Семён Дмитриевич Ахшарумов

История Бастилии. Четыре века самой зловещей тюрьмы Европы. 1370—1789

© Перевод, «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

От автора

Когда я рассматривал модели современных мест заключения на проходившей в Петербурге в 1890 г. тюремной выставке, мне пришла мысль написать историю Бастилии – этой тюрьмы, хотя и срытой с лица земли, но имевшей в свое время весьма большое значение.

В своем труде я старался дать понятие как о самом здании, так и о порядках, существовавших в Бастилии, и о различных случаях заключения в ней.

Бастилия существовала более четырех столетий, и случались периоды, когда она была переполнена присужденными к заточению, а потому невозможно рассказывать обо всех их, и, следовательно, необходим был строжайший выбор. Из всей массы фактов я постарался выбрать наиболее выдающиеся и характеризующие различные эпохи.

Бастиды, или бастилии

В Средние века существовали особого рода укрепления, которые назывались «бастидами», или «бастилиями» (bastides, bastilles). Они были постоянные или возводимые на время, и такие укрепления устраивали как осажденные, так и осаждавшие. Бастиды существовали еще у древних римлян, и о них упоминает Юлий Цезарь, называющий их башнями (turris). Хотя о бастидах упоминается и в средневековых рукописях, причем некоторые виньетки в них изображают эти сооружения, наилучшее понятие о том, как строили бастиды для атаки неприятеля, дает нам Юлий Цезарь. Обычно бастиды были деревянные, по большей части четырехугольные, в несколько этажей и с платформой для приведения в действие метательных машин.

В Модене над дверью собора, находящейся с северной стороны, находится барельеф, относящийся к XI в. На этом барельефе изображена история британского короля Артура, или Аргуса. История его так переполнена разными небылицами, что некоторые сомневаются в том, существовал ли он на самом деле.

На этом барельефе очень подробно изображены две временные бастиды, построенные вне стен укрепленного места. Они деревянные и в несколько этажей. Подобные бастиды устраивали как для того, чтобы атаковать город, так и для того, чтобы защитить его, ибо если осаждающие возводили бастиды вокруг места своего расположения, то зачастую и осажденные, если стены их не были достаточно крепки, чтобы выдержать осаду, тоже устраивали бастиды вне стен на некотором отдалении друг от друга для того, чтобы защитить эти стены и заставить неприятеля отойти на более дальнее расстояние, а также с тою целью, чтобы напасть на него с фланга и с тыла, если бы он вздумал идти на приступ. В таком случае вокруг этих бастид разбивали палисадник и выкапывали рвы. Устраивали бастиды также для того, чтобы господствовать над какой-либо местностью, например при мостах, в ущельях и так далее.

Для охраны Парижа вокруг него были также возведены бастиды, а в промежутках между ними находились рвы и стены. Бастидами, или, как мы уже сказали выше, бастилиями, назывались также и главные ворота этого города, как, например, бастида Святого Дениса и бастида Святого Антония.

При короле Иоанне II (1350–1364), а может быть и ранее, при входе на улицу Святого Антония находились ворота, с обеих сторон которых были устроены две крепкие башни.

Карл V (1364–1380) возымел намерение сделать из этих ворот надежную бастиду и для этой цели приказал прево города Парижа[1] Гуго Обрио пристроить к этим двум башням еще шесть других, соединенных друг с другом толстыми стенами. Здесь уместно будет заметить, что до конца XIII в. под словом «бастида» по большей части подразумевались временные укрепления, используемые для защиты лагеря, и только с конца XIII столетия бастидами, или бастилиями, стали называть также и каменные форты, соединявшиеся с какой-либо стеной, служившей для прикрытия крепости или города и вообще для защиты от нападения неприятеля.

В XIV и XV вв. часто упоминается о бастидах из земли, плоских камней, положенных один на другой без цемента, или из дерева, возведенных войсками для защиты лагеря и действий против стен какого-либо осажденного места, а также для того, чтобы прервать сообщение с какой-нибудь местностью, и прочих целей во время похода.

При Карле V пушки были уже введены в действие, и платформы на бастидах весьма пригодились для их расположения. Во всяком случае, бастиды, или бастилии, и после XIII в. по большей части сооружали из земли и крыли древесиной или камнем. Общественные бедствия и недостаток средств были причиной тому, что их не строили целиком из камня.

При Людовике XI (1461–1483), Карле VIII (1483–1498) и Франциске I (1515–1547) многие бастиды были построены из камня и стали называться бастионами, и с XVI в. так называли все изолированные и фланговые укрепления. В некоторых только случаях им давали название бульваров. С этих пор названия «бастиды» и «бастилии» исчезают, и только бастилия Святого Антония, о которой мы упомянули выше, сохранила это название до своего падения. Ее историю мы вкратце изложили в составленном нами очерке.

Строитель Бастилии Гуго Обрио и общая ее характеристика

Выше мы сказали, что король Карл V приказал Гуго Обрио пристроить к двум уже существовавшим башням при воротах Святого Антония еще шесть других. Обрио принялся за это дело в 1369 г. Постройка Бастилии была окончена в 1383 г., следовательно, уже в правление Карла VI.

Таким образом появилась знаменитая Бастилия. Это было время войн между Францией и Англией, и для защиты Парижа от англичан был возведен целый ряд укреплений, ограждавших этот город, а Бастилия была бастионом восточной их части, которая ею и оканчивалась. При Людовике XIV линия укреплений была уничтожена, сама же Бастилия просуществовала до 1789 г.

Хотя Бастилия главным образом была построена для защиты от врагов, ею с самого начала стали пользоваться как государственной тюрьмой, и самое ее устройство этому способствовало. Ниже мы представим план Бастилии, какой она была в последнее время своего существования, а теперь скажем несколько слов, чтобы в общих чертах дать понятие о ее устройстве.

Главная ее часть имела форму правильного параллелограмма длиной 204 фута и шириной 108 футов. На каждой из длинных сторон было по четыре полукруглые пятиэтажные башни. Стены их имели толщину 10 футов, и башни эти соединялись друг с другом галереей, на которой стояли пушки. Места заключения были устроены в башнях. В эти тюрьмы свет и воздух проходили сквозь небольшие отверстия, забранные частыми железными решетками, а значит, ни свет, ни воздух не проникали туда в достаточном количестве. Это тюрьмы верхние, но в Бастилии были другие места заключения, несравненно ужаснее этих, устроенные на 19 футов ниже уровня двора. Это были тюрьмы сырые, в которые едва проникали свет и воздух. Французы дали им меткое название cachots[2].

Из дальнейшего рассказа читатели будут иметь возможность узнать подробности об обеих категориях мест заключения, а потому пока мы ограничимся этими краткими объяснениями.

Гуго Обрио не довел дело до конца. Уличенный в любовной связи с еврейкой и в том, что, стараясь угодить ей, плевал на распятие и топтал его ногами, произнося при этом кощунственные слова, он был приговорен к сожжению живым[3], но из уважения к заслугам, которые он оказал по должности, смертная казнь была заменена пожизненным заключением. В силу этого приговора он был заключен в Бастилию.

Это был первый узник, которому пришлось выдержать заключение в тюрьме, им же самим строенной. В 1381 г. чернь в Париже, раздраженная новыми налогами, возмутилась, захватила в арсенале особого рода молоты, которые назывались maillotins, стала убивать ими чиновников, собиравших эти налоги, и освободила заключенных, в том числе и Обрио. Этих бунтовщиков прозвали maillotins. Они предложили Обрио быть их главой, но он отказался. В следующем году Обрио умер.

Мы упомянули, что постройка Бастилии была окончена в 1383 г. – на третьем году правления Карла VI. Его царствование было одной из самых печальных эпох в истории Франции: постоянные войны с Англией (Столетняя война) и при этом страшные междоусобицы, сначала во время малолетства короля, а потом во время его умопомешательства, навлекли на Францию много бед. Во времена междоусобиц Бастилия неоднократно служила убежищем то той, то другой стороне. Наконец английский король Генрих V захватил Бастилию, Лувр и Венсенский замок и таким образом господствовал над Парижем. Завладев Бастилией, англичане укрепились в ней и продержались там с 1420 по 1436 г. Между тем война продолжалась, и Франция была доведена до бедственного положения, так что, когда умер Карл VI, провозгласили сразу двух королей: англичанина Генриха VI в Париже и француза Карла VII в Берри, в маленькой церкви Меэн-сюр-Йевр. Он находился в самом критическом положении и едва совершенно не лишился престола, как вдруг, а именно с появлением Жанны д’Арк, дела приняли другой оборот: англичане были изгнаны из занятых ими мест и наконец вытеснены и из Парижа в 1436 г. На следующий год вступил туда и сам король. Мало-помалу англичане были изгнаны отовсюду, кроме Кале. Не завладей английский король Бастилией, он не мог бы так долго удержаться в Париже, и тогда англичане были бы изгнаны из Франции ранее. Вот какое значение имела Бастилия в этот период.

После изгнания англичан из Франции Карлу VII пришлось вести борьбу с непокорными вассалами. Он восторжествовал над всеми своими врагами, хотя дофин Людовик возглавил недовольных и руководил заговорами против своего отца. Наконец сам дофин должен был бежать к герцогу Бургундскому, у которого и находился до самой смерти своего отца. По вступлении на престол бывшего главы недовольных феодальные сеньоры думали, что для феодализма наступило счастливое время, но вскоре разочаровались, встретив в Людовике XI сильного врага. Он вступил на престол в 1461 г., а уже в 1465 г. против него сложился сильный союз из 500 принцев и сеньоров, известный под именем Лиги общественного блага, потому что они говорили, что действуют из сострадания к бедствиям страны. Главой лиги был граф де Шароле, известный впоследствии под именем Карла Смелого. Лигу эту Людовик XI расстроил не столько силой оружия, сколько ловкими переговорами, давая много, обещая более, подкупая всех, в ком нуждался, и не исполняя своих обещаний, если только была возможность не исполнить. Этим, однако, дело не кончилось. В течение всего своего царствования он постоянно боролся с непокорными вассалами, которые очень часто составляли весьма опасные союзы и призывали иностранцев, пока Франция не была снова раздроблена на несколько частей. Известно изречение Карла Смелого: «Я забочусь о благе королевства более, чем думают, потому что желаю, чтобы вместо одного короля у него было шесть».

Но Людовик восторжествовал над всеми врагами, и к концу его царствования четырнадцать бывших феодальных владений были уже присоединены к королевским доменам. Ведя в течение всего своего царствования борьбу с вассалами, беспрестанно встречая с их стороны черную неблагодарность и измену, он мстил им и при этом очень часто действовал в высшей степени коварно и прибегал к жестокости, которую ничем нельзя оправдать.

Несмотря на все коварство и злобу, с которыми он преследовал своих врагов, Франция все-таки обязана ему многим, однако на него падает тяжкий упрек за то, что он считал все средства допустимыми для достижения полезной цели.

В план нашей статьи не входят ни рассмотрение, ни оценка общегосударственной деятельности французских королей, так как мы излагаем только историю Бастилии, а потому о деятельности каждого короля будем говорить настолько, насколько она касалась этого учреждения, а следовательно, по большей части придется рассказывать печальные события. В Бастилии при Людовике XI были два жестоких нововведения, а именно – железные клетки и комната-ублиетка. Ублиетками назывались тюрьмы, в которых содержали людей, приговоренных к пожизненному тюремному заключению, а также глубокие колодцы, в которых были острые ножи и куда опускали приговоренных к смертной казни.

Железные клетки и комнатаублиетка

Начнем с железных клеток[4]. Железные клетки, в которые заключали людей, существовали и до Людовика XI, но при нем как в Бастилии, так и во многих других тюрьмах были введены клетки, в которых нельзя было ни встать, ни лечь, а можно было только сидеть согнувшись. Такие клетки Людовик XI называл своими доченьками (fillettes).

Епископ Вердюнский Вильгельм де Горакур первый испытал муки заключения в такой клетке. Сначала он был в милости у короля, но потом изменил ему, и Людовик XI подверг его заключению в одной из таких клеток, где ему пришлось томиться в течение десяти лет. Такой же участи подвергся и другой изменник – кардинал Ла Балю.

Комната-ублиетка была тоже нововведением, придуманным Людовиком XI, которое отличалось еще более изощренной жестокостью. Эта комната была устроена в одной из восьми башен Бастилии, которая называлась башней Свободы – название поистине странное для такого учреждения, как Бастилия, и вовсе не соответствовавшее действительности. Человека, которого хотели умертвить, приводили к губернатору в комнату, называвшуюся комнатой последнего слова (chambre du dernier mot). Это было просторное помещение, слабо освещаемое одною только лампой и лишь настолько, чтобы можно было рассмотреть, что на стенах висят кинжалы, шпаги, пики и огромные цепи. Затем несчастному учиняли допрос. Должностное лицо, которое должно было это исполнить, производило допрос с надменным видом, со злобой во взгляде, с угрозами на устах, стараясь хитрыми вопросами запутать его, чтобы найти новые жертвы. По окончании этой формальности несчастного передавали губернатору, который отводил его в комнату-ублиетку.

Ошибочно было бы думать, что это была комната, внушавшая ужас. Это, напротив, была комната с самой привлекательной обстановкой: очень светлая и с чудесным запахом цветов. Как только несчастный пленник и губернатор приходили туда, оба садились, и губернатор давал ему надежду на скорое освобождение. Это, конечно, ободряло и успокаивало жертву, но лишь губернатор замечал это, по поданному им знаку пол опускался, и несчастный проваливался и падал на колесо, к которому были приделаны острые ножи. Невидимые руки приводили это колесо в движение, и тело несчастного оказывалось разрезанным на кусочки. Нет возможности рассказывать о всех случаях заключения в Бастилию при Людовике XI, так как он покрыл всю Францию эшафотами и переполнил все тюрьмы, а потому мы ограничимся одним очень характерным примером, а именно расскажем о Жаке д’Арманьяке.

Дело Жака д’Арманьяка, герцога Немурского

В общих чертах всем известна его печальная история, но не всем известны подробности этого дела, а между тем они характеризуют Людовика XI и ту эпоху.

Жак д’Арманьяк был внуком знаменитого коннетабля[5] Бернара д’Арманьяка. В 1462 г., следовательно, еще до образования Лиги общественного блага Людовик XI возвел Жака д’Арманьяка в сан герцога Немурского, но последний принял участие в этой лиге и вообще постоянно действовал против короля. Д’Арманьяк владел городом Карлем и замком того же имени, находившимся близ этого города. Этот замок был одной из тех крепостей, в которых укрывалась феодальная аристократия. Последняя хоть и была побеждена, но, имея в своих руках такие убежища, могла при случае быть опасной, а потому короли стремились к уничтожению таких замков. После смерти графа де Сен-Поля – одного из бывших членов Лиги общественного блага, возведенного потом Людовиком XI в сан коннетабля и казненного в 1475 г. за новую измену, – герцог Немурский жил в замке Карля со своей супругой, двоюродной сестрой короля, и сыновьями: Жаном и Луи.

Последний был двумя годами младше своего брата. Жил там герцог, не принимая никакого участия в политических делах, но готовый начать войну, будь она объявлена. По всей вероятности, поэтому там имелось более чем на два года запасов всякого рода. Попросим теперь читателя мысленно перенестись в этот замок, так как сцена, которую мы собираемся теперь описать, происходила в один из последних июльских дней 1476 г. в зале этого замка, помещавшемся в rez-de-chaussèe[6]. Окна этого зала выходили в сад.

На стенах зала висели портреты предков д’Арманьяка, потому что род его был древний и вел свое начало с первых времен французской монархии. По стенам между окнами висели каски и доспехи, которые в описываемый нами момент были освещены лучами заходящего солнца. Перед одним из окон, в большом кресле, расположилась герцогиня. К ее обычному меланхолическому выражению присоединялось утомление и страдание, что объяснялось состоянием беременности. В противоположном конце комнаты сидел герцог. Жизнь в замке была весьма однообразна, и покой, на который он обрек себя, томил его после той тревожной жизни, которую он вел прежде. Будущее представлялось ему в мрачном свете, а потому он весьма естественно погрузился в воспоминания о делах своих предков. В описываемый нами момент младший его сын ласкался к нему и играл с его кудрями, а старший занялся тяжелым мечом коннетабля и своими ручонками старался поднять его. Наступал час, в который отец ежедневно давал урок истории старшему сыну. Тогда, поставив младшего на пол, он приказал старшему оставить забавы с мечом. По окончании урока герцог сказал своим сыновьям: «Наш род, самый древний во Франции, пережил и худые, и хорошие времена, испытал и невзгоды и счастье. Я сделал все от меня зависевшее, чтобы поддержать честь моих предков; надеюсь, вы сделаете то же»… В это время звук рога прервал слова герцога. Герцогиня задрожала. Она была испугана. Супруг старался ее успокоить, уверяя, что им нечего опасаться и что они не будут застигнуты врасплох. «Разве вы не слышите, что поднимают мост», – сказал он в заключение. В это время вошел Амелен – доктор и хранитель хартий в замке – и сказал, что четыре всадника едут по направлению к замку. Герцог попросил Амелена побыть с герцогиней, сказав, что сам желает посмотреть, что это за всадники. Старший сын попросил взять его с собой, на что отец не только согласился, но и пожелал, чтобы и младший пошел вместе с ними. Перед уходом детей герцогиня осыпала их поцелуями. Когда же они удалились, она вздохнула, и слезы навернулись у нее на глаза. Амелен сказал ей: «Почему вы так печальны? По-видимому, вы встревожены, хотя и не получили никакого неприятного известия, а опасаться вам нечего». Герцогиня отвечала: «Нет, но мне кажется – конечно, я ошибаюсь, – что в последний раз поцеловала своих детей». Амелен старался ее успокоить, но напрасно. Убедившись наконец, что не может достичь желаемого результата, он удалился, а герцогиня, оставшись одна, погрузилась в свои размышления и просидела так до самой ночи. Оставим на время герцогиню и посмотрим, что в это время происходило в другой части замка. С высоты укреплений герцог смотрел на приближавшихся всадников. Когда они подъехали ближе, он узнал в одном из них герцога Пьера де Бурбона, приказал опустить подъемный мост и вышел к нему навстречу. Когда д’Арманьяк узнал, что де Бурбон прислан королем, он воскликнул: «Значит, король объявляет мне войну!..»

Однако из дальнейшего разговора выяснилось, что Людовик XI зовет его к себе, а герцог де Бурбон уверял д’Арманьяка в милостивом к нему расположении короля и требовал, чтобы д’Арманьяк немедленно отправился с ним к королю в замок Плесси-ле-Тур. На это д’Арманьяк возразил: «Но, конечно, Людовик не думает, что я это сделаю, не имея никаких гарантий. Какие же гарантии вам поручено представить мне? Вы об этом не сказали».

Тогда Боффиль де Жюж, один из спутников герцога де Бурбона, подал письмо короля, в котором Людовик сообщал д’Арманьяку, что помирился с ним и отказывается от всякого намерения мстить. При этом Боффиль де Жюж поклялся в том, что король действует чистосердечно. Луи де Гравилль, другой спутник герцога де Бурбона, клятвенно подтвердил его слова. Жак д’Арманьяк все еще колебался, а потому, обращаясь к герцогу де Бурбону, сказал: «Дайте мне клятву в том, что дети мои не осиротеют, если я отправлюсь с вами. Тогда я с вами поеду, полагаясь на слово короля». – «Клянусь», – сказал герцог де Бурбон. «Клянусь и я», – повторили вслед за тем Боффиль де Жюж и де Гравилль. «Вы говорите, что сегодня же вечером я должен отправиться в путь», – сказал д’Арманьяк. «Сегодня же вечером, если вы на это согласны, – отвечал герцог де Бурбон. – Не забудьте, – продолжал он, – что король тяжело болен, что он ожидает вас, чтобы сообщить вам о своих намерениях и что промедление на несколько часов может быть пагубно». Тогда д’Арманьяк согласился на немедленный отъезд и хотел идти к жене, чтобы проститься с ней, но, боясь расстроить ее личным свиданием, решил написать ей письмо, в котором извещал о своем отъезде. Он просил Амелена передать это письмо герцогине, но тогда только, когда они покинут замок. Вскоре после этого они выехали из замка. И Амелен некоторое время сопровождал их.

Между тем наступила ночь, и мягкий лунный свет освещал местность. Впереди всех шел пешком Амелен рядом с проводником, за ними ехал де Гравилль; д’Арманьяк ехал между Боффилем де Жюжем и герцогом де Бурбоном. На одной лошади с д’Арманьяком сидели его сыновья. Младшего отец посадил впереди себя, а старший сидел позади, держась за отца. В таком порядке они доехали до того места, где две дороги соединялись и в нескольких шагах от них был небольшой лес. Тут де Гравилль вдруг пронзительно свистнул.

«Что это?» – спросил д’Арманьяк, обернувшись, но в это мгновение Боффиль де Жюж и Пьер де Бурбон схватили его, а из лесу показались семь человек с обнаженными саблями и бросились к д’Арманьяку. «Измена!» – воскликнул последний и хотел схватиться за свой меч; но так как был стеснен в движениях сыновьями, не мог оказать сопротивления. «Жак д’Арманьяк, герцог Немурский, именем короля я объявляю вас пленником!» – сказал герцог де Бурбон. «Именем Бога, который меня слышит и будет нас судить, я объявляю вас изменником, клятвопреступником, а ваш поступок бессовестным», – отвечал д’Арманьяк.

Борьба была неравная: герцога обезоружили и связали, также связали и его сыновей. Д’Арманьяка, впрочем, связали так, чтобы он мог управлять лошадью, но он заявил, что не сделает далее ни шагу. Так как он был отличным наездником, борьба могла бы продолжиться, но его враги прибегли к самому варварскому средству, чтобы заставить герцога повиноваться. Боффиль де Жюж нанес сильный удар в лицо Жану д’Арманьяку, а де Гравилль – его брату. Желая спасти своих сыновей от подобных страданий, д’Арманьяк заявил, что не будет более сопротивляться. Затем вся группа быстро поскакала далее, ибо боялась погони из замка, и вскоре достигла гор, где ей уже нужно было опасаться преследования. Амелен, когда схватили Жака д’Арманьяка, понял, что его заступничество не принесет никакой пользы, и побежал к замку, прежде чем похитители успели его задержать, надеясь вовремя прийти с достаточным числом людей, чтобы спасти герцога и его сыновей. Герцогиня же, когда узнала о случившемся, пришла в такое отчаяние, что в ту же ночь умерла. Ее супруга отвезли сначала в замок Пьер-ан-Сиз (в Лионе), а оттуда перевели в Бастилию, где он был заключен в железную клетку. Над ним был назначен суд. К сожалению, не существует более документов, относящихся к суду над д’Арманьяком, но и тех немногих документов, касающихся этого дела, которые до нас дошли, достаточно, чтобы привести в ужас всякого.

В Бастилии д’Арманьяк узнал о смерти своей жены и о том, что его владения конфискованы. Последнее повергало его детей в нищету. Горячая любовь к ним и опасения за них более, чем его собственные страдания, побудили его написать письмо королю, в котором он просил милости себе и своим детям, но Людовик был непреклонен. Судьям, которым было поручено дело д’Арманьяка, приказали признать его виновным. Это были палачи, назначенные для того, чтобы во имя закона убить д’Арманьяка. Он был присужден к смертной казни, и казнь эта сопровождалась ничем не оправданными жестокостями. Его посадили на лошадь, покрытую черной попоной. Во время шествия на казнь д’Арманьяк постоянно просил, чтобы ему позволили проститься с детьми. Палач отвечал ему, что он их увидит. Когда герцог взошел на эшафот и ему намеревались связать руки, он оттолкнул исполнителя этого и воскликнул: «Детей моих, из сострадания, детей моих!» Палач сказал ему: «Посмотрите», и тогда он увидел, что их ведут в белых одеждах. На минуту они остановились перед эшафотом и протягивали к отцу руки. Д’Арманьяк, увидев их, воскликнул: «Дети мои, о боже! Неужели они должны погибнуть вместе со мной!» – и хотел к ним броситься, но его схватили, связали руки за спиной, завязали глаза и поставили на колени. В это время сыновей его поставили под эшафот и привязали к скамьям. Д’Арманьяку отрубили голову, и кровь его капала через отверстия между досками на его детей. Когда вся кровь вытекла, их вытащили из-под эшафота полумертвыми, водили потом по улицам и, наконец, отвели обратно в Бастилию, где поместили в такие тюрьмы, в которых нельзя было ни встать, ни лечь. Эти тюрьмы имели форму корзины. В то время губернатором Бастилии был Филипп Юилье. Он два раза в неделю приказывал привязывать их к столбу и бичевать в своем присутствии, а в три месяца раз вырывать им по одному зубу. Хотя Жан д’Арманьяк был более крепкого сложения и старше брата, но он не выдержал истязаний и скончался в умопомешательстве. Луи же д’Арманьяк был освобожден в 1483 г., после смерти короля. При Людовике XII он был в Неаполе вице-королем и пал в сражении при Сериниоле. С ним прекратился род д’Арманьяков, один из самых могущественных феодальных родов во Франции.

Этим мы и окончим рассказ о Бастилии в правление Людовика XI, полагая, что вышеизложенное дает понятие о том, что такое была Бастилия при этом короле.

Бастилия в правление Карла VIII (1483–1498), Людовика XII (1498–1515) и Франциска I (1515–1547)

При Карле VIII во время его похода на Италию и при более мягком правлении Людовика XII, прозванного отцом народа, заключения в Бастилию прекратились, но при Франциске I возобновились. Хотя Людовик XI был мстителен и жесток, все-таки он руководствовался государственной целью, а при Франциске I было царство фавориток; они-то и были виновницами заключений в Бастилию при этом короле.

Бастилия при Генрихе II (1547–1559)

При Генрихе II Бастилию еще более укрепили, и к 1559 г. все работы были окончены. С того времени, за исключением некоторых изменений внутри, она оставалась в таком же виде до самого своего падения. Что же касается того, какой характер имело правление Генриха II относительно заключения в Бастилию, в этом отношении можно сказать, что при нем в Бастилию заключали главным образом за религиозные убеждения, а именно преследовали гугенотов. Для примера приведем дело члена парламента Дюбурга. Так как при этом, да и вообще в дальнейшем нашем рассказе неоднократно придется упоминать о парижском парламенте и образе его действий, считаем не лишним предварительно рассказать о том, каковы были французские парламенты, об их функционировании и устройстве. Мы ограничимся собственно историей парижского парламента, так как другие французские парламенты, основанные позже, были все устроены по образцу парижского. При этом мы коснемся только самого существенного.

О парижском парламенте

В первое время, то есть при германских королях, парламентом называлось всякое политическое собрание, в том числе и Марсово поле или mallum; впоследствии же парламентом именовался королевский двор. Он состоял из главных вассалов герцогства Франции, из прелатов и главных королевских сановников. Таков был парламент при Филиппе Августе (1180–1223) и при Людовике Святом (1226–1270). Собирался он два раза в год, а именно: в Троицын день и в День Всех Святых (1 ноября), и в его ведении находились дела политические, финансовые и судебные. Постановления же этого древнего парламента назывались olim.

Преобразование парламента при Филиппе IV (1285–1314)

Филипп IV дал парламенту совершенно новое устройство: дела политические он передал в ведение Государственного совета, называемого тогда Большим советом (Grand conseil или Conseil étroit); дела финансовые – Счетной палате (Chambre des comptes), а дела судебные оставил в ведении парламента. Таким образом, он преобразовал его в настоящее судилище. Дела, поступавшие в парламент, разделялись между тремя палатами или камерами, из которых состояло это учреждение. Дела, прямо подлежавшие рассмотрению парламента, поступали в так называемую палату Прошений (chambre des requêtes); дела же по апелляциям на низшие суды сначала поступали в Следственную палату (chambre des enquêtes), производившую по ним предварительное расследование и затем передававшую их для окончательного решения в Большую или Тяжебную палату (grande chambre или chambre des plaidoiries), которая впоследствии, а именно после того, как Людовик XII велел вызолотить ее потолок, стала называться Позолоченною палатою (chambre dorée).

Таково было вначале распределение дел между парламентскими палатами.

Легисты

Выше уже было сказано, что двор короля, состоявший прежде исключительно из баронов и прелатов, назывался парламентом. Эти бароны и прелаты были по праву рождения членами парламента и два раза в год являлись на заседания для разбора дел. Преобразования Филиппа IV не лишали их этого права, но в этом отношении мало-помалу произошла важная перемена. Уже в XIII в. в парламенте большим влиянием стали пользоваться легисты, то есть люди, знакомые с римским правом, изучение которого стало тогда распространяться во Франции.

Короли, видя в этом поддержку своей власти, поощряли этот процесс, и легисты, называемые также юристами, юрисконсультами, а также рыцарями закона (chevaliers es lois), вскоре сделались советниками королей. Уже при Людовике Святом они имели большое влияние на законодательство.

Сначала, однако, положение их в парламенте было весьма унизительное. Они должны были садиться на самую нижнюю ступень скамьи, чтобы дать возможность высшим феодальным сеньорам, садившимся на верхние ступени той же скамьи, совещаться с ними, не сходя с места. Специальное изучение римского права распространялось все более и более; процессы, решавшиеся на основании этого права, становились все запутаннее и запутаннее, причем во время производства тяжбы очень часто прибегали к выражениям, совершенно непонятным для феодальных сеньоров. Последние, чувствуя свою беспомощность, стали удаляться из парламента, а вместе с этим усиливалось влияние легистов, этих людей науки, и кончилось тем, что они одни стали заседать в парламенте. Особенным влиянием они пользовались при Филиппе IV. Он даже учредил в Париже особую палату Прошений, предназначенную для разбора дел на основании писаного, то есть римского права, которого придерживались в Лангедоке[7].

Наиболее выдающиеся легисты: Ангерран де Мариньи, Гийом де Ногаре, Пьер Флоте, Раваль де Прель, Пьер де Латильи с величайшей энергией работали с целью возвысить королевскую власть. Изучая римское право, они прониклись убеждением, что воля короля есть живой закон, и выразили это следующим образом: «Si veut le roi, si veut la loi»[8]. Неограниченная власть короля, которого они почитали изображением Бога на земле, была их принципом, к осуществлению которого они стремились. После Филиппа IV началась феодальная реакция, и легисты подверглись жестокому преследованию, но в конце концов одержали победу. Те же убеждения руководили парламентами, Счетными палатами и Государственным советом, и мало-помалу дворянство было совершенно устранено из этих учреждений, и его место заняли легисты.

Карл V (1364–1380) уступил парламенту старинный дворец Людовика Святого, и следует думать, что с того времени заседания парламента стали постоянными. Это было благодетельное нововведение, устранявшее медленность в парламентском делопроизводстве, а до тех пор некоторые дела тянулись там по двадцать лет и более.

Этот же король предоставил парламенту право по собственному своему выбору замещать вакантные места, а до того времени короли назначали юрисконсультов на каждую отдельную сессию. Короли покровительствовали парламенту, и вскоре члены его были освобождены от уплаты податей и от других повинностей.

Карл VII в 1453 г. учредил при парламенте Уголовную палату, которую называли Chambre criminelle de la Tournelle, потому что не было у нее постоянного личного состава, а он состоял из членов других палат, назначаемых туда по очереди (tour-à-tour). Сыну Карла VII Людовику XI парламент обязан введением несменяемости парламентских должностных лиц.

К сожалению, один из следующих королей, а именно Людовик XII, допустил продажу парламентских должностей. Ему в этом подражал преемник его Франциск I. Так как за эти должности платили очень много, а король нуждался в деньгах, он и увеличил личный состав парламента до 120 человек, а при вступлении на престол Людовика XI он состоял не более чем из ста человек.

Еще при первых королях дома Валуа роль парламента была чисто судейская, и на этом поприще он пользовался большим авторитетом и внушал к себе уважение, но парижский парламент сумел постепенно приобрести также и политическое влияние. Он считал себя представителем парламента того времени, когда это учреждение ведало и делами политическими, и этот взгляд старался распространять в обществе. При этом парламент очень ловко воспользовался одной формальностью, которую должен был соблюдать при издании ордонансов, то есть законов, касавшихся всего государства. Книгопечатания тогда еще не было, а потому, чтобы судьи могли увязать суждения с ордонансом, его прочитывали в парламенте и затем вписывали в особые парламентские тетради, именовавшиеся реестрами (registres). Это называлось enregistrement. Сначала это было только формальностью, доказывавшей, что парламент слушал королевский ордонанс и занес его в свои реестры, чтобы соотноситься с ним при вынесении решений. Во время же анархии, бывшей в XV в., парламент стал претендовать на то, что будто бы имеет право вносить или нет в свои реестры королевские ордонансы и таким образом делать их недействительными. Когда короли встречали сопротивление со стороны парламента, они в подобных случаях каждый раз давали особые приказы, чтобы принудить парламент к повиновению. Тогда парламент, внеся в свои реестры ордонанс, приписывал: «Du très exprès commandement du roi»[9]… Иногда же в подобных случаях, чтобы сломить сопротивление парламента, короли назначали lit de justice. Так назывались особенно торжественные заседания парламента, во время которых король, окруженный герцогами, пэрами и другими знатнейшими лицами государства, восседал на особого рода троне из целой груды подушек, над которой был балдахин.

Первоначально название lit de justice относилось только к этому трону, но впоследствии его распространили и на сами заседания. Когда король назначал lit de justice, чтобы принудить парламент к повиновению, он приказывал ему в своем же присутствии занести в реестры то, что требовал. Было бы, однако, ошибочно думать, что lit de justice называлось всякое заседание парламента, на котором присутствовал король, – это название относилось только к тем заседаниям, на которых присутствовал король и для которых был установлен особенный, строго определенный торжественный церемониал. С занесением в парламентские реестры королевских ордонансов тесно связано право протеста против занесения тех из них, которых парламент не одобрял.

В таком случае, прежде занесения королевского приказа в реестры, парламент представлял королю свои соображения, почему считает это вредным. Такой протест назывался remontrance.

Хотя это право тоже не имело исторической почвы, но во многих случаях оказывало благодетельное влияние. Так, оно неоднократно удерживало королей от чрезмерных расходов, на которые склоняли их любимцы. Оно было благодетельно и во многих других случаях, хотя справедливость требует сказать, что иногда оно задерживало и самые благотворные преобразования, как, например, Нантский эдикт, и возбудило беспорядки, известные под именем Фронды. Людовик XIV отнял в 1673 г. у парламента право протеста, и тот был лишен его в течение всего царствования этого короля. По смерти Людовика XIV парламент уничтожил его завещание и снова приобрел право протеста, а вместе с тем и прежнее влияние. Имея в своем ведении общегосударственную полицию, он мог вмешиваться во все административные дела и продолжал свою оппозицию. Он прекратил ее на короткое время (1761–1763) для изгнания иезуитов, но в то же время присуждал сочинения философов к сожжению через палача.

Парламентская оппозиция стала еще сильнее после того, как министр Шуазель впал в немилость, и канцлер[10] Мопу, обязанный своим возвышением графине Дюбарри – фаворитке Людовика XV, предпринял преобразование в деле отправления правосудия. Мопу хотел решительным образом освободить короля от парламентов, и кончилось тем, что парижский парламент был в 1771 г. заменен особой комиссией. Вскоре были закрыты и другие парламенты. Вместо парламентов были учреждены высшие советы (conseils supérieurs). При этом продажа должностей была отменена, и правосудие отправлялось безвозмездно. Общественное мнение было на стороне парламентов, несмотря на то что прекращение продажи парламентских должностей и безвозмездное отправление правосудия – были меры очевидно благотворные; мадам Дюбарри покровительствовала Мопу; она же содействовала и падению Шуазеля, а вместе с ним и парламентов. Дело происходило следующим образом. Шуазель – единственный сановник, который не оказывал почтения этой всесильной фаворитке, и было много попыток низложить этого государственного человека. Попытки эти были безуспешны; тем не менее враги Шуазеля не дремали.

Мы видели, какую сильную оппозицию оказывал парижский парламент. Провинциальные парламенты действовали в том же духе, а Шуазель затруднялся решительно выступить против них, чем и навлек на себя неудовольствие двора. Вот за это обстоятельство и ухватились его враги и при этом воспользовались мадам Дюбарри. В ее уборной поставили портрет казненного английского короля Карла I, и как раз против того места, на которое обыкновенно садился Людовик XV. Увидев этот портрет, он сделал на его счет какие-то замечания, а мадам Дюбарри, хорошо знавшая свою роль, оказалась в этом случае сведущей и по части истории. Сообщив королю все, что касалось дела, она прибавила: «Ваши парламенты хотят поступить с вами так же, как английский парламент поступил с королем Карлом, а Шуазель заодно с ними». Слабохарактерный Людовик XV с ужасом посмотрел на портрет и боязливо ощупал свою голову.

Шаг был рассчитан верно. Король, напуганный графиней Дюбарри, уволил Шуазеля – этого государственного человека, навлекшего на себя нерасположение фаворитки тем, что не хотел унизиться ухаживанием за ней. Это случилось незадолго до смерти Людовика XV. Его преемник Людовик XVI, вступив на престол, восстановил парламенты, и парижский парламент снова начал оппозицию и, к сожалению, помешал Людовику XVI в деле освобождения крестьян, а оно избавило бы Францию от многих бед революции. Наконец в 1790 г. все французские парламенты были закрыты.

Вот в общих чертах история парижского парламента. К этому прибавим, что парламент в XVIII в. состоял не из трех палат, как было сначала, а из семи, и что распределение дел по палатам было другое, чем прежде.

Дело Дюбурга

Вернемся к прерванному нами рассказу. Мы выше сказали, что в правление Генриха II в Бастилию более всего заключали гугенотов, то есть последователей учения Кальвина. Религиозные преследования во Франции, начавшиеся еще при Франциске I, весьма усилились при Генрихе II. Несмотря на это, кальвинизм во Франции распространялся так, что при этом короле в стране насчитывалось 2250 кальвинистских общин, частью официальных, частью тайных.

Генрих II любил празднества, имевшие рыцарский характер, и говорил, что считает их хорошим средством для искоренения страсти к религиозным спорам, но, по справедливому замечанию историка Лакретеля, если он отвлекал от них этими празднествами, то снова возжигал преследованиями гугенотов.

Преследуя гугенотов во Франции, он, однако, заключил союз с Морицем Саксонским против Карла V для защиты германских протестантов.

Покидая по этому поводу Францию, он сказал парламенту следующее: «Я отправляюсь для того, чтобы защитить еретиков, которых притесняет император германский; преследуйте во время моего отсутствия, преследуйте с наибольшей строгостью еретиков моего королевства».

Таковы были отношения Генриха II к приверженцам нового учения, число которых, однако, все увеличивалось. При дворе распространился слух, что большая часть парламента была втайне на стороне гугенотов.

Вот в чем было дело: по поводу многочисленных процессов гугенотов в парламенте возникло разногласие. Одни были того мнения, что их непременно нужно казнить, другие же полагали, что им нужно оказывать снисхождение, и когда им приходилось карать их, то ограничивались присуждением к изгнанию. Поступая таким образом, они тем не менее были ревностными католиками; но некоторые члены парламента были действительно приверженцами нового учения, хотя и не давали никакого повода к обвинению.

По этому делу лотарингский кардинал на заседании Королевского совета высказал следующее мнение: «Нужно расставить сети этим опасным людям, пригласив их высказаться, и затем наказать, основываясь на их собственном признании».

Король принял этот совет и затем 13(6) июня 1559 г. в сопровождении многих высокопоставленных лиц явился в парламент, где в то время обсуждался вопрос о суде над еретиками. Неожиданное появление короля повергло всех в ужас, но Генрих постарался успокоить всех, боясь, что в противном случае никто не выскажется откровенно. Первые его слова дышали миролюбием. Не делая парламенту никаких упреков, он сначала казался нейтральным по отношению к тем его членам, которые стояли за крутые меры против гугенотов, и тем, кто выказывал к ним снисхождение, и пригласил каждого свободно высказать свое мнение. Положившись на слова короля, большая часть членов, считавших необходимым прибегать к более мягким мерам относительно гугенотов, ясно высказали основания, по которым считали это необходимым. Де Гарле, де Ту и Сегье ловко защищали умеренность своих убеждений, которую им ставили в упрек. Они указали на опасные последствия жестоких казней, несоразмерных вине, опираясь на 25-летний опыт, доказавший, что преследования не ослабили еретиков, которых хотели подавить, а, напротив, пробуждали в них энтузиазм и увеличивали их силы и численность. Они при этом указали на более мягкие меры, к которым следовало прибегать, чтобы остановить распространение нового учения, и наконец указали на вред, который может произойти, если пожертвуют льготами Галликанской церкви и мудрыми законами страны в угоду Римскому двору.

К сожалению, некоторые члены парламента выражались не так сдержанно. Людовик Фор, например, в своей речи сказал: «Прежде всего рассмотрим: кто настоящий виновник смут, из опасения, чтобы не пришлось отвечать так, как некогда отвечал пророк Илия царю Ахаву: ты смущаешь Израиль». Думают, что при этом он намекал не на короля, а на лотарингского кардинала, но двор был оскорблен.

Затем король был весьма смущен словами парламентского советника Дюбурга, сказавшего в своей речи: «Между тем как на кострах сжигают людей, единственная вина которых заключается в том, что они молятся за своего государя, позорная распущенность порождает и поддерживает богохульство, клятвопреступления, кутежи и прелюбодеяния».

Нет никакого сомнения, что Дюбург не имел при этом в виду любовницу короля Диану де Пуатье, но неблагонамеренные люди сделали вид, будто смущены тем, что королю нанесено личное оскорбление.

Так защищали гугенотов некоторые члены парламента, другие же, напротив, высказывали мнение, что против еретиков нужно принять еще более жесткие меры. Кажется, что большинство членов парламента разделяло это воззрение. Так, например, старший председатель[11] Леметр привел в пример Филиппа Августа, который в один день казнил 600 еретиков. Наконец прения были окончены, и королю не было более надобности скрывать свои действительные намерения. Он грозно посмотрел на Фора и Дюбурга и упрекнул парламент в неприличии и дерзости некоторых мнений, высказанных во время прений. Наконец он поднялся с места и приказал немедленно арестовать обоих названных лиц. Кроме того, дома были арестованы трое других, а именно де Фоа, Фюме и Лапорт, еще трое скрылись.

Все арестованные были заключены в тюрьму. Они все, кроме Дюбурга, старались всеми доступными им мерами умилостивить короля и его министров. Сознались, что произнесли неблагоразумные речи, и сильно протестовали против обвинения в ереси; Дюбург же не хотел купить себе жизнь ценой отречения от своих убеждений. Так как он был в духовном сане, сначала был предан духовному суду. Парижский епископ признал его еретиком, и это решение было утверждено Санским архиепископом. Дюбург апеллировал парламенту, требуя, чтобы он был предан суду соединенных палат парламента, но это требование отвергли, и Дюбург был предан суду особой комиссии, состоявшей из лиц, отличавшихся особенной ревностью в деле преследования еретиков. Дюбург протестовал против назначения некоторых лиц, так как они были его личными врагами, но безуспешно. Однажды, выведенный из терпения председателем комиссии Минаром, Дюбург сказал ему: «Трепещи ты сам. Поверь человеку, который вскоре предстанет пред Господом Богом, что и ты вскоре предстанешь пред Ним, ты, который проливаешь кровь людей миролюбивых». При этом Дюбург, как бы объятый духом пророчества, прибавил: «Может быть, ты не проживешь и столько, чтобы видеть мою казнь».

Эти слова произвели сильное впечатление, но как все были поражены, когда через несколько дней после этого Минар, возвращаясь вечером домой, был убит.

Сопоставляя слова, сказанные Дюбургом, с убийством Минара, все были того мнения, что Дюбург был в сговоре с виновниками этого злодеяния, а потому не откладывали долее смертного приговора Дюбургу.

Он был повешен, а труп его сожжен. Дюбург достойно держался перед смертной казнью. За несколько месяцев до этого скончался Генрих II; так что казнь Дюбурга совершилась уже при его преемнике Франциске II.

