович оказался мощным мордатым мужиком, в халате, с фонендоскопом. Он стремительно шел по коридору, и мы с Шишкиным еле успевали за ним.

– Чушь; впрочем, пусть.

Чазов совершенно не хотел вникать в новую теорию язвенной болезни, его волновали совсем другие вопросы. Слушая нас, он попутно давал разгона врачам, интернам, лаборантам, одновременно решал сразу несколько вопросов с двумя секретарями. Менялись этажи и коридоры, лица встречных сливались у меня в какой-то безумный калейдоскоп.

Опомнились мы только в больничной столовой, которая больше походила на первоклассный ресторан. У нянечек был передник и заколка официанток, на столах лежало меню.

– Фу… Что-то Иваныч сегодня совсем с цепи сорвался… – Шишкин махом выпил компот, потребовал второй стакан. – Но главное, в приказ тебя внесут, можешь на следующей неделе отправляться в отделение гастроэнтерологии. Это в третьем корпусе. Доктора Ермакова я предупрежу, постоянный пропуск тебе сделают.

Пока обедали, я воспользовался хорошим расположением Шишкина и завел разговор насчет мебели. Дескать, хочу помочь родственникам с переездом, нужны кухонный гарнитур, спальня, прихожая. Ну и по мелочи: рабочий стол, стулья, кресла. Шторы!

– ЦКБ прикреплен к спецбазе номер шесть, – просветил меня Шишкин. – У меня там имеются лимиты, помогу. Деньги-то у родственников есть? Там не дешево.

– Есть, – кивнул я. – На Севере работали.

– Север – это хорошо, – задумался о чем-то своем Николай Евгеньевич. – Ты скажи-ка мне, что у вас с Лизой? Девка сама не своя, одни разговоры о Панове. Андрей то, Андрей се…

– С Лизой у нас все хорошо! – бодро отрапортовал я.

Но Шишкин не повелся, продолжал буравить меня взглядом. На лбу врача прямо неоновыми буквами бежала надпись: «Не пора ли сделать предложение?» Не пора. Но какую-то кость родителям девушки бросить надо. Показать серьезность намерений.

– Хочу позвать Лизу покататься на горных лыжах на зимних каникулах.

– Куда? – заинтересовался Шишкин.

«В Куршавель», – чуть не ляпнул я, затем улыбнулся:

– Думаю, на Домбай.

– Это не дешевая история.

– Уже скопил на скорой. – отмахнулся я. – Плюс премию обещают. Денег достаточно.

– Ну раз хватит… Ладно, давай пропуск, отмечу.

* * *

На ноябрьские праздники нам опять выпало дежурство. Самое поганое время – народ разговляется сразу после демонстрации, а некоторые еще и в процессе начинают. Алкогольные психозы (в народе «белка»), обострение язв – чего только не насмотришься.

Ближе к полуночи пьяниц слегка попустило, диспетчера дали инородное тело носа – типа отдых. Дамочка, задумавшись о вечном, засунула в нос фасолину. Мыслям это поначалу не помешало, и семечко, напитываясь жидкостью, разбухало все больше, пока не перекрыло полностью ноздрю. Очевидно, в результате усиленной мозговой деятельности было принято решение вытащить помеху с помощью шариковой ручки.

Простой, пластмассовой, белого цвета, тридцать пять копеек такая стоит. Сменный стержень – восемь. Короче, не получилось. Только запихала все дальше и уплотнила.

Пока мы приехали, дама оценила возможность повторить судьбу оленя из рассказов про барона Мюнхгаузена и впала в истерику. Ну а мы что? Ни разу не ЛОР-бригада, усиленная психотерапевтом. Зачем работать, если это могут сделать другие? Тем более что нас пару раз обозвали коновалами и дебилами.

Повезли в больничку. Подальше чтобы. Ибо фасолину ей удалят за три минуты, а потом придадут ускорение и вытолкают на улицу. А там уже с общественным транспортом беда. На такси поедет. Подумает заодно, что вежливой быть намного выгоднее, чем грубиянкой.