Фора присудили к лишению гражданских прав на пять лет и к денежной пене. В приговоре было сказано так: «За то, что дерзко заявил, будто нет лучшей меры для прекращения религиозных смут, чем созвание Вселенского собора, а что до тех пор нужно прекратить казни еретиков».

После Генриха II царствовал год с небольшим Франциск II, а потому прямо перейдем к Карлу IX, при котором борьба протестантизма с католицизмом обострилась чрезвычайно.

Бастилия при Карле IX (1560–1574) и Генрихе III (1574–1589)

В то время во Франции было три партии: протестанты, политики или умеренные с герцогом Алансонским, братом короля, во главе и ярые католики, во главе которых стояли Гизы. Главой гугенотов был Генрих Наваррский, взошедший впоследствии на французский престол под именем Генриха IV. Карл IX был безнадежно болен, наследник престола находился в Польше, а это пробудило во многих надежды и стремления уже забытые. Однажды королю сообщили о каких-то против него замыслах герцога Алансонского и короля Наваррского. Король был в то время в замке Сен-Жермен-ан-Лей. Было 10 часов вечера, когда он узнал об этом. Он хотел немедленно отправиться в Париж, но счел более безопасным переждать до следующего утра. На другой день, сопровождаемый швейцарской стражей, он переехал в Париж и разместился в предместье Сент-Оноре у маршала де Реца, а потом перебрался в Венсен, взяв с собой герцога Алансонского и короля Наваррского, за которыми приказал учредить строгий надзор.

Маршалы Монморанси и Коссе

Карлу IX необходимо было завлечь к себе маршала де Монморанси, приверженца учения Кальвина. Для этого маршала уверили, что король очень желает его видеть. Монморанси отправился в Венсен, где ему отвели помещение в замке, рядом с помещением маршала де Коссе, тоже гугенота. Монморанси удерживали там 13 дней под различными предлогами. Любезный прием, оказанный ему Карлом IX и Екатериной Медичи, ввел его в совершенное заблуждение, так что он не имел ни малейшего подозрения относительно того, что против него замышлялось. Он до такой степени был в неведении на этот счет, что даже написал своей жене, чтобы она приехала в Венсен, что она и исполнила.

В четверг на Пасхе он отправился на охоту, но при этом, по тайному приказанию Екатерины Медичи, его сопровождали сеньоры де Торси и де Лансак. Друзья маршала, более проницательные, чем он, советовали ему не возвращаться, но он не мог последовать их совету, так как жена его оставалась в Венсене. Госпожа де Монморанси, пробыв еще несколько дней, простилась с королем и Екатериной Медичи, которая при этом уверяла ее в дружбе и расположении к маршалу. Однако ее успели предупредить о действительных намерениях короля и его матери. Об этом мадам де Монморанси сообщила своему мужу и сказала, что в расстоянии одного лье от Венсена она прикинется опасно больной, не способной продолжать путь, что и даст ему благовидный предлог отлучиться. На это маршал отвечал, что уже поздно и нужно ожидать, что будет угодно Господу. В тот самый вечер маршал оставался до половины десятого в комнате короля, а около четырех часов пополуночи один шотландский дворянин дал знать, что он видел дорожную повозку короля и дело идет об отправлении в Бастилию герцога Алансонского и короля Наваррского. Монморанси встал и стал одеваться, но тем временем явился к нему один из слуг и объявил, что король требует к себе маршала, а также и де Коссе. Исполняя это требование, Монморанси встретился с капитаном королевской гвардии виконтом д’Оши. Последний, обменявшись приветствиями с маршалом, сообщил ему на ухо о том, что ему было предписано. Монморанси побледнел и просил д’Оши, чтобы он испросил для него позволение переговорить с королем. Д’Оши взялся за это, но король наотрез отказал.

Между тем в то время, как Монморанси усаживался в повозку, прибыл и маршал де Коссе, которого поместили в ту же повозку. Их отвезли в Бастилию. Слуга Монморанси, сопровождавший его, успел дать знать супруге маршала о его аресте, и она, несмотря на преследования двора, успела скрыться в Шампань, а потом в Мен.

Нравы генриха III

Между тем умер Карл IX, и на престол вступил Генрих III. Каковы бы ни были его природные дарования, но это была натура совершенно испорченная. Он приблизил к себе несколько молодых сеньоров красивой наружности, с которыми рыскал по Парижу во всякое время дня и ночи, посещая то непристойные места, то церкви, и таким образом народ был свидетелем то его распутства, то чрезмерной набожности, а в остальное время, как ни странно, он входил в дома частных людей и силой отбирал там собак, которые ему годились, и с торжеством отправлял их в Лувр, где их берегли.

В то время жил учитель фехтования Леклерк, который по протекции герцога Генриха де Гиза был принят прокурором в парламент. До революции прокурорами назывались в судах ходатаи по делам. Возвращаясь к себе после принятия в число прокуроров и подойдя к дому, он увидел около него королевскую стражу, отгонявшую толпу. Из дома в это время доносились смех и крики. Леклерку все-таки удалось пробраться к себе на квартиру, где он увидел Генриха III и его любимцев. Госпожа Леклерк подбежала к мужу и сказала: «Иди, иди и не дозволяй этим ворам, называющим себя знатными господами, отобрать нашу собаку, нашего бедного Ситрона». Леклерк узнал короля и стал протестовать против отобрания собаки, но после нескольких фраз, которыми они обменялись, Генрих III положил конец разговору, сказав: «Твою собаку на мою псарню или тебя самого в Бастилию, выбирай». Леклерк ничего на это не ответил. Тогда по знаку короля слуги его схватили собаку и положили в мешок. Затем король приказал своим любимцам взять четки и отправиться в аббатство Сен-Жермен-де-Пре, и вся эта компания пошла по улицам Парижа, представляя очень странное зрелище.

Впереди процессии шли королевские слуги, неся в мешке собаку, которая выла, что во встречных возбуждало удивление и усмешки. Сзади шла процессия с королем во главе, который читал молитвы и, подражая монахам, сам себя сильно колотил в грудь. Пока Генрих III таким образом проводил жизнь, не дремал герцог Генрих Гиз, глава рьяных католиков, недовольных тем, что король, по крайней мере по их мнению, недостаточно был строг и решителен относительно гугенотов. Гиз с сообщниками начали уже втайне действовать против короля, и мало-помалу это привело к образованию Священной лиги, как мы увидим.

В это же время и гугеноты на юге Франции открыто действовали против короля. При дворе было тогда получено известие о смерти в Лангедоке одного из предводителей гугенотов маршала де Дамвиля.

Это было известие большой важности, потому что со смертью Дамвиля гугеноты не только лишились предводителя, но вообще в лице Дамвиля понесли большую потерю. Какое значение этому известию придавал двор, видно из того, что по этому поводу был созван в Лувре экстренный совет, на который Генрих, по настоянию матери, не пригласил своих любимцев. Сам же он пришел на совет со своей любимой собакой, которую отнял у Леклерка. Екатерина Медичи начала с того, что посоветовала королю, воспользовавшись смертью Дамвиля, совершенно подавить восстание. Король отвечал, что он и сам об этом думал и уже определил, что нужно делать. При этом он играл со своей собакой.

Королева-мать жестом выразила досаду и сказала: «Если бы вашему величеству угодно было сообщить нам о своем решении, то, может быть, мы могли бы помочь советами». Тогда король сказал, что со смертью Дамвиля гугеноты лишились одного только предводителя, но остаются еще два: Монморанси и Коссе, которые могут заменить его. Они находятся теперь в Бастилии, и хотя толстые ее стены и верность Тестю[12] представляют достаточное ручательство, что они оттуда не уйдут, но их все-таки следует опасаться. Далее король сказал, что существует многочисленная партия, которая призывает и требует их, что смерть Дамвиля возбудит в ней надежды и придаст ей смелости. «И поэтому-то, – прибавил Генрих III, – я решил казнить этих двух людей, чтобы подавить возмущение и избежать всякого события, которое могло бы со временем повлечь за собою междоусобную войну». Затем, обратившись к собаке, король снова принялся играть с ней.

Все присутствовавшие на совете ничего не отвечали на эти слова, но вопросительно взглянули на Екатерину Медичи. Только один де Сувре жестом выразил свое неодобрение. Королева-мать заметила этот жест и поспешила заявить, что она вполне согласна с королем.

Все, кроме де Сувре, изъявили свое одобрение.

Сначала де Сувре старался доказать несправедливость решения предать смертной казни людей за преступления, которые не они, а другие совершают без их ведома.

Екатерина Медичи возразила, что имеются доказательства вины Монморанси и Коссе в оскорблении его величества.

Тогда де Сувре потребовал, чтобы парламенту было поручено рассмотреть их дело, а когда увидел, что и это ему не удается, то, обращаясь прямо к королю, сказал: «Ваше величество[13], до сих пор в ваше царствование не пролито еще крови, неужели вы хотите начать с благороднейшей французской крови? Несмотря на толстые стены Бастилии, эта кровь может пройти наружу, и впоследствии…»

Король отвечал: «Вы правы, а потому я желаю, чтобы они были убиты не топором и не кинжалом, а задушены веревкой».

Екатерина Медичи сказала на это: «Очень хорошо, они будут найдены повесившимися, и это будет истолковано в том смысле, что отчаяние и страх наказания побудили их на самоубийство». – «Вы отгадали мою мысль, матушка», – отвечал король. «Бастилия только на это и годится», – сказал, кланяясь, Шеверни – один из членов совета.

После этого король взял свою собаку на руки и встал с места, давая этим понять, что совещание окончено. Сувре был в отчаянии, но, видя, что не может спасти маршалов, попытался, по крайней мере насколько возможно, замедлить исполнение решения и с этою целью спросил у короля, когда он желает, чтобы это решение было приведено в исполнение. «Как можно скорее, сегодня вечером», – отвечала Екатерина Медичи. «Сегодня вечером, – сказал Сувре, – но уверены ли вы в том, что маршал Дамвиль действительно скончался?» – «Без сомнения, – сказала она, – какая была надобность меня обманывать?»

Затем Сувре доказывал, что тот, кто сообщил это известие, сам мог быть введен в заблуждение, так как лично ничего не видел, а повторял только слухи, ходившие в Лангедоке, и что было бы опасно прибегать к такой крайней мере, не убедившись предварительно в том, что действительно смерть постигла Дамвиля и что если известие об этом справедливо, то в скором времени оно должно подтвердиться.

Эти слова подействовали на Екатерину Медичи, и решено было ждать три дня. На более продолжительный срок Генрих не согласился, опасаясь волнения гугенотов.

Проговорился ли кто-либо, или каким-то иным образом, но решение совета стало известным брату короля[14]. Он узнал об этом и пришел в негодование. Он смотрел на это как на нанесенное ему оскорбление.

Со времени вступления на престол Генриха III он постоянно ходатайствовал об освобождении маршалов, в которых принимал живейшее участие. Известие о решении, принятом советом короля относительно Монморанси и Коссе, заставило его призадуматься.

Он жил в Лувре, и ему приходило на ум, что и там можно совершить то же, чего не побоялись сделать в Бастилии. Он хотя и жил в Лувре, но, в сущности, был там под арестом. Несмотря на это, при содействии своего приверженца Бюсси д’Амбуаза ему удалось войти в сношение с семейством и приверженцами маршала де Монморанси. Это были люди, которые имели большое влияние и хотели привлечь на свою сторону герцога Гиза, но он не обращал на это внимания, а его брат-кардинал советовал ему не входить в союз с братом короля, честолюбия которого он опасался. Притом же он усомнился в его искренности относительно католической веры. Кроме того, кардинал посоветовал своему брату отправиться в Шампань, согласно данному ему двором приказанию, и герцог Гиз последовал этому совету.

Екатерина Медичи в Бастилии для приведения в исполнение решения совета

Между тем трехдневный срок, данный королем, истекал, а посланец в Лангедок не возвращался.

Сувре обратился по поводу дела маршалов с новым ходатайством, но оно не было уважено, и Генрих III предоставил своей матери дело о приведении в исполнение решения совета.

Она сама прибыла в Бастилию в сопровождении некоего Дюгюаста и шести человек, которые должны были задушить маршалов.

По прибытии в Бастилию она потребовала к себе священника, служившего при этом учреждении, и сказала ему, что, хотя Монморанси и Коссе и соединились с гугенотами, она не думает, чтобы они совершенно отреклись от католичества, а потому он должен отправиться к ним для исповеди. При этом она приказала ему выведать у них обо всем, что угрожает престолу и особе короля, сообщить ей обо всем этом устно и потом все это изложить письменно.

Когда священник заявил, что это было бы нарушением тайны исповеди, Екатерина Медичи спросила его: давно ли он состоит священником при Бастилии? Узнав, что он состоит в этой должности четыре года, она заметила, что этого срока достаточно, чтобы получить одно из самых богатых аббатств Франции, если только при этом была оказана королю важная услуга, но прибавила: «Впрочем, я не хочу принуждать вас действовать против вашей совести, и если это поручение вам противно, то другой священник…», но он перебил ее, сказав: «Я иду к маршалам».

С этими словами он вышел. Королева-мать приказала Дюгюасту следовать за ним с теми шестью, которые должны были умертвить маршалов, велев, чтобы он отозвал священника, если он слишком замедлит, и приступил бы к делу, потому что, присовокупила она, «не должно забывать, что я жду». Дюгюаст вышел со своими палачами. Оставшись одна с губернатором, королева-мать начала объяснять ему, что он должен составить протокол о том, что произойдет, а именно, что на следующий день во время осмотра тюрьмы оба маршала были найдены повесившимися, а на столе будет находиться записка на имя короля, в которой сказано, что они сознаются в совершенном ими преступлении и решились на самоубийство, чтобы избежать казни, которой они должны были подвергнуться, если бы дело стало разбираться в суде. При этом она вынула бумагу и, показав ее губернатору, сказала: «Вот эта записка». Посмотрев, губернатор был изумлен. Сходство почерка было поразительное, и бумага была именно такая, какую им давали в Бастилии.

Тогда губернатором был Тестю. Он не решался писать. Заметив это, Екатерина Медичи сказала: «Если вы не в состоянии таким образом редактировать это дело, господин губернатор, то я продиктую вам». Тестю отвечал: «Не это меня затрудняет, но признаюсь, что заверить подобный факт… который не существует…»

Однако Екатерина Медичи сумела так подействовать на него, что он согласился на ее требование, но едва написал он несколько строчек, как вдруг дверь с шумом отворилась и в комнату вошел офицер, измокший от дождя и обрызганный грязью, который бросился к Екатерине Медичи и, сказав ей «от короля» (de lapart du roi), передал письмо. Этот офицер был Сувре, принесший два важных известия: первое, что Дамвиль жив, и второе, что брат короля герцог Алансонский бежал. Екатерина Медичи побледнела, прочитав это письмо. «Дамвиль жив, – воскликнула она, – и знает наши планы, и герцог Алансонский скрылся из Лувра, но как же это случилось?»

Сувре отвечал, что это устроил сеньор Бюсси д’Анбоаз и что, по-видимому, герцог Алансонский счел за личную для себя обиду решение, принятое против маршалов, что он находится в Дрё и издал оттуда прокламацию, в которой объявляет, что соединяется со всеми недовольными, чтобы освободить Францию от правления фаворитов и вместе с Дамвилем отомстить за смерть Ла Моля и маршалов.

«Все погибло! – воскликнула королева-мать, – если ему не помешают привести в исполнение свое намерение». – «Это может сделать только один человек, и король разделяет мое мнение». – «Кто?» – спросила она. «Брат Дамвиля, друг герцога – маршал де Монморанси», – был ответ. Екатерина Медичи согласилась с этим мнением и сказала: «Когда герцог увидит, что маршал помилован, что он на свободе, когда он предложит ему от имени короля и другие уступки, может быть… – Но, не договорив фразы, она воскликнула: – О! Но что же мы здесь делаем? Мы рассуждаем, а в это время приказ короля приводится в исполнение, Дюгюаст и его люди уже… Бежим, бежим, Тестю, ведите нас, руководите нами, лишь бы прибыть вовремя».

Затем она, Сувре и Тестю поспешно направились к тюрьме маршалов. Между тем оба маршала отказались исповедоваться у священника, посланного Екатериной Медичи, и, не сомневаясь в уготованной им участи, решились храбро защищаться. Для этой цели они искали какой-нибудь предмет, чтобы, по крайней мере, дорого продать свою жизнь, а для того, чтобы иметь время отыскать такой предмет, они загородили дверь мебелью. Это и спасло их.

Когда Екатерина Медичи с Сувре и с губернатором прибыли на место, Дюгюаст и его люди старались выломать дверь тюрьмы.

Сувре первый бросился к ним и громовым голосом закричал: «Остановитесь!», но Екатерина Медичи, следовавшая за ним, дала противоположное приказание. «Продолжайте, выломите эту дверь, – сказала она. – Они не отворят, если узнают, что я здесь. Они не поверят, что Екатерина Медичи пришла освободить их». Между тем Монморанси и Коссе, не найдя ничего, что могло бы служить им оружием, и понимая, что в конце концов дверь все-таки будет выломана, решились, по примеру Колиньи, отворить дверь своим убийцам и отодвинуть мебель. Дверь тотчас же отворилась, и при свете факелов маршалы увидели Екатерину Медичи. Она грациозной поступью и с улыбкою на устах приблизилась к ним и сказала: «Полно вам, благородные мои кузены[15]. Вы заставляете меня осаждать вашу тюрьму, когда я пришла сюда, чтобы отворить ее двери и освободить вас, а свобода такая прелестная дама, которой такие любезные кавалеры, как вы, должны бы оказывать более внимания».

При этом были де Сувре и Тестю; а Дюгюаст со своими палачами скрылся.

Оба маршала стояли в изумлении и, не зная еще, новая ли это уловка или действительность, сочли за лучшее хранить молчание, пока дело не выяснится совершенно.

Екатерина Медичи стала уверять их в своей к ним преданности и уважении. Она сказала им: «До сих пор обстоятельства не позволяли моему сыну-королю возвратить вас вашим семействам и Франции, требующей от вас услуг, но, как только это стало возможным, он исполнил мою просьбу, совершив этот акт справедливости, и я прибыла сюда, чтобы самой отворить двери вашей тюрьмы и первой сообщить вам эту радостную новость. Вы сейчас же выйдете из Бастилии и отправитесь к королю, моему сыну».

Оба маршала просияли от удовольствия, но все еще хранили молчание, так как обуревавшее их сомнение не вполне еще рассеялось. Когда же они увидели благородного и честного своего друга де Сувре, на физиономии которого выражалось удовольствие, то упали на колени перед королевой-матерью и поцеловали ее руку.

Из дальнейших объяснений они узнали, что Дамвиль жив и что он очень опасен для короля, что герцог Алансонский бежал и присоединился к Дамвилю, приводя в качестве причины убийство их, Монморанси и Коссе, и что от них требуется, чтобы они отправились в Дрё к герцогу, рассказали бы ему о происшедшем, разузнали о его намерениях, выслушали его жалобы и склонили бы его и Дамвиля на сторону короля.

Со своей стороны Сувре советовал им за это взяться. Маршалы согласились, но поставили условием, чтобы парламент вынес приговор об их невиновности. Екатерина Медичи обещала им это.

Затем Монморанси и Коссе вышли из Бастилии, причем по приказанию королевы-матери им были оказаны военные почести, подобавшие им как маршалам. Между тем погода разгулялась, и на ясном небе заблистали звезды.

Можно себе представить, с каким удовольствием Монморанси и Коссе вдыхали свежий, чистый воздух.

Вот каким образом они освободились из Бастилии. Они тотчас же были представлены королю, которого Дюгюаст успел уже предупредить. Генрих смотрел равнодушно на восстание в Лангедоке, но совершенно растерялся при известии о бегстве своего брата, а потому маршалов обласкал и принял как спасителей трона.

Герцог де Гиз и образование Лиги

На следующий же день вечером Монморанси и Коссе вместе с королевой-матерью отправились в Турень для переговоров с герцогом Алансонским, который в самом деле стал опасным для короля. Не говоря уже о том, что действовал заодно с Дамвилем, он был также в союзе и со многими другими лицами. Переговоры, начатые с ним, не приводили ни к какому определенному результату, а между тем его союзники не останавливались. Один из них, Торе, предпринял наступление и намеревался соединиться с недовольными по ту сторону Луары. Только герцог Генрих Гиз мог оказать помощь королю, но герцог Алансонский надеялся, что этого не будет. Однако он ошибся в своих расчетах, и Гиз, преодолев свое негодование на короля, решился его защищать.

Во главе незначительных сил он напал на Торе и разбил его близ Лангра[16].

Он уведомил об этом двор и просил поспешить с подкреплением. Если бы двор исполнил просьбу, то Гиз, действовавший очень успешно, мог бы окончить войну и принудить гугенотов просить мира.

Знал ли Генрих III о честолюбивых замыслах Гиза или из-за непреодолимой к нему ненависти, но подкреплений не послал. Это до крайности разгневало Гиза. Он стал громко высказывать свои жалобы и опасения относительно того, что король в душе более гугенот, чем католик. Вместе с тем он написал обоим своим братьям, Леклерку, о котором мы уже говорили, и еще одному из своих приверженцев, архидиакону[17] Розьеру, и все они стали возбуждать католиков против Генриха III, и вскоре общественное мнение было настроено к нему враждебно.

Что же в это время делал король? Не обращая внимания на грозящую ему опасность или совершенно не понимая положения дел, он предался оргиям и самым постыдным удовольствиям со своими любимцами, которым дано было прозвание миньоны. Умиротворение же Франции он вполне предоставил своей матери и маршалам, которые успели добиться только перемирия на семь месяцев.

В это время Розьер сочинял эпиграммы на короля и его двор и распространял их в Париже, и эти эпиграммы производили в обществе впечатление и чрезвычайно вредили королю. Двор был раздражен, но виновника не открыли. Генрих же по-прежнему развратничал и после самого отчаянного кутежа со своими миньонами отправлялся с ними процессией по улицам Парижа для принесения покаяния в какой-нибудь церкви. Приблизительно около 1383 г. Генрих III учредил новое общество, названное братством кающихся. Он сам и его миньоны были членами этого общества. В день Благовещения была совершена первая процессия этого братства. Сам Генрих и другие члены общества шли по улицам Парижа в особых костюмах, установленных для этого братства. Процессия прибыла в собор Божией Матери.

Там, став на колени, они пропели «Salve Regina». Сначала народ издевался над ними, и, когда во время шествия полил дождь и смочил их, люди кричали, что это послано небом за лицемерие. Но Генрих III терпеливо снес это, не нарушил порядка процессии, так что никто не укрылся от дождя, и было сказано, что, так как это есть испытание, наложенное на них Богом за их грехи, они должны претерпеть до конца и что он первый подаст в этом пример. Этот образ действий и эти слова подействовали на толпу, и она с благоговением следовала за ними до собора Божией Матери.

Дело Понсе

В этом соборе присутствовал тогда один доминиканский монах Понсе. Он был всем этим действом крайне возмущен и считал как процессию, так и пребывание Генриха с любимцами в соборе скандальной комедией и профанацией. Тут же был аббат Розьер, так же смотревший на это дело. Встретившись в соборе, они друг друга узнали и поняли сразу. Выйдя из собора, они стали осуждать короля и его любимцев.

К ним подошел Леклерк и, вмешавшись в разговор, сказал, что следовало бы умертвить и короля, и его миньонов сегодня же ночью.

Розьер доказывал, что это было бы безумным предприятием.

Тогда Леклерк сказал: но то неизвестное перо, которое преследует короля и его миньонов, не оставит безнаказанно этой профанации. «Я надеюсь, и этот раз оно может вывести народ из заблуждения и показать ему истину», – отвечал Розьер, притворяясь равнодушным.

Понсе был пламенный проповедник. Он стал доказывать, что этого недостаточно, что они лицемерят открыто и им открыто и нужно отвечать. «Но кто осмелится это сделать?» – спросил Леклерк. «Я, – отвечал монах, – я, который в церкви такой же король, как Генрих в Лувре. Он оскорбил Бога, я служитель Бога и должен за это отомстить. С кафедры правды должно провозглашать только правду. Завтра я скажу всем своим слушателям, завтра я разоблачу скандал, завтра я предам проклятию». Когда Понсе указали на то, что король за это будет мстить, он сказал: «Ныне нет более мучеников в Риме, пусть они будут в Париже». Розьер пожал ему руку. В это время толпа стала приближаться, и они разошлись.

На другой день в Париже появилась новая эпиграмма, а вечером того же дня в соборе Божией Матери Понсе взошел на кафедру, чтобы произнести проповедь. Собрание было многочисленнее обыкновенного. Он в этот день говорил на тему «истинное благочестие». Сначала он говорил с кротостью и в духе утешения, но постепенно стал оживляться, и слово «лицемерие» раздалось наконец с кафедры проповедника. Изобразив этот порок в ужасных красках, Понсе вдруг указал на вновь учрежденное братство кающихся, как на пример порока и лицемерия, и назвал это учреждение братством лицемеров и безбожников. Затем он направил на это учреждение громы своего красноречия и негодования. Наконец, обращаясь к народу, Понсе сказал: «Мне сообщили из верного источника, что вчера вечером, в пятницу, когда была их процессия, на вертеле приготовлялся ужин для этих откормленных кающихся и что после того, как они поели жирного каплуна, им была приготовлена молодая девушка для ночной закуски. А несчастные лицемеры! Так-то вы издеваетесь над Богом, а для приличия носите за поясом бич. Не там бы следовало вам носить его, а на ваших спинах и плечах и хорошенько себя отхлестать. Между вами нет ни одного, кто бы не заслужил этого вполне».

Эти слова вызвали смех и негодование.

Понсе продолжал свою проповедь с еще большей силой, обращаясь сначала к народу, а потом к дворянству, и окончил ее среди волнения, возбужденного им.

Леклерк и Розьер слушали проповедника, поджидали потом при выходе из церкви и посоветовали ему удалиться из Парижа, но он решительно отклонил это предложение. Когда ему возразили, что король, без сомнения, уже знает о происходившем в церкви, он отвечал: «Что ж мне до того!» На это ему сказали, что король подвергнет его строгому взысканию, но Понсе ответил: «Я жду этого». Сказав это, он расстался с собеседниками и удалился в свое скромное жилище. Розьер и Леклерк были правы, говоря, что король уже знает о поступке Понсе. Он был раздражен эпиграммой Розьера, и его особенно сердило, что никак не могли найти виновника. Весь этот день он демонстрировал досадливое настроение духа. Чтобы его развлечь, миньоны устроили в тот день оргию, и Генрих III всецело предался ей. Во время этой оргии некоторые придворные сеньоры, желавшие отличиться перед королем, явились в Лувр и рассказали Генриху III о том, что сказал Понсе в своей проповеди.

Услышав это, Генрих, бывший под влиянием вина, пришел в такую ярость, что велел немедленно схватить этого монаха и повесить его в церкви над той самой кафедрой, с которой он произносил проповедь. Все миньоны, кроме Депернона, одобрили это, но он заявил, что, по его мнению, не следует казнить Понсе.

Все эти разговоры и споры сопровождались грубыми и циническими выходками, а в это время вошел де Гарле – présidents mortier, т. е. председатель Большой палаты парламента. Никем не замеченный, он стоял уже несколько минут, ожидая, чтобы король обратился к нему, но, увидев, что Генрих решительно настаивает на своем решении относительно Понсе, де Гарле сказал: «Поступить так, как ваше величество сказали в минуту гнева, было бы делом серьезным. Повесить священника в церкви Божией Матери безо всякого суда было бы не только оскорблением святыни, но и нарушением прав вашего парламента, всегда готового разобрать дело по справедливости».

Все и сам король были сначала озадачены необычным появлением председателя парламента в такое время и в таком интимном кружке. Генрих не мог скрыть своей досады и отвечал: «Если бы мой парламент исполнял свой долг, то подобные скандалы не могли бы существовать, и он умел бы предупредить то, что в глазах всех есть и будет оскорблением короны, хотя бы сам святой отец произнес подобные слова».

Председатель возразил: «Но, ваше величество, вы забываете, что правосудие никогда не может действовать упреждающим образом. Чтобы карать преступление, необходимо, чтобы оно совершилось». Он продолжал: «Едва прошел час после того, как произошел скандал. Я присутствовал при этой проповеди, я все слышал и поторопился явиться сюда; может быть, я пришел к вашему величеству не вовремя, но в данном случае я не побоялся это сделать и на этом месте уже давно ожидаю, какое вы, ваше величество, дадите приказание парламенту».

Де Гарле соединял в себе все, чтобы достойным образом занимать свою должность.

В нем сочетались ученость и многолетняя опытность. Кроме того, он отличался красноречием, знанием права, справедливостью и непреклонным характером. Он был просвещенным членом парламента и один отстаивал права и преимущества этого учреждения против капризных требований двора, которым первый председатель слишком слепо подчинялся. Ко двору де Гарле являлся только в торжественных случаях или когда того требовали его обязанности. Своими строгими речами и своим отсутствием он протестовал против того, что при дворе ежедневно совершалось.

Ответ, данный королю, был в высшей степени логичен, и нельзя было ни оставить его без внимания, ни обидеться за эти слова. Впрочем, король знал необыкновенную преданность де Гарле и невольно чувствовал к нему уважение.

Тогда один из миньонов, Сен-Люк, чтобы вывести короля из затруднения, сказал: «Я предлагаю, чтобы мы разобрали это дело столь же основательно, как это сделала бы первая камера парламента, и, как младший, высказываю свое мнение первый. Монах говорил о вертящемся на вертеле каплуне и о девочке, нас ожидавшей. Все это справедливо, но так как все это делалось весьма секретно, то монах мог узнать об этом только посредством колдовства, а из этого я вывожу то заключение, что он колдун и что его следует не повесить, а сжечь, как того требует закон. Вот мое мнение».

Король пожелал узнать мнение де Гарле, который сказал, что он глубоко огорчен тем, что королю в храме было нанесено оскорбление, и что он готов был требовать за это самого строгого наказания, но, услышав то, что здесь было сказано, переменил мнение. «Этого проповедника нельзя уже считать уличенным во лжи и клевете. Монах не преступник, не колдун, – продолжал де Гарле, – он помешанный, а потому милосердие и достоинство вашего величества требуют, чтобы он и был таковым выставлен в глазах народа, бывшего свидетелем нанесенного им оскорбления».

Генрих нашел это справедливым, поблагодарил председателя и приказал, чтобы Понсе был отвезен в аббатство, к которому он принадлежит, и чтобы ему навсегда было запрещено проповедовать по какому бы то ни было поводу. Тогда Депернон стал доказывать, что король впадает в крайности, выказывая то слишком большую суровость, то слишком большую снисходительность, и что Понсе следует заключить в Бастилию.

Король согласился с Деперноном и вопросительно взглянул на председателя. Де Гарле тогда сказал: «Сир! Бастилия есть такое место, разведывать тайны которого парламент до сих пор не имел права. Вход в Бастилию для парламента не может быть открыт без приказания на то вашего величества, а потому вы не будете против, если я, сохраняя характер должностного лица, удалюсь отсюда, чтобы не присутствовать при прениях, в которых, по своей должности, не имею права принимать участия. Я свободно высказал вашему величеству свою мысль и буду ждать вместе с членами парламента приказания, которое вам угодно будет мне дать, если найдете нужным передать на суд вашего парламента монаха Понсе». Затем де Гарле, поклонившись королю, удалился, а с ним вместе и те сеньоры, которые явились к Генриху с доносом.

Генрих предоставил Депернону дело о заключении Понсе в Бастилию, а затем продолжал оргию. Депернон именем короля приказал губернатору Бастилии арестовать Понсе.

На другой день, с рассветом, этот монах был приведен в Лувр под караулом. Губернатор Тестю был тут же. Он отыскал Депернона, спавшего в кресле в той же комнате, в которой накануне происходила оргия, и объявил, что монах уже приведен. Депернон вышел к Понсе. Последний сидел опустив глаза и, по-видимому, был совершенно равнодушен ко всему происходившему вокруг него. Депернон прошелся вокруг Понсе, дотрагиваясь до его одежды и до его бича и выдергивая у него волосы из бороды. Все это, однако, не раздражило и не удивило Понсе. Наконец Депернон сказал: «Я думал, что он жирнее, а в особенности что он не так молчалив. А, так вы, достопочтенный, говорите только с кафедры?» Понсе хранил молчание. «Глух он, что ли? – спросил Депернон. – А вот мы сейчас увидим!» Затем очень громко и самым серьезным тоном он приказал губернатору отвести Понсе в его аббатство и там в присутствии всех монахов утопить в реке, чтобы показать, как король наказывает дерзких, которые осмеливаются его оскорблять. «Таково приказание его величества», – сказал он. «В руки Твои предаю дух мой», – громко произнес Понсе, не выказав при этом ни малейшего смущения.

Депернон жестом остановил Тестю, который уже собирался увести Понсе. Затем, схватив руки монаха, пристально взглянул на него. Понсе при этом сказал: «Теперь я окончил мою молитву и готов отвечать вам, если вы будете говорить разумно». Тогда Депернон сказал: «Господин наставник, говорят, что вы смешите людей вашими проповедями. Это совсем нехорошо. Проповедник, как вы, должен говорить для назидания, а не для возбуждения смеха». В свою очередь Понсе отвечал: «Вы, милостивый государь, должны знать, что я проповедник слова Божия и что на мои проповеди люди приходят не для смеха: ради смеха приходят только злые и безбожники. Во всяком случае, в течение моей жизни я не возбудил столько смеха, сколько вы заставили пролить слез».

Депернон покраснел, услышав такой ответ, и, с трудом сдерживая гнев, приказал отвести монаха в Бастилию.

Понсе был заключен в одном из подземелий.

Образование Лиги

Между тем Екатерина Медичи и маршалы Монморанси и Коссе старались заключить мир с гугенотами и с партией недовольных. Долго им этого не удавалось, но наконец мир был заключен, но мир тягостный для короля.

По этому миру гугенотам предоставлялась: 1) свобода вероисповедания; 2) многие крепости; 3) особые суды; 4) к наделу герцога Алансонского присоединялись Турень, Берри и Анжу, и с тех пор он принял титул герцога Анжуйского.

Этот мир возбудил во Франции всеобщее неудовольствие, более же всех были недовольны Гизы и их приверженцы.

Мы уже говорили, что Генрих Гиз, командовавший армией в Шампани, просил у короля подкреплений, но не получил их.

Он негодовал по этому поводу, но тем не менее оставался на своем посту и постоянно поддерживал связь со своими приверженцами и братом-кардиналом, остававшимся в Париже. Они сообщали ему обо всем, что там происходило. Когда же он узнал о заключении мира с гугенотами, о котором мы сейчас говорили, в высшей степени разгневанный, покинул свой пост и явился в Париж. С того времени его честолюбие не знало пределов, и при этом в нем было столь же сильно желание отомстить.

В доме брата его, кардинала, состоялось совещание, на котором присутствовали, кроме герцога Генриха Гиза, брат их – герцог Майенский, Розьер и Леклерк.

Все эти лица собрались ночью, и результаты этого совещания были весьма важны, а потому считаем нужным подробнее рассказать о нем. Все были согласны, что необходимо действовать, но требовалось установить, как именно.

Розьер говорил, что нужно продолжать памфлеты, что они сначала обнаруживают смешную сторону, а потом возбуждают презрение и, наконец, ненависть. Кардинал был того мнения, что следует нападать открыто и пользоваться всяким средством нападения. При этом он сказал, что есть одно оружие, столь же страшное, как и святое, которое король оставляет в их руках, а именно: право защищать религию. Так как король не в силах этого сделать, сказал он, то соединимся, составим лигу, поднимем, как и прежде, знамя креста, выступим с воззванием к соседним народам и к святому отцу-папе, выберем начальников и двинемся. Это будет не бунт, продолжал он, а крестовый поход. В прежние времена предпринимались крестовые походы для освобождения Святой земли от неверных, предпримем крестовый поход теперь, чтобы избавить Францию от ереси. Это будет смертельным ударом для Генриха III.

«Вы нам предлагаете Священную лигу, которую задумал наш дядя, кардинал Лотарингский», – с живостью сказал Генрих Гиз. Кардинал отвечал: «Да, ту Священную лигу, основы которой были им выработаны и представлены Триентскому собору и этим собором одобрены». К этому кардинал прибавил, что их отец должен был возглавить эту лигу, но преждевременная смерть остановила его великие предначертания.

Затем кардинал напомнил своему брату о предсмертных словах их дяди о том, что отец их должен был быть главой лиги и теперь он, Генрих де Гиз, должен его заменить в этом деле, и советовал ему, если только он чувствует себя на высоте своего призвания, объявить себя главой лиги, тогда Лотарингский дом приобретет то значение, которое должен иметь, и что дядя их перед смертью вручил им ящичек, в котором находятся бумаги, относящиеся к этому делу.

«Теперь, Генрих Гиз, – сказал кардинал, – вы глава Лотарингского дома: чувствуете ли вы себя в силах быть главою лиги?» – «Да!» – с живостью воскликнул герцог.

Затем они стали совещаться о плане действий, и кардинал заявил, что испанский король присоединится к лиге и в случае необходимости пошлет на помощь ей армию и что шесть тысяч парижан готовы подписать акт своего присоединения. На это Гиз заметил, что Филиппу II нельзя доверять, так как он при помощи лиги надеется раздробить Францию, развязать в ней междоусобную войну и упразднить престол.

Несмотря на это, Гиз согласился вступить в союз с испанским королем, «так как, – сказал он, – его намерения мне известны, а потому я сумею ему противодействовать, а это союзник, который может многим из нас напустить пыли в глаза».

Относительно шести тысяч парижан Гиз заметил, что было бы в высшей степени рискованно, если бы лига начала свои действия с Парижа, так как это возбудило бы подозрения короля и Екатерины Медичи и дело могло бы быть подавлено в самом зародыше. Он доказывал, что лига должна начать свои действия в провинции, и оттуда постепенно надвигаться на Париж и мало-помалу совершенно его окружить. С этим согласились. Тогда Генрих Гиз сказал, что для этого нужно бы временно назначить главой лиги кого-нибудь другого, человека, живущего в одной из отдаленных провинций, но влиятельного по своему происхождению и положению и который со временем согласился бы передать ему, Генриху Гизу, командование. При этом Гиз указал на некоего д’Юмьера, губернатора Перонни. Это предложение тоже было одобрено, и решено было послать к д’Юмьеру уполномоченного для совещания. Дабы всякий присоединяющийся к лиге мог без страха подписать акт своего присоединения и чтобы, совершив это, не рисковал подвергнуться за это наказанию, решено было, чтобы этот акт вменял в обязанность повиноваться Генриху III и быть ему верным.

Само собой разумеется, что этим они хотели только скрыть свои действительные замыслы.

Кардинал заметил, что дядя их, кардинал Лотарингский, как будто предвидел те обстоятельства, при которых им придется действовать, и в подтверждение своих слов предложил им выслушать проект лиги, составленный их дядей, добавив, что со своей стороны он не находит нужным что-либо изменять в этом проекте. Затем, вынув из ящика этот проект, он прочитал его вслух. Этот проект начинается клятвой: соблюдать ненарушимо постановления, изложенные в нем.

Затем следовали 12 статей договора.

В 1-й говорилось, что цель лиги заключается в поддержании католической веры. Вот суть одиннадцати следующих статей. Власть Генриха III и его потомков признавалась законной.

Признавая за королем божественное право, присоединившиеся к лиге должны были, однако, оказывать ему повиновение только в том случае, когда это будет сообразно с законами, представляемыми ему государственными сословиями, которым король не должен был противостоять. Напротив того, присоединившиеся к лиге обязывались слепо повиноваться тому, кто будет избран главой лиги, жертвовать в пользу его своим имуществом и своей жизнью, для дела лиги собирать деньги и вербовать солдат во всех провинциях, преследовать всеми возможными средствами противников лиги и мстить врагам лиги, невзирая ни на какое лицо.

Когда они рассуждали о делах, совершенно неожиданно явилась взволнованная герцогиня де Монпансье и потребовала от своего брата Генриха Гиза, чтобы он отомстил королю.

Все присутствовавшие пришли в ужас, да и было от чего. Ее одеяние, приведенное в беспорядок, ее растрепанные волосы, стиснутые губы и свирепый взгляд, и при этом отчаяние, выражавшееся во всех ее чертах, не предвещали ничего доброго. Дело было в том, что она давно уже старалась обратить на себя внимание короля, чтобы стать его фавориткой. Наконец ей удалось пленить его до такой степени, что он назначил ей любовное свидание, но во время этого свидания, заметив ее физические недостатки, грубо оскорбил ее и затем со смехом удалился чрез потайную дверь к своим миньонам, с которыми продолжал оргию, прерванную для свидания с герцогиней. Потерпев такое оскорбление, она, подавленная гневом и душевным волнением, упала в обморок. А когда пришла в чувство, дала страшную клятву отомстить королю за нанесенное ей оскорбление, и затем, одевшись, вышла из Лувра и, несмотря на ночное время на темноту, одна пришла в дом своего брата-кардинала, где, как мы видели, в то время происходило описываемое нами совещание. Явившись туда, она, забыв, вероятно, о том, что тут присутствовали посторонние, рассказала герцогу Гизу о нанесенном ей оскорблении.

Герцог Гиз хотел тотчас же отправиться к Генриху III, чтобы немедленно отомстить ему за сестру, которая намеревалась следовать за ним, но кардинал преградил им дорогу и стал доказывать, что этим он может погубить все их дело.

Гиз остановился, но по выражению его лица можно было заметить ту внутреннюю борьбу, которая в нем происходила. В нерешительности он смотрел то на свою сестру, то на кардинала. Благоразумие последнего взяло, однако, верх. Гиз оставил свое намерение немедленно мстить королю, но как бы то ни было, а события этой ночи имели на судьбу Генриха пагубное влияние, так как образовавшаяся лига решила низвергнуть его с престола, а оскорбление, нанесенное герцогине де Монпансье, имело своим последствием убийство Генриха.

Лига продолжала действовать также и посредством сатир, но герцогиня де Монпансье не довольствовалась более теми четверостишиями, которые Розьер пускал в ход и которые не производили уже того действия, как прежде. Она хотела какого-либо более серьезного произведения, которое сразу могло бы произвести сильное действие. Она сама сообщила Розьеру план для такого труда и так его торопила, что он пригласил к себе в помощники своего друга Артуса Томаса, и вскоре появилась знаменитая сатира под названием «Путешествие на остров Гермафродитов»[18]. В этом труде были верно изображены нравы и привычки Генриха III и его миньонов, а также те правила, которыми они руководствовались. Вместе с тем эта сатира была верной картиною того, как этот неспособный и развратный король управлял страною.

Герцогине де Монпансье и ее брату Генриху Гизу были хорошо известны тайны французскаго двора, и в этом отношении они руководили работой Розьера. Эта сатира появилась сначала в рукописи, и несколько тысяч списков ходили по рукам. В первый раз это произведение было напечатано в 1605 г., но в этом издании автором назван только Артус Томас. Автор ее рассказывает, что во время своих странствований он прибыл на остров Гермафродитов и проник во дворец короля, где ему удалось видеть его пробуждение.

Рассказывая об этом, он с необычайной точностью описывает то, что происходило у Генриха III. Из этой сатиры или, вернее, из этого пасквиля видна полная распущенность нравов, господствовавшая при дворе Генриха III, и совершенное отсутствие каких бы то ни было нравственных правил. Это сочинение, в котором с поразительною точностью изображалась действительность, быстро разошлось как в Париже, так и в провинциях. Всякий раз, когда при дворе происходила оргия, когда был вводим новый налог или вообще происходило что-либо, о чем упоминалось в этом сочинении, соответствующее из него место во множестве появлялось на всех улицах Парижа. Как ни старались король и его миньоны узнать, кто был автор этого произведения, это не удавалось.

Однако герцогиня де Монпансье, слишком горячо принявшаяся за дело отмщения Генриху III, своим образом действий сделала то, что у короля не было ни малейшего сомнения насчет участия Гизов в этом деле.

В то время лига была настолько сильна, что Генрих не решился прямо действовать против нее, а потому, затаив в душе желание отомстить, принужден был скрытничать.

Наконец наступил момент, когда глава лиги герцог де Гиз счел нужным действовать решительнее. Он снова назначил совещание у своего брата-кардинала. На этом собрании присутствовали герцог Майенский, Розьер, Леклерк и герцогиня де Монпансье. Не станем приводить всех подробностей этого совещания, но укажем на самое главное.

На этом совещании было высказано без обиняков, что герцог Генрих Гиз должен быть королем Франции вместо Генриха III Валуа, которого следовало свергнуть с престола. Кардинал горячо поддерживал это предложение, ссылаясь на мнение их дяди, покойного кардинала Лотарингского.

Он показал приписку последнего, сделанную им в конце черновика акта Священной лиги.

В приписке этой сказано: «Тот, кто займет седалище главы лиги, тот переменит это седалище на трон Франции, если пожелает этого». Затем он показал заметки покойного кардинала, написанные его рукой и касавшиеся Лотарингского дома. Из этих заметок видно было, что он считал членов этого дома единственными преемниками Карла Великого.

Розьер начал рассматривать эти заметки, а герцог Гиз погрузился в глубокую думу. Сначала он был увлечен желанием мести, а теперь, когда был близок к осуществлению своей цели, испуганный собственным своим успехом, невольно отступал назад и не решался идти далее. Честолюбивый кардинал ввиду личного интереса подстрекал его, герцог же Майенский обдумывал это дело и находился в нерешительности.

Только герцогиня де Монпансье не находила никаких препятствий. Наконец Розьер сказал Гизу: «Эти заметки очень интересны, но они ссылаются на грамоты, с которыми следовало бы справиться. Если верно то, что в этих заметках сказано, то вы единственный потомок Карла Великого».

Это обрадовало Гиза, и он сказал, что теперь может открыто заявлять свои претензии на престол. Он ухватился за это обстоятельство и создал целый ряд софизмов для оправдания своих честолюбивых замыслов.

Однако обычное благоразумие не покидало его и в данном случае, и он заставил замолчать тех, кто желал немедленно начать враждебные действия против Генриха.

Гиз сказал: «Прежде чем я подниму знамя против короля, необходимо доказать, что я имею на это право. Мы, все присутствующие здесь, знаем это, но это должны также знать и французский народ, и иностранные дворы. Тогда, – продолжал он, – моя сила будет заключаться в моем праве, в презрении, которое внушает к себе король, и в несчастьях, удручающих страну. Не я ниспровергну Генриха III, а народ, но пусть до того не будет совершено никакого насилия, пусть лига окружит престол, стеснит его, даст ему почувствовать острие своего оружия, но не вынет его из ножен, да не будет междоусобной войны, в особенности да не будет пролито крови. Это понадобится против короля Наваррского и против гугенотов».

Затем Гиз высказал мысль, что необходимо сочинение серьезное, логичное, написанное талантливо и хорошим слогом, в котором была бы доказана справедливость того, что дядя их, кардинал Лотарингский, высказал в своих заметках. Розьеру было предложено написать это сочинение, и он принял это предложение, объявив, что поставит на этой книге свое имя.

Гиз уговаривал его не делать этого, но Розьер остался при своем намерении. Тогда Гиз, пожав руку Розьеру, дал ему обещание выручить его из беды, даже если для этого пришлось бы поднять оружие. Розьер занялся сочинением, и ему потребовалось для этого дела много времени. Наконец это сочинение появилось на латинском языке в семи томах под заглавием: «Родословная герцогов Лотарингских и Баррийских».

В этой книге автор нападал на королей из Капетингской династии и доказывал, что лотарингские герцоги, от которых происходили Гизы, – прямые потомки Карла Великого. Эта книга более самой лиги содействовала целям герцога Гиза, потому что многие не решившиеся до тех пор стать на его сторону, чтобы не сделаться бунтовщиками, смело присоединялись к нему, а приверженцы его стали прямо говорить о заключении Генриха III в монастырь. Люди же, равнодушно относившиеся как к королю, так и к Гизу, видя бедствия, удручавшие Францию и их собственные семейства, склонялись на сторону последнего в надежде на лучшее будущее. Сначала эта книга появилась в небольшом количестве экземпляров, затем выдержала несколько новых изданий, а в конце концов была напечатана во всех городах Франции. Генрих, преданный удовольствиям со своими любимцами, находился в неведении о том, что происходило, даже королева-мать, вечно занятая интригами, чтобы сохранить свое влияние, тоже не знала о том, какое волнение производит это сочинение, а те, которые это знали и по своей обязанности должны были сообщить об этом королю, опасаясь Гиза, не смели этого сделать.

Наконец нашелся один человек по имени Дюплесси, который, прочитав это сочинение и зная, что королю неизвестно даже, что оно существует, послал ему эту книгу, отметив все те места, которые казались ему оскорбительными или неверными. Король страшно разгневался, тотчас созвал совет, на который пригласил и свою мать. В совете он разразился угрозами и упреками, указав на отмеченные места. Вот то место, за которое он особенно требовал примерного наказания: «Тогда Генрих услышал, что о нем худо говорят у нас. Вскоре он был помазан на царство в Реймсе кардиналом Людовиком Гизом (потому что племянник его Людовик, местный архиепископ, которому по праву принадлежало дело помазания на царство короля, не был еще посвящен в сан). Уехав в Париж, он, по-видимому, тотчас же стал устраняться от общественных дел, чтобы заниматься домашними и частными делами, стал нерешительным и позволил другим управлять собою, что ослабляет и унижает хорошего короля». Генрих III не понял того, к чему клонилось это сочинение, и видел для себя оскорбление только в том месте, которое касалось лично его самого.

Однако Екатерина Медичи и совет разъяснили ему, какие последствия может иметь эта книга и что это происки Гизов.

Королева-мать, соглашаясь, что автора этого сочинения следовало примерно наказать, настаивала вместе с тем и на необходимости поручить кому-нибудь написать другое сочинение в опровержение книги Розьера. Король одобрил это и предлагал для этой цели избрать Дюплесси, а Екатерина Медичи рекомендовала для этого епископа Понтюса де Тиара, и через некоторое время появилась брошюра, составленная Дюплесси под заглавием: «Слово о мнимом праве Гизов на французский престол».

Вслед за этим появилось сочинение под заглавием: «Извлечение из генеалогии Гуго Капета и последних преемников Карла Великого во Франции». Автором этого труда был Понтюс де Тиар, епископ в Шалоне на Саоне.

Первое из этих сочинений было скорее резкой выходкой против Розьера, чем опровержением; а последнее – трудом серьезным и добросовестным. Автор шаг за шагом следовал за Розьером, стараясь опровергнуть его доводы и обнаружить клевету. Оба этих сочинения были распространены во Франции, но они появились слишком поздно. Книга Розьера уже произвела свое действие, спрос на нее был огромный, и умы привыкли считать за истину то, что в ней было изложено. Этому содействовало и то обстоятельство, что французское правительство не ограничилось опровержением, а стало ее преследовать: книгу запретили, захватили и сожгли, а вследствие того и сложилось убеждение, что рассказанное в ней есть истина. Король, кроме того, приказал арестовать Розьера, который в то время трудился уже над новым сочинением, не подозревая, какая гроза собиралась над его головой. Герцог Гиз, при помощи своих агентов следивший за всем, что делалось в Лувре, узнал об этом распоряжении.

В сопровождении Леклерка он немедленно отправился к Розьеру, чтобы дать ему возможность спастись бегством, но Розьер не хотел бежать, так как это представлялось ему делом постыдным. Однако Гиз, действительно любивший Розьера и ни за что на свете не желавший рисковать ни его жизнью, ни свободой, так дружески упрашивал его, что Розьер наконец согласился. Наскоро было приготовлено все необходимое для бегства, и было решено, что он удалится в Испанию, так как оттуда его ни за что бы не выдали французскому королю. Гиз написал письмо Филиппу II, в котором аккредитовал Розьера в качестве представителя лиги.

Между тем Леклерк со своими поверенными наблюдал за тем, что происходило на улице.

Вдруг дали знать, что королевская стража со всех сторон направляется к улице, на которой жил Розьер. Им не удалось бы спастись, если бы ловкость и решительность Леклерка не помогли им. Условясь с одним священником церкви Святой Магдалины, он привел их туда. В это время солдаты уже окружили дом Розьера и начали стучаться, но вдруг зазвонил колокол церкви Святой Магдалины, и из церкви вышел священник, сопровождаемый верующими, державшими в руках свечи. Священник нес святые дары под балдахином, который поддерживали два человека.

«Расступитесь! Расступитесь и станьте на колени, – провозгласил священник, – я несу святые дары одному умирающему».

Солдаты повиновались, и священник, проходя мимо, благословил их и поспешил войти в боковые улицы. Достаточно далеко отойдя от солдат, он остановился. Тогда герцог Гиз и Розьер, несшие балдахин, передали его другим, а сами, пожав руку священнику, поскорее удалились.

Вот каким образом Розьер был спасен. Он уже отъехал от Парижа на значительное расстояние на лошади, приготовленной ему Гизом, а между тем королевские солдаты обыскивали все дома той улицы, на которой жил Розьер. Король был до крайности разгневан, узнав, что Розьер скрылся. Генрих III догадался, как это случилось, и послал кавалера дю Ге, дав ему приказание схватить Розьера, где бы он его ни встретил, а Розьер между тем был уже в Лангедоке, где в то время еще продолжалась война с гугенотами.

Близ города Монпелье он повстречался с группой гугенотов, которые, приняв за шпиона, обыскали его и, найдя у него бумаги, доказывавшие, что он один из самых ревностных приверженцев лиги, взяли в плен. Дю Ге, узнав об этом, предложил им возвратить двадцать пленных гугенотов, если они согласятся выдать ему Розьера. Предложение это было принято, Розьер был выдан дю Ге и отвезен в Бастилию.

Так как нам придется и впоследствии упоминать об этом дю Ге, не лишним считаем объяснить, что он служил при Бастилии в качестве помощника губернатора Лорана Тестю, собственно, для наблюдения за последним, так как Екатерина Медичи не вполне ему доверяла. В Бастилии с Розьером поступили крайне строго и заключили в ту самую подземную тюрьму, в которую был посажен монах Понсе. Последний и тогда еще не был освобожден, но был переведен в верхнее помещение. Когда глаза Розьера немного попривыкли к темноте, он начал разбирать надписи на стене, которые делал Понсе. Сначала они свидетельствовали о религиозной восторженности узника, поддерживаемой чистосердечным верованием, надписи, находившиеся ниже этих, выражали покорность воле Божией и содержали молитвы, обращенные к Богу, чтобы Господь прекратил страдания, надписи же внизу стены изобличали упадок духа и отчаяние. При надписях были выставлены числа, доказывавшие многолетнее пребывание в этой трущобе, лишенной воздуха и света.

Однако у Розьера был в лице герцога де Гиза могущественный покровитель, желавший во что бы то ни стало спасти его, во-первых, потому, что действительно любил Розьера, а во-вторых, потому, что Розьера подвергали наказанию с целью предостеречь тех приверженцев лиги, которые выказали бы к ней такое же усердие, как и этот пленник. Герцог обдумывал, каким образом освободить Розьера, и решился наконец попробовать достичь своей цели посредством подкупа губернатора. С этой целью он отправил к нему Леклерка. Тестю не отверг первые попытки Леклерка, и дело уже шло о вознаграждении, которое губернатор должен был за это получить, как вдруг во время их разговора вошел дю Ге. Тестю знал, что дю Ге приставлен для наблюдения за ним, и, опасаясь, что он подслушал начало разговора, вдруг переменил тон, объявил, что Леклерк – агент лиги, и выгнал его. Таким образом, попытка Гиза спасти Розьера не удалась. Затем однажды вечером, когда у герцогини де Монпансье было собрание, один из членов лиги припомнил о намерении Екатерины Медичи лишить жизни маршалов де Коссе и Монморанси. Вдруг герцог де Гиз в волнении вскочил с места и написал королеве-матери письмо, в котором просил у нее аудиенции, намереваясь ходатайствовать за Розьера. Екатерина Медичи не замедлила назначить ему аудиенцию, но, зная намерения герцога, приготовилась к объяснению с ним. Разговор она вела сдержанно, спокойно и с необыкновенной ловкостью и этим приобрела перевес над своим противником, который далеко не был так сдержан и вовсе не обладал таким хладнокровием, как она. Поэтому он, вероятно, и был побежден в данном случае.

Как бы то ни было, но вот что предложила Екатерина Медичи:

1. Чтобы архидиакон Розьер просил у короля прощения в присутствии всего двора и отрекся от высказанного им в своем сочинении в выражениях, которые будут ему продиктованы.

2. Чтобы герцог Гиз с семейством присутствовал при этом.

В таком случае она обещала полное помилование. «Но я думаю, – сказал герцог, – что Розьер никогда на это не согласится». – «Уговорите его, господин герцог», – отвечала Екатерина Медичи. «Я не могу», – сказал Гиз. «В таком случае, – возразила она, – он сам отвергнет свое помилование, но мы достигнем, хотя бы посредством пытки, того, на что не соглашаются добровольно». Гиз чувствовал, что побежден, но из дружбы к Розьеру согласился на предлагаемые условия. «Итак, – сказал он, – мне будет дозволено видеться с Розьером в Бастилии». – «Когда вам будет угодно, – отвечала она. – Я сейчас сделаю распоряжение на этот счет». Герцог сказал, что он придет вечером в тот же день.

Затем Екатерина Медичи напомнила ему, что он должен войти в Бастилию один и без шпаги, ибо право входить в Бастилию при шпаге предоставлено только маршалам Франции, и, прощаясь с ним, сказала: «Итак, господин герцог, до свидания, и если возникнет какое-нибудь другое дело, ведение которого королю угодно будет предоставить мне, то я всегда готова вас выслушать».

Через час после этого разговора Розьер был переведен из подземной тюрьмы в одну из верхних тюрем.

Жестокое заключение не ослабило в нем энергии, но физические его силы иссякли. Он похудел и был так бледен, что изумились даже его тюремщики, когда увидели его при полном свете. Все-таки они не объяснили ему причины внезапной перемены и не отвечали на его вопросы. Розьер был погружен в грустные думы, как вдруг под вечер двери его темницы растворились, и перед ним предстал герцог Гиз. Розьер был этим обрадован и удивлен, не зная, как объяснить себе его появление в Бастилии. Герцог сказал Розьеру, что он старался всеми зависевшими от него средствами освободить его, но ни одно из них не удавалось ему, и тогда он прибег к последнему, которое оставалось в его власти, – обратился к королеве-матери с просьбой о его помиловании, которое ему и даровано. Затем Гиз рассказал Розьеру подробности своего свидания с Екатериной Медичи и на каких условиях обещано помилование.

Розьер упорно отказывался от помилования на таких условиях. Гиз настаивал на том, чтобы он согласился, и наконец сказал, что, как глава лиги, приказывает ему принять эти условия для получения помилования, и при этом напомнил Розьеру, что он клялся слепо повиноваться во всем главе лиги. Розьер сказал, что подчиняется его приказанию. Потом они поцеловались, и герцог сказал ему: «Мы поняли друг друга, и нам нечего более объяснять друг другу, пока мы не завладеем Лувром и Парижем». Затем они расстались, а через несколько дней после этого свидания происходила церемония отречения Розьера от своего сочинения, которую Гиз называл комедией.

В присутствии всего двора и Гизов на коленях перед королем, сидевшим в это время на троне в небрежной позе, Розьер повторял за Генрихом длинную речь, суть которой состояла в том, что он признает написанное им в своем сочинении ложью и клеветою, просит короля о помиловании и призывает Господа в свидетели, что он в данном случае поступил более по неблагоразумию, чем по злобе.

Не будем здесь описывать всех подробностей этой церемонии, окончившейся тем, что Екатерина Медичи обратилась к королю с просьбой о помиловании Розьера, на что Генрих III отвечал, что исполняет это очень охотно, и приказал подняться Розьеру, который затем благодарил короля за оказанную милость, обещал верно служить ему и подтвердил, что поступил более по неблагоразумию, чем по злости.

Обо всем этом был составлен протокол, который подписал и Розьер. Екатерина Медичи с трудом уговорила Генриха III помиловать Розьера, но она рассчитывала, что если автор официально отвергнет высказанное им в своем сочинении, то это сильнее повлияет на ослабление значения этой книги, чем его казнь; да притом она все-таки опасалась герцога Гиза, который во что бы то ни стало хотел спасти Розьера. Между тем она обставила наибольшей торжественностью принесение Розьером повинной, велела напечатать протокол, составленный по этому поводу, и распространяла его в огромном количестве экземпляров. Со своей стороны и король, как мы видели, постарался как можно более унизить Розьера. Все это, однако, не произвело ожидаемого действия.

Как члены лиги, так и публика смотрели на Розьера как на жертву ужасной тирании, и, хотя, по приказанию двора, сочинение Розьера было сожжено рукой палача, влияние его продолжалось, и эта книга привлекала к лиге новых партизан. Что касается Розьера, то он, бледный, убитый, едва держась на ногах, слабым голосом произнес все то, что от него требовалось, а под конец церемонии дошел до такого изнеможения, что впал в апатию.

Подавленного и морально уничтоженного, его отправили домой, но и там он оставался в таком же апатичном состоянии. Через несколько часов после этого герцог Гиз и Леклерк пришли его навестить. Они застали его на том же месте. Розьер был мрачно-задумчив. Услышав голос герцога, Розьер вздрогнул и, узнав Гиза, залился слезами. Гиз хотел его утешить, но Розьер сказал: «Нет, монсеньор, чтобы вы ни говорили, а я совершил подлость и клятвопреступление. Я сделал это по вашему настоянию, и вы видели, что у меня хватило на это духу. Благодарю Бога, если это может послужить вам на пользу, но я не имею более силы: энергия моя истощилась, я ничего не могу. Прежде я был человеком, теперь стал трупом».

Герцог старался его успокоить и ободрить, но напрасно. Наконец Розьер сказал: «В несколько часов, прошедших со времени моего публичного унижения, я передумал более, чем человек при обыкновенных обстоятельствах передумывает за несколько лет. Я сознал свою вину, за которую был наказан. Меня сделали священником, это не мое призвание.

Я должен был или отказаться от этой обязанности, или добросовестно принять ее на себя. Я не сделал ни того ни другого: вот в чем виновен. Я тоже мечтал о славе и о почестях вне моей сферы и моего звания. Я писал о предметах, не касавшихся религии, я забыл свои обязанности, отрекся от унижения, сопряженного с моей должностью, и Бог наказал меня, подвергнув самому ужасному унижению, меня, предпочитавшего смерть совершению подлости. Теперь я подвергся наказанию и должен отречься от моей прежней жизни и начать новую. Я прощаюсь с миром, с лигой и с вами, монсеньор. Я не забуду ни ваших благодеяний, ни вашей дружбы и удаляюсь в Туль, в свою диоцезу, где буду жить в монастыре, насколько это будет совместимо с обязанностями архидиакона, которым хочу исключительно посвятить свою деятельность. Я уезжаю сейчас, монсеньор, прощайте».

Само собой разумеется, что герцог старался его ободрить и отговорить от исполнения этого намерения, но Розьер был непоколебим и действительно удалился в Туль, где проводил время в молитве и уединении, появляясь только при богослужениях и для исполнения своих обязанностей. Он умер в этом городе в 1607 г.

Петр Дегрен

С удалением Розьера его сочинения, возбуждавшие народ и приводившие двор в отчаяние, более не появлялись, а Гизу нужен был человек, который взялся бы писать против Генриха III, и такой человек нашелся. Это был Петр Дегрен, по вероисповеданию гугенот, как и все его семейство. Во время междоусобных войн погиб его единственный сын, затем от горя умерла и жена Петра Дегрена, и он остался совершенно один.

По силе разных эдиктов и вследствие междоусобных войн, он наконец должен был удалиться из своего замка. Он хотел бы отправиться к королю Наваррскому, чтобы сражаться под его знаменами, но это оказалось не по силам, так как ему было уже 70 лет от роду. Он наконец добрался до Парижа, горя желанием отомстить Генриху III, который был поставлен в странное положение, ибо ему приходилось вести войну и против гугенотов, и против лиги, образованной католиками.

Вот этот-то Дегрен и взялся писать против Генриха III, взывая ко всей Франции о несчастьях страны. Проговорился ли сам или не умел скрыть, что он гугенот, но однажды ночью Дегрен был схвачен и отправлен в Бастилию. Разумеется, были захвачены и его бумаги.

Допрос Дегрена был произведен губернатором Тестю и его помощником дю Ге. Он отвечал им с твердостью и не отрицал того, что гугенот, а это в то время, как мы уже видели, считалось преступлением. При осмотре бумаг они нашли то, что могло служить Дегрену обвинением, и он сознался, что все это написано его рукой.

«Ты должен сказать нам, с чего ты это списал», – потребовал Тестю. «Я ни с чего не списал», – был ответ. «Кто это тебе продиктовал?» – уточнил дю Ге. «Никто», – сказал Дегрен. «В таком случае…» – «Я все сочинил сам». – «Ты?.. Не писал ли ты в пользу лиги, желающий нас обмануть, называя себя гугенотом?» Дегрен отвечал: «Я вам уже сказал, что гугенот и горжусь этим. Я не писатель, но человек, я страдаю, видя и вокруг себя страдания, и хотел указать народу на причину моих страданий и назвать виновных».

Тогда дю Ге обнажил шпагу на несчастного старика, у которого руки были связаны за спиной, но губернатор остановил его и приказал отвести Дегрена в подземную тюрьму.

На другой день дю Ге отправился в Лувр и рассказал королю обо всем, что происходило с Дегреном. Генрих III не хотел верить, что у Дегрена не было сообщников, и приказал Шиверни допросить Дегрена. Последний подтвердил и ему, что он единственный автор найденных у него сочинений. Напрасно Шиверни предлагал ему разные вопросы, напрасно прибегал к угрозам и обещаниям: Дегрен стоял на своем. Тогда дю Ге приказал подвергнуть его жестокой пытке. Во время пытки Дегрен пел гимны, пока совершенно не лишился чувств. Такая твердость устрашила даже Шиверни, который возвратился в Лувр и дал обо всем отчет.

Король пожелал видеть Дегрена, который и был приведен к нему на другой день. Король все-таки не верил, чтобы у него не было сообщников, и давал ему разные заманчивые обещания, думая этим способом выманить признание, но Дегрен постоянно и твердо заявлял, что сообщников у него нет, стоял на этом непоколебимо и вообще держался с таким достоинством, что произвел сильное впечатление на всех присутствовавших при этом.

Кончилось тем, что Генрих приказал отдать Дегрена на суд парламента, как виновного в оскорблении короны, приказав применить к нему как к лишенному дворянства ту кару, которая следовала бы простолюдину. Дегрен был снова отведен в Бастилию, но на этот раз двери Бастилии, по королевскому повелению, были открыты для членов парламента, которым обыкновенно доступ туда был воспрещен. Парламент быстро рассмотрел дело и присудил Дегрена к виселице, как простолюдина. При этом по приговору суда труп Дегрена должен был быть сожжен вместе с его сочинениями, а прах разбросан. В день исполнения приговора губернатор Бастилии получил от двора приказание, для реализации которого отправился в башню, называвшуюся башней Часовни, и вошел в одну из находившихся там тюрем, где томился монах Понсе. Он дрожал от холода, одежда его была в лохмотьях, лоб покрыт морщинами, борода грязная и худо обстриженная, щеки впалые, волосы на голове были черные, но клочки седых волос, попадавшиеся между ними, свидетельствовали о том, что он состарился прежде времени. Его забыли в Бастилии, а Тестю, получавший деньги на его содержание, не желал его освобождения. Идя впереди, Тестю привел Понсе к залу, в котором производились пытки.

При виде этого зала, хорошо ему знакомого, Понсе отступил назад, но Тестю втолкнул его туда, и Понсе очутился перед стариком, лежавшим на матрасе.

Это был Дегрен, которого снова подвергли пытке, но который ни в чем не сознался.

Указав на Дегрена, Тестю сказал Понсе: «Этот человек при смерти; исповедуйте его, если можете». Сказав это, губернатор вышел из комнаты, оставив их одних.

Растроганный Понсе подошел к страждущему, но Дегрен отказался от исповеди, объявив, что он гугенот. Через некоторое время вошел губернатор и, увидев их рядом друг с другом, подумал, что Дегрен исповедывался, и спросил у монаха, сознался ли Дегрен.

Вскоре пришли палачи и, застав Дегрена без чувств, дали ему подкрепляющего. Тестю приказал, чтобы Понсе, неся распятие, сопровождал Дегрена на эшафот «для того, – сказал он, – чтобы народ видел, что Дегрен отвергает образ Спасителя, и чтобы вы сами увидели, как король карает людей, которые говорят и пишут про него худое».

При этом Дегрен взглянул на Понсе, и в этом взгляде выразилось удовольствие, что этот монах его не покинет; что же касается самого Понсе, то он задрожал, машинально взял распятие и последовал за осужденным. Этот монах должен был присутствовать при казни Дегрена. Последний подвергся ей с твердостью, а Понсе не мог выдержать и лишился сознания. Народ прорвался к нему, отнял его у солдат, несших его, и отнес в мэрию. Когда Понсе пришел в себя, ему было объявлено, что король милует его, дарует ему свободу, но чтобы он отправился в свой монастырь для исполнения своих обязанностей. Понсе на эти слова отвечал громким смехом. Несчастный монах не выдержал, с ним сделалась горячка, он впал в бред и через два дня скончался. Это было в 1584 г. В том же году умер брат короля герцог Анжуйский. Тогда герцог Гиз решился на более открытый образ действий, так как у короля не было более наследников по старшей линии. По кончине Генриха III соперником Гиза был бы только король Наваррский Генрих, но он был гугенот, и притом в войне с Францией и католиками, а это навсегда лишало его права на французский престол. Вследствие этого герцог Гиз позволил членам лиги открыто враждебное отношение ко двору. Они же тотчас назначили по начальнику в каждом из 16 кварталов Парижа. Каждый из этих начальников обязан был руководить своим кварталом и давать отчет Высшему совету лиги обо всем важном, происходившем во вверенном ему участке. Вот происхождение знаменитого Совета шестнадцати. Этот совет постепенно захватывал власть и наконец стал управлять Парижем. Во главе совета был Леклерк, единогласно провозглашенный главою своего квартала.

Леклерк, как мы уже видели, занимал в парламенте должность прокурора. В то время старшим председателем был уже известный нам Ахилл де Гарле. Он хотел изгнать Леклерка из парламента за лихоимство, но Леклерк стал умолять его о помиловании, и де Гарле из сожаления к его семейству пощадил его, объявив, что если он еще раз попадется на этом, то будет непременно изгнан из парламента, и сдержал свое слово. После того Леклерк, бывший прежде учителем фехтования, опять обратился к прежнему образу жизни и стал именоваться Бюсси-Леклерком в память своего любимого ученика Бюсси Амбуаза, а также чтобы скрыть свое настоящее имя. Хотя Леклерк был виноват, но смещение с должности приводило его в ярость, и он хотел отомстить старшему председателю, а для этого необходимо было, чтобы герцог Гиз одержал верх. Поэтому-то он и подстрекал его к скорейшему началу открытых действий против короля. То же самое делала и герцогиня де Монпансье, но герцог Гиз, более благоразумный и более спокойный, намеревался вступить в бой только тогда, когда будет уверен в успехе, и более рассчитывал на любовь народа, чем на оружие. Совет шестнадцати тоже горел нетерпением скорее начать действия. Сначала они хотели идти на Лувр, захватить короля и постричь его в монахи, но оказалось, что у них не имелось для этого достаточной силы, а потому предложение было отвергнуто. Тогда Бюсси-Леклерк предложил идти на Бастилию, доказывая, что, завладев ею, они завладеют Парижем, а затем и Лувром, и при этом сослался на мнение герцога Гиза, сказав: «Я неоднократно слышал от него, что, владея Бастилией, мы владеем Парижем, владея Парижем, мы владеем Лувром, а имея в своей власти Лувр и Париж, мы господствуем над всей Францией». Его красноречие одержало верх, и это предложение было принято. Кроме того, один из членов предложил также завладеть арсеналом, чтобы не иметь недостатка в оружии и боевых припасах. Это тоже было принято. План Совета шестнадцати, однако, не имел успеха, потому что двор через одного из своих шпионов, прикидывавшегося приверженцем лиги, чтобы выведать их секреты, узнал обо всем этом. Хотя король не придавал никакого значения ни существованию Совета шестнадцати, ни их планам, но герцог д’Эпернон принял надлежащие меры, чтобы расстроить план Совета шестнадцати. Так это дело и не удалось. Герцогиня де Монпансье и Бюсси-Леклерк все-таки хотели устроить бунт, хотя бы вопреки желанию герцога де Гиза. Герцог же Гиз, изгнав немцев из Франции, прибыл в Нанси, куда были созваны члены лиги для совещания. Этот совет отправил к королю прошение, которое только по форме выглядело просьбой, а в сущности, это были условия, предлагаемые лигой Генриху III, и условия весьма тяжкие. Почти вся власть должна была перейти к Гизу. Кроме того, король должен был распустить всех своих любимцев. По своему обыкновению, Генрих затягивал переговоры единственно из желания выиграть время и не заниматься делами. В это время Совет шестнадцати беспрестанно призывал к себе на помощь герцога де Гиза, но он был благоразумнее их и в Нанси ожидал ответа на просьбу. В это время Совет шестнадцати, имея в своем распоряжении двадцать тысяч человек, снова вознамерился напасть на Лувр, но, как и прежде, придворный шпион донес обо всем, и король усилил бывший в его распоряжении гарнизон четырьмя тысячами швейцарцев. Узнав об этом, герцог Гиз тотчас же отправился в Париж, но остановился в Суасоне: одни считают, для того, чтобы не принимать участия в восстании, а другие полагают, для того, чтобы лучше руководить им. Какова бы ни была его цель, но восстание, известное в истории под названием День баррикад, произошло 12 мая 1588 г. Король бежал из Парижа, и ему не пришлось более туда возвратиться. При этом нельзя не вспомнить об одном как будто пророческом эпизоде, имевшем место во время его коронования и произведшем тогда сильное впечатление. Когда на Генриха возложили корону Карла Великого, он медленным шагом направился для принесения присяги над Евангелием[19], но в тот самый момент, когда протягивал для этого руку, он вдруг тряхнул головою и, сбросив корону, невольно при этом воскликнул: «Она слишком тяжела». Корона эта покатилась по полу, и король принес присягу без короны. Затем на него поспешили возложить другую корону, не столь тяжелую, которую он должен был носить в течение всего своего царствования, – но как только ему возложили ее на голову, он сбросил ее, сказав: «Эта меня давит». При этом герцог Гиз потихоньку сказал своему брату: «Первая слишком тяжела, вторая его давит; не будет ли для него пригоден монашеский венец?»

Но возвратимся к прерванному рассказу. С того дня, когда Генрих бежал из Парижа, властителем этого города стал герцог Гиз, и Бастилия перешла во власть лиги. Этим и оканчивается история Бастилии в правление Генриха III.

Бастилия во время господства Лиги

Герцог Гиз был, однако, недоволен таким оборотом дела. Он рассчитывал на то, что король по-прежнему будет жить в Лувре, но находиться в зависимости от него, что дало бы ему возможность управлять именем Генриха III и приобрести в провинциях необходимое влияние; а вследствие бегства короля герцог стал полным властителем Парижа, но это бегство придавало этому событию характер бунта, и Гиз испугался собственного успеха. Но первое впечатление скоро прошло, и Гиз начал действовать сообразно составленному им плану. Он решился ввести в Париж хорошую администрацию, упрочить ее как можно лучше, не возбуждая в народе волнений, и испытать себя в роли короля. Для этого нужно было, чтобы обычный ход дел не прерывался, а для достижения этой цели ему необходимы были люди преданные, на действия которых он мог бы положиться. Прежде всего Гиз отправился к посланникам иностранных дворов и объяснил события Дня баррикад со своей точки зрения, сваливая всю вину на отъезд короля.

Так как с удалением короля парламент прекратил свою деятельность, а для герцога Гиза было в высшей степени важно, чтобы функционирование правосудия не прерывалось, он отправился к главе этого учреждения Ахиллу де Гарле, который был в то время старшим председателем, чтобы склонить его к возобновлению парламентской деятельности. Зная, как строго Ахилл де Гарле относился к королю за его поведение и имея в виду, что он же отказался занести в парламентские реестры эдикты короля, обременительные для народа, герцог думал, что де Гарле легко согласится на его просьбу, но он ошибся в расчете. Ахилл де Гарле, хотя и порицал короля, был ему предан и оставался верным, несмотря на его бегство.

В разговоре с Гизом де Гарле высказал ему, что решительно порицает образ действия лиги, а членов ее считает бунтовщиками, которых следует предать суду, и усилия Гиза уговорить де Гарле, чтобы парламент снова приступил к отправлению правосудия, не имели успеха.

Наконец первый председатель сказал: «Я отправляю правосудие только в силу повеления короля, но король Франции отсутствует, и здесь, по моему мнению, никто не может считаться его представителем, а вы, господин герцог, менее, чем кто-либо. При настоящих обстоятельствах я вынужден выжидать, пока не узнаю воли короля».

Сошлись на том, что три депутата от парламента отправятся к королю в Шартр узнать, разрешает ли он парламенту приступить к своим действиям. Гиз не соглашался, чтобы парламент в полном составе отправился туда, опасаясь, как бы он не был там удержан, что совершенно расстроило бы его планы; притом главе лиги удалось убедить Екатерину Медичи, чтобы она написала Генриху III письмо, где говорилось, что если бы правосудие в Париже было отправляемо не от его имени, то ситуация выглядела бы так, будто он совершенно отрекается от всех своих прав на этот город. Условившись насчет отправки трех депутатов к Генриху III, Гиз с Бюсси-Леклерком и толпой лигеров отправился к Бастилии и послал Бюсси-Леклерка к губернатору требовать сдачи Бастилии. Последнему удалось так подействовать на Тестю, что тот сдал ее Гизу, а Гиз назначил на должность губернатора этого самого Бюсси-Леклерка. Сам герцог оставался в Бастилии в течение нескольких часов, чтобы сделать необходимые распоряжения и дать новому губернатору инструкции. Затем Гиз отправился в городскую администрацию для переговоров с прево[20] и его помощниками.

Став губернатором Бастилии, Бюсси-Леклерк замыслил обогащаться за счет заключенных. Так как уже прошло два дня со времени назначения его на эту должность, а заключенных не посылали, он отправился к герцогу Гизу во дворец. Узнав, что он находится в городской администрации, Бюсси-Леклерк отправился к нему туда с жалобой на то, что тот никого не заключает в Бастилию. Во время их разговора Гизу принесли письмо от де Гарле. Письмо было следующего содержания:

«Господин герцог! Я только что получил от короля приказание вместе с прочими членами нашей корпорации продолжить отправлять правосудие. Как верноподданный, я повинуюсь. Завтра двери парламента будут открыты для населения Парижа.

Де Гарле».

Тогда Гиз велел позвать к себе прево Перрёза и эшевенов. Они явились. Скрыв от них, что по приказанию короля парламент откроет свои заседания, он потребовал от Перрёза ответа на какое-то предъявленное ему требование. Последний отвечал ему, что обещал ждать, пока де Гарле не получит ответ от короля. На это герцог сказал, что он не может долее ждать и требует ответа немедленно. «В таком случае, – сказал Перрёз, – мой ответ все тот же: я отказываю».

Герцог Гиз приказал заключить его в Бастилию, а на его место назначил Лашапелля Марто, члена Совета шестнадцати. Гиз нарочно скрыл от Перрёза, что де Гарле получил ответ короля, потому что если бы Перрёз знал о решении монарха, то согласился бы исполнить требование Гиза, и тогда у того не было бы повода разделаться с ним. Перрёз был его враг, и он не мог на него положиться, а ему нужен был на этой должности человек вполне преданный делу лиги. Вот почему он так поступил с ним. Итак, Перрёз был заключен в Бастилию, в тюрьму, помещавшуюся под башней, которая называлась башней Колодезя. Через несколько дней Бюсси-Леклерк призвал его к себе и начал с ним переговоры. Сказав Перрёзу, что он знает, что тот на него жаловался, губернатор спросил: на что же он жалуется? Перрёз отвечал ему: «Как на что! Вы заключили меня в вонючую, грязную тюрьму и даете мне только хлеб и тухлую воду». Губернатор возразил: «Если я вам отведу помещение достойное вас, то буду отвечать за порчу, которая произойдет в нем вследствие вашего пребывания там». Наконец прямо сказал: «В Бастилии как в гостинице: если хотят иметь помещение сколько-нибудь опрятное, то за него платят, чтобы не быть в тягость губернатору».

Кончилось тем, что за условленную плату губернатор согласился дать ему просторную удобную комнату и отличную пищу. Затем Бюсси-Леклерк предложил ему прогулки после обеда, пояснив, что для этого потребуется содержать двух лишних сторожей и четырех часовых и что он не может платить за это из своего кармана. Перрёз согласился платить также и за это.

Все вышеизложенное вместе с другими расходами на содержание Перрёза и на услужение ему составило 200 экю в месяц. Согласившись на все это, Перрёз заявил, что желает писать своему семейству, своим друзьям, королю и герцогу Гизу.

Губернатор заявил, что это будет ему дозволено, но не иначе как в его присутствии и с тем, чтобы письма не были запечатаны.

«Могу ли я видеться со своим семейством?» – спросил Перрёз. «Может быть, – отвечал губернатор, – но для этого потребуется много предосторожностей, и это будет стоить очень дорого». Перрёз согласился на все, лишь бы только обнять свою жену и детей.

Бюсси-Леклерк обещал об этом подумать, а затем потребовал, чтобы Перрёз написал письмо своей жене и попросил выслать всю сумму за год вперед. Когда письмо было готово и передано губернатору, он внимательно прочитал его и отвел Перрёза в новое помещение.

Вот какую торговлю с заключенными вел Бюсси-Леклерк, а Гиз, видя в нем человека твердого и ярого приверженца лиги, предоставлял ему полную свободу действий относительно заключенных в Бастилии. Он наблюдал только за военной дисциплиной в этой тюрьме, а Бюсси-Леклерк злоупотреблял представленной ему свободой: вымогал деньги у людей богатых и мучил бедных. Его упрекали в том, что он иногда задерживал в Бастилии людей даже после того, как был дан приказ об их освобождении, пока эти люди не платили за себя богатого выкупа. Его жена действовала в том же духе. Вмешиваясь в управление Бастилией, она не облегчала участи заключенных и не выпускала их на свободу, пока не получала от них драгоценного подарка. Таково было управление Бастилией во все время существования лиги.

Между тем государственные сословия были созваны в Блуа. Герцог Гиз так искусно руководил выборами в провинциях, что в состав этого собрания вошла большая часть его партизан. Он сам отправился туда со своим братом-кардиналом. Герцог Майенский должен был присоединиться к ним потом. До своего отъезда Гиз собрал Совет шестнадцати и указал ему, как следует действовать во время его отсутствия. Герцогиня де Монпансье оставалась в Париже, чтобы поддерживать рвение в членах лиги и отдавать обо всем отчет своему брату. Таким образом, Совет шестнадцати владычествовал в Париже, а Бюсси-Леклерк пользовался в этом совете преобладающим влиянием как по свирепости своего характера, так и по своему общественному положению. Свое влияние он употреблял, чтобы подвергать людей заключению в Бастилию, а для этого достаточно было приказа Совета шестнадцати, и по просьбе Бюсси-Леклерка несколько таких приказов было издано советом. Между прочим, таким образом туда был заключен аббат каноник Файоль, человек богатый, уважаемый и державший себя в стороне от всех партий, волновавших тогда Париж. После бегства короля он оставался в Париже, продолжая спокойно исполнять свои обязанности. Одна из его родственниц, боясь оставаться в Париже после отъезда короля, решилась выехать из города. Однако, опасаясь ареста, отправилась к Файолю и отдала ему на хранение драгоценный перстень, стоивший огромных денег.

Жена Бюсси-Леклерка, узнав об этом, пожелала завладеть этим перстнем. Ее муж одобрил это намерение, и на другой день на Файоля был сделан донос Совету шестнадцати. Само собой разумеется, Файоль был арестован и отправлен в Бастилию. Сам губернатор арестовал Файоля и произвел у него самый тщательный обыск, однако перстня не нашел. В Бастилии Бюсси-Леклерк назначил Файолю большую сумму за пищу и помещение и при этом очень ловко впутал в это дело свою жену. Она под видом сострадания облегчила положение Файоля и часто его навещала.

Наконец она обещала ему, что он будет освобожден, если заплатит ее мужу значительную сумму, а ей подарит упомянутый выше перстень.

Файоль отверг это предложение, сказав, что потерял его. «Вы его отыщите в подземной тюрьме», – пригрозила госпожа Бюсси-Леклерк. Угроза эта была приведена в исполнение, и через час после этого разговора Файоль был отведен в одно из подземельных помещений. Шесть месяцев протомился там несчастный каноник. Потеряв наконец всякую надежду освободиться из Бастилии иным путем, он согласился наконец указать, где находится перстень. Через два дня после этого перстень красовался на пальце госпожи губернаторши, а Файоль был освобожден. Между тем в Блуа 22 сентября того же года совершилось важное событие. Там по приказанию короля был убит герцог Гиз, а на следующий день – его брат-кардинал. Этим Генрих III думал нанести удар лиге. Действительно, известие об убийстве Гиза, пришедшее в Париж 23 сентября, повергло в отчаяние не только прочих членов лиги, но даже Совет шестнадцати, положение которого в самом деле было ужасное. Гиз был убит, а голова городской администрации и все важнейшие персоны, в руках которых находилась власть, арестованы в Блуа.

Если бы король воспользовался таким положением дел и немедленно явился в Париж или послал туда людей способных, то его власть в этом городе была бы восстановлена, но вышло совсем не то. Уверенный в победе, он бездействовал в течение суток, а когда захотел действовать, было уже поздно, потому что герцогиня де Монпансье в течение этих суток успела пробудить в парижанах мужество и желание мести.

Пораженная горем, она сначала оплакивала гибель обоих своих братьев и не желала вмешиваться в политические дела. Но, когда Бюсси-Леклерк написал ей письмо, в котором уведомлял ее, что Совет шестнадцати в отчаянии, что он всеми силами старался ободрить его, но это ему не удалось, и он покинул совет, объявив, что удаляется в Бастилию, в которой намерен запереться со своим гарнизоном и защищаться против королевской армии, если она туда явится, в герцогине ожила вся ее энергия и пробудилась непреодолимая жажда мести. Мы уже говорили, что Генрих III нанес ей оскорбление, которое она никогда не могла забыть. Теперь же она видела в нем не только своего оскорбителя, но также убийцу братьев. Она особенно любила Генриха Гиза. По получении письма от Бюсси-Леклерка она тотчас же вышла из своего дома и, накинув черный шарф, ходила по улицам Парижа и призывала к мщению. На паперти церкви Парижской Божией Матери она выхватила нож у одного из присутствовавших и воскликнула: «Этот нож, этот нож… я отдам мою жизнь, мое тело, мою душу тому, кто вонзит его в сердце Генриха III – убийцы». При этом на лице ее выражались и гнев, и скорбь, и она была поразительно хороша. При этих ее словах толпа завопила, а изо всех присутствовавших оставался нем и недвижим только один молодой монах – Иаков Клеман. Он, видимо, был ею поражен. Вообще выходка герцогини произвела свое действие; проповедники стали снова громить короля с кафедры, народ возмутился и схватился за оружие, герцог Омальский, двоюродный брат Гизов и единственный католический принц, остававшийся в Париже, был избран главой лиги, а Сорбонна освободила от присяги, принесенной Генриху III.

Главой восстания был Бюсси-Леклерк. В то время герцог Майенский был в Бургундии. Герцогиня де Монпансье, видя, что дело идет успешно, отправилась к нему, чтобы сообщить о положении дел и уговорить его возвратиться в Париж. Все государственные власти, за исключением парламента, были на стороне лиги.