Едем мы, никого не трогаем, собираемся прокатиться по Крымскому мосту. Подсветки красивой на нем нет пока, но все равно смотрится – глазу приятно. И тут, как всегда, неожиданно:

– Свободные бригады, срочно!

– Седьмая свободна, – отвечает Томилина, тревожно на меня глядя.

Тут бы самое время поворчать, что торопиться надо не при приеме вызова, но это уже случилось. Как говорят турки, кысмет.

– Усачева, шестьдесят два, общежитие. Пожар.

– Приняли.

Я тяжело вздохнул. Сейчас начнется… На пожаре фантазия населения достигает невиданных высот. Обожженных мажут подсолнечным маслом, медом и обливают всей мочой, которую могут выдавить из своих организмов. Кошмар, короче. Ну и плюс ко всему большой пожар не для слабонервных. Помнится, в прошлой жизни я был свидетелем, когда пожарный начал переворачивать тело, а половина на полу осталась – пригорела.

К счастью, в общаге возгорание было совсем маленьким. Службе 01 повезло, чадившую подушку потушили своими силами. А вот службе 03 – наоборот. Копоти и дыма на лестнице в общаге было не очень много. Пованивало, и все. В комнате – наоборот. Хоть и окна настежь, а запах…

Вроде и площадь большая довольно-таки, а народу набилось – как в троллейбус поутру. Две девчули рыдают, обнявшись на кровати. Еще одна лежит на носилках. Четвертая в полной прострации хлопает глазами.

Так, а это что? На полу тело лежит, прикрытое покрывалом с кровати. Угорела, что ли? Ну и ко всему прочему спецбригада топчется, три человека. Плюс нас двое. Девять живых получается.

Пока Томилина узнавала у врача спецов, что там и как, меня просветил один из фельдшеров. Великовозрастные дурочки решили попрактиковаться в оккультных науках. Духа им вызвать захотелось. А кого могут вызвать студентки института иностранческих языков имени товарища Мориса Тореза? Только Пушкина, на меньшее они не согласны. Собрались, проработали методическую литературу, выбрали правильную ночь, чтобы старая луна в новую переходила. Короче, коллектив к вызову духа готов.

Парочка, обильно льющая слезы в объятьях друг дружки, оказалась не такой восторженной и более циничной. Понимая, что А. С. Пушкин хрена лысого придет к ним, дамочки придумали перформанс с целью всеобщего веселья и прочей радости. Позаимствовали в общажной читалке портрет классика и укрепили его на веревочках и завязочках за шторой. Одна залезла в шкаф, работать главным механикусом, вторая должна была подавать звуковые сигналы.

Начинающие ведьмы собрались в кружок, зажгли свечи, сколько нашли в округе, поставили тарелку и изобразили с помощью соли символ советской власти. И стоило самой главной трижды провыть: «Дух Александра Пушкина, приди!» – в шкафу произошло шебуршание, вследствие которого шторы распахнулись и на оккультисток полетел портрет искомого литератора.

Итог: одна девица скончалась на месте, у второй – инфаркт миокарда. Ее спецы с собой забирают. А у третьей пока что мутизм, сиречь немота. Эту барышню дарят нам для доставки в неврологию. От перевернувшихся свечек загорелись подушка с матрасом, которые долго не могли потушить. Видать, потревоженный поэт поддувал, не иначе. Желающие обозреть портрет с пентаграммой могут это сделать, пока не убрали.

И смех и грех. Только многолетний опыт позволил мне перенести рассказ спокойно. Я просто тупо кивал, рассматривая интерьер. Да уж, пранк вышел из-под контроля. Сейчас организаторов затаскают по деканатам и комсомольским собраниям. Если поддержки нет, выгонят.

А жить им потом каково будет? Только глянешь на портрет нашего всего – а перед глазами труп подруги. Ужас просто.