Председатель парламента Ахилл де Гарле хотя и не одобрял убийство Гизов, но все-таки не считал себя освобожденным от присяги Генриху III. Для блага Франции он предпочитал правление этого короля тому правлению, которое желали установить лигеры, и не одобрял их намерения возвести на престол Лотарингский дом, опасаясь, чтобы со временем это не повело к возведению на престол Филиппа II Испанского, а де Гарле, как всякая великая душа и верный патриот, содрогался при мысли о чужеземном владычестве. Почти все члены парламента разделяли его воззрения, так он умел подействовать на них. Он отправил в Блуа Леметра – одного из председателей – под тем предлогом, что хотел от имени населения Парижа просить об освобождении городского головы и эшевенов. Этот Леметр получил от короля секретные повеления относительно парламента. Король вручил ему грамоты, которые парламент должен был занести в свои реестры и опубликовать. В этих грамотах король объявлял, что прощает населению Парижа его бунт и что убиение некоторых лиц и заключение других в тюрьму было заслуженным ими наказанием. Эти грамоты были доставлены первому председателю. На следующий день он должен был передать их парламенту для обсуждения наиболее действенных мер, которые надлежало принять. Бюсси-Леклерк узнал обо всем, что происходило в парламенте, и, явившись в Совет шестнадцати, сообщил об этом. Самые ярые лигеры хотели арестовать членов парламента, но более благоразумные находили это мерой опасной, а потому старались придумать какой-нибудь предлог, чтобы оправдать такое незаконное действие.

Бюсси-Леклерк терял терпение и наконец сказал: «Вам нужен для этого предлог: он представляется. В это самое время в парламенте, без сомнения, идет совещание насчет королевских грамот, которые он должен занести в свои реестры и опубликовать. Сообщим ему сейчас постановление Совета шестнадцати, приглашающее его, согласно декрету Сорбонны, не выставлять более в своих определениях имени короля. Если парламент на это согласится, то нам нечего его опасаться; если же он от этого откажется, как это, наверно, случится, то у нас будет благовидный повод арестовать его».

Большинство членов согласилось на это. Кроме того, было решено арестовать еще некоторых важных персон. Бюсси-Леклерк взялся привести это решение в исполнение и вышел на площадь в сопровождении нескольких соратников. Там уже стояли войска лиги. Бюсси-Леклерк и двое его сопровождающих взяли по отряду и отправились для исполнения данного им приказания. Более других взял с собой Бюсси-Леклерк и отправился в парламент. Один из спутников Бюсси-Леклерка по имени Крюсе быстро выполнил возложенное на него поручение, и через час после того, как он двинулся с площади, имена трех арестованных им лиц вносились уже в тюремную роспись Бастилии. Другой спутник Бюсси-Леклерка – Пьер де ла Рю – отправился в дом президента де Ту.

Услышав, что де Ту нет дома, он этому не поверил и самым тщательным образом обыскал все помещения, даже половину госпожи де Ту. Не найдя нигде председателя, он сказал его жене: «Если вы не объявите сейчас, где скрывается ваш муж, то будете арестованы вместо него». – «Но, милостивый государь, – возразила госпожа де Ту, – мой муж нигде не скрывается, в настоящую минуту он, по обыкновению, заседает в парламенте». Де ла Рю отвечал: «Вчера он был болен, мы это знаем, а сегодня…» Госпожа де Ту возразила: «Сегодня он тоже болен, но считает исполнение долга важнее своего здоровья, а потому отправился на заседание». – «Вы лжете, – грубо парировал де ла Рю. – Ваш муж скрывается здесь или в каком-нибудь другом месте, вы знаете где и объявите это мне». – «Но я вас уверяю…» – начала было госпожа де Ту; но де ла Рю прервал ее, сказав: «Место, где он скрывается, или вы сами будете заключены в Бастилию!» – «В Бастилию!.. Меня?.. Женщину?.. Этого еще никогда не бывало». – «Есть начало всему», – сказал де ла Рю. «Но по какому праву?» – спросила госпожа де Ту. Де ла Рю отвечал: «По приказанию Совета шестнадцати, который желает истребить всех приверженцев Валуа и который выделил в мое распоряжение пятьдесят человек, причем самых сильных. Скажете ли вы теперь?» – «Я ничего не знаю», – был ответ. «В таком случае следуйте за мной; мне сказано не уходить отсюда, не захватив с собою кого-нибудь». Он схватил госпожу де Ту и, несмотря на ее протесты, на ее мольбы и слезы, отправил в Бастилию в сопровождении солдат.

Такова была вызывающая сцена, происходившая в доме председателя де Ту, а в это время Бюсси-Леклерк со своими солдатами пришел в парламент и расставил их у всех выходов, а затем сам поднялся наверх. При этом он предусмотрительно арестовал всех служителей при парламенте, чтобы они не предупредили об их вторжении. Таким образом, среди глубокого молчания, царствовавшего во всем здании парламента, Бюсси-Леклерк и его товарищи дошли до зала заседаний, в котором в то время находился парламент в полном составе.

Бюсси-Леклерк вошел один в зал заседаний, с шумом отворив дверь.

Члены парламента вскочили со своих мест, но де Гарле был более удивлен, чем смущен появлением Бюсси-Леклерка и, узнав его, сказал им, чтобы они сели на свои места, присовокупив к этому, что это бунтовщик, который отдается в руки правосудия. Ответ Бюсси-Леклерка был крайне дерзкий. Наконец он прямо объявил, что пришел в парламент по поручению Совета шестнадцати.

«Парламент не признает никакой власти, кроме королевской», – отвечал первый председатель. «Я это знаю, – сказал Бюсси-Леклерк, – но я здесь именно для того, чтобы предложить противоположное».

Де Гарле приказал, чтобы приставы выгнали Бюсси-Леклерка, но приказание это не было исполнено, потому что приставы были ранее арестованы Бюсси-Леклерком.

Бюсси-Леклерк отвечал на это громким смехом и, вынув бумагу, прочитал требование Совета шестнадцати. Суть заключалась в том, что совет требовал, чтобы парламент объявил французов освобожденными от присяги, принесенной Генриху III.

Де Гарле заявил, что такое требование не будет представлено на обсуждение парламента. «Как вам будет угодно, – сказал Бюсси-Леклерк, – я не желаю и не должен стеснять ваших совещаний. Я удаляюсь, чтобы дать вам возможность свободно обсудить это дело, но так как Совет шестнадцати очень спешит, то он дает вам пять минут сроку, чтобы ответить на его просьбу. Через пять минут я приду за ответом». Сказав это, он вышел из зала заседаний, заперев за собой дверь на замок.

По его уходе были высказаны различные мнения. Одни предлагали исполнить требование Совета шестнадцати, но с тем, чтобы впоследствии был заявлен протест за насилие; другие советовали просить об отсрочке, дабы иметь возможность бежать из Парижа или просить помощи у Генриха III, другие же думали, что следует прямо отказаться от обсуждения требований совета. Но пока они высказывали свои мнения, пятиминутный срок, данный им, истек, и Бюсси-Леклерк вошел в комнату. Услышав звук отпираемого замка, первый председатель приказал всем сесть на свои места.

На этот раз Бюсси-Леклерк вошел с обнаженной шпагой в сопровождении своих товарищей и большого числа солдат. Он резким тоном спросил, окончено ли совещание.

«Мы занимались, – сказал первый председатель, – только вопросом, какому наказанию следует подвергнуть бунтовщиков, которые осмеливаются с оружием являться даже в парламент». – «Ну, а я занимался другим, – отвечал Бюсси-Леклерк. – Предвидя с вашей стороны сопротивление, я, согласно приказаниям Совета шестнадцати, составил список тех из вас, которых отправлю в Бастилию для заключения». Председатель Бриссон хотел возразить, но де Гарле не позволил ему, сказав: «Когда законы попраны, когда господствуют только анархия и насилие, ответ бунтовщикам бесчестит должностное лицо. Должностное лицо не отвечает, оно умирает».

Бюсси-Леклерк развернул бумагу, которую держал в руках, и сказал: «Вот список тех из вас, которых мне поручено арестовать. Я прочту имена их и надеюсь, что они избавят меня от необходимости прибегать к силе, чтобы заставить повиноваться». Затем он начал читать этот список. На первом месте стояло имя первого председателя Ахилла де Гарле. Когда Бюсси-Леклерк хотел продолжать чтение, председатель де Ту прервал его, сказав: «Бесполезно продолжать это чтение: между нами нет ни одного, кто не захотел бы следовать за своим начальником». – «Да, да!» – воскликнули все прочие члены парламента и, встав со своих мест, окружили первого председателя. «Пусть так, – согласился Бюсси-Леклерк. – Отправляйтесь все в Бастилию, там мы лучше разберем дело».

Первый председатель был до слез тронут этим выражением уважения к нему и согласился отправиться в Бастилию, сказав, что сначала намеревался умереть, не сходя со своего места, но теперь изменил свое намерение, а затем прочие члены парламента, величественно встав со своих мест и не снимая должностного костюма, пошли попарно, окруженные солдатами, и были отведены в Бастилию.

Бюсси-Леклерк немедленно дал знать об этом герцогу Омальскому и членам Совета шестнадцати.

Они тотчас же собрались в Бастилии для совещания о составлении нового парламента, имея намерение ввести в его состав наиболее робких или наиболее равнодушных членов прежнего парламента.

Бюсси-Леклерк, и прежде знавший кое-что о членах этой корпорации и во время перехода от парламента до Бастилии наблюдавший за выражениями их лиц и тем, какое впечатление произвела на них вся эта ситуация, указал на председателя Бриссона как на главу будущего парламента.

Ему тотчас предложили должность первого председателя. После легкого колебания Бриссон согласился, но втайне вознамерился протестовать, что он на другой же день и сделал у нотариуса, но секретным образом.

Затем приступили к выбору советников. Их всех призвали в Совет. Некоторые с благородной энергией отказались изменить присяге королю, несмотря на страшные угрозы, которые им делали. Более робкие изъявили согласие и были тотчас же освобождены. Остальных подвергли тюремному заключению. В числе их был, конечно, Ахилл де Гарле, а кроме него, председатель де Ту и многие другие.

В Бастилии оставили и госпожу де Ту. Бюсси-Леклерк и его жена эксплуатировали заключенных насколько могли. Губернаторша взялась за обработку госпожи де Ту и господина Гиллио – самого богатого члена парламента. Госпожа де Ту вышла из Бастилии гораздо раньше мужа, передав свои бриллианты жене губернатора, а Гиллио получил свободу, дав за себя богатый выкуп. Сам же Бюсси-Леклерк долго держал членов парламента, заключенных в Бастилию, на хлебе и воде и, наконец, как и другим, стал продавать пищу на вес золота. Он освободил их после смерти Генриха III, взяв с них богатый выкуп. Ахилл де Гарле заплатил огромную сумму. Единственная льгота, которую Бюсси-Леклерк им предоставлял, заключалась в дозволении ежедневно ходить к обедне, которую служил один августинский монах; но дело было в том, что этот монах обещал вкрасться в доверие к заключенным, чтобы при случае выдать их.

События между тем шли своим чередом. Герцог Майенский возвратился в Париж со своей сестрой, герцогиней де Монпансье, и был избран в королевские наместники (lieutenant général du royaume)[21]. Король Генрих III находился тогда в самом затруднительном положении. Вся Франция восстала против него: одни были на стороне гугенотов, другие на стороне лиги. Слабый король, теснимый со всех сторон, объединился наконец с Генрихом Наваррским.

Тогда положение дел изменилось: партия гугенотов перешла на их сторону, они стали одерживать верх и наконец осадили Париж.

Лига понимала опасность своего положения и стала действовать самым энергичным образом. Вот в это время и явился Яков Клеман. Он давно намеревался убить Генриха III, но его удерживал страх наказания в будущей жизни, однако речи проповедников успокоили его в этом отношении. В этих проповедях прямо высказывалось, что позволительно убить тирана и что если бы кто-нибудь убил Генриха III, то заслужил бы Царство Небесное и был бы причислен к лику святых.

Наконец Клеман сообщил о своем намерении убить короля своему руководителю – отцу Бургоину. Последний похвалил его за это и обещал сообщить герцогу Майенскому. При свидании с герцогом Клеман выказал некоторое колебание относительно убийства короля. Заметив это, герцог обещал ему, что, когда он отправится для осуществления этого замысла, арестуют сто наиболее значительных лиц, известных своей преданностью Генриху III, которые и будут отвечать за безопасность его, Клемана.

Клеман принял это предложение и, говоря с энтузиазмом о том дне, когда он увидел герцогиню де Монпансье на паперти церкви Парижской Божией Матери, признался, что тогда же решился на убийство Генриха III. Этого было достаточно, чтобы герцог понял, какое влияние может иметь его сестра на этого молодого монаха, которому тогда было только 22 года. Вследствие этого он и устроил свидание герцогини с этим монахом.

Результатом этого свидания было то, что Клеман окончательно решился на приведение в исполнение своего злодейского замысла.

На другой день герцогиня сообщила своему брату, что этот монах готов отправиться в Сен-Клу, где тогда находился король, и что она отвечает за его храбрость и решимость.

Герцог Майенский тотчас же принял надлежащие меры для ограждения Клемана, а главной из этих мер был арест ста значительных лиц, которые должны были служить заложниками. Всех этих людей отправили в Бастилию. На другой день в Совете было экстренное совещание о том, каким образом устроить, чтобы Клеман мог добраться до короля.

Все члены были налицо, кроме Бюсси-Леклерка, остававшегося в Бастилии для надзора за таким большим числом заключенных.

Заседание тянулось необыкновенно долго. Были предложены различные способы, но все они оказывались сомнительными. Уже хотели отказаться от исполнения гнусного замысла, как вдруг явился Бюсси-Леклерк и показал письмо Ахилла де Гарле к королю.

Вот как он добыл это письмо. Мы говорили уже, что при Бастилии служил один монах, который вместе с этим был губернаторским шпионом. Он ловко втерся в доверие к членам парламента, заключенным в Бастилию.

В этот самый день утром Ахилл де Гарле вручил ему письмо на имя Генриха III. Это письмо монах обещал секретным образом доставить королю, но вместо этого передал губернатору. Это письмо вывело из затруднения. Так как оно не могло внушить ни малейшего подозрения, Якова Клемана и отправили с ним в Сен-Клу, где он и привел свой ужасный замысел в исполнение.

Герцог Майенский нашел справедливым освободить сто человек, заключенных в Бастилию, когда Клеман отправлялся в Сен-Клу.

Бюсси-Леклерк должен был исполнить это приказание, но он взял со всех выкуп, уверив, что ему одному они обязаны своим освобождением.

Преемником Генриха III был Генрих Наваррский. Город Париж не хотел признавать его королем, и в этом отношении парижан поддерживали герцог Майенский и Совет шестнадцати. Однако в скором времени между герцогом Майенским и ярыми приверженцами лиги произошел разлад. Герцог добивался престола, а потому хотел приобрести как можно больше приверженцев и с этой целью старался сделать господство лиги насколько возможно сноснее. Совет же шестнадцати, состоявший из лиц, видевших в революции только средство к достижению власти и к обогащению, хотел управлять террором, думая этим путем достичь своей цели. Герцог Майенский совершил, однако, промах, согласившись на то, чтобы испанский король Филипп II прислал ему войско на помощь.

Как только испанские войска вступили в Париж, дерзость Совета шестнадцати не знала более пределов. Бюсси-Леклерк, бывший фактически главою этого совета, стал с того времени полновластным господином Бастилии, а под его управлением она сделалась орудием самого ужасного деспотизма. Число заключенных им было необыкновенно велико. Всякий сколько-нибудь зажиточный парижанин был заключаем в Бастилию, откуда освобождался только тогда, когда давал за себя богатый выкуп, и все это совершалось по приказанию одного только Бюсси-Леклерка. Случалось нередко, что некоторые парижане наперед уплачивали сумму, которую требовал Бюсси-Леклерк.

Он освободил всех заключенных после смерти Генриха III, потому что они были поражены этим известием и сделались щедрее. Таков был образ действий Бюсси-Леклерка во все время его управления Бастилией. Этот человек дошел наконец до того, что вместе с некоторыми из своих сообщников предложил Филиппу II французский престол. Письмо об этом было перехвачено и доставлено герцогу Майенскому. Он в это время находился в Суассоне. По получении этого письма он тотчас же явился в Париж и отставил Бюсси-Леклерка от должности губернатора Бастилии. Бюсси-Леклерк вынужден был бежать из Франции, оставив там все свои богатства. Этими богатствами завладел герцог Майенский, а Бюсси-Леклерк, удалившись во Фландрию, принялся там за свое прежнее ремесло, стал опять учителем фехтования.

Бастилия при Генрихе IV

Во вторник 22 марта 1594 г. в пять часов утра Генрих IV вступил в Париж и, само собой разумеется, по сдаче ему Бастилии сменил губернатора, назначенного Майеном, и определил на эту должность другого, по своему усмотрению.

При этом короле Бастилия приняла другой характер. Конечно, и при нем Бастилию использовали как тюрьму, но в его правление заключенных туда предавали суду парламента, так что она приняла характер не государственной тюрьмы, а обыкновенного места заключения.

Но для Генриха IV Бастилия более всего имела значение как стратегический пункт, а потому он велел ее укрепить, чтобы в случае надобности она могла служить как для защиты, так и для того, чтобы из нее можно было производить нападения.

Со вступлением на престол Генриха IV прекратились междоусобные войны, но, несмотря на это, во всей стране было страшное неудовольствие. Умиротворенные партии питали к нему недоверие, в особенности было недовольно дворянство. Сеньоры, все более и более жаждавшие богатства и почестей, находили, что король недостаточно их вознаградил, и кончилось тем, что против Генриха был составлен заговор маршалом Бироном, которого подстрекали Савойя и Испания. Как говорят, дело шло к разделу Франции на несколько небольших государств при содействии Савойи и Испании. Сам Бирон должен был получить одну из этих частей, а именно Бургундию, Лимузен и Перигор. Правда, это все было только в проекте.

Бирон отличился во многих сражениях, за что Генрих IV оказал ему много милостей. Он возвел его в сан маршала, назначил губернатором Бургундии и возвел впоследствии в сан герцога и пэра. Генрих подозревал, что Бирон был виновником упомянутого выше заговора, но улик относительно этого не было никаких.

Однако один дворянин, по имени Ляфин, раскрыл это дело. Король призвал Бирона к себе в Фонтенбло; принял его как обыкновенно, стал говорить ему о заговоре и потребовал, чтобы он сознался. «Я прибыл сюда, – отвечал Бирон, – не для того, чтобы оправдываться, а для того, чтобы узнать, в чем меня обвиняют».

Королю не хотелось погубить человека, которому он три раза спас жизнь в сражениях, а потому в течение двух дней он упрашивал его во всем сознаться и обходился с ним дружески. Но наконец, раздраженный его упорством, приказал арестовать его и графа Овернского, замешанного в том же деле.

Оба были заключены в Бастилию. Семейства обоих обвиняемых просили короля об их помиловании, но Генрих не согласился, сказав: «Дело идет о моей жизни, о моих детях, о целости государства; я предам их в руки правосудия».

Дело Бирона было передано в суд парламента, который и приговорил его к смертной казни. Она совершилась в 1602 г. в стенах Бастилии, а не на Гревской площади, как было определено парламентом. Это была единственная милость, которую оказал Генрих в деле суда над Бироном. Что касается графа Овернского, он был избавлен от смертной казни, которую король заменил тюремным заключением, но через некоторое время был избавлен и от него.

Герцог Сюлли в своих записках порицает за это короля. «Однородность преступления, совершенного графом Овернским и герцогом де Бироном, – пишет он, – и одинаково убедительные улики, существовавшие против них, казалось бы, должны были повлечь за собой и одинаковое наказание. Однако судьба их была неодинакова. Король не только освободил графа Овернского от смертной казни, но еще сделал для него тюремное заключение насколько возможно сносным».

Затем Сюлли перечисляет льготы, которыми граф Овернский пользовался в Бастилии с разрешения короля, и, наконец, пишет: «Сначала ему не дозволялась только прогулка на террасах. Я говорю – сначала, потому что впоследствии ему было все дозволено, а через несколько месяцев он был освобожден. Те, кто одинаково восхваляют все дела королей, как хорошие, так и дурные, конечно, найдут основание и для оправдания такой разницы в образе действий Генриха относительно двух людей, одинаково виновных. Что касается меня, то я слишком откровенен и сознаю, что король этот не заслуживает в этом деле никакой похвалы за свое великодушие и что граф Овернский хорошим обращением в Бастилии обязан страстной любви короля к маркизе де Вернель – сестре графа. Тогда я только держал это в мыслях и за два года не вымолвил об этом королю ни одного слова, будучи убежден, что мои доводы будут бессильны против слез и просьб его возлюбленной, а раз факт совершился, то бесполезно упоминать о промахах».

Каковы бы ни были побуждения Генриха IV в этом деле, но он оказал графу Овернскому милость, а граф отплатил ему неблагодарностью, приняв через два года после того деятельное участие в новом заговоре.

Граф находился в своем владении в Оверни. Туда явился ла Кюре, посланный королем с приглашением возвратиться ко двору.

Но ла Кюре привел с собой отряд солдат и, прежде чем увиделся с графом, расставил их у всех дверей, арестовав предварительно всех служивших при замке. Это узнала любовница графа – Александра де Шатоге. Она вошла в ту комнату, в которой граф Овернский и ла Кюре вели переговоры, заявила, что ла Кюре действует предательски, и вышла с графом через потайную дверь, заперев ее с наружной стороны. Они надеялись перебраться за границу, но по пути граф был хитростью захвачен войсками, посланными королем. Когда граф увидел, что к нему подъезжает на лошади его любовница, он закричал ей: «Спасайтесь, спасайтесь! Меня предали!» Она отвечала ему: «Да, я удалюсь, но для того, чтобы иметь возможность спасти вас».

За ней была послана погоня, но ей удалось спастись, а граф был снова заключен в Бастилию, в которой и пробыл 12 лет. Он был освобожден уже при следующем короле. Подсудимыми были, кроме графа Овернского, граф д’Антраг и маркиза де Вернель. Маркизу король приказал держать под домашним арестом.

Д’Антраг жил в замке Маркусси и, чтобы не быть захваченным врасплох, принял необходимые меры осторожности, но это не спасло его. Он все-таки был схвачен и заключен в Бастилию.

У Кастельно в дополнении к его запискам помещен интересный рассказ о том оригинальном средстве, к которому посланные королем прибегли, чтобы захватить графа д’Антрага. Король поручил некоему Дефункти захватить графа д’Антрага и дал ему пятнадцать дней сроку для исполнения этого приказания, обещав никому об этом не рассказывать, даже королеве. Дефункти подговорил одного стрелка, который прикинулся увечным солдатом, и под тем предлогом, что будто бы заболел желтухой, бродил в течение восьми дней в селении Маркусси, высматривая, что там делается. Таким образом ему удалось подметить, что мосты в замке обыкновенно подняты, но по постным дням их опускали, чтобы добыть свежего масла и яиц у женщин, которые приносили эти припасы. Этим Дефункти и воспользовался для исполнения повеления. Он достает четыре женских крестьянских костюма, приводит сорок стрелков в лес, прилегавший к парку в Маркусси, и из осторожности удерживает при себе сторожа, который его туда провел. Затем он отправляет четырех стрелков, переодетых крестьянками, в замок. Утром они подходят к первому мосту, повар опускает его, а они, передавая провизию, приставили ему пистолет к горлу, пригрозив при этом, что он будет убит, если произнесет хотя одно слово. В результате они без шума завладели входом в замок, а вслед затем прибыл и Дефункти со стрелками. Потом они пробрались далее, по пути арестовав лакея, спускавшегося с лестницы и оставившего за собою дверь незапертою. Под страхом смерти он приказывает ему молчать и уводит с собой в сопровождении стрелков. Оставив четырех солдат в передней, восемь – в зале, а четырех других у дверей комнаты графа д’Антрага, он вошел туда без стражи в сопровождении только лакея и прождал там целый час, пока граф проснется. Вот что рассказывает Кастельно о том, как Дефункти пробрался к графу д’Антрагу, которого, как мы уже говорили, заключили в Бастилию. При аресте его были захвачены и его бумаги. Среди них были очень важные, служившие несомненной уликой заговора графа д’Антрага, маркизы де Вернель и графа Овернского и свидетельствующие о том, что в этом заговоре принимал деятельное участие испанский король.

Генрих IV пришел в неописанную радость, когда эти бумаги были ему доставлены. Граф д’Антраг, узнав, что все уже открыто, впал в совершенное отчаяние и объявил, что готов отдать королю ту бумагу, которую тот так желал иметь в своих руках, но с непременным условием, чтобы он был избавлен от смертной казни. Король, поймав его на слове и узнав, где хранится этот документ, тотчас же послал за ним некоего де Ломени. Вот таким образом документ попал в руки короля, а документ этот был для Генриха IV очень важен, ибо это было письменное его обещание жениться на дочери графа д’Антрага, если она сделается матерью вследствие любви к ней короля, что и случилось. Генрих дал ей титул маркизы де Вернель[22], но не женился на ней.

Дело о заговоре д’Антрага, графа Овернского и маркизы де Вернель было передано на суд парламента.

Письма испанского короля были слишком явною уликой, и подсудимые на это ничего не могли ответить. Между тем мадам де Шатоге, принимавшая в графе Овернском живейшее участие, всеми силами старалась его спасти. Сначала она старалась устроить дело так, чтобы он мог бежать из Бастилии, но это ей не удалось.

Наконец, мадам де Шатоге поняла, что только маркиза де Вернель может добиться, чтобы король прекратил это дело, а потому она всеми силами старалась добиться с ней свидания, но и это не удавалось. Между тем парламент скоро рассмотрел дело о д’Антраге и его сообщниках и приговорил: графов д’Антрага и Овернского к смертной казни, а маркизу де Вернель к следующему наказанию: обрить ей голову и навсегда заключить в монастырь.

Она выслушала этот приговор равнодушно. На другой день после того, как об этом приговоре узнали в Париже, неутомимой мадам де Шатоге удалось наконец получить свидание с маркизой. Мадам де Шатоге просила маркизу, чтобы она обратилась к королю с ходатайством о помиловании графов д’Антрага и Овернского, представив ей пример того, какое влияние может иметь на Генриха это заступничество. При этом между дамами произошла сцена, во время которой маркиза обнаружила гордость и упрямство. Наконец слезы мадам де Шатоге тронули маркизу, и она обещала написать королю, но потребовала от своей собеседницы, чтобы она дала ей клятву, что поможет ей отомстить, если когда-нибудь представится случай. Эту клятву мадам Шатоге дала с такой готовностью и с такой энергией, которая очаровала маркизу. Затем мадам де Шатоге отправилась в Лувр с письмом на имя короля. Это письмо привело Генриха в восторг, и он тотчас же отправился к маркизе и совершенно помиловал как ее, так и графа д’Антрага, а графу Овернскому заменил смертную казнь пожизненным тюремным заключением в Бастилии. Тот был недоволен этим и находил, что лучше бы его казнили, чем подвергать такому заключению, но мадам де Шатоге пришла к нему и утешила его. Она говорила, что рано или поздно король сдастся на просьбы маркизы и помилует его. Однако вышло не так. Генрих IV был крайне непостоянен в любви и изменил также и маркизе де Вернель. Покинутая маркиза и ее отец только и мечтали, что о мести. Хроникеры и современные писатели уверяют, что граф д’Антраг и его дочь причастны к делу об убийстве Генриха IV.

Мы уже сказали, что граф Овернский, протомившись в Бастилии двенадцать лет, был освобожден при следующем короле. Дозволение видеться с мадам де Шатоге было единственным утешением графа Овернского в течение его многолетнего заключения в Бастилии.

Этим мы и закончим ее историю при Генрихе IV, про которого можно по справедливости сказать, что он составляет отрадное явление как относительно заключения в Бастилию, так и во многом другом. Заключаемых при нем было немного, да и тех предавали суду парламента. Если из желания угодить фаворитке он миловал иногда людей, которых по закону следовало подвергнуть строгому наказанию, то, по крайней мере, произвольно не карал никого.

Но прежде, чем мы приступим к рассказу о Бастилии в царствование Людовика XIII, необходимо предварительно рассказать о совершившемся ранее. Итак, обратимся к изложению событий по порядку.

Когда Мария Медичи прибыла во Францию для бракосочетания с Генрихом IV, за ней последовала ее молочная сестра Леонора Галигай – женщина необыкновенного ума, а вместе с ними приехал также бедный итальянский дворянин Кончини. Он женился на Леоноре Галигай ради того влияния, которое она начинала приобретать у королевы. Кончини не ошибся в расчете. Генрих IV беспрестанно изменял своей супруге, и это сблизило Марию Медичи с ее молочной сестрой, и притом единственной ее соотечественницей, бывшей при ней. Глубокий ум Галигай и ее беседы доставляли королеве утешение в горе, и кончилось тем, что Галигай приобрела такое на нее влияние, что Мария Медичи советовалась с ней и ее мужем обо всех домашних делах. Когда же после смерти Генриха IV парламент назначил Марию Медичи регентшей, она, подобно многим другим королям, смотрела на Францию как на свое частное владение и предоставила правление страной своему любимцу Кончини, назначив его в 1613 г. первым министром и маршалом Франции. Она наряду с этим предоставила ему и заведование своими личными делами. Затем Кончини купил маркизатство Анкр[23] и вместе с тем приобрел титул маркиза. По поводу назначения Кончини первым министром и возведения его в сан маршала современники острили, говоря, что он сделался министром, не зная законов, и маршалом, не обнажив меча.

Такое быстрое повышение возбудило зависть в людях, которые, по своему происхождению и своим способностям, считали себя более вправе занимать такие должности, чем незначительный итальянский дворянин – муж горничной королевы, а потому против этого фаворита образовалась лига, во главе которой стояли принцы крови и разные знатные персоны королевства. Эта лига, опираясь на партию гугенотов, спровоцировала во Франции междоусобные войны. Принц Конде, бежавший из Франции при Генрихе IV, возвратился после смерти этого короля. Сначала по своему происхождению, по своей личной храбрости и по тому высокому положению, которое занимал, он соперничал с Марией Медичи относительно того, кому из них быть регентом. Впоследствии, действуя заодно с разными принцами, он был с ней в войне, окончившейся миром, очень выгодным для принцев. Однако это их не успокоило, и они продолжали составлять заговоры и добиваться ниспровержения Кончини. Наконец составился такой сильный заговор, что необходимо было немедленно принять какое-либо решение. По этому поводу было назначено тайное совещание. Опасаясь, что происходящее на нем не останется в тайне, если это совещание состоится в Лувре, Мария Медичи в сопровождении своей фаворитки отправилась к Люксембургу. В ожидании двух человек, которые должны были явиться, они прогуливались по той местности, которая впоследствии была превращена в Люксембургский сад. Это происходило в конце августа 1616 г. Через некоторое время показались два человека, которые быстрым шагом стали приближаться к тому месту, где была королева. Фаворитка королевы, взглянув на приближавшихся, сказала: «Это они». Один из них был Барбин – казначей и любимец королевы. Другой – Кончино-Кончини, маршал д’Анкр. Подойдя к королеве, они низко поклонились. «Какие известия?» – спросила королева. «Дурные», – отвечал маршал.

Затем он рассказал, что заговорщики, узнав, что их намереваются арестовать, условились ходить порознь на тот случай, что если один из них и будет захвачен, то чтобы другие могли спастись и продолжать войну. Затем Кончини стал доказывать, что самый опасный изо всех – принц Конде, потому и нужно главным образом действовать против него. Потом он рассказал королеве, что каждую ночь во дворце Конде бывают тайные собрания, что каждый день тот вербует дворян, из которых формирует полки, и что слово «Barrabas»[24] есть лозунг, введенный принцем для своих сообщников, что, сказал Кончини, доказывает, как он презирает короля и как намерен поступить с ним.

«Вы ошибаетесь насчет значения этого слова. Этот лозунг опаснее и имеет более значения, чем вы предполагаете, и я могу это объяснить вам, если вы желаете», – сказала неожиданно появившаяся женщина. Она давно находилась тут, но пряталась в ожидании удобного момента, чтобы присоединиться к беседующим.

Королева и три ее собеседника были удивлены появлением этой дамы, но им казалось, что черты ее лица им знакомы. «Кто вы и что вам, сударыня, угодно?» – спросила Мария Медичи. «Я пришла просить милости за услугу, которую вам окажу», – отвечала эта дама. «Какой милости?» – спросила королева. «Помилования графа Овернского. Я Александра Шатоге». При этих словах все присутствовавшие взглянули на нее с участием. Они припоминали, что видели ее прежде. Действительно, они встречали ее двенадцать лет тому назад. Тогда она являлась ко всем им, умоляя употребить свое влияние для помилования графа Овернского. Эти двенадцать лет мадам де Шатоге провела так, как будто сама была заключена в Бастилию, постоянно находясь при графе Овернском, подвергаясь всем лишениям, которым подвергался он, и страдая вместе с ним. Она еще была молода, но у нее уже появились морщины вследствие той тяжкой жизни, которую она добровольно вела из привязанности к графу.

Заметив в собеседниках участие к себе, она сказала Марии Медичи: «Пощадите его, он так много страдал! В течение двенадцати лет он терпит за вину, в которую был вовлечен своей сестрой. В течение двенадцати лет, лишенный свободы и воздуха и не видя света, он ждет только случая, чтобы доказать свою преданность как вашей особе, так и королю. Он готов пожертвовать для вас жизнью, если это будет нужно. Вы знаете мое мужество. Я готова сделать то же. Не заблуждайтесь: вы в таком положении, при котором безусловная преданность двух человек может быть полезна. Я пришла, чтобы предложить вам это, примите мое предложение».

Эти слова, по-видимому, подействовали на королеву, и маршал д’Анкр поспешил спросить ее, что значит слово «Barrabas». Мадам де Шатоге отвечала: «Заговорщики меня ни в чем не подозревают. Они думают, что я и граф Овернский ненавидим как покойного короля Генриха IV, так и короля Людовика XIII. Вот почему они открыли мне все. Это слово, которое вы не понимаете и которое неправильно объясняете, означает, что принц де Конде должен занять престол». – «Неужели это правда?» – воскликнула королева-мать. «Судите сами, – отвечала мадам де Шатоге, – в гербе принца посередине трех лилий находится поперечная черта[25]. Эта черта составляет единственное отличие его герба от герба королевского. Лозунг заговорщиков „barre à bas“ означает их желание, чтобы полоса эта исчезла и чтобы принц сделался тем, что означал бы тогда его герб». – «О, какая измена! Я не думала, что он так далеко простирал свою дерзость, – сказала Мария Медичи. – Вы правы, – сказала она затем, обращаясь к мадам де Шатоге. – При таком положении мне нужны люди, на которых я могла бы рассчитывать и которые не отступают ни перед чем. Отправляйтесь скорее в Бастилию возвестить графу Овернскому, что он освобожден, а маршал даст надлежащие для этого приказания, которые и будут там получены одновременно с вашим прибытием». При этом королева-мать приказала, чтобы мадам де Шатоге и граф Овернский пришли к ней в тот же день вечером секретным образом и чтобы граф Овернский, выходя из тюрьмы, собственноручно написал над ней: «Комната для найма».

Мадам Шатоге со слезами поцеловала руку королевы-матери и немедленно отправилась в Бастилию сообщить графу Овернскому радостную новость о его освобождении, и через час был получен приказ об этом.

Он немедленно вышел из Бастилии и сделал по приказанию Марии Медичи надпись на двери бывшего своего помещения: «Комната для найма».

В тот же вечер граф Овернский прибыл в Лувр и имел с Марией Медичи тайное совещание. Она хотела поручить графу какое-то важное дело, но, увидев, что он для этого недостаточно влиятелен, приняла на себя ведение этого дела, имея в виду воспользоваться графом для какого-нибудь смелого шага. Во всяком случае, решено было арестовать Конде, что и было исполнено, когда он шел к Марии Медичи. Приказано было арестовать и всех его сообщников, но они, заблаговременно узнав об этом, спаслись. Сначала Конде содержали в Лувре, а потом перевели в Бастилию, в то самое помещение, в котором находился перед этим граф Овернский. Для надзора за Конде были приставлены три человека, которым было приказано наблюдать за ним и доносить обо всем, что он будет говорить. Конде тотчас по заключении в Бастилию написал королю и Марии Медичи, требуя назначения суда, но ответа не получил. В течение всего времени своего заключения Конде ежедневно писал, но все письма его оставались без ответа.

Между тем маршал д’Анкр стал серьезно опасаться, как бы и его самого не постигла беда, и хотел добровольно удалиться от управления делами.

Он сообщил о своем намерении жене и при этом перечислил своих врагов, беспрестанно ему угрожавших.

На это его жена ответила: «Мы всем обязаны королеве: нашим саном, нашим состоянием и почестями, которыми пользуемся. За это мы должны отплатить ей преданностью. Сильная интрига, говорите вы, возникает против нее и против нас. Любимцы молодого короля, а в особенности де Люинь, поклялись погубить и ее, и нас. Вместо того чтобы удаляться, мы должны смело противодействовать любимцам короля и де Люиню. Не устрашимся борьбы, начнем ее, и, когда мы восторжествуем, когда власть королевы утвердится непоколебимо, тогда удалимся, исполнив наш долг, не покинув благодетельницу в минуту опасности». Маршал возразил: «Но тогда, может быть, уже будет поздно: все предвещает наше падение, и предвестники грозящей нам катастрофы уже налицо». Затем, объясняя далее свои опасения, он высказал, что считает возможным, что враги их прибегнут даже к убийству. Несмотря на все доводы маршала, его жена стояла на своем. Хотя это нисколько не изменило убеждений маршала, с тех пор он стал действовать иначе. Он устранил всех лиц, враждебно против него настроенных, и окружил себя только людьми, ему преданными; укрепил принадлежавшие ему крепости, назначил командующими войсками лиц, в которых был вполне уверен, как, например, графа Овернского, и появлялся всюду в сопровождении 40 человек.

Однако, несмотря на все эти меры осторожности, он был убит 24 апреля 1617 г., когда шел окруженный всей этой толпой на совет в Лувр. Убийство это было совершено по приказанию короля. Когда ему сообщили об убийстве маршала, он воскликнул: «Теперь я король Франции!» Витри, один из убийц, был тотчас же после этого возведен в сан маршала Франции, а другой, убийца Персàн, назначен губернатором Бастилии. Ему было приказано, чтобы он, условившись с Витри, заключил туда вдову маршала д’Анкра и Барбина. Это было исполнено. Все совершилось на протяжении одного дня, и главным виновником всего этого был Люинь. Ему хотелось быть первым министром и получить все состояние Кончини, и Людовик XIII ему это обещал. Первое вполне от него зависело, относительно же второго представлялись затруднения: во-первых, вести процесс с человеком умершим, во-вторых, осудить вдову умершего маршала д’Анкра, не повинную ни в чем, что ставили в упрек ее мужу, и которой причиталась значительная часть имущества семейства Кончини. Однако же интриган, каковым был Люинь, и притом столь алчный, как он, нашел возможным начать процесс против покойного маршала и его вдовы. Но как ни старались извращать факты, чтобы иметь возможность обвинить ее в лихоимстве и других преступных деяниях, которые ставили в укор ее покойному мужу, так и не могли найти ни малейшего для этого повода. Люди, производившие следствие по этому делу, заявили наконец Люиню, что если дело будет в этом виде представлено на суд парламента, то подсудимая будет оправдана, и предложили этому временщику обвинить ее в колдовстве.

Люинь не гнушался никакими средствами, если они вели к достижению желанной цели, а потому согласился на это и подкупил судей, и парламент присудил вдову маршала д’Анкра к смертной казни. Только пятеро из судей отстранились от участия в этом деле, видя, что не могут освободить подсудимую от этой участи. Итак, в XVII в. госпожа д’Анкр была присуждена к смертной казни по обвинению в колдовстве, и казнь эта действительно совершилась. Госпожа д’Анкр находилась в Бастилии в подземной тюрьме. Что она там вытерпела – можно судить по тому, что тело ее опухло, и ей угрожала водянка.

Приговор свой она выслушала с твердостью и во время самой казни выказала столько мужества, что тронула даже самых ярых врагов своих. После этой казни Люинь стал обладателем огромного состояния. Он хотел, чтобы, кроме него, никто не имел влияния на короля[26], а потому старался как можно долее держать в изгнании королеву-мать, находившуюся в Блуа. Мария Медичи в особенности сожалела о Барбине и боялась, чтобы он не был вынужден дать такие показания, которые могли бы совершенно ее погубить. Она в этом случае действовала ловко, и ей удалось подкупить губернатора Бастилии. Хотя он и отказался содействовать бегству Барбина, но согласился передавать письма. Люинь узнал об этом, и губернатор Персан был арестован и заключен в ту же самую тюрьму, в которой томилась перед тем госпожа д’Анкр. Люинь вскоре сделался всесильным человеком, но, чтобы еще более упрочить свою власть, он привлек на свою сторону духовенство. Однако противная партия начала уже действовать: приверженцы королевы-матери и принца де Конде приободрились, и едва не дошло до междоусобной войны между Марией Медичи и ее сыном. Люинь находился в затруднительном положении, а у него при этом не было достаточно опыта, да и посоветоваться было не с кем.

Тогда епископ Люсонский, известный впоследствии под именем кардинала Ришелье, внимательно следивший за происходящим, предложил свои услуги. Его предложение было принято, и он был отправлен к Марии Медичи. Он действовал весьма успешно, и кончилось тем, что ему удалось наконец помирить королеву-мать с сыном. По настоянию этого ловкого прелата Люинь освободил принца де Конде, чтобы противопоставить его Марии Медичи и приобрести себе приверженца. В то время принц находился уже не в Бастилии, а в Венсенском замке, куда был переведен, потому что захворал в Бастилии, а Люинь, опасаясь ответственности, которой мог бы подвергнуться, если бы принц крови погиб там, перевел его в этот замок, чтобы де Конде мог дышать свежим воздухом. Когда решено было освободить Конде, Люинь сам отправился в Венсен, с почтением, подобающим принцу крови, вывел его из этой тюрьмы 20 ноября 1619 г. и затем представил его Людовику XIII. Через некоторое время после его освобождения появилась королевская декларация, в которой, между прочим, было сказано, что «кроме тех бедствий, которые они (то есть маршал д’Анкр и его жена) причинили Франции, одно из самых величайших было заключение всем нам дорогого и нами любимого кузена принца де Конде…».

Далее в этой декларации говорилось, что «король в обвинениях против принца де Конде усматривает только коварство и злой умысел тех, кто хотел погубить как государство, так и упомянутого его кузена». Между тем епископ Люсонский, которого мы при дальнейшем рассказе будем называть кардиналом Ришелье, приобретал все более и более влияния и, без сомнения, совершенно вытеснил бы Люиня, но смерть последнего избавила Ришелье от необходимости прибегать для этого к новым интригам. После смерти Люиня Ришелье назначил губернатором Бастилии Леклерка дю Трамбле, человека ему преданного и вполне покорного его воле.

Ришелье был в постоянной борьбе, потому что против него беспрестанно составлялись заговоры и строились разные интриги. Лиц, стоявших во главе заговоров и интриг, он без сожаления предавал смертной казни; других участников и тех, которых подозревали в этом, изгоняли из Франции или заключали в тюрьму безо всякого суда. Приверженцев их и вообще людей, пользовавшихся их доверием, тоже заключали в тюрьму или изгоняли, и все это совершалось из опасения или по подозрению. Кардинал Ришелье действовал таким образом в отношении как мужчин, так и женщин, невзирая ни на какое их общественное положение. Государственные тюрьмы в Бордо, Дижоне, Лионе, Амбуазе, Блуа, Венсене и других местах наполнялись заключенными по приказанию Ришелье. Чаще всего заключали в Бастилию, и было бы невозможно рассказывать историю каждого из них, а потому ограничимся наиболее замечательными. К числу таких относится заключение в Бастилию маршала де Бассонпиера. Ришелье считал его своим врагом, и, когда власть кардинала уже вполне упрочилась, он приказал заключить маршала в Бастилию. Это случилось 25 февраля 1631 г. В Бастилии Бассонпиер написал свои мемуары. Вот что, между прочим, он рассказывает в них о своем заключении: «В среду 26-го господин дю Трамбле пришел меня проведать и сказал мне от имени короля, что тот приказал меня арестовать не за какую-либо вину, что считает меня своим верным слугою, но из опасения, чтобы я не был вовлечен в какой-либо дурной поступок, и я недолго пробуду в Бастилии, что меня очень утешило». Однако, несмотря на это обещание, Бассонпиер оставался в Бастилии в течение двенадцати лет, но пользовался там большими льготами. Он сам рассказывает об этом в своих мемуарах. Из них видно: 1) что в силу королевского повеления ему дозволялось расхаживать по всей Бастилии, запрещено было только выходить за ее пределы; 2) что, кроме того, ему разрешено было иметь при себе тех из своих слуг, которых пожелает, и что, воспользовавшись этим позволением, он взял к себе двух лакеев и одного повара, для которых была отведена особая комната, рядом с помещением маршала. Ришелье то подавал ему надежду на освобождение, то повергал его в отчаяние, а между тем маршал лишился не только почетной должности, которую он занимал[27], но, что еще хуже, – своего семейства и своего имущества, как это видно из его мемуаров.