* * *

Как люди становятся новоселами? Наверное, им дают ключ от квартиры, и они гурьбой заходят в жилье, радостно хлопая в ладоши, будто на картине не помню какого советского художника «Как хорошо, что хозяев расстреляли!». Но это последний акт. А документы? На каком таком основании гражданин будет иметь право перешагнуть порог и сказать гордо: «Это все мое! Буду тут жить, размножаться и разбрасывать по углам носки!»? Это называется ордер. Невзрачная бумажка, сущая фигня. Никакой красоты. На сероватой бумаге напечатан бланк, в котором говорится, что это ордер с номером и выдан он Панову А. Н. (да, просто инициалы) на право вселения в квартиру 62 в таком-то доме на соответствующей улице. Один человек на площадь, и комнаты там две. Бледная синяя печать и маловразумительная подпись. Все!

Больше всего радости я испытал на собрании, где эти самые ордера раздавали. Эти лица надо было видеть! Профессора, доценты, старшие и просто ассистенты кафедр. Заслуженные люди. И сопровождающие их лица в виде жен и мужей. И мелкий гаденыш в джинсах и свитере.

Наверное, поначалу они думали, что я заблудился. Или родственник чей-то, из группы поддержки. Но когда я в свою очередь поперся за этим самым ордером, то на короткое время стал просто звездой местного разлива. Хотя прошло все пристойно. Никаких драм в стиле рязановского «Гаража». Если они и были, то остались в прошлом. Все уже поделено давно. Руководство кооператива, конечно, в курсе было, они же документы оформляли. Короче, поговорили и забыли.

Отмашку строителям я дал тут же. Чего тянуть? Надо быстрее все делать, причем всем. Мне – заехать, им – денежку заработать. Оплата ведь сдельная.

Поехал в Давиду похвастать изменением статуса. И он тоже лицо заинтересованное. Ведь я ему съемную квартиру оставляю. Вот кто искренне радовался! И не в плане «Классно, чувак, будет куда девок водить!», а просто как друг. В который раз я подумал, что этот ресурс едва ли не самый ценный, доставшийся от студента. Без него мне бы реально было очень тяжко обживаться здесь. Да что там, я, может, до сих пор бы слонялся между шизофрениками, органиками и умственно отсталыми.

Выдвинулись налегке. Так, отметиться. Вещи везти пока некуда – там же ремонт. Всю дорогу от метро Ашхацава таинственно улыбался и смотрел по сторонам, будто турист.

– Впервые здесь, что ли? – спросил я.

– Да сто раз уже был, – пробормотал он. – О, нашел! На, подержи! – Он чуть не бросил мне в руки дипломат и куда-то побежал.

– Мужчина, зачем животное мучаете? – спросил я его цитатой из великого мультика. – Куда ты тащишь бедного котенка?

Мурлык был прекрасен. Рыжий, прям в цветах Томилиной, грязный и мокрый. Смотрел на нас голубыми доверчивыми глазами, не пытался вырваться.

– Ничего ты не понимаешь, – ответил Давид. – Плохо, что абхаз, и не просто, а целый князь, вынужден объяснять русскому обычаи его народа. Пойдем!

Хочу сказать, что работающий лифт придает новому дому специфический шарм. Особенно если живешь на девятом этаже, который по высоте как десятый. Бедный рыжий котенок начал жалобно попискивать, а потом только смотрел на меня с затаенной надеждой.

Мы подошли к двери моей квартиры, и я своим ключом, путаясь в замках, отпер дверь. Интересное занятие, надо будет поупражняться, когда освобожусь. Ашхацава сел на корточки и пустил котенка вперед. Тот пару секунд посомневался, а потом зашел в прихожую.

– Ну что, можно заходить? – нарушил я хрупкую гармонию.

– Теперь – да.

Это мне показалось или моего друга пробило на торжественные интонации?