Такова была система Ришелье по отношению к значительным лицам, подвергавшимся заключению в Бастилии, но которых нельзя было ни в чем обвинить. Таким образом маршал де Бассонпиер подвергался этой нравственной пытке в течение нескольких лет. Несмотря на это, он все-таки не терял надежды, пока его племянница госпожа де Беврон не отправилась к самому кардиналу, который с насмешкой сказал ей, что ее дядя находится в Бастилии только пять лет, а граф Овернский пробыл там четырнадцать лет. С тех пор всякая надежда исчезла в душе Бассонпиера. Протомившись в тюрьме двенадцать лет, он был освобожден уже после смерти Ришелье.

Перейдем теперь к рассказу о других заключенных, которые переносили в Бастилии те же страдания, да еще терпели ужасы подземных тюрем.

Командор де Жар

В числе этих злополучных был командор[28] де Жар. У кардинала Ришелье был интимный кружок, состоявший из молодых и красивых женщин. В этом кружке он отдыхал от своих трудов и являлся там любезным и милым хозяином, стараясь забыть, что он духовное лицо и министр. Изо всех персон этого кружка более других выдавалась известная в то время герцогиня де Шеврез. Ришелье горел к ней страстью, а герцогиня была вполне предана королеве Анне Австрийской и, делая вид, что отвечает кардиналу на его любовь, старалась выведать у него государственные тайны и узнать о том, как он намерен действовать относительно королевы. Для достижения этой цели она составила заговор с хранителем печатей де Шатонефом и с командором де Жаром. Последний ее любил, и она действительно отвечала ему на его чувства. Между тем кардинал опасно заболел. Думали, что он уже не встанет, и многие начали составлять честолюбивые планы по случаю ожидаемой ими кончины Ришелье. В особенности неосторожно поступал в этом случае де Шатонеф, подстрекаемый герцогиней де Шеврез, королевой и дамским политическим кружком, о котором мы уже говорили. Как эти дамы, так и Шатонеф неблагоразумными поступками обнаружили свои замыслы. Ришелье же стал поправляться и, узнав о составленном против него заговоре, подписал несколько приказов об изгнании и заключении в тюрьму. Сначала он хотел покарать герцогиню де Шеврез, чтобы унизить ее и принудить обратиться к нему с просьбой о помиловании, но герцогиня была вовремя предупреждена и удалилась в Испанию. Оставались два главных лица, которым он мог отомстить: Шатонеф и де Жар. Первого он заключил в Ангулемский замок, откуда он освободился лишь по смерти Ришелье.

Де Жара постигла ужасная кара. Он был захвачен в тот самый момент, когда собирался отправиться в Испанию. Его заключили в Бастилию, и притом в самую ужасную подземную тюрьму. Это случилось зимой 1633 г. В этом помещении он пробыл одиннадцать месяцев, не выходя из него ни на минуту и не имея ни малейшего облегчения в своих страданиях, как нравственных, так и физических. За это время волосы и ногти его отросли ужасным образом. Платья и белья ему не давали, так что, когда он вышел из тюрьмы, он был почти нагой: рубашки на нем уже не было, а платье почти совершенно сгнило от сырости. При этом его морили голодом. Несмотря на все это, он не лишился энергии. Такое ужасное заключение переносил без жалоб, без ропота и не обращаясь никогда ни с одной просьбой. В присутствии тюремщиков он хранил молчание и держался гордо, ожидая со стоической невозмутимостью развязки всего этого дела. Кардинал назначил для наблюдения за де Жаром известного в то время патера Иосифа, отражения всего злобного, что было в душе Ришелье. Патер Иосиф несколько раз приходил в тюрьму к де Жару, чтобы потом дать кардиналу отчет о страданиях этого узника, но это нисколько не смущало последнего. При виде этой особы де Жар сохранял равнодушие и не произносил ни слова, заранее приготовившись к самому худшему.

Де Жара подкрепляла мысль, что он страдает и умирает ради герцогини, которую любил более всего. Никто с такою твердостью не переносил своего заключения, как де Жар, и это не давало покоя Ришелье. Однажды, когда патер Иосиф давал ему отчет о своем последнем свидании с де Жаром, Ришелье сказал: «Мне надоели все эти проделки. Не может быть, чтобы де Жар был совсем непричастен к заговору, составленному против меня герцогиней де Шеврез и королевой. Достаточно какой-нибудь переписки, письма, одного слова, чтобы его осудить. Имея две строчки, написанные каким-нибудь человеком, можно предать суду самого невинного, потому что, подтасовывая обстоятельства, можно найти в них то, чего ищут».

Потом кардинал сказал: «Командору де Жару должна быть известна вся эта интрига, затеянная королевой Анной Австрийской. Если он не был при этом действующим лицом, то был, по крайней мере, поверенным человеком в этом деле. Мне нужно знать эту интригу, мне нужно разоблачить ее перед королем, который, по-видимому, желает уступить настояниям своей жены против меня. Если мне удастся добыть доказательства или добиться признания, что существует заговор с брюссельскими и испанскими изгнанниками, то мой последний враг – королева – будет побежден. До сих пор я карал де Жара, как моего соперника, а теперь хочу наказать его, как виновного. Понимаешь ли ты?»

Наконец кардинал приказал патеру Иосифу прийти к нему на другой день в 9 часов утра вместе с интендантом[29] Шампани де ла Файма, ознакомившись с делом де Жара, которое он дал своему собеседнику. Приказание это было, конечно, исполнено, и Ришелье после короткого совещания по этому делу, которое де ла Файма понял совершенно, отпустил его, сказав, что ему во что бы то ни стало необходимо добиться признания командора в соучастии с королевой и герцогиней де Шеврез. При этом он уполномочил его действовать по своему усмотрению.

Через несколько дней после этого де Жара отправили в город Труа[30], где он был тоже заключен в тюрьму. Сначала, однако, де ла Файма оказывал ему много внимания и приступил к делу очень мягко. Ведя с ним дружеский разговор, он старался выведать то, что ему было необходимо. Этот способ ему не удался. Тогда он стал допрашивать его с кротостью, приняв на себя роль сострадательного судьи, и советовал во всем сознаться, но и это не помогло. Наконец он прибегнул к угрозам, заключил его в тюрьму, столь же ужасную, как и та, в которой он был в Бастилии, угрожал пыткой и клялся, что тот будет казнен, но командор ни в чем не сознался. Восемьдесят раз де ла Файма допрашивал де Жара, но последний ни одним словом не скомпрометировал ни себя, ни королеву, ни герцогиню де Шеврез. Наконец де Жар был предан суду. Председателем этого суда был де ла Файма. На суде де Жар не сознался ни в чем, и суд не мог найти ни одной улики, но, тем не менее, приговорил его к смертной казни. Де ла Файма сам пришел к нему в тюрьму для объявления этого приговора, однако обещал ему помилование, если он расскажет то, что ему известно по этому делу. «Не обвиняйте герцогиню де Шеврез, если вы этого не желаете, – говорил он, – но обвините королеву. Что вам до нее? Ведь вы любите только герцогиню: ну так откройте все, что знаете про королеву, и будете свободны и сейчас же сможете отправиться к прелестной герцогине, вместо того чтобы идти на эшафот». Резкий и даже грубый отказ последовал на это предложение. «Пытка заставит вас сознаться», – пригрозил де ла Файма, вне себя от ярости. Де Жара повели в зал, где производились пытки, и, показав ему все орудия, существовавшие для этой цели, объяснили способ их употребления. Де Жар оставался непоколебим. Видя, что он ничем не может подействовать на этого человека, де ла Файма велел отвести его в тюрьму и сказал: «Через два часа над вами совершится казнь».

Оставшись в тюрьме, де Жар на минуту пал было духом. Ему вспомнились слова, сказанные де ла Файма, чтобы он рассказал только о королеве, не обвиняя герцогиню. Сам он не был ни в чем виновен, но действительно знал все, что затевала Анна Австрийская, и мог бы ее выдать, однако не хотел купить себе жизнь ценой доноса, а потому отверг мысль выдать королеву.

После того прежняя твердость возвратилась к нему, и, когда тюремные стражи привели к нему священника, который должен был присутствовать при последних минутах, на лице де Жара не оставалось и следа прежнего волнения, и он принял пастыря Церкви с чувством христианина, готовящегося предстать на суд Божий. Началась исповедь, но де Жар увидел, что священник пытается добиться от него признания, и сказал: «Еще шпион. Я должен был подозревать это, судя по вашему костюму. Вы капуцин; к этому ордену принадлежит отец Иосиф, и я должен был заметить под вашей шерстяной одеждой кончик одежды кардинала. Я не нуждаюсь, чтобы вы продолжали исполнять свои обязанности столь недостойным образом. Через час я предстану пред Господом. Он сам отпустит мне мои прегрешения». Пристыженный священник удалился, а через минуту к де Жару вошел палач.

Командор позволил связать себе руки и обстричь волосы и последовал за кортежем. Придя на место казни, де Жар твердым шагом взошел на эшафот, взглянул в последний раз на небо, потом на собравшуюся толпу и, обратившись к палачу, сказал: «Я готов». Когда палач хотел завязать ему глаза, де Жар вытащил из своего кармана платок и сказал палачу: «Этот платок принадлежит герцогине де Шеврез. Я получил его, когда мне было позволено доставить мое белье из Парижа, и желаю, чтобы мне завязали глаза этим платком. Вы последний человек, с которым я говорю на сем свете, единственный, к которому я могу обратиться с просьбой, и умоляю вас выслушать ее. Отправьте этот платок к герцогине де Шеврез, когда он будет обагрен моей кровью, и дайте ей знать, что, умирая, я думал о ней и о Боге. Она щедро вознаградит посланного от вас».

Когда палач кивнул в знак согласия, де Жар позволил завязать себе глаза и, положив голову на плаху, ожидал последней минуты. Палач уже поднял топор, как вдруг под эшафотом раздался крик: «Король милует!» – «Милость! милость!» – радостно повторила толпа, и затем все, как один человек, воскликнули: «Да здравствует король! Да здравствует кардинал!»

Палач отбросил топор, поднял командора и развязал ему глаза. Сначала де Жар стоял, совершенно ошеломленный, ничего не видел и не слышал. Де ла Файма взошел на эшафот и поцеловал командора. Де Жар пришел наконец в себя, а де ла Файма сказал ему: «Да, король милует вас. Теперь, когда вы испытали его милость, откройте, что вы знаете об интригах Шатонефа и королевы». Де Жар отвечал: «Вы хотите воспользоваться тем, что я изумлен, чтобы заставить меня говорить во вред моим друзьям, но знайте: чего вы не могли достичь страхом, того вы не добудете никакими ласками».

Де ла Файма был поражен этим ответом, но вся эта проделка была последней уловкой, к которой он прибегнул по приказанию кардинала, чтобы выведать у командора то, что ему хотелось узнать.

Дело было вот в чем: судьи, не найдя никаких улик против де Жара, объявили, что вынесут оправдательный приговор. Де ла Файма сообщил об этом кардиналу, а тот приказал присудить командора к смертной казни, обещая, что, когда он будет возведен на эшафот, ему объявят о помиловании. Судьи поддались на это, и Ришелье сдержал слово. Приказ об отмене смертной казни пришел ранее, но де ла Файма проделал всю эту недостойную комедию, думая, что де Жар в минуту радости расскажет все, но, как мы видели, он ошибся. Однако помилование де Жара было неполное. Он был освобожден только от смертной казни, но снова заключен в Бастилию, где его содержали уже несравненно лучше прежнего. По-видимому, Ришелье уважал его, по крайней мере, старался привлечь на свою сторону, и командору неоднократно делали самые блистательные предложения, но он отвергал их. Несколько лет спустя де Жар был освобожден, и ему дозволено было поселиться в Италии, откуда, однако, он не должен был возвращаться во Францию для свидания с герцогиней де Шеврез.

Можно бы было привести и другие примеры заключения в Бастилию в правление кардинала Ришелье, но полагаем, что это было бы лишнее.

Из рассказов о том, как содержали в Бастилии заключенных в правление кардинала Ришелье, видно, что в этом отношении поступали весьма различно. Одних содержали в отвратительнейших подземельях, из которых их никогда не выпускали, других же в помещениях несравненно лучших и предоставляли им различные льготы. Так, например, им были позволены прогулки, но, разумеется, в районе Бастилии, и разрешено было даже принимать людей, желавших с ними видеться. Разрешалось даже обедать вместе с ними, но, конечно, в самой Бастилии. Что касается Людовика XIII, то он, как известно, не имел никакой самостоятельности и полностью находился под влиянием кардинала. После смерти кардинала в 1642 г. все заключенные им в Бастилию были освобождены. Король ненадолго пережил своего министра. Он скончался в 1643 г.

Бастилия во время Фронды

Перейдем теперь к Бастилии во время Фронды, но предварительно считаем необходимым хотя бы коротко рассказать о положении Франции после смерти Людовика XIII. Его сын и преемник, Людовик XIV, был всего пяти лет от роду, когда умер его отец. По завещанию покойного короля, на время несовершеннолетия его сына было учреждено регентство, в котором королева-мать Анна Австрийская – сестра испанского короля Филиппа IV – занимала второстепенное место, первенствующими же лицами были Гастон Орлеанский, принц Конде и итальянец кардинал Мазарини, рекомендованный Ришелье. Однако все вельможи, все дворянство и все вообще недовольные возлагали надежды на королеву-мать. И парламент сочувствовал ей, рассчитывая на то, что во время управления женщиной он приобретет прежнее значение, которое утратил. Анна Австрийская начала льстить парламенту и, предоставив ему право протеста, легко добилась того, что завещание Людовика XIII было признано недействительным, а она провозглашена единственной регентшей с правом выбирать советников и министров. Вскоре кардинал Мазарини приобрел полное ее доверие и стал полновластным министром. Он во внешней политике со славой шел по пути, начертанному Генрихом IV и Ришелье, но возбудил против себя ненависть непомерной алчностью и своим иностранным происхождением. Французы не могли простить, что иностранец управляет их страной. Кроме того, он казался смешным в глазах каждого француза своим дурным произношением: наполовину французским, наполовину итальянским. Так, например, он вместо «union» говорит «ognon». Ему было нужно много денег для ведения войн и для щедрот, которыми он думал привлечь на свою сторону различных сеньоров. Чтобы добыть для всего этого достаточно денег, пришлось прибегать к различного рода налогам, обременительным и ненавистным народу. Кроме новых налогов, вновь ввели старые, давно забытые, которые уже более ста лет не были взимаемы. Нищета дошла до крайних пределов, народ роптал, а при дворе не было единодушия. Парламент противился этим налогам и тем самым приобрел расположение народа, и, таким образом, возникла борьба между парламентом и двором. Дошло до того, что парламент соединился с Большим советом (Grand Conseil)[31], со Счетной палатой (Cour des comptes) и с Податной палатой (Cour des aides)[32].

Эти четыре учреждения издали постановление, имевшее целью преобразование государства, которое должно было быть занесено в парламентские реестры и представлено королю на утверждение. Кроме 25 статей, касавшихся администрации, оно содержало две статьи, которые должны были служить основным законом. Это были статьи 3-я и 4-я этого постановления. Статьей 3-й было постановлено, что налоги и таксы могут иметь силу закона лишь тогда, когда эдикты об этом были надлежащим образом занесены в протокол верховных судов при свободном обсуждении дела. Статьей 4-й было постановлено, что никто не может быть арестован более 24 часов, если ему не произведен допрос и он, то есть арестованный, не был передан подлежащему суду.

Узнав о таком постановлении, Анна Австрийская намеревалась тотчас приступить к насильственным мерам, но Мазарини ее от этого отговорил и убедил тянуть дело. Его любимой поговоркой в таких случаях было: «время и я». Было назначено lit de justice[33], на котором король утвердил некоторые незначительные статьи этого постановления, но самые существенные, то есть о податях и об общественной безопасности (de la sûreté publique), не одобрил и приказал парламенту прекратить свои заседания, однако парламент не повиновался. Наконец, королева-мать решилась прибегнуть к насильственным мерам. Когда в 1648 г. праздновали победу при Лансе, одержанную принцем Конде над испанцами, по окончании молебна, совершенного по этому случаю, она приказала арестовать председателя парламента Бланмениля и советника парламента Брусселя. Это был ее ответ на статью об общественной безопасности, утверждения которой требовали и парламент, и народ. При известии об этом весь Париж восстал, и все требовали освобождения Брусселя – защитника и отца народа. Несмотря на это, Анна Австрийская не уступала, и таким образом началась междоусобная война, называемая Фрондой. О ней мы будем рассказывать лишь настолько, насколько это касается нашей темы.

Статья об общественной безопасности была предметом многих и серьезных пререканий между парламентом и королевой-матерью, и, наконец, уже при содействии Конде сошлись на том, что последовала особая декларация, предоставлявшая родственникам всякого произвольно арестованного вручить на это жалобу тому лицу, которое для этого изберут, чтобы он доложил парламенту, который и должен постановить решение по закону. Таков был результат первой попытки против злоупотребления заключением в Бастилию, но далеко не удовлетворивший желания парламента. Когда наконец разгорелась междоусобная война, двор удалился из Парижа, а парламент сформировал городскую стражу (garde bourgoise), велел запереть городские ворота, не дозволял никому отлучаться из города без паспорта, приказал вербовать войска, избрал командующих ими, объявил Мазарини нарушителем общественного спокойствия, врагом короля и государства и приказал ему удалиться от двора в течение одного дня, а из королевства в течение восьми дней. По истечении этого срока каждому подданному вменялось в обязанность преследовать его, и никому не дозволялось его принимать. Это произвело свое действие. Парижане с воодушевлением стали на сторону парламента. Последний назначил принца де Конти генералиссимусом своих войск, а герцога д’Эльбефа комендантом Парижа. Парламент и де Конти приказали д’Эльбефу завладеть Бастилией, что и было исполнено. В Бастилии вовсе не было боевых припасов, и весь гарнизон ее состоял из 22 человек, а потому она сдалась. Тогда Бруссель был определен на должность коменданта Бастилии, а ему в помощники назначен его сын де Лувьер. Народ ворвался в Бастилию тотчас после ее сдачи и освободил всех заключенных. Вскоре, однако, с двором была заключена новая конвенция. Статья об общественной безопасности осталась в том виде, как была первоначально предложена парламентом, но по статье 11 этой конвенции Бастилию с арсеналом, все пушки, порох и все боевые запасы следовало сдать королю, как только состоится это соглашение. Но парламент принял эту конвенцию с оговоркой, что Лувьер под началом Брусселя останется командующим Бастилией, а потому, когда Анна Австрийская и Мазарини поссорились с принцами крови, они не заключали их в Бастилию, откуда старик Бруссель выпустил бы их на свободу через 24 часа. По этой причине принцы де Конде и де Конти и герцог де Лонгвиль были отправлены в Венсен, а оттуда перевезены в Гавр-де-Грас[34]. Однажды граф де Риэ поссорился с принцем Конде, и дошло до того, что они обнажили шпаги и готовы были начать поединок, но присутствовавшие не допустили этого, и граф был отправлен в Бастилию. Лувьер и Бруссель приняли его и задержали, но, так как ему не было произведено допроса в течение суток, они освободили его. Это был единственный случай, когда предписание статьи об общественной безопасности было добросовестно выполнено. Вскоре эта статья была отменена.

Постепенно дела приняли такой оборот, что Анна Австрийская и Людовик XIV, достигший уже совершеннолетия, торжественно вступили в Париж.

Людовик XIV начал сам управлять, и Лувьер должен был сдать Бастилию, губернатором которой был вместо него назначен ла Башельри.

На следующий день Людовик XIV явился в парламент, где по этому случаю происходило lit de justice. Король заявил, что запрещает парламенту на будущее вмешиваться в общегосударственные дела и управление финансами, и объявил не имеющим силы все, что в этом отношении было сделано прежде, а также и все то, что и впоследствии в этом отношении может быть совершено парламентом.

Никто не осмеливался протестовать против этого. Вскоре возвратился и Мазарини.

Бастилия при Людовике XIV (1643–1715)

При Людовике XIV в Бастилию заключали чаще, чем при его предшественниках. Тогда при Мазарини, ставшем снова во главе управления, был аббат Фуке, брат сюринтенданта[35]. В обязанности этого аббата входило заключение в Бастилию, и поэтому он занимался изготовлением lettres de cachet и каждую неделю докладывал кардиналу о заключенных. Злобность этого аббата вошла даже в поговорку, и заключенным много приходилось от него терпеть.

Так как история Бастилии тесно связана с lettres de cachet, считаем не лишним остановиться на этом предмете.

Lettres de cachet

Во Франции до революции было два рода королевских письменных приказов: 1) lettres patentes – открытые и 2) lettres de cachet, или lettres closes, – запечатанные. Lettres patentes изготовлялись на пергаменте, были подписаны королем и контрасигнированы одним из министров. Эти грамоты не были запечатаны, а только загнуты с одного конца, и при них находилась большая государственная печать. Это была форма всех королевских грамот, подлежавших занесению в реестры парламента и других верховных учреждений, например Счетных и Податных палат. Содержание таких грамот не составляло тайны, и они начинались словами: «А tous ceux qui ces présentes lettres verront»[36] и т. д. Lettres de cachet были на бумаге и запечатаны малой королевской печатью. Содержание их не заносилось в реестры парламента и других верховных учреждений. Это были тайные королевские приказы, они с давних пор существовали во Франции, но первоначально назывались lettres closes. Уже с начала XIV в. стали опасаться злоупотреблений, которые могут от них произойти. Это усматривали иногда и сами короли. Так, 13 марта 1359 г. при короле Иоанне II Добром был издан ордонанс, воспрещавший королевским чиновникам исполнять повеления, изложенные в lettres closes, если эти повеления заключали в себе что-либо несправедливое. Вот как предписывал поступать в подобных случаях этот ордонанс: «Voulons et défendons que aux lettres closes, signées de notre propre main ou autrement, vous obéissiez en aucune manière mais les annuliez comme injustes, subreptices»[37].

Как мы уже сказали, эти тайные повеления впоследствии стали называться lettres de cachet, и, говоря о них, мы будем придерживаться этого термина. Содержание этих приказов было весьма различно, но так как в силу этих повелений часто заключали в тюрьму или подвергали изгнанию, то lettres de cachet оставили по себе печальное воспоминание и на них смотрели как на орудие посягательства на личную свободу.

Государственные сословия в Орлеане (1560–1561 гг.) жаловались на злоупотребления, проистекавшие от lettres de cachet. В ордонансе по этому поводу было сказано следующее: «Aucuns, abusant de la faveure de nos prédécesseurs, par importunité ou plutôt subrepticement, ont obtenu des lettres de cachet, en vertu des quelles ils ont fait séquestrer des tilles et icelles fait épouser contre le vouloir des pères et des mères etc.»[38].

В данном случае сама королевская власть подтверждала злоупотребления, происходившие от lettres de cachet, и сама указывала на один из видов злоупотребления как на вред, от них происходивший, но тем не менее этим средством продолжали злоупотреблять, и можно смело сказать, что с течением времени злоупотребления эти усилились. Под влиянием камарильи французские короли образовали около себя кружок из фаворитов, духовников, любовниц и царедворцев. Этот кружок стоял выше и вне всех отраслей общественного управления – даже полицейской и судебной власти, и распоряжения этого кружка приводились в исполнение посредством lettres de cachet, по силе которых лица, какого бы звания они ни были, без следствия и суда и без объяснения повода были весьма часто заключаемы в тюрьму на более или менее продолжительный срок, по большей же части на неопределенное время. Lettres de cachet были часто раздаваемы с одною только подписью министрам, любовницам и любимцам, так что им оставалось только вписать имя и определение, а при Людовике XV дошло даже до того, что lettres de cachet сделались предметом торговли. При Людовике XIV lettres de cachet тоже были в большом ходу, и так как невозможно рассказать о всех случаях заключения в Бастилию при этом короле, то ограничимся более выдающимися и начнем с дела сюринтенданта Фуке.

Дело Фуке

Николя Фуке был генерал-прокурором[39] в парижском парламенте с 1650 г. В то время было принято продавать должности, и Фуке в самый разгар Фронды заплатил за назначение его на эту должность. Он поступил так в надежде, что это пригодится ему для дальнейшей карьеры, и не ошибся. Фуке оказал важные услуги королеве-матери и кардиналу и в награду за это был назначен сюринтендантом по финансовой части. Мазарини умер в 1661 г. За два дня до смерти он вместе с королем основал новое министерство, в котором Фуке оставался по-прежнему сюринтендантом по финансовой части, но Мазарини предостерегал короля против него и горячо рекомендовал Людовику Кольбера, сказав: «Я всем обязан вашему величеству, но думаю, что несколько уплатил свой долг, оставляя вам этого человека».

С тех пор Кольбер стал изучать финансовое дело, стремясь к тому, чтобы занять место, которое занимал Фуке. Последний долго не знал, какой могущественный его соперник находится при молодом короле. Каждый день Людовик XIV занимался с Кольбером и на представления сюринтенданта по финансовой части писал возражения под диктовку Кольбера. Наконец Фуке узнал об этих проделках, и оба соперника вступили в борьбу, но с тою разницей, что Фуке действовал открыто, а Кольбер втайне и лицемерно. Между тем Фуке собирался дать большой праздник в принадлежавшем ему замке Во, на который пригласил и Людовика XIV, рассчитывая, что при этом ему удастся так подействовать на короля, что Кольбер будет побежден, и этот план, как мы далее увидим, едва не удался. Король принял приглашение прибыть на этот праздник, который своим великолепием превзошел все прежде виданное в этом роде во Франции. Для устройства всего необходимого для празднества было занято более ста тысяч рабочих и более двадцати тысяч тележек тянулись по дороге к Во. Во Франции было разослано более шести тысяч приглашений на этот праздник. Англия, Испания и Италия желали, чтобы их представители присутствовали на нем. Однако Кольбер не дремал. Он уговорил Людовика XIV принять приглашение Фуке, уверенный в том, что самая роскошь, с которой тот устраивал это празднество, даст ему возможность убедить короля, что Фуке расточает финансы. Вместе с тем Кольбер с умыслом довел до сведения Людовика XIV, что Фуке страстно влюблен в мадемуазель де Лавальер, зная, что и сам король питает к ней те же чувства. Людовик был этим раздражен, тем не менее по совету Кольбера скрыл свое негодование, имея намерение отомстить впоследствии, и явился на праздник с веселым лицом, но с уязвленным сердцем и оскорбленной гордостью. Этот праздник обошелся во много миллионов. О роскоши, которая была там, можно судить по тому, что на дворе замка были устроены лотереи, и каждый билет выигрывал, а выигрыши состояли из бриллиантов, драгоценных вещей, великолепного оружия, породистых лошадей и т. п. В комнатах же на каждом камине постоянно лежала кучка монет, чтобы гости расплачивались за игру, так как в этот день никто не должен был тратиться. Что касается обеда, то он, конечно, был роскошный. Вся посуда на столе, за которым обедал король, была золотая. Были срыты два селения для устройства двух больших бассейнов, воды которых, по поданному знаку, должны были бить фонтаном. Вода этих фонтанов меняла цвета: то она становилась красной, то желтой, то зеленой, то серебристой, то золотистой. Вдруг среди одного озера раскрылась огромная раковина, и в ней явился театр, совершенно устроенный, и там была в первый раз представлена комедия Мольера Les Fâcheux («Докучные»). Сам автор играл в этой комедии. Ночью при свете факелов устроили в комнатах охоту. Туда напустили всякого рода дичи, и дамы стреляли в этих несчастных животных: впрочем, пули были из пробки. В заключение же был устроен великолепный фейерверк. Людовик XIV приехал в Во с Анной Австрийской, со своим братом и невесткой Генриеттой – английской принцессой. Никто, кроме королевы-матери и Кольбера, не знал о том, что замышлял король против своего сюринтенданта. На всякий случай Людовик принял меры предосторожности, так как ему несколько раз приходила мысль арестовать Фуке во время празднества в присутствии мадемуазель де Лавальер, чтобы унизить своего соперника и наказать дерзкого министра. Он еще более укрепился в этом намерении, когда увидел роскошный замок Фуке, затмевавший все его дворцы. Кольбер, в течение этого дня не отходивший от короля, заметил, что одними своими доходами Фуке не мог бы покрыть всех этих расходов. В это время Людовик XIV заметил один рисунок, находившийся в каждом зале и изображавший белку, преследуемую ящерицей. Белка, имевшая своим девизом «Quo non ascendam!» («Куда я не взойду!»), постоянно от нее ускользала. Этот рисунок был, очевидно, иносказательный, так как в гербе Фуке была белка, а в гербе Кольбера – ящерица. Кольбер указал королю на этот рисунок, и Людовик хотел арестовать Фуке, но не привел на этот раз своего намерения в исполнение, послушавшись совета матери.

Гордость Людовика была сильно задета тем, что подданный превзошел его роскошью и великолепием, и он сказал: «Господин Фуке своим великолепием хочет пристыдить своего короля, но это ему не удастся. Согласно своему девизу, он желает подняться на один с ним уровень, но я низведу его на степень министра. Министр представляет своему королю проекты и планы на усмотрение. Я докажу господину Фуке, что он исполнил только обязанность министра».

Затем, потребовав к себе архитекторов Лёво и ле Нотра и живописца Лёбрюна, он вместе с ними составил план Версаля. Людовик вместе с архитекторами отправился на террасу, господствовавшую над всем парком, и там архитекторы объясняли ему план предполагаемого сада. Король любовался оттуда чудесным видом, как вдруг звуки музыки, раздавшиеся как будто с воздуха, потому что музыканты были расположены на деревьях, заставили его обернуться, и он увидел перед собой Фуке. Опершись одним коленом на землю, Фуке поднес ему пергаментную рукопись. Развернув ее, король прочитал, что Фуке предоставляет в дар замок Во со всеми его угодьями дофину. Сделав это, Фуке последовал совету своего секретаря Пелиссона. Последнему удалось кое-что подслушать из разговора короля с Кольбером, и, чтобы предотвратить грозу, он и посоветовал своему патрону прибегнуть к этому средству. «Tout ce que j’ ai acquis je le dois à la bonté de Votre Majesté et la haute position qu’elle a bien voulu me faire. Si Vous daignez accepter le don qu’ose Vous offrir un de Vos sujets, tous ces biens retourneront à leur source, et je ne me suis plu à entourer cette demeure du luxe royal, qu’avec cette espérance qu’elle serait un jour habitée par le dauphin de France»[40].

Расчет был верен. Самолюбие Людовика было удовлетворено: он протянул руку Фуке и с улыбкой поднял его.

Фуке торжествовал над Кольбером и, может быть, одержал бы победу, но в ту самую минуту, когда произошла вышеописанная сцена, Кольбер заметил, что заслоняет собой мадемуазель де Лавальер, и счел нужным посторониться, как будто для того, чтобы уступить ей место. При этом все обернулись в ту сторону, и взоры Людовика встретились со взорами Фуке, когда тот взглянул на нее. Король понял, что выражали взгляды Фуке, и ревность снова возгорелась в нем. Он имел намерение тотчас же арестовать своего министра, но приказание это не было исполнено, потому что Кольбер потихоньку сказал ему, что Фуке генеральный прокурор в парижском парламенте[41] и потому если он будет предан суду, состоя в этой должности, то судить его будет парламент, который оправдает его вместо того, чтобы осудить. Когда же он не будет более занимать эту должность и не станет принадлежать к судейскому сословию, будет предан суду особой комиссии, состоящей из членов Королевского совета, и что вследствие этого благоразумие требует обождать.

Вот это замечание и побудило гордого Людовика отменить данное им приказание. Затем король поспешил к Лавальер, и во все остальное время празднества Людовик и Кольбер более не сходились. Только по окончании фейерверка король повелительным жестом подозвал к себе Кольбера и сказал ему: «Отправьтесь завтра от моего имени к господину Фуке и передайте ему, что я доволен прекрасным праздником, который он для меня устроил, и скажите, что я назначаю его кавалером королевских орденов[42], но что для этого ему необходимо оставить должность генерал-прокурора в парламенте, так как по статутам этого ордена голубая лента не может быть пожалована носящему красную мантию».

Само собой разумеется, что приказание короля было в точности исполнено. Фуке, поверивший этим словам, продал должность прокурора, а через тринадцать дней после этого и через восемнадцать дней после праздника он был арестован и отправлен в замок Анжер, потом в Амбуаз, после того в Венсен, оттуда в Морэ и, наконец, в Бастилию.

В последнюю он был заключен 18 июня 1663 г. Сорок пять мушкетеров постоянно охраняли его тюрьму, а двое из них неотлучно находились в его комнате. Для суда над Фуке была назначена особая комиссия, заседания которой проходили в арсенале. С падением Фуке должность сюринтенданта по финансовой части была совсем отменена, а вместо нее учреждена новая должность государственного контролера (controleur-general), который возглавил финансовое управление.

Кольбер добился, чего желал: он стал первым государственным контролером.

Тотчас после ареста Фуке в Бастилию был заключен и его секретарь Пэлиссон. Король сказал про последнего: «Приказчик знает более хозяина», и эти слова послужили судьям указанием, как действовать. Пэлиссона допрашивали самым коварным образом, но он оставался непоколебимым. Он, впрочем, ограничивался тем, что оправдывал Фуке, почитая взводимые на него обвинения несправедливыми. Несмотря на свое заключение, Пэлиссон был в постоянной переписке с писательницей того времени мадемуазель де Скюдери, прибегавшей для этого ко всем возможным хитростям. Таким образом ему удалось во время своего заключения составить записки, в которых он оправдывал бывшего сюринтенданта.

Эти записки появились в публике и даже, неизвестно каким образом, очутились у короля. Это раздражило Людовика, а когда стало известно, что Пэлиссон автор этих записок, он поплатился за это тяжким заключением. У него отняли бумагу, перья и чернила, лишили его прогулок и вообще стали содержать хуже. Тем временем процесс Фуке продолжался. Его обвиняли в оскорблении короны, в бунте, в заговоре против короля – словом, хотели найти какой-либо предлог, чтобы его казнить. Было по этому поводу произведено множество арестов и допросов. Фуке не падал духом и часто ставил в тупик своих судей. Тем не менее старались во что бы то ни стало собрать улики против Фуке, чтобы иметь возможность приговорить его к смертной казни, а от этого процесс тянулся три года. Была одна бумага, которую Фуке передал Пэлиссону незадолго до своего ареста. Хотя в этой бумаге не заключалось ничего такого, что могло бы служить доказательством существования заговора, но при настроении судей непременно отыскать какое-либо доказательство виновности его в этом она могла бы причинить ему много вреда. О ней ничего не было упомянуто на суде, но у Фуке было захвачено столько бумаг, что он опасался, как бы рано или поздно она оказалась найдена. Это беспокоило Фуке, но напрасно, потому что Пэлиссон сжег ее.

Со своей стороны Пэлиссон угадал, что Фуке будет тревожиться, полагая, что эта бумага еще существует, и придумывал, каким бы образом сообщить ему о ее уничтожении. Природная изворотливость ума помогла ему в этом деле. При одном допросе Пэлиссон с умыслом дал какие-то показания против Фуке. Фуке не сознавался. Тогда Пэлиссон потребовал очной ставки, на что судьи согласились. На очной ставке Пэлиссон настойчиво подтверждал одно обстоятельство, которое, впрочем, не могло никого скомпрометировать, и наконец сказал: «Вы не отрицали бы этого так смело, если бы не знали, что эти бумаги были сожжены вместе с той бумагой, которую вы в то же самое утро показывали госпоже де Белльер».

Этим он ясно показал Фуке, что опасная для него бумага уничтожена, так как именно ее он и показывал этой даме, которой вообще поверял многие свои дела. Фуке понял этот ловкий маневр бывшего своего секретаря и, украдкой взглянув на него, взглядом выразил ему благодарность.

Успокоившись насчет уничтожения опасного для него документа, Фуке стал действовать на суде несравненно энергичнее.

Пришлось бы написать целые тома, если бы кто-нибудь захотел подробно разбирать этот процесс, веденный с крайним пристрастием. Достаточно сказать, что канцлер Сегие, один из членов комиссии, судившей Фуке, был его личный враг.

Как, однако, ни старались, не могли уличить Фуке ни в оскорблении его величества, ни в заговоре. Его могли бы обвинить в расхищении казны, но в то время это было преступление весьма распространенное, в котором были виновны все министры.

Большинством голосов Фуке был приговорен на вечное изгнание, но Людовик XIV изменил приговор, заменив вечное изгнание пожизненным заключением. Предлогом к этому объявили то, что Фуке, свободно проживая за границей и зная многие государственные тайны, мог бы их разгласить, но действительной причиной такой суровости были ревность короля к Лавальер и зависть к бывшему сюринтенданту.

Фуке был отвезен в Пиниероль 7 января 1665 г., где и оставался до конца своей жизни. Он умер в 1681 г., и тело его было перевезено в Париж, где и погребено в церкви одного монастыря.

Пэлиссон, как и многие другие, оставался в Бастилии и после приговора над Фуке. Они оставались там просто по прихоти короля. Над ними никогда не было суда. Не будем рассказывать про всех, но скажем несколько слов о Пэлиссоне, чем и закончим всю эту печальную историю. Ему пришлось хуже всех других заключенных по этому делу, и он был наконец выпущен, протомившись в заключении более четырех лет. Может быть, он просидел бы и долее, но одно случайное обстоятельство помогло ему выйти на свободу.

Однажды он заметил в своей тюрьме паука, который работал, плетя паутину. Это было единственное живое существо в тюрьме. Пэлиссон полюбил его, кормил и приучил к себе, но тюремщик, по совершенно непонятной жестокости, умышленно раздавил этого паука. Это до того огорчило Пэлиссона, что он горько заплакал в первый раз с тех пор, как находился в Бастилии. Но этот безжалостный сторож стал хвастаться своим поступком, так что слух о совершенном им варварстве дошел даже до короля, и это пробудило в нем жалость к Пэлиссону. Он вспомнил, как Пэлиссон блистательно защищал Фуке, и историю Академии, написанную Пэлиссоном. Король невольно удивлялся его таланту и его смелости и наконец приказал освободить из заключения, назначив своим историографом. Это было в 1665 г.

Кроме лиц, замешанных в деле Фуке, в правление Людовика XIV было заключено в Бастилию очень много других, так, например, некая итальянка Лас Турра была туда помещена по обвинению в заговоре против короля. Ее казнили, но, по крайней мере, над ней был назначен суд; впоследствии же над заключенными в Бастилию суд был назначаем очень редко. Людовик XIV дал Бастилии выработанный устав. Конечно, не вдруг до этого дошли, но постепенно: собирая и сводя в одно целое прежние постановления и приказы.

С времен правления Людовика XIV относительно заключения в Бастилию царствует полнейший произвол. Уже в 6-й графе списков Бастилии, озаглавленной causes de la détention («поводы к заключению»), начинают фигурировать слова libelles и Jansénisme[43], а вскоре начинают там же красоваться слова mauvais catholique. Итак, в Бастилию заключали уже за то, что человек не был ревностным католиком. После уничтожения Нантского эдикта четыре рода религиозных преступлений значились в книгах этой тюрьмы: Janséniste, mauvais catholique, protestant, sans religion[44]. Было, конечно, много других поводов, по которым заключали в Бастилию, неудовольствие же на правительство не желали выставлять на вид, а потому слова plaintes contre le gouvernement заменяли словами propos contre le roi, a в более важных случаях или когда молва уже слишком распространилась, словами propos contre l’Etat.

По большей же части причины заключения в Бастилию не были объяснены в протоколе, и это преграждало путь ко всякому объяснению. Людей заключали в Бастилию потому, что этого желал король. Что же было на это сказать? Людовик XIV приказывал иногда подвергать заключению в Бастилию людей, ни в чем не повинных ни против него, ни против Франции, но с целью угодить иностранным государям. В 1663 г. дама[45] ла Рош Тюдескен (dame la Roche Tudesquin), прозванная Маргеритой Карита, была заключена в Бастилию потому, что ее подозревали в участии в заговоре против датского короля. Один дворянин, по имени Пранкур, отличный музыкант, притом довольно искусный в военном деле и вообще человек весьма замечательный, наскучил английскому королю. Этот Пранкур должен был проезжать через Францию по пути в Германию, куда он отправлялся по какому-то поручению английского короля. Последний, однако, успел предупредить Людовика XIV, который и приказал заключить Пранкура в Бастилию. Это было в 1690 г., и трудно было бы указать, какое преступление совершил этот несчастный.

Дело де Рогана и его соучастников

Приступим теперь к одному из выдающихся дел, бывших в правление Людовика XIV, а именно к делу принца Людовика де Рогана. Хотя он принадлежал к одному из самых знатных семейств Франции, его просто называли chevalier de Rohan.

Он состоял при дворе, по крайней мере, в то время, к которому относится начало нашего рассказа, в должности, которая называлась grand veneur de France. Это был главный начальник королевской охоты.

9 июля 1674 г. Людовик де Роган возвращался из Версаля в Париж в дурном настроении духа: во-первых, потому, что в этот день король очень плохо его принял; во-вторых, вследствие того, что у него был недостаток в деньгах. При въезде в Париж он встретился со старинным своим знакомым Латреомоном. Де Роган пригласил его сесть с ним в экипаж. Дорогой оба приятеля разговорились, и наконец Латреомон убедил принца войти вместе с ним в дом некоего Франциска ван ден Эндена. Это был знаменитый философ. Он учился в Гааге у иезуитов и сначала поступил в духовное звание, но потом вышел из него и женился. В Париже он основал школу, в которой обучал языкам и политике. Говорят, что знаменитый Спиноза был его учеником. Ван ден Энден был другом Иоанна де Витта. Когда же Иоанн де Витт был убит вследствие происков Людовика XIV и Вильгельма Оранского, ван ден Энден не мог долее оставаться в Голландии из опасения, что Вильгельм Оранский будет преследовать приверженцев де Витта. Иоанн де Витт, надеясь на поддержку Людовика XIV, был сторонником Франции, и при нем французское влияние преобладало в Голландии над испанским и английским, но Людовик XIV обманул де Витта, по смерти которого ван ден Энден переселился из Амстердама в Париж, все-таки надеясь на поддержку короля, однако Людовик обманул и его надежды. Как республиканец и сторонник безусловной свободы совести, он не мог пользоваться расположением Людовика и вскоре понял враждебную политику короля относительно Голландии. Открыто проповедовать свои принципы он не мог, но сошелся с Латреомоном, человеком энергичным, храбрым и притом недовольным. Переговорив с ним несколько раз, ван ден Энден решился написать письмо губернатору Испанских Нидерландов де Монтере, в котором просил его назначить ему свидание для совещания о заговоре против Людовика XIV.

Сначала для заговорщиков все шло хорошо: ван ден Энден мало-помалу устроил дело так, что Голландия вошла в союз с недовольными во Франции и намеревалась провозгласить Нормандию независимой республикой, а Латреомон избрал эту провинцию театром своей деятельности.

Были и другие участники заговора: 1) нормандский дворянин де Прео, принявший участие в этом деле из угождения своему дяде Латреомону. Первый из них должен был склонять нормандских дворян к принятию участия в этом деле; 2) вдова маркиза де Виллара, принявшая участие в этом деле из любви к де Прео.

Де Монтере желал, однако, чтобы кто-нибудь был главой этого заговора, и Латреомон обещал для этого Рогана, но последний колебался. Выше было рассказано о встрече Латреомона с Роганом, когда последний возвращался из Версаля, и о том, что последний оказался в доме ван ден Эндена. При этом свидании Роган согласился наконец стать во главе заговора.

В числе учеников ван ден Эндена был один по имени Жером дю Козе де Назель. Прилежно посещая филологические лекции ван ден Эндена, он втерся к нему в доверие, таким образом узнал от него о заговоре и написал королю письмо, в котором выдал своих друзей. Алчность, низость и страх руководили им в этом деле.

Ничего не подозревая, Роган через два дня после этого письма был в Версале, чтобы присутствовать на приеме папского нунция, и в тот же самый день был там арестован. Его заключили в Бастилию. После ареста Рогана было сделано распоряжение арестовать и Латреомона, находившегося в Руане. Когда Бриссак, исполнитель этого приказа, явился к Латреомону, последний, схватив два пистолета, прицелился в него, но пуля попала в одного из сопровождавших его людей, сам же Бриссак ловко увернулся, но Латреомон пал жертвой недоразумения, происшедшего при этом. Вот как это произошло. Когда Бриссак увидел, что Латреомон в него целится, он сказал ему «стреляй», желая показать, что не боится этого. Один же из солдат, сопровождавших Бриссака, принял это за отданное ему приказание и выстрелил в Латреомона. Падая, Латреомон пробормотал: «Право, я умру по-солдатски».

Его стали допрашивать, но он ничего не отвечал. Ему пригрозили пыткой. Чтобы его оставили в покое, он объявил, что напишет то, что хочет сказать. Ему дали бумагу, ожидая важных признаний, но он написал следующее: «Я ничего не имею вам сказать и не сказал, чтобы был виновен, страха я никогда не знал, и вашими угрозами вы ничего от меня не добьетесь».

Вскоре после того Латреомон умер, так ничего и не сказав.

На другой день были арестованы по этому же делу ван ден Энден, де Прео и госпожа де Виллар. Всех трех заключили в Бастилию, и начался процесс.

Подсудимых каждое утро приводили из Бастилии в арсенал для допроса, но предварительно ставили там мушкетеров.

Ван ден Энден первый предстал для допроса. Король приказал обходиться с ним с наибольшей суровостью. «С этим дураком», – сказал он. Начали действовать вкрадчиво и прибегая к инсинуациям. Де Роган отвечал, что он не понимает, о чем ему говорят, и что ему нет никакого дела до обвинений и мнимых разоблачений, сделанных Латреомоном и ван ден Энденом.

Де Прео не назвал ни одного из участников заговора, а госпожа де Виллар признала только восемь писем, написанных ею молодому человеку, в которых речь шла о заговоре. Король пришел в ужас, увидев, что ничего не может открыть, и тогда прибегнул к такой мере, которая заставила де Рогана сознаться во всем. Король отправил к нему Лювуа, который обещал Рогану помилование, если только он откроет то, что ему известно о заговоре.

Это была ловушка, чтобы раскрыть дело. Де Роган, поверив королевскому слову, сознался в своих сношениях с Латреомоном, мало говорил о ван ден Эндене и ничего не сказал ни о госпоже де Виллар, ни о де Прео. Он напомнил судьям о формальном обещании Лювуа и короля, но молчание было ему ответом. Тем не менее он верил королевскому слову и на суде сказал все, что от него требовали. Если бы он по-прежнему ничего не рассказывал, то спас бы жизнь и себе, и, возможно, своим сообщникам. Против него, собственно, не было ни одной улики, им не было написано ни одной строчки, не было нигде ни одной его подписи, и никто из свидетелей не указал на его сношения с обвиненными.

Правда, что некоторыми показаниями подтверждалась его причастность к этому делу, но не было ни малейшего указания на исполнение замысла.

Де Роган сам себя выдал, и к нему, кроме Лювуа, был еще послан священник Бурдалу, игравший при этом роль доносчика.

Ван ден Эндена нельзя было поймать на такую уловку, потому что со времени заключения его в Бастилию он был убежден, что ему грозит казнь, и не рассчитывал ни на какую милость.

Наконец суд приговорил всех четверых к смертной казни, но с той разницей, что ван ден Энден был присужден к виселице, а остальным решено было отрубить голову. Кроме того, решено было всех их, за исключением маркизы де Виллар, подвергнуть предварительно пытке, чтобы получить более полные показания об их сообщниках.

Во Франции в течение всего длинного периода, называемого Средними веками, и до конца XVIII в. существовали разного рода пытки. Пытки, которым подвергали обвиняемых в каком-либо преступлении, назывались questions. Question prèparatorie называлась пытка, которой подвергали подсудимого во время следствия, чтобы вынудить признаться[46]. Но если человек выдерживал эту пытку, то это все-таки не защищало его от того, чтобы в конце концов он не был осужден.

Question préalable называлась пытка, которой подвергали людей уже присужденных к смертной казни перед исполнением приговора, чтобы принудить их к выдаче сообщников или каких-либо обстоятельств, касавшихся дела.

Что касается question préparatoire, то этот род пыток был отменен во Франции эдиктом Людовика XVI от 24 августа 1780 г., а question préalable было отменено уже во время революции.

Странно, что во Франции так долго придерживались этого способа дознания истины на суде, но к пыткам прибегали в прежние времена решительно во всех государствах.

Самое применение пыток было различное, то есть один и тот же способ применялся более или менее жестоким образом, и в этом отношении во Франции существовали две степени: question ordinaire – более легкое и question extraordinaire – более тяжелое применение.

Де Роган, несмотря на состоявшийся по его делу приговор, все-таки надеялся, что король помилует его, но, когда он узнал, что единственная милость, которую король ему оказывает, заключается в том, что он освободил его от question ordinaire и extraordinaire, впал в такую неописанную ярость, что привел в ужас всех присутствовавших. Губернатор Бастилии де Бемо старался его успокоить и предложил ему священника. Вот тогда-то и явился к нему Бурдалу, о котором мы уже упоминали; но религия была тут ни при чем: дело заключалось в том, чтобы сослужить службу королю.

Ван ден Эндена и де Прео по объявлении им приговора подвергли новой пытке (question préalable), чтобы дознаться, не скрыли ли они что-нибудь. Ван ден Эндена, семидесятичетырехлетнего старика, подвергли ужасной пытке, известной под названием испанского сапога (по-французски brodequin). Вот в чем состоял этот способ.

Человеку, которого намеревались истязать этим способом, сдавливали ноги между двумя толстыми дубовыми досками, на которые были набиты железные обручи. После этого молотком вколачивали между коленями деревянные или железные клинья.

При question ordinaire вбивали восемь клиньев, при question extraordinaire – десять. Эти клинья были различной величины. Девятый был огромный, десятый еще более. Эти пытки причиняли всегда обморок и непоправимое увечье, а иногда и смерть.

Ван ден Энден выдержал question extraordinaire. Коленные чашки были у него раздроблены, и ноги совершенно истерзаны, и, несмотря на это, он не дал ни одного нового показания.

Де Прео выдержал question ordinaire, но при этом никого не обвинил, кроме некоего д’Эгремона, который, как ему было известно, был уже скомпрометирован многими показаниями.

Казнь над де Роганом, де Прео, госпожой де Виллар и ван ден Энденом совершилась 27 ноября 1674 г.

Дело Сельдона и дело отравителей

Перейдем теперь к делу Сельдона.

В то время в Париже, на улице Святого Иакова, было училище, называвшееся Клермонтской коллегией и находившееся под управлением иезуитов. Профессора этого училища написали одну трагедию, которую ученики должны были разыграть.

Иезуиты обратились к королю с просьбой, чтобы он почтил своим присутствием это представление. Пьеса эта была наполнена высокопарными восхвалениями Людовика XIV. Его, по обыкновению, сравнивали с солнцем и выставили несколько картин, изображавших побежденных варваров, в ужасе бежавших с поднятыми руками. На дворе были выставлены транспаранты с двустишиями, в которых были ясные намеки на благочестие и доблесть короля, а на огромных панкартах множество латинских надписей повторяли на разные лады лесть насчет Claire montagne (Claromontanum, Clermont), освещаемой солнцем. Солнце было, как известно, эмблемой, избранной Людовиком XIV. Лесть доходила до того, что в пьесе нарочно кое-что неудачно было сделано, чтобы дать королю повод, замечая это, выказать свой тонкий вкус.

При малейшем знаке одобрения, которое демонстрировал король, иезуиты начинали почтительно аплодировать. Вообще они демонстрировали раболепное внимание своему высокому посетителю. Все это, а также и сама пьеса, и трогательное замешательство актеров, происходившее от впечатления, производимого присутствием монарха, очень нравилось Людовику, и никогда лицо его не выражало такого удовольствия. После представления король собирался уехать. Он снова прошелся по иллюминованным дворам, еще раз взглянул на побежденных батавов и на Нептуна, окованного цепями, пробормотал вполголоса два или три двустишия, которые особенно его поразили, и выразил свое удовольствие ректору, провожавшему его до кареты. Один из придворных, шедший позади короля, сказал: «Que voilà qui est beau! Ces vers sont admirables; poésie, invention, tout est bien. De pareils écoliers sont des maîtres quant aux maîtres ce sont des…»[47]

Льстец не находил слов, чтобы окончить фразу, но Людовик отвечал: «Faut-il s’en étonner! c’est mon collège»[48].

Эти слова подали ректору мысль изменить надпись на здании коллегии. До того времени на фасаде здания была вывешена деревянная доска, на которой была надпись: «Collegium Claromontanum» (Клермонтская коллегия), а над этими словами изображение креста. Он предложил эту доску снять, а вместо нее вывесить черную мраморную, на которой сделать надпись золотыми буквами: «Collegium Ludovici Magni»[49]. Это предложение было принято, и в течение одной ночи доска с этой надписью была изготовлена самими же иезуитами.

Изображение креста там не было помещено, а как бы взамен этого было изображение двух огромных цветков лилий, между которыми была помещена надпись. Как известно, изображение этого цветка находилось во французском королевском гербе до конца XVIII в. В этом виде вывесили эту доску. Иезуиты были в волнении, их тревожили вопросы: «Как примет это король? Как публика выразит свое одобрение? Какую зависть это возбудит в их соперниках?»

Наконец наступил час, когда ученики стали собираться в школу. В числе их был один юноша по имени Франциск Сельдон. Он не присутствовал на празднестве, бывшем накануне, почему-то считая это неуместным. Входя в коллегию в обычное время, он заметил новую надпись, удивился, стал расспрашивать некоторых встречных и узнал от них как об этом, так и о происходившем на торжестве накануне.

Выйдя из коллегии, он подозвал одного бедного фонарщика и дал ему денег, передав при этом какую-то бумагу и сказав несколько слов. На другой день утром при входе в коллегию на высоте человеческого роста красовалось латинское двустишие следующего содержания:

Они заменяют Иисуса лилиями и королем. Нечестивое племя, для тебя нет другого Бога!

Понятно, что эта эпиграмма произвела страшный скандал. Сначала ее заметили только ученики и с жадностью подхватили. Патеры, управлявшие коллегией, тотчас же приказали доску снять, но было уже поздно: слухи распространились в городе.

Как сделать, чтобы король не узнал об этом? Как предупредить то дурное впечатление, которое должна произвести эта эпиграмма? Вот какие вопросы волновали иезуитов. Они созывают совет, рассуждают об этом. Злополучная бумага переходит из рук в руки, делают разные предположения.

Ректор думает, что это устроили бенедиктинцы, другой считает это делом янсенистов. «А я утверждаю, – говорит один профессор, – что этот памфлет – произведение нашей фабрики» и указал на своего ученика Франциска Сельдона как на автора этого двустишия. При сличении экспертами этого памфлета с другими бумагами, написанными этим учеником, почерк оказался один и тот же. Итак, никто не сомневался, что Сельдон был автор памфлета. Расспросили также различных лиц, в том числе и фонарщика. Он во всем сознался. Его спасло то обстоятельство, что он не знал латинского языка.

Расследовав это дело, начальство коллегии испросило у короля аудиенцию и отправилось в Версаль, имея при этом двойную цель: 1) поблагодарить короля за оказанную милость, то есть за название коллегии его именем; 2) испросить lettre de cachet. Дело было весьма щекотливое: как представить Людовику XIV, сказавшему про это училище: «Это моя коллегия», сатиру, сочиненную учеником этого самого заведения.

Иезуиты выказали в столь трудном деле всю свою ловкость и все свое риторическое искусство. Они начали с того, что заговорили о религиозном вопросе, стали говорить ему о ереси, об янсенизме и о духе возмущения и закончили тем, что рассказали ему об эпиграмме Сельдона, рассчитывая на то, что лучше, если король узнает это от них самих, чем каким-либо другим путем.

Людовик нахмурил брови, однако не рассердился. Усердие добрых отцов иезуитов очень ему понравилось, и он тотчас же дал им lettre de cachet, пробормотав при этом, что выходка мятежного ученика заслуживает строгого наказания.

«Предоставьте его нам, ваше величество, мы исправим этого молодого ветреника», – сказал ректор. «Сделайте это», – отвечал Людовик.

На другой день, как только стало рассветать, полицейский явился в дом Сельдона и арестовал этого мальчика. Его связали, точно какого-нибудь убийцу, посадили в карету и отвезли в Бастилию.

На этого несчастного юношу напал страх, когда при въезде в Бастилию он увидел, что при его приближении как солдаты, так и сторожа закрывали лица шапкой, чтобы его не видеть. Таково было правило осторожности, предписанное уставом Бастилии. Кроме того, все люди, находившиеся у окон, удалялись оттуда, как будто хотели показать ему, что человечество его покинуло. У Сельдона отобрали часы, деньги и все вещи, и потом тюремщик[50] повел его в ту камеру, в которую приказал губернатор. Во время этого перехода Сельдон старался казаться бодрым и по прибытии в назначенное для него помещение, когда тюремщик отворил дверь, весело спросил: «Так это сюда?» Ответа не было, но тюремщик указал ему, куда следовало войти. Эта камера была на третьем этаже и темная. Сельдон вошел туда, и, когда рассматривал, как ему пройти по полу, покрытому множеством разных нечистот, тюремщик запер за ним дверь и удалился. Комната была высокая, просторная, но пустая, с одним окном, если только этим именем можно назвать отверстие в стене, имевшей толщину 10 футов, которое шло все более и более суживаясь и в котором с внутренней и с наружной стороны было установлено по железной решетке. Эти решетки были так устроены, что свет через них проходил слабо и нельзя было рассмотреть предметов. Вся мебель состояла из сломанной кровати, одного стула без спинки и одного стола, изъеденного червями. Матрас кровати издавал невыносимое зловоние, и Сельдону показалось, что на нем были пятна крови. Мало-помалу глаза его привыкли к потемкам, и он стал разбирать многочисленные надписи на стенах. Сельдон надеялся, что скоро явится к нему один из патеров коллегии, и решился в таком случае попросить извинения и никогда более стихов не писать, рассчитывая, что этим все дело и кончится. Но ожидания его были напрасны. В полдень явился к нему тюремщик и принес обед и простыни. Испугавшись, Сельдон воскликнул: «Я буду здесь ночевать? О нет! Милостивый государь… не правда ли?» – «А где же, черт побери, будете вы спать? – отвечал тюремщик. – Вот прибор, вот вам бутылка, ну доброго аппетита!» – продолжал он.

Этим разговор и кончился, так как Сельдон не в состоянии был отвечать. Однако несколько минут он сохранял еще твердость духа, но при этом весьма естественно вспомнил родительский дом, представлявший такую противоположность той обстановке, в которой он в ту минуту находился. Он закрыл лицо руками и заплакал. Каждые сутки по два раза дверь его тюрьмы отворялась с шумом, и к нему входил тюремщик. Каждый раз он бежал к нему навстречу, думая, не узнает ли от него новостей, но всякий раз встречал все тот же холодный, безжалостный взгляд.

Так прошло восемь дней. Сельдон наконец перестал просить у него чего-либо, но раз как-то попросил книг, перьев и бумаги.

«Напишите об этом майору или губернатору», – отвечал тюремщик. «Да чем?» – спросил несчастный юноша. На этот вопрос грубый тюремщик дал следующий ответ: «Ну, если у вас ничего этого нет, то, вероятно, не желают, чтобы вы писали». – «Я хочу видеть губернатора». – «Губернатор не находится в распоряжении заключенных». – «Но я ничего не сделал». – «Ба! Эту песню все поют».

На это Сельдон ничего не отвечал, но, когда тюремщик удалился, им овладело совершенное отчаяние, и он начал кричать. Вдруг он услышал над собою шум, стал прислушиваться и разобрал чей-то голос. Оказалось, что кто-то говорит с ним через трубу камина. Между Сельдоном и неизвестным узником завязался следующий разговор. «Слышите ли вы?» – спрашивал незнакомый голос. «Да, да, кто со мной разговаривает?» – «Заключенный, как и вы, но у вас молодой голос, женщина вы или молодой человек?» – «Мне шестнадцать лет». – «Бедное дитя… подойдите ближе, чтобы я мог вас видеть, но сперва прислушайтесь у вашей двери: не подслушивает ли кто-нибудь».

Сельдон исполнил это, потом забрался почти в самый камин, но огромная решетка помешала ему в дальнейшем движении. В темноте он с трудом рассмотрел другую такую же решетку, устроенную на другом конце трубы камина, а через все это видно было что-то белеющее. Это был клочок неба.

«Скажите, – продолжал тот же голос, – находится ли с вами кто-нибудь?» – «Так в этом ужасном месте бывают иногда в сообществе? Со мной нет никого». – «Нас было двое в комнате, но мой товарищ только что умер». При этих словах Сельдон содрогнулся, а тот же голос продолжал: «Он находился в тюрьме в течение пятнадцати лет… Это был товарищ полезный и занимательный, хотя уже преклонных лет… но через несколько минут я останусь один и даже буду разлучен с вами, потому что должен буду заделать дыру, которую проделал в стене и которую прикрывал простыней моего товарища. Эту простыню сегодня унесут, и кто может предвидеть, что со мною будет, когда увидят, что я сделал? Скажите поскорее: знакомы ли вы в Париже с маркизой де Бринвиллье[51]?» – «Да, это имя мне знакомо», – отвечал Сельдон. Голос продолжал: «Скоро вы будете свободны?» – «Увы! Я этого не знаю». – «Что вы сделали королю?» – «Я сочинил два латинских стиха, вот и все». Затем неизвестный человек посоветовал Сельдону просить для себя товарища, и если будут отказывать, то нашуметь. «Тогда, – сказал он, – может быть, вас посадят со мной».

Сельдон последовал этому совету и стал просить себе компаньона, и наконец губернатор согласился, но прежде, чем до этого дошло, между Сельдоном и его тюремщиком, по поводу этой просьбы, происходили очень неприятные сцены, вследствие крайней грубости последнего, но мы их описывать не станем, так как это завлекло бы нас слишком далеко. Когда тюремщик, подав ужин Сельдону, объявил ему, что у него будет компаньон, Сельдон поблагодарил его, но последний сказал ему: «Вы потом поблагодарите. Ешьте ваш ужин и ожидайте меня».

Сельдон был в восторге и стал прислушиваться у двери, чтобы узнать, сверху или снизу придет к нему ожидаемый товарищ. Наконец он услышал, что в верхнем этаже отворяют дверь и тащат что-то тяжелое. Затем он услышал странный звук, происшедший от падения какой-то массы. Тюремщик ступал тяжелее обыкновенного, и Сельдон почувствовал запах можжевельника. Наконец отворилась дверь его тюрьмы, и в нее вошел человек. При этом Сельдон заметил, что тюремщик тащит что-то тяжелое. Он подошел ближе и вскрикнул от ужаса, увидев, что тюремщик тащит обнаженный труп, держа его за одну ногу и волоча его отчасти на себе, отчасти по ступеням лестницы.

«Это мой бывший товарищ, которого хотят похоронить», – холодно поведал новоприбывший. «Доброй ночи, – сказал тюремщик, – будьте друзьями» – и при этом запер дверь.

Успокоившись несколько, Сельдон стал рассматривать своего товарища по заключению. Тот, сев на единственный стул, находившийся в этом помещении, казался глубоко погруженным в думы. Сельдон с ужасом смотрел на этого человека, который, судя по наружности, был не старше 50 лет.

Его седеющая длинная борода была с кудрями черных как смоль волос, что при его лице восковой бледности и при блестящих глазах, едва заметных из-под длинных бровей, должно было действительно производить неприятное впечатление, в особенности при такой обстановке и при таких обстоятельствах, при которых он встретился с Сельдоном. Да это и был не кто иной, как известный в то время составитель ядов и отравитель Экзили, родом итальянец.

Поэтому и неудивительно, что он начал расспрашивать Сельдона о маркизе де Бринвиллье и о некоем Сент-Круа, тоже известном отравителе того времени. Девица Мария Маргерита д’Обре вышла замуж за маркиза де Бринвиллье. Развращенная с юных лет, она вступила в любовную связь с одним офицером по фамилии де Сент-Круа, которого отец ее заключил в Бастилию в 1663 г.

Там он познакомился с Экзили, от которого и научился составлять яды. Этому он научил и свою любовницу, и они вместе отравляли всех тех, чьим имуществом желали завладеть. Таким образом, де Бринвиллье со своим любовником отравила своего отца, братьев и сестру.

После смерти Сент-Круа это открылось, и де Бринвиллье была казнена в 1676 г.

Когда из разговора с Сельдоном Экзили узнал, что несколько лет тому назад маркиза де Бринвиллье лишилась отца и двух своих братьев, умерших внезапно, и что, насколько ему помнится, он слышал, что и Сент-Круа тоже умер, то пробормотал: «Д’Обре и оба его сына! Сент-Круа тоже!.. Еще четыре жертвы, которые предстоит видеть по ночам». Услышав это, но не зная, с кем он имеет дело, Сельдон подумал, что его товарищ помешанный человек, но наконец решился спросить у него: «Кто вы?»

Экзили назвался, сказав при этом, что он в Бастилии уже пять лет и подвергается заключению в ней уже третий раз. Сельдон, ничего о нем не знавший, спросил у него: за что же его заключили в Бастилию?

На это Экзили отвечал, что он бедный ученый римлянин, которого глупцы преследуют за то, что он нашел философский камень.

Из дальнейшего разговора Сельдон узнал, что Экзили был вместе с Сент-Круа в Бастилии в этом же самом помещении. Когда наконец Экзили замолчал, Сельдон принялся за свой ужин и предложил товарищу поделиться с ним, когда узнал, что последнего содержат гораздо хуже. Экзили отказался от этого, но попросил у Сельдона, чтобы он отдал ему кости, которые останутся от ужина, немножко соли и уксуса, на что Сельдон, конечно, согласился, но он тогда не знал еще, для чего это нужно его соседу. А Экзили растопил камин, вынул из кармана маленькую железную чашечку, высыпал в нее из свернутых бумажек какой-то состав и начал все это нагревать, внимательно наблюдая. «Это состав, который я придумал, – сказал он, – для истребления всех крыс, находящихся в этой комнате, а их здесь много, по крайней мере, их было много, когда я жил здесь с Сент-Круа».

Они продолжали разговор, и Экзили сказал: «Ах, если бы я еще был болен или если бы вы могли заболеть!» – «Как! Что вы говорите?» – «Без сомнения, я недавно оправился от болезни. Не будь этого, аптекарь, служащий при Бастилии, и теперь доставлял бы мне свои снадобья. Я сообщил ему столько сведений… но он мне не доверяет и не дает более своих скляночек и своих ящиков; а я очень скучаю. Если бы вы заболели, то он ухаживал бы за вами, а я хранил бы некоторые его средства, и мы делали бы опыты… над крысами». – «Я могу притвориться больным: подумаем, какой бы болезнью?» – «Страданием легких или спазмами желудка». – «Очень хорошо… я завтра поговорю об этом с тюремщиком».

Между тем Экзили приготовил шарик величиной с орех, который спрятал в ящичек. Вскоре свеча догорела, и Сельдон лег спать, но, ложась, взглянул на Экзили, который лежал на полу перед угасающим камином и разламывал изготовленный им шарик на мелкие частицы. При этом будет уместно заметить, что он спал только днем и говорил мало. Сельдон объяснял это тем, что он огорчен смертью своего бывшего товарища, но всякий раз, когда он заговаривал с ним об этом человеке, Экзили отвечал: «Разве не все мы должны умереть?» Этим обыкновенно разговор и заканчивался.

Возвратимся к прерванному рассказу.

Вскоре крысы были привлечены в это помещение, и Экзили начал над ними свои наблюдения. Некоторые падали мертвыми, как только прикасались к изготовленному для них корму, другие же, подпрыгнув, вертелись по целым часам, после чего падали от крайнего утомления, а Экзили разрезал их еще живыми, чтобы исследовать желудок. Однажды крысы вовсе не появлялись, и Экзили был от этого в ярости, но у дверей вдруг послышались шаги. Это был сторож, принесший ужин. Экзили печально принялся за него, но вдруг повеселел, как будто внезапно озаренный счастливой мыслью. Когда тюремщик убирал со стола, Экзили налил вина в стакан, всыпал туда порошку, приготовленного в тот же день, и предложил тюремщику выпить. Сельдон не знал, что ему делать: он хотел что-то сказать, но Экзили взглядом остановил его. Тюремщик выпил предложенное ему вино и мгновенно зашатался как пьяный. Сельдон вскрикнул. «А-а-а!» – пробормотал тюремщик, но Экзили с быстротой молнии налил вина в другой стакан, куда впустил две капли какой-то жидкости, находившейся в склянке, которую он припрятал, подбежал к тюремщику, начинавшему уже падать навзничь, и дал ему выпить вновь приготовленного напитка. Тюремщик тотчас же открыл глаза и потер рукой лоб, сказав: «У меня было головокружение».

Экзили посоветовал ему пустить кровь и предложил допить бутылку.

Сельдон был в ужасе от всего им виденного и слышанного и сказал: «О, милостивый государь! Неужели вы хотите производить подобные опыты и над людьми?» – «Дитя! Стало быть, ты ничего нс видишь? Он умирал, это противоядие спасло его, – возразил Экзили, пожимая ему руки. Затем он продолжал: – О, если я когда-либо освобожусь из Бастилии! Сент-Круа, почему ты не тут? Мы бы очень дорого продали эти два открытия маркизе».

Сельдон был поражен. Завеса была отчасти поднята, а когда он поразмыслил о трупе, который тюремщик тащил по лестнице, о равнодушии Экзили к его прежнему компаньону, о его ужасных занятиях, он стал опасаться, чтобы и его самого не постигла та же участь. Эта мысль укоренилась в нем и стала для него мучительной. Ему было ужасно оставаться в обществе такого человека, как Экзили, но он надеялся на скорое освобождение. На другой день, когда Экзили спал, майор, служивший при Бастилии, вошел к ним с тюремщиком и, обращаясь к Экзили, сказал: «Милостивый государь! Благодаря ходатайству влиятельных друзей его величество освобождает вас из заключения, но вы должны удалиться из королевства в течение восьми дней, а из Парижа в течение суток».

Затем, обращаясь к Сельдону, он объявил ему, что король, принимая во внимание его молодость, присуждает его только к заключению на всю жизнь и что он для этого будет отвезен на острова Сент-Маргерит.

Услышав это, Сельдон упал без чувств, а Экзили, говоривший еще прежде Сельдону, что врагов своих нужно убивать, но не оскорблять, смотрел на него в течение нескольких минут и наконец пробормотал: «Заключение на всю жизнь! Он, возможно, пожалеет, что не взял у меня несколько уроков».

В тот же самый день Экзили был освобожден, а Сельдон отвезен в почтовом экипаже на острова Сент-Маргерит, в замок, которым в то время управлял де Сен-Марс.

Итак, известный закоренелый злодей получает свободу по ходатайству друзей, а юноша, сочинивший оскорбительные для начальства стихи, присуждается на пожизненное тюремное заключение.

В тюрьме на островах Сент-Маргерит Сельдон пробыл семнадцать лет и в 1691 г. был снова переведен в Бастилию, в которой оставался очень долго.

В 1705 г. он еще находился там, неся наказание более тридцати одного года за стихи, о которых мы уже говорили. Он так бы навсегда и остался в тюрьме, если бы за это дело не взялись иезуиты и не освободили его ради своих личных выгод. Вот как это было.

При Бастилии служил в то время в качестве исповедника иезуит Рикеле. Это был самый тонкий и самый хитрый патер. Он узнал, что Сельдон вследствие пресечения своего рода был одним из богатейших наследников Франции, и возымел мысль устроить так, чтобы все эти богатства перешли в собственность его ордена, и сообщил свой план собратам. Если бы Сельдон умер, не назначив наследников, то король завладел бы всем этим наследством. Иезуиты решились не допустить этого. Однажды Сельдон находился в особенно мрачном настроении духа и дошел до такого ужасного состояния, что даже решился на самоубийство. При всех тяжких состояниях души он всегда призывал Бога, а потому и теперь хотел просить у Него прощение в таком тяжком грехе, который намеревался совершить, по этой причине он пригласил исповедника.

Явился Рикеле. Исповедуя заключенных, он вместе с тем служил в качестве шпиона. Он очень ловко умел выманить или признание, или показание на кого-нибудь, а затем передавал все это по начальству. Его шпионство не ограничивалось, впрочем, одними заключенными, но распространялось на всех жителей Бастилии, даже на губернатора.

Ему он доносил на заключенных, а королю на губернатора. Опытные заключенные советовали новичкам безусловное молчание с патером Рикеле, но не все имели столько силы и столько ловкости, чтобы устоять против него.

Вот какой человек явился к Сельдону в качестве исповедника.

Пригласив Рикеле для исповеди, Сельдон, как говорится, сыграл ему на руку.

Сельдон рассказал ему всю свою жизнь и, наконец, о своем намерении прибегнуть к самоубийству. Рикеле представил ему, какой это страшный грех, и повел дело необыкновенно ловко. Он воспользовался при этом и нравственным состоянием человека, и его физическим расстройством и, наконец, стал уверять, что он может получить свободу, если согласится подписать те условия относительно управления его имуществом и наследования им, о которых он ему говорил. Сельдон согласился. Тогда Рикеле написал на бумаге карандашом текст условия, по которому Сельдон, во-первых, предоставлял патеру Рикеле или тем членам ордена иезуитов, которых ему угодно будет для этого избрать, управление всем его, Сельдона, имуществом: как движимым, так и недвижимым, при этом ему, Сельдону, должно быть ежегодно уплачиваемо два процента с доходов; во-вторых, после смерти все свое имущество он предоставлял в наследство ордену иезуитов, в благодарность, как сказано в условии, за добрые услуги, оказанные достопочтенными отцами этого ордена во время его, Сельдона, долговременного заключения.

К сему прибавим, что Рикеле пустил в ход всю изворотливость своего ума и всю силу своей диалектики, чтобы убедить Сельдона на такую уступку, написав начерно содержание этого условия. Рикеле потребовал бумаги и чернил, и Сельдон наскоро переписал все это. Когда он уже подписался под этим документом, Рикеле с жадностью схватил его и поспешно удалился. Так как вышеприведенные условия не заключали каких-то обязательств, которые принимали бы на себя иезуиты, а принимал обязательства только Сельдон, Рикеле начал обдумывать план: как бы для него ничего не сделать, а воспользоваться всем. Однако в данном случае Сельдон перехитрил его, сделав после слов «которых ему угодно будет избрать» приписку следующего содержания: «Когда я освобожусь из Бастилии».

Рикеле ничего подобного не ожидал и заметил это уже по уходе от Сельдона, когда стал перечитывать этот документ. Вот каким образом иезуитам пришлось хлопотать об освобождении Сельдона. Впрочем, им было очень легко добыть у короля приказ об этом. Понятно, с каким волнением Сельдон ожидал своего освобождения. Наконец за ним явились, чтобы отвести его к губернатору. От волнения он упал в обморок. Наконец Сельдон начал приходить в себя, и его повели к губернатору, поддерживая, потому что он не мог идти без посторонней помощи. Наконец он дошел.

«Садитесь, – сказал ему губернатор, – вот королевская грамота, касающаяся вас. Умеете вы писать?» Сельдон кивнул, потому что не мог говорить. Тогда губернатор продиктовал ему следующее письмо на имя короля, которое мы приводим целиком:

«Сир!

По безграничному милосердию Вашего Величества Вы соблаговолили простить мне, грешнику и виновному, все мои преступления относительно Вас. Эти преступления я сознаю, ненавижу их и умиленно прошу прощения у Вашего Величества. Я всегда буду самым покорным, самым преданным и самым благодарным из Ваших подданных. Я находился в заблуждении, когда провинился перед Вами – образцом царя земного. Примите, Государь, всепокорнейшую благодарность от Вашего кающегося подданного, и пусть меня постигнет кара, как в сей жизни, так и в будущей, если я когда-либо забуду, какое милосердие Вы выказали мне, не назначив надо мною особого суда, как я этого заслуживал».

Затем губернатор продиктовал ему следующее: «Я нижеподписавшийся, по приказанию короля заключенный в Бастилию, по доброй воле и с удовольствием благодарю господ офицеров и служащих при ней за их доброе обо мне попечение».

Сельдон колебался, но Рикеле сказал ему: «Сын мой! Это удостоверение необходимо. Свобода может быть вам дарована только при этом условии; притом же разве это не так?!» Потом Рикеле добавил: «Теперь клятву, сын мой!» – «Какую клятву?» – спросил Сельдон. «Клятву христианина, состоящую в забвении и покорности. Поклянитесь забыть все, что вы видели, слышали и испытали в Бастилии. Поклянитесь же, ибо таково приказание короля, чтобы никто не знал того, что произошло по его всемогущей воле. Никогда, ни при каких обстоятельствах и ни при ком вы не должны рассказывать ничего, касающегося администрации и порядков этого замка[52]. Даете ли вы в этом клятву?» – «Клянусь», – сказал Сельдон. «Вы свободны», – отвечал губернатор. После этого Сельдон потребовал возвращения отобранных у него при заключении вещей, но, так как их не нашли, он просил возвратить только портрет своей матери, и его ему отдали.

Через десять минут Сельдон, выбритый и одетый в приличное платье, благодаря Рикеле, который ссудил ему 50 экю в счет будущих его доходов, перешел последний подъемный мост и отправился в свой дом.

Вот как Сельдон освободился из Бастилии, а иезуиты через сделку с ним приобрели ежегодно по сто тысяч ливров. Все вышесказанное нами о Сельдоне от заключения его в Бастилию и до освобождения продолжалось от 1674 до 1705 г., а в это время много других узников было заключено в Бастилию. К рассказу о них мы теперь и обратимся. Это была эпоха отравлений, и этот род преступлений так распространился во Франции, что можно смело сказать, что в это время она переживала период тяжкой нравственной эпидемии. Этот страшный бич свирепствовал во всех классах общества. Началось со знатных и богатых. Они первые заплатили дань этой гнусной эпидемии. Сначала жертвами ее стали многие престарелые родители, облеченные различными титулами и столь же дорожившие жизнью, как и своими богатствами, потом некоторые мужья, стеснявшие кое-кого, потом некоторые приятели, знавшие важные тайны. Путем этих отравлений каждую неделю, каждый день смерть самым ужасным образом похищала членов высшего французского общества, а между тем ни двор, ни само общество не знали действительной причины этого зла. Вскоре, однако, оно стало распространяться и на другие слои общества. Так, в среде городского населения стали умирать так внезапно и таким странным образом председатели различных учреждений, прокуроры, банкиры и крупные торговцы, что самые сильные умы пришли в ужас и стали наблюдать. Наконец, лакеи и некоторые работники стали умирать вследствие скоротечных и острых болезней, столь странных, что сами врачи, по-видимому, не могли их объяснить и становились в тупик в подобных случаях. Наконец, зло распространилось и на деревни, и там люди стали умирать во множестве. Некоторые хворали месяц, другие один только день, одни умирали, богохульствуя, другие с непостижимыми взрывами смеха. Одни совершенно бледны, другие чрезмерно красны. При вскрытиях не обнаруживалась ни одна из обыкновенных болезней, но не заметно было и присутствие яда, только на некоторых частях внутренностей замечали небольшие красные пятна, похожие на укусы насекомых. Между тем как в различных слоях общества люди погибали столь ужасным и неожиданным образом, необходимо отметить тот факт, что в это самое время многие чрезвычайно быстро наживали себе состояния.

После казни маркизы де Бринвиллье и ее сообщников положение дела ухудшилось. Можно было подумать, что яд распространился в атмосфере и по непонятным для людей причинам обрушивался на некоторых из них своей губительной силой. Так продолжалось в течение нескольких лет, и к началу 1679 г. ядовитые порошки, известные под именем poudre de succession, были в таком ходу, что их можно было найти в каждом доме. Эти порошки ввела в употребление Катерина Хейз, которую обыкновенно называют la Voisin[53]. Она тоже была казнена (сожжена на костре) в 1680 г. по приговору суда за отравления. Часто при допросе какого-нибудь вора или разбойника, которых подвергали пыткам, судьи приходили в изумление, слыша от них показания об отравлениях, о которых до тех пор ровно ничего не знали. Казалось, что все население Франции разделилось на два разряда: на отравителей и отравляемых. Вот в каком печальном положении была эта страна в описываемую нами эпоху. После Бринвиллье полиция была на страже, но стеснена в своих действиях, а потому была бессильна. Причиною тому была неприкосновенность дворянства. Король не хотел предавать позору дворян, а потому не предавал их суду парламентов, а назначал по делу отравителей особый суд, называемый chambre ardente. Chambres ardentes назывались во Франции до революции особые суды, облеченные особыми полномочиями и которые назначались только в исключительных случаях. Таким образом, преступления высокопоставленных лиц оставались тайною. Они были известны только королю да членам судебной комиссии, число которых было, во всяком случае, невелико. Весь же позор и всю тяжесть этих преступлений взваливали на простой народ и простолюдинов, уличенных в них, карали, и карали жестоко. Что же касается дворян, то дело было обставляемо так в пользу их, что немногим из них приходилось и оправдываться на суде.

Дело герцога Люксембургского

Приведем для примера дело герцога Люксембургского. Он был арестован, отправлен в Бастилию и предан суду комиссии, заседавшей в арсенале по делу об отравлениях. Священник Лесаж, судимый по тому же делу, показал на суде, что герцог Люксембургский составил несколько ядов, что он устраивал заговоры против короля и указал, что яд предназначался для отравления одного должностного лица, с целью добыть королевские деньги. Несмотря на все это, суд постановил следующий приговор по его делу: «Не найдя в обстоятельных показаниях священника Лесажа и его сообщников достаточных доказательств, комиссия, заседающая в арсенале, объявила его невиновным (то есть герцога Люксембургского)». Суд оправдал герцога, но он был сослан в свое имение. По обвинению в сообщничестве с герцогом по этому же самому делу был заключен в тюрьму управитель его, Пьер Бонар, человек незнатного происхождения. Но в тот же самый день, когда герцог, оправданный судом, выходил из Бастилии, тот же самый суд приговорил его сообщника, Бонара, к публичному покаянию с веревкой на шее, с факелом в руках, с босыми ногами и затем к ссылке на вечную каторгу. Из этого видно, с каким пристрастием относились и суды, и король даже в таком важном деле.

Желание Людовика XIV как можно более выгораживать высокопоставленных персон видно всего более из того, что он некоторым, как, например, графине де Суассон и герцогине де Фуа, послал предостерегающие письма. Вот содержание письма, отправленного первой из них:

«Comtesse, notre chère cousine, notre commissaire extraordinaire paraît avoir conçu des soupçons sur certaines personnes qui vous intéressent. Il nous reste à remplir le double devoir d’un ami et d’nn roi. Si vous êtes innocente, – entrez à la Bastille, je vous y traiterai et servirai comme un ami sincère. Si vous êtes coupable, – retirez vous où vous voudrez et bientôt.

Louis»[54].

Ее обвиняли в отравлении мужа. Она последовала совету короля и скрылась.

За два года до процесса герцога Люксембургского рассматривалось дело девицы де Лагранж, и при этом выяснилось, что многие из священников участвовали в отравлениях. Эта новая Бринвиллье написала Лювуа и указала на массу виновных. Этим, может быть, и объясняется, что этот министр стал преследовать всех своих врагов, которых только мог сделать причастными к делу отравления. Считаем излишним поименовывать многих знатных людей обоего пола, замешанных в этом деле. Все они были или совершенно освобождены от суда, или подверглись лишь ссылке. Когда наконец все дворянство или заблаговременно удалилось, получив предупреждение, или было оправдано судом, судебная комиссия приступила к наказанию виновных, но, к сожалению, это были только орудия, которыми пользовались другие, и на эти орудия кара обрушилась всей своей тяжестью. Без сомнения, они были виновны, но в то время как эти люди подвергались каре, главные виновники ускользали от нее. Как бы то ни было, но следствие по этому вопросу открыло целую бездну вопиющих дел: ужасающие оргии, святотатства, убийства, изнасилования – вот в чем сознались злодеи. Говорят, это были плоды тех семян, которые посеял Экзили. Он, правда, сеял в высшей степени зловредные семена, но если бы эти семена упали на почву, для них неблагоприятную, то так бы и заглохли. По крайней мере, теперь комиссия по этому делу не нашла нужным скрывать эти преступные деяния и обнародовала их. Многие священники были в этом виновны. Слушая на исповеди признания то в намерении совершить убийство, то в желании отомстить, которое, однако, не было приведено в исполнение по неимению для этого средств, многим из них пришла мысль, что, воспользовавшись дурными наклонностями людей, можно извлечь огромную выгоду. Вместо того чтобы наложить епитимью, они давали советы, как действовать, и средства для осуществления преступных планов. При этом их действия сопровождались страшным кощунством.

С отвращением рассказываем об этом, но если мы решаемся это сделать, то единственно для того, чтобы нагляднее показать, какой в то время был упадок религии и нравственности, чем многое объясняется в последующей истории Франции. Священники продавали ядовитый порошок, а после того служили обедню за успех отравления. Если они при этом имели дело с вольнодумцем, то служили обедню наизнанку – на опрокинутом престоле. Если же к ним являлся человек, уважавший церковные обряды, то обедню служили как следует, только под яд ставили чашу с дарами, и, таким образом, пред лицом Господа благословляли преступление. Священник Гибур начал служить обедни на богохульных алтарях. Он же изобрел яд, который называли «птичьим смехом» (risus avium)[55], о котором мы уже говорили и от которого люди умирали с громким хохотом. Дюфе в своем сочинении под заглавием «Очерк истории Бастилии» (Précis historique sur la Bastille) пишет, что все отравители, преданные суду, были священники;

священник же сообщил и первые сведения по этому делу, рассказав то, что слышал на исповеди. Все же прочие обвиненные по этому делу, те, по чьей просьбе приготовлялись яды, были из высшего придворного круга.

Наконец период отравлений миновал, встречались только отдельные случаи этого рода преступлений, но власти были возбуждены, и часто случалось, что людей, особенно итальянцев, заключали в Бастилию по одному только подозрению в составлении ядов. Так, одного итальянца заключили в Бастилию и оставили там безо всякого суда потому только, что он любил химию и что у него было найдено несколько подозрительных составов, хотя преступные его замыслы ничем не были доказаны. Другого итальянца заключили в Бастилию в 1682 г., потому что, как сказано в списках Бастилии, «il donna de fort, mauvaises raisons de son séjour en France»[56]. Его, однако, освободили, но выслали из государства. Наконец отравления совершенно прекратились. В период отравлений в Бастилии, приспособленной для 30 человек, находилось 200–300 узников. Когда человека заключали в Бастилию, он как будто совершенно исчезал: никто его не видел, и никто о нем не слышал. Таково было правило для управления этой тюрьмой. Сельдон, как мы знаем, пробыл в тюрьме более тридцати лет, и родители его находились в полном неведении относительно того, какая постигла его судьба. К сожалению, они не дожили до его освобождения. Чтобы таким образом скрыть человека, необходимо было заинтересовать в этом всех служивших при Бастилии, начиная с губернатора, а это обходилось не дешево. Укажем на доход губернатора. Он, кроме столовых денег, получал ежегодно содержания 33 750 ливров[57].