Но на домашнем животном сюрпризы не кончились. Подойдя к подоконнику, Давид открыл свой чемоданчик, а затем достал оттуда бутылку шампанского и две чайные чашки, завернутые в упаковочную бумагу.

– Слушай, я тронут, – абсолютно искренне сказал я. – Ради таких моментов стоит жить. Только мне немного наливай, желудок придется беречь.

– А что случилось с желудком? – удивился Давид.

– Ах, я тебе не рассказывал? Ну, слушай…

* * *

Вам приходилось подвергаться пытке под названием фиброгастроскопия? Официальное название длиннее, слово точно раза в два подрастает. Вот Анна Игнатьевна Шишкина не менее одного раза переживала. И я ей теперь искренне сочувствую. Кто в двадцать первом веке терпел, отойдите со своими мемуарами в сторону, это не в счет.

Рассказываю по порядку. Сначала вы ни хрена не жрете. То есть вообще. Даже чай. Приходите в нужный кабинет. Там вас усаживают, просят открыть рот пошире. Собственно, видевшие фильм «Глубокая глотка» ничего нового не увидят. Ну вот разве что в кино не показывают, как главному персонажу пшикают лидокаин на заднюю стенку этой самой глотки. И на корень языка – тоже. Чтобы подавить рвотный рефлекс. А потом берут, блин, садовый шланг и пихают его тебе внутрь организма. Ты обильно плачешь от радости, попутно издавая малоаппетитные звуки, потому что лидокаин ни хрена не помогает, а организм не дурак, он всякую гадость из себя пытается вытолкнуть.

Я почему про кино вспомнил? Так тут вон целая бригада стоит. И оператор, и режиссер. Перед началом я протокол подписал, меня осмотрели, пощупали и измерили. И анализы я сдал. Все, какие только есть, те и выдал. Сфотографировались, как же. И с Морозовым, и с Шишкиным. И даже с всемогущим начальником четвертого управления Минздрава СССР, академиком Евгением Ивановичем тоже. Он, правда, недолго был, только протокольную часть. Давал еще ценные указания Морозову, наверное, как меня побольнее мучить. А Игорь Александрович потом мне напутствия давал. Ну, в стиле «Вперед, парень, не подведи!».

Все разговоры уже произошли накануне. Здесь и сейчас уже не откажешься. А вот вчера было, да. Морозов тоже нервничал. Он-то прекрасно понимал, что больше шансов может и не быть. Почему-то с того самого первого раза он ни разу сомнений в успехе нашей затеи не показывал. Что там у него в душе творилось, не знаю. Я в своей жизни ставок такого размера не ставил никогда. Но и мой шаг он понимал. Да, дело не только в уроне здоровью, в конце концов, гастрит можно и вылечить. А вот всю жизнь потом проходить с клеймом «это тот, кто хотел чего-то там доказать и обделался» для научной карьеры не очень хорошо. Если она еще будет, та карьера.

Но все заканчивается, даже плохое. Вытащили из меня вот этот ужас. Улыбаются, сволочи. Дескать, нафотографировали слизистую желудка и двенадцатиперстной кишки во всех ракурсах, очень интересно.

Знаете, что самое приятное в медицине? Когда вам говорят: «Идите, мы с вами ничего больше делать не будем». И ты такой радостный, молодым козликом устремляешься в гардероб, чтобы побыстрее убежать из этого кошмара, порой даже забыв стащить с ног одноразовые бахилы. Так вот, мне не сказали.

Предоставили только возможность умыться, снова усадили перед стрекочущей камерой. Хорошо хоть стакан воды дали, изверги.

Я взял с обычного чайного блюдечка две капсулы, показал их в объектив и глотнул, запив водой. И тост перед этим произнес, как же без него.

Широко улыбнувшись, я отсалютовал невидимым зрителям и сказал:

– За советскую науку!

Content

Алексей Вязовский, Сергей Линник
15 ножевых

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20