Помимо этого ему отпускалось содержание на каждого заключенного.

Ниже приведены данные о средствах на содержание различных лиц в день: на принца 50 ливров; на маршала 36 ливров; на советника парламента 15 ливров; на судью 10 ливров; на управляющего королевскими имениями и на священника по 10 ливров; на адвоката и прокурора по 5 ливров; на буржуа 4 ливра; на лакея, разносчика и работника по 3 ливра.

Кроме того, губернатор имел право ежегодно получать по сто бочонков вина без уплаты ввозной пошлины. Так было по закону, но акцизные чиновники, желая поспособствовать человеку, с которым рано или поздно могли иметь дело совсем другого рода, не слишком строго вели счет количества вина, отпускаемого губернатору, и он получал, не уплачивая ввозной пошлины, столько его, сколько хотел. Но губернатор не пользовался этой привилегией для удовлетворения нужд заключенных, а продавал свое право какому-либо торговцу вином за 2000 экю в год. В то время, к которому относится наш рассказ, губернатором Бастилии был де Бемо, которого все заключенные хвалили за доброту и обходительность. Он хотя и не тратил на содержание заключенных всей суммы, назначенной для этого, но все-таки при нем кормили заключенных и топили их помещения сносно; впоследствии же заключенные в Бастилии были почти нагие, страдали от голода и холода и не имели возможности хоть сколько-нибудь соблюдать чистоплотность. Де Бемо восхваляют за то, что, управляя Бастилией в течение сорока лет, он скопил только 600 тысяч ливров, да еще при таких благоприятных для наживы обстоятельствах, как дела отравителей и гугенотов.

В те времена, когда в Бастилии держали в заключении по 200 человек одновременно, считая в среднем на каждого заключенного по 10 ливров в день, губернатор получал на всех 2000 ливров. Полагая на содержание каждого заключенного по 20 су в день, на всех ежедневно выходило 200 ливров, а следовательно, губернатору оставалось 1800 ливров ежедневно, что составляло в год 657 тысяч ливров. Если принять это за истину, то действительно нельзя не согласиться, что де Бемо, управлявший Бастилией в течение сорока лет и в то время, когда рассматривались дела об отравителях и гугенотах, и за все это время скопивший 600 тысяч ливров, был один из лучших губернаторов. Таким и считали его все заключенные при нем в Бастилию.

Дела гугенотов

После уничтожения Нантского эдикта (1685) во Франции наступили мрачные времена. Париж, Руан, Нант, Марсель и Бордо утопали в слезах и крови. Бастилия заполнялась заключенными, и это один из самых мрачных периодов ее существования. В ней подвергали пыткам молодых девушек и даже детей. Ужас и безумие, грязные страсти и кровожадные стремления царствовали в этом вертепе, переполненном невинными существами. При заключении в Бастилию начиналось с того, что человека обыскивали и отбирали все его бумаги, большую часть которых немедленно сжигали, чтобы никто не узнал ни его имени, ни той причины, по которой он подвергся заключению. Через неделю после этого, если предполагали, что тюремное заключение произвело свое действие, протестанту предлагали перейти в католичество. Для этой цели к нему посылали исповедников и офицеров, служивших при Бастилии. Все эти лица, чтобы склонить его к отречению, прибегали то к обещаниям, то к угрозам. Если этот маневр не удавался, прибегали к другим средствам, а именно: начинали давать ему пищу в меньшем количестве и худшего качества, и заканчивалось все таким количеством пищи, которого хватало только для того, чтобы продлить жизнь заключенного, считая голод одним из самых действительных средств к обращению.

Дело де Ренневилля

Некто де Ренневилль, сообщивший сведения об участи некоторых заключенных, просидел в Бастилии одиннадцать лет. Рассказанный нами случай относится к первым годам его пребывания в Бастилии, в которую он был заключен за измену интересам Франции, когда де Шамилляр дал ему поручение к одному иностранному двору. По его делу никогда не было ни суда, ни следствия, и он сам не знал, за что оказался в заключении. Он пересидел поочередно во всех тюрьмах Бастилии. Наконец за какой-то протест его отправили в одно из подземных помещений, в котором, как и во всех подобных тюрьмах, света не было, а воздух был сырой и зловонный. Нечистота в этой тюрьме была такая ужасная, что ноги Ренневилля были в грязи, а крысы и жабы скакали вокруг него. Наконец де Ренневилль заболел, вследствие чего, почти умирающим, был переведен в другое помещение. Вместе с ним находились в том же помещении Иоанн Кардель и еще двое других узников. Кардель был гугенот, что и послужило поводом к его заключению. Кардель отличался необыкновенной добротой и покорностью судьбе. Он стал ухаживать за Ренневиллем самым нежным образом. Ренневилль разговорился с ним, и Кардель рассказал о себе и о страданиях, которые ему пришлось переносить.

Он находился в тюрьме уже девятнадцать лет. Узнав об этом, Ренневилль сказал: «Если бы я пробыл в тюрьме девятнадцать лет, то убил бы кого-нибудь, чтобы и меня убили, и этим способом освободился». Кардель возразил: «Вы переносили бы, как и я, и заключение в подземелье, и голод, и побои». При этом он рассказал, что однажды в Венсенском замке[58] он был наказан тридцатью ударами плетью, когда заявил, что не отречется от своей веры. «В Бастилии, – продолжал Кардель, – при мне в 1697 г. умер господин де Бемо, который был отцом заключенных, потом Бастилией в течение года управлял господин де Жонка, а после прибыл господин де Сен-Марс с островов Святой Маргариты и привез с собой одного заключенного, в сто раз более несчастного, чем я». – «Возможно ли?» – возразил Ренневилль.

Кардель продолжал: «У этого человека была на лице черная маска, и он не смел ни с кем разговаривать под страхом смертной казни. С ним обходились с почтением, но вместе с тем следили за его агонией, которая была мучительна и весьма продолжительна. Это была какая-то важная особа, осужденная королем Людовиком XIV, имя которой тщательно скрывали. Когда я находился в башне Бертодьера, в ужасном помещении, в котором в летнее время солнце так жгло, что расплавляло свинец, зимой же снег проникал сквозь решетку и замерзал на потолке в виде ледяной коры, этот пленник был в помещении, расположенном под моим. Я часто слышал его вздохи и стоны, но за мной наблюдали так же строго, как и за ним, и майор Росарж, который мне покровительствовал тогда, сказал однажды: „Если вы когда-нибудь войдете в сношение с заключенными в помещениях по соседству с вами, – а впоследствии я узнал, что там был только один человек, – хотя бы только в разговоре, то будете казнены в тот же самый день, как об этом узнают“. С тех пор я и другие заключенные, содержавшиеся в той башне, лишены были прогулок по саду, по той причине, что, проходя по лестнице, мы могли бы кое-что узнать. Несчастный, по всей вероятности, умер около 19 ноября 1703 г., потому что я слышал в его комнате ужасный шум: что-то пилили, вбивали гвозди в доски, выламывали в комнате плиты, перештукатуривали стены, рассматривали все балки и амбразуры окон, сожгли всю мебель, без чего не считали возможным поместить в этой комнате других заключенных. Про него я могу сказать только то, что он играл на гитаре и что эти звуки, долетавшие до меня, исторгали у меня слезы, потому что музыка легко приводит в умиление душу несчастного, напоминая ему о минувших радостях». Затем Кардель спросил у Ренневилля: не слышал ли он о какой-либо важной особе, которая исчезла. Он задал этот вопрос, имея в виду, что Ренневилль заключен в Бастилию гораздо позже его, а именно в 1702 г. Ренневилль отвечал, что он ни о какой такой особе не слышал и что, стало быть, это знаменитая Железная маска, о которой так много говорят.

Разговор на эту тему продолжался, и Кардель рассказал, что священник Жиро, служащий при Бастилии, пьянствует вместе с офицерами и развращает всех женщин, заключенных в эту тюрьму, и что майор Росарж – достойный соперник Жиро по части вакхических удовольствий. Продолжая свой рассказ, Кардель поведал, что однажды Росарж, пьяный, вошел к нему. Зная, что Жиро исповедовал Железную маску, и рассчитывая на то, что во время оргии Росарж выведал у него какую-нибудь тайну, Кардель хотел воспользоваться состоянием опьянения, в котором находился майор, чтобы что-нибудь узнать у него. Однако этот маневр не удался Карделю. «Я ничего не узнал, – рассказывал он Ренневиллю, – за исключением того, что Железная маска не то, что о нем воображали, и еще одно обстоятельство, приводящее в ужас».

Продолжая свой рассказ, Кардель сказал, что он спросил у Росаржа, что он думает об этом. «„Я думаю, что это герцог де Бофор“, – сказал майор. „Ведь вы же видели его труп“, – шепнул я ему на ухо. Тогда он открыл мне одно обстоятельство, которое заставит вас содрогнуться. Тело было обезглавлено, когда его предавали земле, так сказал майор, – а голова изуродована. „Возможно ли это!“ – воскликнул Ренневилль. „Здесь все возможно, милостивый государь! То же самое проделали бы и над вами, если бы тайна вашего заключения в тюрьму была необходима для службы королю“», – отвечал Кардель.

Далее Кардель рассказал свою историю, которая хотя и весьма интересна, но завлекла бы нас слишком далеко, а потому мы на этом остановимся и ограничимся указанием на печальную судьбу, постигшую Карделя. Его разлучили с Ренневиллем и отправили в подземную тюрьму, где о нем и забыли. Однажды тюремщики вошли в его помещение и нашли его мертвым, и на нем были цепи, весившие более 60 фунтов. Он просидел в заключении тридцать лет. В последнем его помещении, во время разлива, ему иногда приходилось оставаться по горло в воде целыми неделями.

Теперь скажем несколько слов о том таинственном человеке, о котором мы упоминали и которого называют Железной маской.

Вопрос о том, кто был этот таинственный человек, остается неразрешенным. Изо всех предположений на этот счет наиболее вероятное то, что это был Маттиоли, уполномоченный герцога Мантуанского для переговоров с Францией и обещавший ей от имени своего государя город Казале. Это составляло государственный секрет, который Маттиоли продал испанскому королю и императору.

По приказанию Людовика XIV его заманили на границу, схватили и заключили в тюрьму, сначала в Пиньероль, потом на острова Святой Маргариты и, наконец, в Бастилию, где он и умер. Что же касается маски, которую он должен был носить, то она была черная бархатная, но с железной застежкой.

Обратимся теперь к рассказу об уроженце города Нефшателя, швейцарце Перро. Он был заключен в Бастилию за то только, что защищал своих соотечественников в ущерб интересам короля. Людовик XIV передал его в распоряжение офицеров Бастилии, а им раз навсегда было дано приказание обращать гугенотов в католичество, и они пользовались этим для того, чтобы мучить ненавистных им заключенных. Для обращения Перро в католичество к нему приставили некоего ле Шевалье. Последний начал с того, что сказал ему: «Оставьте ваши заблуждения, и вы освободитесь из тюрьмы». Перро отвечал на это: «Освободитесь сами, если имеете столько власти, меня же ничто не прельщает».

Тогда ле Шевалье начал с ним религиозный диспут, но был в споре побежден. После этой неудачи ле Шевалье стал осыпать его бранью, но Перро ничего ему не отвечал. Наконец ле Шевалье стал избивать своего товарища, который, однако, хорошо защищался. Несколько раз Перро просил офицеров Бастилии избавить его от этого товарища. «Я предсказываю вам, – говорил он, – что случится несчастье, и вы будете в ответе». Но они только смеялись, слушая это. Однажды утром, когда Перро молился Богу, ле Шевалье начал осыпать его ругательствами и не прекращал этого, несмотря на просьбы Перро. Дошло до того, что ле Шевалье схватил горшок и бросил его в Перро, но промахнулся, и горшок разбился о стену. Раздраженный этой неудачей, ле Шевалье взял палку от метлы и принялся махать ею над головой Перро. Тот схватил стул и одним ударом убил своего противника. Все это сопровождалось страшным криком, поднявшим в Бастилии тревогу. Явилось начальство, и кончилось тем, что Перро заковали в самые тяжелые цепи, положили на спину в грязной подземной тюрьме, а на колени к нему положили труп убитого им ле Шевалье. В таком положении Перро оставался все время процесса, то есть целую неделю.

Потом к нему отправили иезуитов, чтобы обратить его в католичество, обещая ему и жизнь, и свободу, если он согласится на это, но Перро не пожелал отречься от своей веры и был присужден к смертной казни. Иезуиты, однако, не оставляли его в покое до самого эшафота своими наставлениями, но он кротко отвечал им: «Как! Когда после жизни, преисполненной бурь, я вижу пристань, вы хотите, чтобы я претерпел кораблекрушение! Нет». И Перро отошел в другой мир во время молитвы, которую совершал перед казнью, так что казнь совершилась не над ним, а над его трупом.

В 1715 г. умер Людовик XIV. Тогда стали освобождать из тюрем многих заключенных, и при этом открылись весьма грустные факты. Приведем для примера один такой случай. В Бастилии находился тогда заключенный, томившийся там уже тридцать пять лет. Он назвал свою фамилию. На вопрос: за какое же важное преступление он так сурово наказан, отвечал, что совершенно не знает, за что посажен в тюрьму. Справились по книгам и увидели, что с него никогда не снимали показаний. Оказалось, что это было предварительное заключение, и никто не мог объяснить, за что он подвергся заточению. Ему сказали: «Вы, очевидно, жертва какого-то прискорбного недоразумения, не знаем даже, как вам выразить наше сожаление, но мы вас тотчас же освобождаем».

Из объяснений этого несчастного выяснилось, что он родом итальянец, что путешествовал по Франции и в тот самый день, когда прибыл в Париж, его схватили и заключили в Бастилию. Затем он объяснил, что во Франции не знает никого и что Париж ему совсем незнаком, что он совершенно без денежных средств, работать не умеет и не может, а в Италию тоже возвратиться не желает, так как писать ему не позволяли, а потому его родные, наверно, считают его умершим, к тому же многих из них уже нет на свете, а новое поколение его вовсе не знает, и если бы он и явился к ним, то был бы для них мертвецом, восставшим из гроба, и невозможно предвидеть, как они его приняли бы, но в любом случае его появление произвело бы большое замешательство в имущественных делах тех, отцы которых поделили его добро. За все зло, причиненное этому несчастному, ему было дозволено оставаться в Бастилии до конца жизни. Ему отвели там помещение, доставляли пищу, и он пользовался свободой, насколько это было возможно в этом учреждении.

На этом мы окончим историю Бастилии в правление Людовика XIV, полагая, что рассказанного нами достаточно для того, чтобы уяснить, по каким поводам заключали в Бастилию в правление этого короля и чем была при нем эта государственная тюрьма.

Бастилия во время Регентства

Итак, перейдем теперь к временам Регентства герцога Филиппа Орлеанского. Во время его управления в Бастилию заключали чаще по делам политическим. За религиозные верования не преследовали, и вообще не было предвзятого намерения кого-либо преследовать. Несмотря на это, число лиц, которые подверглись при нем заключению в Бастилию, было довольно значительно. Правда, что регент быстро решался на эту меру, но зато и освобождал без затруднения, так что при нем не было продолжительного содержания в тюрьме. Мало того: всех, кого иезуиты заключили в Бастилию, он освободил. Ограничимся рассказом о двух случаях заключения в Бастилию, относящихся к временам правления герцога Орлеанского. В то время ходили сатирические стихи на регента. Молва приписывала их Вольтеру, вследствие чего по приказанию герцога Орлеанского он был заключен в Бастилию 17 мая 1717 г. Тогда Вольтер был совсем молодым человеком, но, несмотря на это, начал уже приобретать известность. В Бастилии с ним обходились хорошо и вообще содержали сносно, но на этот раз он вовсе не заслужил наказания, и регент, после основательного расследования этого дела, признал невиновность Вольтера и приказал освободить его в апреле 1718 г. После того герцог пожелал его видеть, и Вольтер был ему представлен. Герцог спросил его, хорошо ли он работал в Бастилии и можно ли надеяться, что его пребывание там послужило на пользу литературе? При этом он объявил, что назначает ему две тысячи ливров в год в качестве вознаграждения за постигшее его несчастье.

Вольтер поблагодарил герцога за то, что он и на будущее время принимает на себя попечение о его средствах к жизни, и при этом сказал: «Но, ваше высочество, я умоляю вас не заботиться впредь о моей квартире».

Однако, как известно, он и впоследствии был неоднократно заключен в Бастилию.

Заговор Челламаре

В 1713 г. испанским посланником при французском дворе был Челламаре. Он составил заговор против регента с целью предоставить регентство испанскому королю Филиппу V. В этом заговоре приняли участие весьма многие лица, и в том числе герцог де Ришелье. Заговор был раскрыт, Челламаре должен был удалиться из Франции, а Ришелье и многие другие участники заговора были заключены в Бастилию. В их числе находилась девица де Лоне, впоследствии мадам де Сталь. Принцессы де Валуа и де Шароле, переодетые, пришли в Бастилию, подкупили начальство и вечером явились к Ришелье. Они сообщили ему очень важное известие о том, что на другой день его допросят, потому что найден документ, его компрометирующий, а именно что он обещал двинуть свой полк в поддержку заговорщиков. Эти дамы несколько раз являлись к нему в ночное время, и сообщаемые ими сведения спасли жизнь Ришелье и даже содействовали его освобождению из тюрьмы. Вообще положение в Бастилии всех лиц, содержавшихся по этому делу, было сносное, а про госпожу де Лоне рассказывали, будто бы она даже обедала у губернатора и каждый вечер играла у него в ломбер со своими поклонниками господами де Менилем и де Мезон-Ружем. Если это правда, то, вероятно, все происходило по личному к ней расположению губернатора[59].

Когда в Бастилии не осталось более заговорщиков по делу Челламаре, туда стали попадать люди по капризу регента и по такому же капризу освобождались оттуда. Во всяком случае, при нем к заключаемым в Бастилию относились мягче, чем прежде.

Бастилия при людовике XV

В 1723 г. Людовик XV был провозглашен совершеннолетним. Правление этого короля стало одной из самых тяжких и самых печальных эпох в истории Франции вообще, а также и относительно заключения в Бастилию и содержания в ней. С этой только стороны мы и будем рассматривать его правление.

При нем иезуиты снова поднимают голову, и преследование протестантов возобновляется с особенной яростью. При этом религиозный вопрос усложнился: янсенизм тоже поднял голову и стал воинствующим. Против его адептов пришлось вести войну не только как против последователей известного религиозного учения, но и как против писателей. При этом иезуиты прибегали к lettres de cachet.

Восемьдесят тысяч lettres de cachet были пущены ими в ход против янсенистов. Достаточно было подозрения, что человек последователь этого учения, чтобы подвергнуть его аресту. Преследования возбудили фанатизм, доводивший людей до крайностей. Так в среде янсенистов появились так называемые конвульсионеры.

По смерти диакона Париса, которого почитали святым, янсенисты, доведенные до фанатизма, собирались на его могиле на кладбище Святого Медарда и там заставляли себя бичевать. Судороги, которые при этом у них случались, они принимали за чудо. Наконец, чтобы прекратить эти сборища, вход туда был запрещен. Этих несчастных фанатиков тоже подвергали заключению в Бастилию. Дошло до того, что в 1747 г. одну семилетнюю девочку-конвульсионерку тоже подвергли этому наказанию.

Теперь обратимся, как мы до сих пор делали, к рассказу об отдельных наиболее замечательных случаях заключения в Бастилию.

Дело Латюда

Один молодой человек по имени Анри Мазер де Латюд родом из Лангедока, желая добиться милости королевской фаворитки маркизы де Помпадур и таким образом составить себе карьеру, положил в конверт какой-то совершенно безвредный порошок и адресовал послание в Версальский дворец на имя маркизы де Помпадур. Этот конверт он отнес на почту, затем отправился в Версаль и заявил, что желает видеть маркизу де Помпадур, так как речь идет о спасении ее жизни. Она приняла его, и он сказал, что двое мужчин поклялись умертвить ее, о чем он узнал, случайно подслушав их разговор, и из Тюильри они пошли на почту, где один из них отправил письмо, которое вынул из своего портфеля.

В этом была доля правды. Он действительно слышал разговор двух мужчин, которые бранили маркизу и говорили, что ее нужно убить, и один из них даже вызвался привести этот замысел в исполнение.

Помпадур была встревожена и спросила, что же в этом письме?

Латюд отвечал: «Какой-нибудь опасный яд, который при вскрытии пакета должен попасть вам в лицо».

Помпадур поблагодарила Латюда и при этом хотела вручить ему кошелек с деньгами, но он от награды отказался и просил позволения время от времени являться к ней, чтобы свидетельствовать свое глубочайшее почтение. При этом он сказал ей, что приходится сыном маркизу Латюду, который был кавалером королевских орденов. Помпадур сказала ему, что не забудет его имени, но может забыть адрес, а потому попросила написать на одной из бумаг, находившихся на ее бюро, место своего жительства, присовокупив, что надеется в скором времени представить ему доказательства своего уважения к нему.

Латюд исполнил ее желание и был в восторге. В скором времени маркизе было доставлено письмо, о котором говорил Латюд. Она позвала горничную и, как будто в шутку, приказала ей надеть маску и распечатать конверт. Из него просыпался порошок. При этом была собачка, которая несколько раз понюхала этот порошок и осталась невредимой. Опыты, произведенные над другими животными, убедили в совершенной безвредности порошка. Сличив почерк на конверте с почерком, которым был написан адрес, Помпадур убедилась в их полном совпадении. Она догадалась о проделке Латюда, и он за такую выходку, вместо ожидаемой награды, был заключен в Бастилию.

На другой день Берье – глава парижской полиции (lientenant général de police)[60] – допрашивал его. Ему понравилась откровенность Латюда, и он обещал ходатайствовать за него перед маркизой, но она оставалась непреклонной. Вместе с Латюдом посадили одного еврея по имени Абюзагло, но, когда они стали сближаться друг с другом, Латюда перевели в Венсен. Абюзагло же, английский шпион, через три месяца был освобожден.

Берье не одобрял жестокости Помпадур относительно Латюда и старался смягчить его участь. Ему отвели лучшую комнату, давали хорошую пищу и доставили книги и бумагу. Латюду было дозволено гулять по два часа ежедневно. Однажды, опередив тюремщика, сопровождавшего его, Латюд запер дверь с наружной стороны и ушел из тюрьмы. Однако это послужило ему только во вред, потому что он был пойман и отвезен в Бастилию. Он погиб бы там с голоду и от скуки, если бы добрый Берье не принял участия в его судьбе. Он отпускал на его содержание по 8 ливров в сутки, доставлял ему бумагу, чернила и перья и, наконец, дал в товарищи одного молодого человека по имени д’Алегр, которого тоже преследовала Помпадур за то, что он в письме посоветовал ей изменить свой образ жизни.

Берье возобновил свое ходатайство о Латюде и д’Алегре, но безуспешно.

Тем временем оба товарища стали помышлять о бегстве и готовить все необходимое для этого дела. Им удалось сделать лестницу из белья, которое у Латюда было в изобилии, пилу из какого-то металлического подсвечника и разные другие предметы для той же цели. Главная роль во всем этом принадлежала Латюду. Он и придумывал, и был главным исполнителем[61].

Наконец, после двух лет неимоверных усилий, все было готово. В течение этого времени они часто пребывали в величайшем страхе, потому что, если бы их замысел был открыт начальством, они дорого бы за это поплатились. Наконец они решились бежать. Перепилив железные решетки, установленные в трубе камина, чтобы предупредить побег заключенных, через трубу вышли на крышу, таща за собой все предметы, необходимые для бегства.

С крыши они спустили лестницу и после неимоверных усилий, подвергаясь опасности или погибнуть, или быть обнаруженными стражей, наконец благополучно спустились в ров, окружавший Бастилию.

Проведя несколько часов в холодной воде, беглецы наконец очутились вне Бастилии. Тогда они сняли свои прежние костюмы и надели другие, которые взяли с собой. Затем они наняли экипаж в Версаль, где жил де Силует – бывший товарищ по оружию отца Латюда. К несчастью, они не застали его дома. После такой неудачи отправились в Сен-Жермен, где их принял один добрый человек, портной Руи, знавший Латюда.

У Руи они пробыли некоторое время и решились наконец эмигрировать в Брюссель. Д’Алегр, переодетый в крестьянское платье, отправился первым и благополучно прибыл туда. Они условились, что по прибытии в этот город он напишет письмо Руи, в котором будет говорить об обыкновенных предметах и подпишется не своим именем. Это письмо было получено через 15 дней. Тогда туда же отправился и Латюд, разумеется тоже переодетый. По дороге он узнал от одного спутника, что д’Алегр арестован и отвезен во Францию. Вследствие того Латюд отправился в Голландию, но золото и угрозы Помпадур сделали так, что и в Голландии он был арестован. Это произошло среди белого дня. Когда он хотел обратиться к народу и заявить, по чьему приказанию с ним так поступают, французские и голландские полицейские закричали, что Латюд разбойник, приговоренный во Франции к смертной казни.

Таким образом, Латюд и д’Алегр были снова заключены в Бастилию, но на сей раз порознь.

Латюда заключили в самую ужасную подземную тюрьму и приставили к нему тех самых сторожей, бдительность которых он обманул. При этом следует заметить, что этих сторожей за побег Латюда присудили к трехмесячному заключению в подземных тюрьмах.

Латюду пришлось много выстрадать, и он дошел до ужасного состояния, которое наконец стало внушать опасения, а потому глава парижской полиции де Сартинь поручил доктору осмотреть его, и вот что следует из медицинского заключения.

1. Латюд начал лишаться зрения, ибо в течение сорока месяцев находится в самой ужасной тюрьме с цепями на руках и на ногах, причем, естественно, у него текли слезы, а слишком обильное слезотечение, без сомнения, вредит зрению.

2. В отверстиях стен его тюрьмы не было стекол, а потому днем и ночью ветер и холод проникали туда, и ветер дул ему прямо в лицо.

3. От течи из носу у него лопнула губа до самого носа, зубы, не прикрытые, тоже лопнули, усы вылезли.

4. Латюд хотел уморить себя голодом, а потому не ел и не пил в течение 133 часов, так что ему насильно открыли рот и заставили принять пищу. Затем он, добыв кусочек стекла, перерезал себе четыре вены, отчего за ночь вытекла почти вся кровь, едва осталось 6 унций, и он несколько дней был без чувств.

5. Латюд жалуется на ревматизм и другие недомогания.

Далее доктор писал, что Латюду уже 42 года, что уже 15 лет, как он постоянно страдает, а в течение 7 лет лишен воздуха, тепла и света, что в подземелье он уже 58 месяцев, а в цепях 40 месяцев на соломе и без одеяла. Свой протокол доктор завершил тем, что докторские визиты и лекарства бесполезны и, чтобы сохранить Латюду зрение, необходимо избавить его от страданий, а также ему нужны чистый воздух и моцион.

Дело было представлено де Сартиню, но, несмотря на это, в положении Латюда ничего не изменилось: его перевели в другое помещение только тогда, когда вследствие разлива реки тюрьма наполнилась водой, и тюремщик стал жаловаться, что ему приходится ступать в воду всякий раз, когда нужно приносить Латюду пищу. Несмотря на свое ужасное положение, Латюд обдумал в тюрьме два проекта: 1) как сразу увеличить армию на 20 тысяч человек; 2) как собрать достаточную сумму, чтобы можно было назначить пенсии вдовам солдат, павших в сражениях. Для осуществления первого проекта Латюд предлагал раздать ружья всем сержантам или унтер-офицерам, которые до тех пор были вооружены пиками и алебардами.

Средством для осуществления второго проекта было увеличение на три денье платы за пересылку писем. Латюд обдумал эти проекты, но как было их представить королю? В Бастилии никто бы за это не взялся. Однако Латюду удалось заинтересовать этими проектами своего духовника патера Гриффе, который выхлопотал ему необходимые для этого письменные принадлежности, и проект об увеличении армии был представлен королю. Проект был принят, ружья розданы всем сержантам и капралам, но положение Латюда не улучшилось. Затем был представлен и второй его проект, который тоже был одобрен: плата за пересылку писем была увеличена, но этими деньгами воспользовался двор, а вдовы солдат, как и прежде, не получали пенсий. Однако Латюд и за этот проект не был вознагражден. Тогда-то им и овладело отчаяние, вследствие чего он и решился на самоубийство, о котором упоминает доктор в своем заключении.

Помпадур умерла, но положение Латюда не улучшилось, потому что у него был другой коварный враг – де Сартинь. Он боялся этой сильной, кипучей натуры и его изобретательного ума. Он возымел намерение навсегда оставить Латюда в тюрьме и ради этого сделал распоряжение о переводе его в Венсен. Здесь будет кстати упомянуть, что в этой бумаге Латюд назван Данри, потому что всех заключенных в Бастилию в официальных бумагах называли не настоящими фамилиями, а какими-либо вымышленными, которые составляли секрет властей.

Однако Латюд бежал из Венсена, но снова был арестован и отправлен обратно. Там он познакомился с графом Тирселеном де ла Рош дю Меном, отцом одной из любовниц Людовика XV. Эта четырнадцатилетняя девочка была представлена королю, понравилась ему и сделалась полновластной. Ею пленился один иезуит, но отец не хотел терпеть его ухаживания, а иезуит твердил ей, что отец будет опасным свидетелем их любовных свиданий. Желая от него избавиться, она попросила lettre de cachet и заключила своего отца в тюрьму в Руане, откуда он был переведен в Венсен. Вот образчик нравов и произвола того времени. В Венсене Латюду тоже пришлось много терпеть. Оттуда его перевели сначала в Шарантон, а потом в Бисетр – две отвратительные тюрьмы, в сравнении с которыми даже Бастилия, несмотря на все свои ужасы, могла показаться отрадным местом. Находясь в Бисетре, Латюд подкупил одного тюремного помощника, который позволил ему составить записку и взялся доставить ее по адресу, но дорогой потерял пакет. К счастью, одна женщина, проходившая там же, подняла этот пакет и прочитала записку. Она поверила изложенному в ней и прониклась к Латюду жалостью. Это была торговка мадам Легро.

Найденную записку она показала мужу. Он, такой же добрый, как и она, тоже почувствовал к нему сострадание, и супруги Легро решились спасти Латюда. Для этой цели госпожа Легро отправляется в Бисетр, видится там с Латюдом и передает ему деньги, демонстрируя при этом не менее гениальности, чем и сам Латюд. После этого она идет ко всем влиятельным персонам просить милости для Латюда. Ее презирают, ее выгоняют, но она не падает духом. Женщина несколько раз в неделю ходит пешком из Парижа в Версаль и из Версаля в Париж, она умеет расположить к себе нахальных лакеев и, несмотря на трудности, продолжает действовать. Ей говорят, что Латюд разбойник, но она это опровергает. Она не страшится никаких усилий, она готова броситься к ногам королевы, готова умолять короля, если бы это понадобилось. Наконец ее старания увенчались успехом.

Испытав много неудач, ей удалось склонить кардинала де Рогана в пользу Латюда, и после нескольких лет тяжких хлопот тот наконец-то освобожден. Он просидел в разных тюрьмах с 1749 до 1784 г., то есть тридцать пять лет.

Впоследствии, когда Бастилия была взята народом, Латюд вместе со своей покровительницей и друзьями пошел посмотреть ее. Он умер в 1803 г. в Париже восьмидесяти лет от роду. После освобождения он написал мемуары, в которых раскрыл интересные подробности.

Pacte de famine[62] и дело Бомона

При Людовике XV образовалось во Франции общество монополистов, имевшее целью скупать хлеб, для того будто бы, чтобы, покупая его по низкой цене в урожайные годы, иметь возможность также и продавать его по низкой цене в те годы, когда хлеба будет недостаточно. Людовик XV утвердил эту монополию 12 июля 1729 г. на двенадцать лет, но после этого каждые двенадцать лет она возобновлялась и таким образом просуществовала до 1789 г., то есть в течение шестидесяти лет. Но вышеозначенная задача была только щитом, которым прикрывалась компания. В действительности же у них была совсем другая цель. Они скупали хлеб во Франции, а затем вывозили его из этой страны с целью поднять цену и, достигнув этого, снова привозили его и продавали с огромными барышами. У них были устроены склады для вывозимого из Франции хлеба. Иногда с умыслом часть скупленного зерна уничтожали, чтобы в урожайные годы оно в меньшем количестве появлялось в продаже. Этим способом они искусственно вызывали в стране дороговизну в благоприятные годы, а в голодные – усиливали ужасы голода. Тогда они ввозили во Францию хлеб, имевшийся в их запасниках, но не сразу, а постепенно, и продавали по непомерно высокой цене, да и это делали лишь в тот момент, когда народ буквально умирал с голоду или начинал бунтовать.

Вот как они действовали для своей наживы, прикрываясь самым благовидным предлогом.

Этой монополии на торговлю хлебом дано язвительное прозвище pacte de famine.

Участников этого предприятия было очень много. Они были в среде дворянства и духовенства, в числе министров и даже между членами парламента. Странно сказать, но утверждают, будто и сам король был акционером этого общества на многомиллионную сумму и что у него имелся особый капитал, которым он пользовался для ажиотажной цены на хлеб, и будто бы даже открыто хвастался перед всеми прибылью, которую этим способом приобретал от своих подданных. Никто не смел раскрыть истины относительно этого дела, запрещено было даже писать о финансах под страхом смертной казни, а всякая жалоба заглушалась в темницах Бастилии. Когда суды нападали на нить этой аферы, а в особенности когда намеревались покарать виновников, судебное разбирательство тотчас же прекращалось. В один из июльских дней 1768 г. некто Лепрево де Бомон обедал у своего приятеля, который был главным агентом одного из участников подобного дела. Этот агент рассказал Бомону о pacte de famine. Бомон был поражен и, не зная, что в этом предприятии участвуют важнейшие лица государства, собрал сведения об этом предприятии по документам, списал текст этой сделки и донес руанскому парламенту, который еще прежде энергично протестовал против проделок скупщиков хлеба. Этот донос стал причиною несчастья Бомона.

Одно из заинтересованных в этом деле лиц прочитало документ прежде, чем он дошел по назначению, и сообщил об этом главе парижской полиции де Сартиню, который велел арестовать Бомона и заключить его в Бастилию. Его переводили из одной государственной тюрьмы в другую, и после двадцати двух лет тюремного заключения он наконец освободился 5 сентября 1789 г.

Он написал историю своего заключения.

Невольно удивляешься таким людям, как Латюд и Бомон, которые, несмотря на многолетнее тюремное заключение и на ужасные страдания, выпавшие на их долю при этом, сохранили столько нравственной и физической силы, что по освобождении написали историю своего заточения. Но не все так благополучно перенесли пребывание в Бастилии. Многие из заключенных лишались там рассудка. Так, один пикардийский дворянин Тарси был заключен в Бастилию за песню, сочиненную им о маркизе Помпадур. Возможно, он не сочинил, а просто распространял ее, но пробыл в тюрьме двадцать два года и лишился там рассудка.

При Людовике XV дошло до того, что в Бастилию заключали, не имея даже lettre de cachet и прося уже впоследствии об утверждении этого распоряжения.

Из вышеизложенного видно, какова была Бастилия в разные периоды ее существования и в каком ужасном положении находились там заключенные. Но было бы ошибочно думать, что всем без исключения несчастным, присужденным к заточению в ней, приходилось так плохо. Из этого общего правила составляют исключение те узники, которые пользовались покровительством какой-либо влиятельной особы, не говоря уже про то, что бывали периоды, как, например, во время регентства Филиппа Орлеанского, когда вообще со всеми там заключенными обходились снисходительнее.

Мармонтель

К числу людей, пользовавшихся покровительством высокопоставленных лиц и, несмотря на это, оказавшихся заключенными в Бастилии, был писатель Мармонтель. Он подвергся этому наказанию за оскорбление герцога д’Омона.

«Я спокойно слушал репетицию оперы „Амадис“, – пишет он в своих мемуарах, – как вдруг мне сказали, что весь Версаль пылает на меня гневом, что меня обвиняют в сочинении сатиры на герцога д’Омона, что высшее дворянство требует мщения и что герцог де Шуазель во главе моих врагов».

Получив это известие, Мармонтель тотчас возвратился домой и написал герцогу письмо, в котором уверял его, что, не занимаясь никогда сочинением сатиры, он, конечно же, не начал бы с него. Мармонтель, к сожалению, не остановился на этом, а вспомнил, что когда-то, по желанию маркизы де Помпадур, взялся за исправление трагедии Жана Ротру под названием «Венцеслав» с целью очистить ее от грубых выражений и сцен, так чтобы эта пьеса могла быть представляема в театре. Герцог д’Омон писал ему о лжи, распространяемой по этому поводу на его, то есть Мармонтеля, счет, что все эти выходки следует презирать и что они исчезают сами собой, когда на них не обращают внимания. Этого правила Мармонтель в письме к д’Омону посоветовал придерживаться ему самому. Д’Омон счел письмо за новое оскорбление, нанесенное ему, и показал его королю. Как герцог, так и весь двор еще больше вознегодовали.

Мармонтель прибыл в Версаль и написал письмо герцогу де Шуазелю, в котором просил аудиенции. В ответ на это Шуазель возвратил ему послание с надписью «через полчаса». В назначенный час Мармонтель явился к нему, и между ними завязался разговор, суть которого была, разумеется, та, что Шуазель обвинял Мармонтеля в том, что он сочинил сатиру на д’Омона и оскорбил его письмом, о котором мы говорили. Насчет письма Мармонтель не оправдывался, заметил только, что это, во всяком случае, не преступление, а насчет сатиры объяснил, что он не автор ее, только продекламировал в кругу знакомых, в котором все говорили без стеснения.

Шуазель сказал ему: «Я вам верю: вы говорите как человек честный; но все-таки вы будете заключены в Бастилию. Отправьтесь к господину Сен-Флорентину[63], ему король отдал приказ». – «Я отправлюсь туда, но могу ли льстить себя надеждой, что вы не будете более в числе моих врагов?» – спросил Мармонтель.

Шуазель обещал ему это, и Мармонтель отправился к Сен-Флорентину. Он рассказал про это свидание следующим образом: «Этот человек был ко мне доброжелателен и легко убедился в моей невиновности. „Но чего же вы хотите? – сказал он мне. – Герцог д’Омон обвиняет вас и желает, чтобы вас наказали. Он требует этого удовлетворения в награду за свою службу и за службу своих предков, и король на это согласился. Отправьтесь к господину Сартиню, я отошлю к нему королевский приказ“».

Затем Мармонтель спросил у министра, может ли он предварительно пообедать в Париже, на что Сен-Флорентин согласился.

Отобедав у своего соседа Водезира, Мармонтель отправился к де Сартиню, которого не застал дома. Было пять часов. Главу полиции ожидали домой к шести. К этому времени Мармонтель опять зашел к нему. Де Сартинь ничего не знал об этом деле или притворялся, что ничего не знает. Мармонтель объяснил ему это дело, и де Сартинь, по-видимому, был огорчен и сказал: «Когда мы вместе обедали у барона де Гольбаха, кто бы мог предвидеть, что при первом нашем после того свидании я должен буду отправить вас в Бастилию».

Затем, когда по наведении справки оказалось, что приказ о Мармонтеле еще не получен, де Сартинь сказал ему: «Отправляйтесь ночевать домой, а завтра приходите ко мне к 10 часам».

Само собой разумеется, что Мармонтель исполнил это распоряжение.

«Я встретил у господина де Сартиня, – рассказывает он, – полицейского, который должен был отвезти меня в Бастилию. Господин де Сартинь предложил, чтобы мой провожатый ехал в отдельном экипаже, но я отклонил это любезное предложение, и в одном экипаже мы прибыли в Бастилию. Губернатор со своим штабом принял меня в зале совета, и там я заметил, что данная касательно меня инструкция для меня благоприятна. Губернатором был господин Абади. Прочитав бумаги, врученные ему полицейским, он спросил меня, хочу ли я, чтобы мой слуга остался при мне, но с условием, что мы будем жить в одной комнате и что он должен будет оставаться в тюрьме до тех пор, пока я не буду выпущен оттуда. Моего слугу звали Бюри. Я с ним об этом переговорил, и он сказал, что желает остаться при мне. Тогда слегка осмотрели мои вещи и мои книги и отвели меня в просторную комнату, в которой вся мебель состояла из двух кроватей, двух столов, шкафа и трех соломенных стульев. Было холодно, но тюремщик развел огонь и принес много дров. В то же время мне дали перья, чернила и бумагу, но с условием, чтобы я дал отчет в том, как употребил все листы бумаги, сколько мне было выдано. В то время, когда я собирался писать и устроил для этого свой стол, тюремщик опять вошел и спросил у меня, доволен ли я своей кроватью. Рассмотрев ее, я сказал, что тюфяки нехороши и одеяла грязны. Тотчас же все это переменили. Меня спросили, в котором часу я обедаю. Я отвечал, что обедаю в то же время, когда обыкновенно обедают все. В Бастилии была библиотека, и губернатор прислал мне каталог книг, предлагая выбрать какое-либо из сочинений. Я этим не воспользовался, но мой слуга попросил романы Прево, и ему их принесли. Что касается меня, то мне было чем разогнать скуку. Давно досадуя на презрение, с которым ученые относятся к поэме Лукана[64], которую они не читали в подлиннике, но с которой знакомы только по варварскому и напыщенному переводу Бребёфа, я решился перевести эту поэму прозой более точным и более приличным образом. Эта работа, которая занимала меня, не утомляя головы, была наиболее подходящим трудом для моего тюремного досуга. По этой причине я взял с собой эту поэму и, чтобы лучше понять ее, захватил и комментарии Цезаря. И вот я очутился у пылающего камина, погруженный в размышления о распре Цезаря с Помпеем и забыв о моей ссоре с герцогом д’Омоном. В свою очередь Бюри, столь же философ, как и я, занялся приготовлением наших постелей, расположенных в противоположных концах комнаты, освещенной зимним солнцем, несмотря на крепкую железную решетку в окне, чрез которое я видел предместье Святого Антония. Через два часа после этого я был выведен из глубокой задумчивости сторожами, отворившими двери моей комнаты и принесшими обед. Я думал, что этот обед предназначался мне. Один из этих сторожей молча поставил перед камином три небольших блюда, покрытых тарелками из простого фаянса, а другой разостлал скатерть, хотя немного грубую, но чистую, на одном из столов, который был свободен. Он поставил на этот стол бутылку вина, довольно чистый прибор, положил оловянную ложку и оловянную вилку и хорошего домашнего хлеба.

Исполнив свою обязанность, тюремщики удалились, заперев за собою обе двери моей комнаты. Тогда Бюри пригласил меня сесть за стол и подал мне суп. Это было в пятницу, а потому суп был постный – пюре из белых бобов с самым свежим маслом. Кроме того, Бюри подал блюдо этих самых бобов. Я нашел, что все это очень вкусно. Еще вкуснее было кушанье из трески, немного приправленной чесноком. Вкус и запах были так пикантны, что могли бы удовлетворить самого искушенного гасконца. Вино оказалось не из лучших, но сносное. Десерта не было, но ведь надобно же было терпеть какое-нибудь лишение. В заключение я нашел, что в тюрьме обедают очень хорошо. Когда я встал из-за стола, а Бюри собрался сесть за обед, для него было еще чем пообедать из того, что осталось после меня, вдруг оба моих сторожа входят ко мне с пирамидами блюд.

По великолепию принесенного сервиза, по прекрасному столовому белью, по дивному фаянсу, по серебряным ложке и вилке мы догадались, как ошиблись, но скрыли свой промах. Когда сторожа удалились, Бюри сказал мне: „Сударь! Вы съели мой обед, согласитесь, чтобы я в свою очередь съел ваш“. – „Это справедливо“, – отвечал я ему. Мы рассмеялись, и я думаю, что стены моей комнаты были очень удивлены, услышав смех. Обед был скоромный, несмотря на пятницу. Вот из чего состоял этот обед: превосходный суп, кусок сочной говядины, ножка вареного каплуна, покрытая жиром, жареные артишоки в маринаде, шпинат, чудесная груша, виноград, бутылка старого бургундского вина и самый лучший кофе мокко. Этот обед Бюри съел, за исключением фруктов и кофе, которые оставил мне. После обеда ко мне пришел губернатор, спросил меня, доволен ли я пищей, и обещал мне посылать ее от себя, уверяя, что сам будет отрезать на мою долю и никому не позволит распоряжаться этим. Он предложил мне к ужину курицу. Я поблагодарил его и сказал, что достаточно к ужину тех фруктов, которые остались от обеда. Таков был мой повседневный стол в Бастилии. Из этого видно, с какой снисходительностью со мной обходились или, вернее, как неохотно меня карали для удовлетворения гнева герцога д’Омона. Губернатор ежедневно навещал меня, и так как он имел кое-какие познания по части словесности и даже латинского языка, следил за ходом моей работы, и это доставляло ему удовольствие, но он позволял себе подобное развлечение лишь на короткое время: „Прощайте, – говорил он мне, – я иду утешать людей, более несчастных, чем вы“. Судя по тому, как со мной обходились в Бастилии, я имел основание думать, что меня не долго в ней продержат. Мне не приходилось там много скучать, так как я продолжал свою работу и имел интересные книги (у меня были Монтень, Гораций и Лабрюйер). Наконец на одиннадцатый день я был освобожден».

Бастилия в правление Людовика XVI

При Людовике XVI Бастилия продолжала служить государственной тюрьмой и ею злоупотребляли, несмотря на кротость и доброту этого короля.

Между Людовиком XVI и его предшественником та разница, что Людовик XV видел зло, но не хотел принимать никаких мер, чтобы пресечь его; Людовик же XVI чистосердечно желал искоренить зло, но не видел его. Людовик XV, более тонкий и более проницательный человек, чем его министры и придворные, позволял себя обманывать только тогда, когда это входило в его расчеты; Людовик же XVI, быв чистосердечным человеком, искренно верил окружающим и тем, кого он поставил для управления делами, и его стремление делать добро не подлежит ни малейшему сомнению. По своему характеру он только в некоторых исключительных случаях добровольно подписывал lettres de cachet для заключения в Бастилию, но, несмотря на это, число заключенных туда от восшествия его на престол до взятия Бастилии в 1789 г., то есть в течение пятнадцати лет, доходило до 250 человек. Мы говорим только об известных персонах, а сколько было еще неизвестных, подвергшихся заключению в ней. Во всяком случае, можно смело утверждать, что при этом короле не было столь продолжительных заключений, как при его предшественниках, но министры Людовика XVI заключали в Бастилию под самыми пустыми предлогами. Много в этом отношении делалось без ведома короля, и страшный произвол господствовал в этом деле.

Граф де Шавень был заключен в Бастилию и просидел в ней одиннадцать лет за ссору с одним из министров. Заключали туда не только за речи против особы короля и его министров, но часто по одному только подозрению в этом, а также по подозрению в сочинении памфлетов, иногда вполне необоснованному. Заключали в Бастилию за представление министрам проектов реформ и улучшений, а также, в угоду иностранным государям, этому наказанию подвергали людей, искавших во Франции надежного убежища. Бывали случаи, что подвергали этому наказанию за дела, которые не имели никакого отношения к управлению государством. Так, некто Берар, учитель детей графа де Сабрана, был заключен в Бастилию за то, что находился в любовной связи с горничной графини. Бывали случаи, что людей отправляли в Бастилию, держали там некоторое время и затем освобождали, не произведя даже допроса, и эти люди оставались в неведении, за что наказаны. Нет возможности перечислить всех случаев заключения в Бастилию под разными предлогами.

Министр Мальзерб составляет в этом отношении отрадное исключение. Он хотел ограничить произвол и предложил королю совершенную отмену lettres de cachet, но это предложение не было принято. Кроме того, Мальзерб побывал в Венсене, в Бисетре и в Бастилии и велел освободить невинных и тех, кто, по его мнению, уже достаточно были наказаны тюремным заключением. С теми же, преступления которых были очевидны, он приказал обходиться гуманно. К сожалению, ему, по-видимому, не показали некоторых заключенных, и в Бастилию в соответствии с lettres de cachet заключали и без его ведома.

Мальзерб недолго был министром. Покидая свой пост, он сказал: «Я не подумал о том, что поддержка короля самая слабая изо всех, какой может пользоваться министр-преобразователь. Король был за меня и за Тюрго, но двор был против нас, а придворные гораздо сильнее короля».

После отставки Мальзерба прочие министры стали поступать еще произвольнее и начали жестоко преследовать литераторов, книгопродавцев и разносчиков книг, многие из которых были заключены в Бастилию. В числе таких оказался бывший адвокат и писатель Линге, но о нем мы расскажем ниже.

Нет возможности перечислить всех поводов, по которым заключали в Бастилию и при этом короле, а потому ограничимся вышесказанным, присовокупив, что при нем отправляли в Бастилию также и по некоторым уголовным делам.

Из вышесказанного видно, что и при Людовике XVI, несмотря на его благородный характер, lettres de cachet были в полном ходу и ими злоупотребляли по-прежнему. Случалось, что к ним прибегали для заключения своих противников в Бастилию.

Линге

Для того чтобы дать понятие о том, что такое была Бастилия в последний период своего существования, приведем рассказ Линге о его заключении. Рассказ этот заимствован нами из его мемуаров, изданных им самим в Лондоне в 1783 г. Линге подвергся этому наказанию за свои сочинения, в которых со злобой нападал на всех и на все и в которых наряду с прочим задел герцога Дюра.

Рассказ этот мы приводим подробно, во-первых, потому, что он дает полное понятие о всех порядках, существовавших в Бастилии, а во-вторых, по той причине, что он имеет для нас большое значение как свидетельство очевидца. Рассказывая об этой тюрьме, Линге, преисполненный любви и уважения к особе Людовика XVI, удивляется: как могло случиться, что при таком справедливом и добродетельном короле существовала система заключения, придуманная Людовиком XI.

Обратимся же теперь к рассказу Линге.

«Непроницаемая тайна относительно всего, что делалось в Бастилии, – пишет он, – была основным правилом управления этой государственной тюрьмой, и данное правило строго соблюдалось. Если человек был заключен туда, то дальнейшая судьба его становилась неизвестной для всех, кроме лиц, служивших при Бастилии. Никто из людей, принимавших в нем участие, не мог даже знать, жив этот человек или нет.

Когда офицера, служившего при Бастилии, спрашивали в обществе о каком-нибудь заключенном там, которого он каждый день видел, этот офицер, не краснея, утверждал, что никогда его не встречал и не знал. Также старательно действовали, чтобы и до самих заключенных не дошло какое-либо известие, которое могло бы сколько-нибудь их развлечь пли утешить.

Губернатор Бастилии, – пишет Линге, – часто клялся честью некоторым из моих друзей, что я более не в Бастилии и что не пробыл там и восьми дней. Он стал бы уверять, что я и вовсе там не был, но не мог этого сделать по той причине, что мой арест получил большую огласку вследствие того, что был произведен на улице и среди белого дня.

В Бастилии, правда, приходится переносить много физических страданий, и там пользуются всеми средствами, чтобы сделать существование невыносимым, но не на это более всего рассчитывают мучители с орденом Святого Людовика[65]. Они ставят себе главной задачей нравственно истязать человека. Один из мучителей с орденом Святого Людовика однажды наивно сказал мне, что для управления этим замком нарочно установлены такие правила, чтобы терзать душу и сделать жизнь в нем тяжкой.

Заключенных держат в совершенном уединении и полном неведении насчет того, какое относительно их сделано распоряжение и что в пользу или во вред им делается и предполагается сделать».

Линге пишет, что ничего лучше этого нельзя придумать, чтобы заставить человека пройти через все степени отчаяния, в особенности если он принадлежит к числу тех, кого несправедливость возмущает и для кого деятельность составляет потребность, а выжидание – муку.

Далее Линге повествует, что так поступали не только с людьми, совершившими какое-либо тяжкое преступление, или с какой-либо категорией людей, которых почему-то опасались, а со всеми: и с нечестивцем, замышлявшим гибель своего отечества, и с доблестным человеком, слишком пламенно отстаивавшим его права, и с негодяем, продавшим государственные секреты, и с человеком, высказавшим министрам истины полезные, но вредившие личным интересам тех, и с тем, кого хотели задержать из опасения, чтобы они преступными действиями не обесчестили свое семейство, и с человеком, которого боялись, потому что он был талантлив.

Линге пишет, что сам это испытал, и ему постоянно твердили, что таков обыкновенный порядок в Бастилии. Мы выше говорили, что для людей, пользовавшихся протекцией влиятельных лиц, заключение в Бастилии было менее тягостно. Это подтверждает и Линге в своих мемуарах, причем замечает, что вся тяжесть такого управления падала на людей невиновных, ибо, если человек невиновный попадал в Бастилию, это значило, что у него нет протекции или что враги его сильнее, чем покровители.

Писать в Бастилии позволялось не всем, но если тот, кому это было дозволено, пользуясь этим, обращался к своим покровителям, письма передавали полиции, у которой были особые чиновники для их разбора.

Эти письма служили забавой для них. Посмеявшись немного над жалобным тоном, в котором они были составлены, эти чиновники тщательно складывали в пачки письма, поступившие в течение дня, но не для того, чтобы отправить их по назначению, а чтобы сжечь или свалить в какие-то неизвестные склады.

Таким образом, персоны, к которым заключенные обращались с просьбами, ничего об этом не подозревали. Линге давали бумагу, но счетом и под формальную расписку, с предупреждением, что не выдадут более, если он не даст отчета в том, как употребил прежнюю.

«Нужно это испытать самому, – пишет Линге, – чтобы понять всю горечь такой подневольности».

Когда в Бастилию приводили нового узника, начиналось с обыска его, который производили четыре человека, украшенные орденами, жалуемыми за безукоризненную службу. При этом отбирали у него все: деньги и драгоценности, из опасения, чтобы не было подкупа тюремщиков; бумагу, чтобы не было развлечения от скуки; ножницы, ножи и другие подобные предметы, чтобы не лишил себя жизни, и так далее. Это все холодно объясняют новоприбывшему. Осмотр продолжался долго и был иногда прерываем шутками и замечаниями относительно каждой вещи.

По окончании осмотра нового узника отводили в назначенное для него помещение. Эти места заключения были устроены в башнях, стены которых имели сверху толщину 12 футов, а снизу от 30 до 40 футов. В каждой комнате, если только эти помещения можно назвать комнатами, устроено было отверстие в стене. В этом отверстии было три железные решетки, так друг против друга расположенные, что для воздуха и света оставалось пространство только 2 дюйма.

Прежде в каждом помещении было по три и по четыре отверстия, правда, маленьких и также с решетками, но, так как их было несколько, воздух все-таки проходил свободнее, и это избавляло от сырости и зловония, но один из губернаторов приказал оставить в каждой комнате по одному отверстию, все же прочие заделать, и эти помещения зимой были сущими погребами, а летом превращались в сырые печи, в которых можно было задохнуться.

Помещение Линге и некоторые другие выходили в ту сторону, где был устроен сток нечистот ниже уровня реки. Когда этот сток очищали, а также летом во время жары и при разливе, что весною и осенью случалось довольно часто, оттуда распространялось нестерпимое зловоние.

Вся мебель в помещении Линге состояла из кровати с двумя тюфяками, изъеденными червями, одного кресла, перевязанного веревками, и одного складного стола. Кроме того, там были один кувшин и две кружки. Линге пишет, что губернатор взял от министерства подряд на поставку мебели в Бастилию, и чего не хотел доставлять сам, того не позволял и заключенным приобретать на свой собственный счет. Только через год Линге удалось выхлопотать на свой счет обыкновенное, но прочное кресло и через пятнадцать месяцев заменить грязную и отвратительную оловянную посуду обыкновенной фаянсовой. Шерстяное одеяло было единственной вещью, которую ему дозволили купить в первые же дни. Вот как это вышло. Когда только что отворили дверь в его помещение, с постели, находившейся там, поднялся огромный столб моли. Линге в ужасе отступил, а один из сопровождавших его сказал при этом с улыбкою: «Хорошо, хорошо, как только вы проспите здесь две ночи, не останется ни одной». Вечером его посетил глава парижской полиции, и, так как Линге очень сильно протестовал против таких обитателей его постели, ему дозволено было купить новое одеяло, а также дано согласие на то, чтобы тюфяки были выколочены.

Когда заключенного по какой-либо причине выводили из его помещения, во время перехода он словно в пустыне шел среди глубочайшего молчания. «Зловещее карканье сопровождавшего тюремщика, – пишет Линге, – устраняло по пути всех, кто мог видеть заключенного, а также все, что тот мог видеть».

Окна той части здания, где помещались штаб и кухни и где принимали посторонних лиц, тотчас же закрывались занавесками, ставнями или жалюзи, и все это совершалось в тот момент, когда узник мог что-то заметить. Несмотря, однако, на все предосторожности, узник всегда мог знать, находится ли выше или ниже его другой заключенный, потому что, когда отворяли дверь в помещении одного из заключенных, происходил страшный шум, раздававшийся по всему зданию. Таким образом Линге мог сосчитать, сколько у него было соседей. Вот что пишет он по этому поводу и как изображает состояние своей души во время заключения в Бастилии.

«Знать, что надо мной или подо мной находится несчастный, страдания которого можно было бы облегчить или который сам мог бы облегчить мои страдания, слышать его шаги, его вздохи, знать, что нахожусь от него на расстоянии какой-нибудь полусажени, думать о том, как приятно было бы уничтожить это разделяющее нас расстояние, и сознавать невозможность этого, скорбеть, слыша новый шум, означающий прибытие нового узника, которому не можешь помочь, страдать и от молчания, воцаряющегося в той или другой тюрьме и указывающего на то, что одному из товарищей по бедствию более посчастливилось, – все это невыразимое мучение. Это мучения Тантала, Иксиона и Сизифа в совокупности».

Затем Линге рассказывает, что однажды около двух часов пополуночи он услышал на лестнице сильный шум. Люди в большом числе приходили с шумом и останавливались у двери тюрьмы, находившейся под его комнатой, о чем-то рассуждали, спорили, хлопотали, и Линге очень ясно слышал стоны.

Он по этому поводу пишет следующее: «Было ли это посещение для оказания помощи или казнь, приводили ли туда доктора или палача? Не знаю, но через три дня после того, в то же самое время я услышал у той же двери шум, но не такой сильный, и мне казалось, что поднимались по лестнице, что ставили гроб и клали туда тело. Затем я почувствовал сильный запах можжевельника. В другом месте это было бы случаем обыкновенным, но в Бастилии, в такое время и в двух шагах от меня!»

Несмотря на то что начальство имело целью доводить заключенных до отчаяния, принимались меры, чтобы они никак не могли лишить себя жизни. С этою целью, как уже было выше сказано, отбирали у них ножи, ножницы, бритвы и все острые предметы, но нельзя же было остановить рост волос и ногтей, а потому если заключенный хотел их подстричь, то должен был просить, чтобы ему дали ножницы. Тюремщик обязан был присутствовать во все время стрижки и тотчас после того уносить ножницы. Что касается бритья бороды, тюремный лекарь обязан был два раза в неделю брить ее[66]. Тюремное начальство наблюдало, чтобы рука узника никогда не дотронулась даже до футляра, в котором находилась бритва, «этот ужасный инструмент», по выражению Линге.

Один из заключенных, граф де Лялли, произвел однажды в Бастилии большую тревогу. Он схватил бритву и, смеясь, отказался возвратить ее. Хотя это вовсе не означало какого-либо злого умысла, тем не менее ударили в набат и потребовали военную силу. Уже 20 солдат, вооруженных штыками, шли на помощь, но, к счастью, вся эта тревога окончилась тем, что страшный инструмент был снова положен в футляр. До такой степени опасались дать заключенным что-либо острое, что не давали ножей для того, чтобы разрезать пищу, которую они получали три раза в день: в 7 часов утра, потом в 11 часов и, наконец, вечером в 6 часов. Тюремные служители обязаны были приносить ее каждому из заключенных, находившемуся в их отделении, и они же разрезали пищу ножом, закругленным с конца, который тотчас же после этого должны были прятать в карман. Но и за ними самими наблюдали, дабы они не оставались долее, чем было нужно, чтобы поставить кушанье. Кроме того, они не несли никаких обязанностей относительно заключенных. Они иногда сами делали исключения и оказывали услуги, которых от них не имели права требовать, но должны были делать это тайком, иначе губернатор не преминул бы наказать их самих.

Линге пишет про тюремщиков, что они лучше своих начальников и единственные изо всех надзирателей Бастилии, которым доступно было чувство сострадания. В мемуарах Линге содержатся интересные подробности о том, как кормили в Бастилии заключенных. Он пишет, что губернатор принял на себя подряд доставлять пищу заключенным, и это была выгодная для него афера, так как не всем отпускался одинаковый обед. В этом отношении распоряжения были различные. Некоторым отпускали на обед не более 4 унций мяса, но другим, в том числе и самому Линге, давали его в большем количестве. По этому поводу он пишет: «Служило ли это во благо или нет – не знаю. Если при этом человек менее подвергался унижению, то следовало опасаться, нет ли тут каких-либо козней». Продолжая рассказывать об этом, Линге пишет, что некоторые во все время своего пребывания в Бастилии питались только молоком, другие же, как, например, де ла Бурдонне, выхлопотали себе позволение получать из дому пищу, а Линге в этом постоянно отказывали и даже в течение восьми месяцев не позволяли покупать что бы то ни было, хотя у него были деньги, хранившиеся у начальства.

«Я никогда не ел много одного и того же блюда, – продолжает Линге, – а то, что казалось мне подозрительным, обмывал в нескольких водах. Несмотря на все эти предосторожности, я все-таки не избежал того, чего так опасался. На восьмой день почувствовал колики, и у меня началась рвота кровью, и от этих страданий я почти никогда не мог отделаться». Эти припадки, возобновлявшиеся время от времени с новою силой, указывали на одну и ту же причину. Линге подозревал, что его отравляют по проискам врагов, которые в данном случае будто бы действовали подкупом. Он часто писал об этом главе парижской полиции и словесно заявлял тюремному начальству, но на это ему всегда отвечали: «Если бы вас хотели отравить, то разве остались ли бы вы живы?»

Не беремся разрешать вопрос, обоснованны ли были его подозрения.

Далее в своих записках Линге рассказывает о том, что Бастилия не была вполне заперта для посторонних. Хотя квартира губернатора и находилась в то время вне Бастилии, он часто туда являлся для приема приходивших к нему с визитами. Точно так же принимали в Бастилии гостей все служившие там, до последнего поваренка. Кроме того, по праздникам и в те дни, когда бывали фейерверки и иллюминации, публику допускали на башни крепости, и люди приходили туда толпой, чтобы полюбоваться зрелищем. При подобных случаях Бастилия представлялась царством мира и спокойствия, и никто не подозревал того, что происходило внутри. Посетители видели большой сад и гуляли по платформам Бастилии, которые находились на значительной высоте и на которых, следовательно, воздух был чист.

При этом они слышали, что в обыкновенные дни этот сад и эти платформы предоставлены для прогулки заключенным. Это могло ввести их в заблуждение и заставляло подумать, что хотя в Бастилии узникам живется и несладко, но, по крайней мере, сносно.

К рассказу об этом Линге прибавляет: «Так, возможно, было прежде, но не теперь». Затем он рассказывает, что де Лоне, бывший тогда губернатором[67], старался извлекать выгоду изо всего. Так, он отдал этот сад внаем одному садовнику, продававшему овощи и фрукты, с условием, что последний будет уплачивать ему ежегодно известную сумму[68]. Сдав внаем этот сад, губернатор выхлопотал запрещение пускать туда заключенных для прогулок. Последних водили прежде гулять и на платформы на башнях.

«Они располагались так высоко, что стоявшие на них не могли узнать находившихся внизу, равно как и последние не могли узнать находившихся наверху. Вследствие такой высоты воздух там был чистый, и заключенным было и отрадно, и полезно пробыть там хотя бы короткое время, но, так как платформы выходили на улицу Святого Антония, заключенных пускали туда гулять не иначе как в сопровождении тюремщика или офицера. Эта обязанность в последнее время, то есть около трех лет тому назад, показалась обременительной служившим при Бастилии, притом же во время этих прогулок заключенные вступали в разговор с провожатыми, что встревожило губернатора. Отчасти по этой причине, отчасти из потворства своим подчиненным, де Лоне испросил разрешение не пускать заключенных гулять и по платформам». Так как Линге пробыл в Бастилии с 27 сентября 1780 по 19 мая 1782 г., а мемуары свои издал в 1783 г., то можно приблизительно высчитать, когда последовал этот запрет. После этого для прогулок узников оставался только двор, имевший длину 16 саженей, а ширину всего 10 саженей. Этот двор был обнесен стеной в 100 футов и вовсе не имевшей отверстий. Линге пишет, что это, в сущности, был колодец, где зимой стоял нестерпимый холод, потому что туда проникал северный ветер, а летом нестерпимый жар, так как там совершенно не было движения воздуха.

Таково было место, где заключенные, которым это дозволялось, а дозволялось не всем, могли по очереди хотя бы немного очиститься от зараженного воздуха их тюрьмы.

Во время этой прогулки царило полнейшее молчание, нарушаемое только боем часов, о которых следует упомянуть, потому что они были устроены именно так, чтобы напоминать заключенным об их ужасном положении. Часы были установлены на этом дворе. У них был прекрасный циферблат со скульптурной работой, изображавшей цепи. Две человеческие фигуры, скованные цепями на шее, руках, ногах и посередине туловища, поддерживали эти часы справа и слева. Одна из них изображала мужчину, другая женщину, чтобы показать, что Бастилия одинаково угрожает как тому, так и другому полу. Время прогулки всегда соразмерялось с числом лиц, которым позволяли пользоваться ею, и пока один не входил обратно, другого не выводили. Линге пишет, что он всегда узнавал об узнике, который выйдет гулять, по времени, урезанного от его собственной прогулки. Однако было бы ошибочно думать, что всегда удавалось беспрепятственно гулять в течение всего времени, назначенного для этого. Все, кому нужно было пройти в кухню или с визитом к офицерам, служившим при Бастилии, а также все поставщики, работники и другие должны были проходить через этот двор, так как иного пути для этого не было. Это для гуляющих представляло огромное неудобство, так как в Бастилии было принято за правило, чтобы заключенного никто не видел и чтобы он также никого и ничего не видел. Вследствие того всякий раз, когда являлось постороннее лицо, гуляющему приходилось удаляться в так называемый кабинет. Это был коридор, имевший длину 12 футов, а ширину 2 фута. Туда-то и нужно было прятаться при появлении каждого постороннего лица, да при этом следовало еще тщательно запирать за собою дверь, ибо при малейшем проявлении любопытства наименьшим наказанием было совершенное прекращение прогулок. Долее часу никто не гулял, и Линге часто высчитывал, что ему из этого часа приходилось 45 минут проводить в кабинете.

Если какой-либо посторонний человек желал видеть Бастилию, если у губернатора был большой обед, то прогулки тоже прекращались: в последнем случае по той причине, что кухня была в самой Бастилии, а квартира губернатора вне ее, и следовательно, его прислуге необходимо было беспрестанно проходить.

Когда губернаторша брала ванны, это тоже мешало заключенным гулять, потому что ванная ее находилась в самой Бастилии и, чтобы туда попасть, нужно было пересечь этот несчастный двор. Через него проходили то ее лакеи, таскавшие воду для ванны, то горничные, несшие различные принадлежности туалета, и наконец появлялась сама губернаторша. Линге пишет, что она была не из худеньких и что походка у нее была медленная, а пройти ей нужно было довольно значительное пространство. Едва только она показывалась издали, часовой, чтобы доказать свою исправность, кричал: «В кабинет!», там заключенный и должен был оставаться, пока она не пройдет. Когда в Бастилии происходили ремонтные работы, прогулки тоже прекращались, потому что при этом должны были проходить рабочие. В 1781 г. лето выдалось необыкновенно жаркое, и Линге страдал от рвоты кровью, слабости желудка и духоты. Жара хотя и не вызывала этой болезни, но усугубляла ее. Несмотря на это, он должен был безвыходно просидеть в своей тюрьме на протяжении июля и августа, по той причине, что в это время производились работы на платформах. Рабочие взбирались туда с наружной стороны, и только камни приходилось провозить через двор.

«Года два или за три тому назад, – пишет Линге, – никого из посторонних без крайней надобности не впускали на этот двор после девяти часов утра. К этому времени провизия была уже доставлена, а визиты принимались вне Бастилии. Так можно бы было сделать и теперь, – продолжает он, – но господин де Лоне нашел это обременительным и признал более удобным прекратить прогулки».

Линге в своих записках упоминает еще об одной перемене, тоже произошедшей в последнее время, а именно: офицерам было запрещено поодиночке входить к заключенным. Дозволялось входить к ним не менее двух человек одновременно, не считая тюремщика, который должен был сопровождать их. Таким же стеснениям подвергался и доктор.

Вследствие такого распоряжения офицеры совершенно перестали посещать заключенных, потому что «в этой своре», как выражается Линге, трудно было найти две одинаково сострадательные души, притом же нужно было в таком случае сговориться, а они друг друга не любили, не доверяли друг другу и опасались, чтобы их самые простые действия не истолковали в превратном смысле, короче говоря, опасались шпиона, который должен был с ними находиться. Так приходилось здоровым, а больным еще хуже. В случае внезапных припадков, требовавших ухода или врачебной помощи, больные оставались на произвол судьбы, по крайней мере, в ночное время. Каждая комната запиралась двумя толстыми дверями, окованными железом с обеих сторон. Кроме того, в каждой башне тоже была дверь, еще более толстая. Тюремщики спали в отдаленном помещении, и голос заключенного никак не мог до них долететь. У заключенных, правда, было средство, чтобы их услышали, – это стучать в дверь, но больной не всегда был в состоянии это сделать; при этом подлежит сомнению, чтобы и этот стук непременно услышали, а если бы и услышали, то сомнительно, чтобы эти люди поднялись с места, уже улегшись в постель.

Ров, окружавший замок, имел ширину 150 футов, за ним находились часовые, и окна выходили на этот ров. Если только у больного хватало голоса и он в состоянии был держаться на ногах, если при этом не было ветра, а часовой не засыпал, то крик о помощи мог быть услышан. Тогда ближайший часовой передавал своему соседу, тот следующему и так далее. Наконец это доходило до караула, и дежурный капрал, осведомившись, из какого окна исходили крики, входил в башню, будил тюремщика, а тот, в свою очередь, будил лакея королевского лейтенанта[69], который должен был разбудить своего господина, чтобы достать ключ, потому что к нему каждый вечер относили все ключи. Затем нужно было разбудить еще фельдшера и монаха. Проходило два часа, пока вся эта компания выдвигалась к больному. Линге рассказывает, что с ним самим был такой случай, и, когда к нему пришли, обнаружили его в крови и без чувств. Выше уже было рассказано, что он страдал рвотой кровью. Многие, пишет он, погибли от апоплексии вследствие такой неспешности в оказании помощи. Если находили еще в человеке признаки жизни, то щупали ему пульс и говорили, чтобы он потерпел, обещали завтра написать доктору и затем, пожелав ему доброй ночи, удалялись. Без доктора нельзя было дать больному ни одной пилюли, а доктор этот жил в Тюильри. Там у него были пациенты, и он имел обязанности при королевской особе. По службе он должен был часто бывать и в Версале, а потому его приходилось долго ждать. Он получал определенное жалованье: невзирая на то, сделал он что-либо или нет, и вследствие этого был всегда расположен признать болезнь легкой. Ему охотно верили, подозревая, что больной преувеличивает свои недуги, а потому и оскорбляли его разными насмешками: если больному давали какие-либо лекарства, то это делалось самым грубым образом. Лекарство ставили на стол и уходили, не желая помочь тяжелобольному принять его.

Хорошо еще, если в случае болезни заключенного повар был настолько великодушен, что оставлял для него бульона, тюремщик соглашался отнести его по назначению, а губернатор одобрял это. Так поступали с больными, которые имели еще сколько-нибудь сил; если же больной был совершенно слаб, то к нему назначали сидельца: солдата-инвалида, грубого, неповоротливого, неспособного оказывать больному внимание и заботиться обо всем нужном для него. Хуже всего то, что этот инвалид вместе с тем и сам становился узником и не мог выйти из Бастилии, пока там находился тот, к кому он был приставлен. Если больной поправлялся, то ему приходилось переносить дурное расположение этого солдата и его упреки.

К обедне пускали весьма немногих.

Позволение присутствовать при богослужении считалось особой милостью. Линге, однако, это было предложено, и его привели в капеллу на хоры, но и там он должен был скрываться ото всех. Капелла, занимавшая пространство от 7 до 8 футов, была построена под голубятней. С одной стороны были устроены четыре маленькие ниши, совершенно темные. Каждая из них могла вмещать не более одного человека. Вся эта обстановка так подействовала на Линге, что он более не решился присутствовать при богослужении.

Рассказав о том, что ему пришлось вытерпеть в Бастилии, Линге восклицает: «А между тем надо мною не было суда, я не был ни в чем обвинен, и у меня не было обвинителей».

Далее Линге пишет, что в том, как заключенных содержали в Бастилии, большую роль играла протекция, и при этом рассказывает про одного француза, подвергшегося этой участи. Линге полагает, что в lettre de cachet, на основании которого этот человек был заключен туда, указан важный мотив, но, во всяком случае, не подлежит сомнению, пишет он, что с самого начала у него были книги, и он мог принимать визиты и вести переписку. К Линге, пусть изредка и на короткое время, приходил глава парижской полиции.

Догадываясь о том, как содержат этого француза, и чтобы убедиться в этом, Линге осмелился однажды упрекнуть полицейского сановника за такую разницу в содержании. Глава полиции не отрицал справедливости этого факта, но сказал, что снисходительность, которой пользуется этот человек, должно приписать тому, что министр, инициатор его заключения, добрый человек. Линге возразил, что разница в том, как содержать заключенных, должна зависеть от важности возложенных на них обвинений, а не от личной доброты того или иного министра.

На это глава полиции отвечал, что он не может ничего сделать, так как никто не принимает участия в нем, то есть в Линге.

В заключение Линге пишет, что он рассказал только то, что с ним самим было, а также то, о чем мог поведать, не компрометируя тех, кто сообщил ему эти сведения. «А что было бы, – восклицает он, – если бы я рассказал все то, что мне сообщили – одни из доверия ко мне, другие по своей болтливости, – а также и то, что мне помогла узнать моя собственная проницательность, которая развивается у заключенных, единственное развлечение которых состоит в том, чтобы угадать то, что совершается вокруг них и что стараются от них скрыть!»

Линге был освобожден из Бастилии 19 мая 1782 г.; но при этом ему было объявлено, что он подвергается изгнанию и должен безотлучно проживать в одном местечке, находившемся в сорока лье от Парижа. Линге пишет в своих мемуарах, что, не считая пребывания во Франции безопасным, он в силу обстоятельств и различных притеснений был вынужден удалиться в Англию, где и составил свои записки.

В них он высказывает мысль, которая объясняет цель издания его мемуаров. Вот что он пишет: «В правление государя, стремящегося к справедливости, предать гласности тайны Бастилии – значит вызвать преобразование, а потому я думаю, что, покидая отечество, окажу ему услугу этим разоблачением, и последняя моя дань уважения к добродетельному королю, управляющему теперь страной, представит ему новый случай сделать добро, которое он любит и к которому стремится».

Далее Линге пишет, что всех тех, кого освобождали из Бастилии, принуждали давать клятву в том, что они никогда, ни прямо, ни косвенно, не разгласят того, что они там видели и перенесли, и это смущает его при издании записок.

«Могу ли я по совести ознакомить публику с ужасными тайнами Бастилии!» – выражает сомнения он.

К счастью для нас, соображения о пользе, которую он принесет своим разоблачением, одержали верх над этим препятствием. Линге не ошибся в расчете. Его разоблачения принесли пользу, и некоторые злоупотребления были прекращены по выходе в свет его записок.

Этим мы и закончим историю заключений в Бастилии, которая в то время доживала свои последние годы.

Нам остается только сказать несколько слов о тех немногих узниках, томившихся в ней, когда эта тюрьма-крепость сдалась народу, то есть 14 июля 1789 г., но об этом ниже, а теперь постараемся вкратце объяснить расположение главных ее частей, а для ясности представляем план Бастилии.

Вход в нее вел с улицы Святого Антония, с правой стороны (на плане буква А). Там была передовая караульня, где часовой находился днем и ночью. Близ караульни располагались подъемные мосты, оттуда был вход в первый внешний двор, на котором стояли казармы для инвалидов, а также конюшни и сараи губернатора. В этот двор имелся также вход и с другой стороны (на плане буква Б), через арсенальный сад справа от входа в Бастилию. На этом дворе в 1634 г. был вырыт ров, через который был построен подъемный мост (на плане буква В). Этот мост вел во второй двор (на плане буква Г), на котором находился дом губернатора (на плане буква Д). Рвы (на плане буква Е) отделяли эти дворы от замка, то есть той части Бастилии, в которой были устроены восемь башен, расположенных вокруг двух внутренних дворов так, что образовали довольно правильный параллелограмм. Для того чтобы туда попасть, был устроен проезд, обозначенный на плане буквой И. В конце этого проезда были ворота, у которых тоже имелись караульня и подъемный мост. (На плане ворота и подъемный мост обозначены буквой К, а караульня буквой Л.) За караульней была крепкая решетчатая застава, сделанная из бревен и очень высокая. Она отделяла караульню от большого внутреннего двора (на плане буква М). Попасть в этот двор можно было, миновав два подъемных моста и пять ворот. При всех воротах были часовые, а у трех ворот – караульни. Сам двор был четырехугольный, длиной 125 футов, а шириной 80 фунтов, и на этом дворе был устроен фонтан. С правой стороны, если идти от заставы, располагались квартиры для офицеров, а иногда и помещения для заключенных, которых не строго содержали. Близ этого здания была башня, называемая башней Де ла Конте (на плане цифра 5), потом башня Казны (на плане цифра 6). За этой башней к середине двора вела аркада, служившая прежде городскими воротами, в которой тоже устроено было несколько помещений. Потом шло здание старинной часовни, в котором были места заключения. В углу этого двора находилась башня Часовни (на плане цифра 7). Эта башня и башня Казны были самые старинные и соединялись стенами, имевшими толщину 10 футов и построенными из тесаного камня. Высотой они равнялись башням. В промежутке между стенами тоже были места заключения. В глубине двора располагалось большое здание, отделявшее этот двор от двора, называвшегося двором Колодца (на плане буква Н), который был меньше предыдущего. Посередине здания, разделявшего оба двора, была каменная лестница (на плане буква О), состоящая всего из пяти ступеней. Нужно было подняться по этим ступеням, чтобы прийти к главной двери, через которую был вход на лестницу, ведшую в верхние этажи и в коридор, откуда был ход во двор Колодца. Справа был зал Совета (на плане буква П). Там проводили допросы заключенных, в этой же комнате происходили иногда и свидания узников Бастилии с посетителями, приходившими к ним.

В углублении была большая комната, служившая складом для вещей и бумаг, отбираемых у заключенных. За залом Совета были квартиры офицеров и некоторых тюремщиков, слева от той же лестницы – кухни, службы и прачечная.

Сверху было еще три этажа, и каждый состоял из трех комнат. Первый и второй предназначались для лиц знатного происхождения, которых заключали в Бастилию, и для больных. С другой стороны большого двора возле кухни и башни, называвшейся башней Свободы (на плане цифра 2), тоже имелись помещения для заключенных. Каждое из этих помещений состояло из одной комнаты и кабинета. За этой башней располагались старинные покои, в которых была устроена небольшая часовня. Рядом с часовней, по направлению к заставе, стояла башня Бертодьера (на плане цифра 3), а дальше были квартиры для некоторых служащих Бастилии. В углу около заставы была башня Базиньера (на плане цифра 4). Чтобы до нее дойти, нужно было миновать коридор, который вел к караульне, но по пути находилась очень крепкая двойная дверь. В таком порядке следовали шесть башен и здания, которые шли вокруг большого двора.

Обратимся теперь к описанию малого двора, обозначенного на плане буквой Н, который назывался, как мы уже сказали, двором Колодца. Этот двор имел длину 50 футов, а ширину 25 футов.

На стороне, противоположной зданию, отделявшему этот двор от большого двора, были две башни: с левой стороны относительно здания, разделявшего оба двора, башня Колодезя (на плане цифра 1) и с правой стороны так называемая Угловая башня (на плане цифра 8).

Между обеими башнями, то есть Угловой и башней Колодезя, располагались квартиры для поваров и других нижних служителей, а также несколько помещений для заключенных, но ими редко пользовались. Во дворе башни Колодезя действительно был большой колодец, устроенный для поваров, отсюда, вероятно, и название. Четыре башни обращены фасадом к Парижу, а четыре к предместью. Выше уже было рассказано об этих башнях и о тюрьмах, в них устроенных, а также о том, что на вершине каждой из башен была платформа, где прежде заключенным дозволялось гулять. Добавим только, что на платформах были установлены пушки, из которых в случае надобности можно было громить Париж, и что каждая тюрьма была под особым номером, так что заключенных в Бастилии называли не по их фамилиям, а по имени башни и номеру занимаемого ими помещения. В официальной же переписке заключенных называли по фамилиям, но не по подлинным, а по тем, которыми при заключении в Бастилию условились их называть. Так, например, Латюда называли Данри. Это, без сомнения, делалось с целью держать в непроницаемой тайне, о ком идет речь.

Между башней Де ла Конте (на плане цифра 5) и башней Казны (на плане цифра 6) был проход (на плане буква М) в обширный и прекрасный сад (на плане буква О), в котором было много цветов, фруктовых деревьев и фонтанов.

На плане буквой N обозначена лестница в сад. Прежде на том месте, где был сад, находился бастион.

Таково было расположение главных частей Бастилии, которые сохранялись до самого конца, то есть до 14 июля 1789 г.

Падение Бастилии

Некоторые считают атаку, произведенную в этот день на Бастилию, случайностью. Это мнение совершенно ошибочно, как мы увидим ниже.

В 1788 г. правительство признало необходимым созвать государственные сословия к августу 1789 г., и тогда начались выборы уполномоченных на это собрание, но сначала занялись обсуждением того, что депутаты должны требовать, и эти требования были изложены в так называемых тетрадях (cahiers), с которыми уполномоченные и явились на это собрание. Почти во всех этих тетрадях было помещено требование о совершенной отмене lettres de cachet и об уничтожении Бастилии как крепости, угрожавшей Парижу, и как государственной тюрьмы, вход в которую был недоступен для обыкновенных судей. Из этого видно, что таково было превалирующее настроение общества, смотревшего на Бастилию как на орудие, всегда ему угрожавшее и висевшее над ним как дамоклов меч.

Как известно, государственные сословия собрались в Версале 5 мая 1789 г.

В план нашего труда не входит подробно рассматривать события французской революции, но мы по необходимости должны коснуться их в общих чертах. Революция постепенно стала разгораться, и правительство приказало окружить Париж войсками. Дворянство сочувствовало этому и поддерживало короля. Барон Безанваль, комендант Парижа, переписывался с маркизом де Лоне о мерах, которые следовало принять относительно Бастилии на случай атаки на нее, но последний уже сделал надлежащие распоряжения.

Когда Париж уже стали окружать войсками, и население было в тревоге, вдруг уволен был любимец народа Неккер, единственный министр, стоявший за него. Это увольнение вызвало крайнее раздражение. С целью успокоить население Парижа относительно сосредоточения вокруг города войск, были вывешены объявления, в которых говорилось, что войска стягивают для защиты города от разбойников, но этому никто не верил, понимая, что для защиты города от нескольких разбойников не нужно столько войска. Притом имелись другие указания, из которых видна была действительная цель такого сосредоточения военной силы. Парижане вооружились. Общая атака на Париж была назначена в ночь на 14 июля. Парижане решились предупредить и начать свои действия 13-го днем. Предводители движения решились завладеть Бастилией, понимая, что если она останется в руках правительства, то оно всегда будет иметь возможность держать Париж в страхе. Ввиду этого они ночью 14 июля подошли к ней и расположились вокруг. На укреплениях они увидели 12 часовых, и некоторые выстрелили в этих часовых. При этом в Бастилии поднялась тревога, но, так как в темноте не заметили ничего угрожающего, все опять успокоилось. Эти выстрелы, однако, были указанием, куда нужно было направиться, и с утра Париж огласился криками «А la Bastille!» («На Бастилию!»), и несметные толпы народа подступили к ней.

Атака народом Бастилии и, наконец, сдача ее – факт хорошо известный, о котором столько было написано, что мы считаем лишним рассказывать об этом.

Как известно, 14 июля 1789 г. после неимоверных усилий со стороны осаждающих и отчаянной защиты осажденных Бастилия наконец сдалась народу, который по взятии ее тотчас же освободил всех заключенных. Их было всего семь человек:

1. Тавернье, который пробыл в заключении сорок лет, из них десять лет на островах Сент-Маргерит, а остальное время в Бастилии. Во время своего заключения он почти лишился рассудка. Он как будто был замешан в деле Дамьена, который в 1737 г. нанес Людовику XV в Версале рану ножом, в то время, когда король садился в карету.

2. Граф де Вит, обнаруживший радость при освобождении, но произносивший лишь бессвязные слова. Сначала он был заключен в Венсенский замок, а потом переведен в Бастилию, в которой пробыл десять лет. Всего же он провел в заключении более тридцати лет. Он подвергся такой участи за то, что сообщил Лакосту де Мезьеру биографические сведения о графине Дюбарри для его скандального сочинения Confessions generales de la comtesse du Barri. Кто знаком с биографией этой любовницы Людовика XV, тот понимает, почему сообщение о ней сведений вызвало такую страшную месть. Тавернье и де Витт закончили жизнь в доме умалишенных.

3. Граф де Солаж обрадовался, получив свободу, благодарил за свое освобождение и при этом рассказывал о перенесенных им страданиях. Он был на основании lettre de cachet в 1782 г. заключен в Венсенский замок, оттуда переведен в Бастилию, в которой и оставался до самого ее падения. Все это организовал его отец, чтобы наказать сына за беспорядочное поведение и расточительность. Солажа не допрашивали, никто не навещал его, и он не получал никаких известий. По освобождении он хотел видеть отца, но кто-то из толпы узнал его и сказал, что отец его умер два года тому назад, а он все это время писал отцу покаянные письма. При известии о смерти отца Солаж залился слезами. На свободе де Солажу пришлось терпеть страшную нужду, так как состояния у него не было и он не имел ни родных, ни друзей, ни знакомых.

Кроме этих узников, по взятии Бастилии были освобождены: Бешад, Ларош, Лакореж и Пюжад. Все четверо были заключены туда в 1787 г. за подделку двух векселей, акцептованных банкирами Туртоном, Равелем и Галле де Сантерром.

Одни из них были арестованы в Париже, другие в Амстердаме, и их не предали суду, а сразу заключили в Бастилию, где они не были ни разу допрошены и где оставались до самого ее падения, между тем как главный виновник в этом Анри ла Барт[70], сначала тоже заключенный в Бастилию, был оттуда освобожден и находился на свободе.

По взятии Бастилии эти четыре человека несколько дней жили в Париже на свободе, но Туртон и Равель намеревались снова добиться их ареста, чтобы преследовать судом, но это им не удалось, так как король назначил особую комиссию по этому делу, которое вследствие этого не могло уже подлежать рассмотрению обыкновенных судов. Тотчас же по взятии Бастилии было решено разрушить ее, и это было поручено архитектору Палуа, который и приступил к исполнению в тот же день.

Когда место, на котором стояла Бастилия, было уже распланировано и стены ее разрушены настолько, что от них осталась только одна четверть, на месте Бастилии был устроен праздник, и на всех входах выставлена надпись: Ici l’on danse («Здесь танцуют»). Окончательно же все части Бастилии были разрушены к 21 мая 1791 г.

Линге в своих мемуарах пишет, что ему неизвестно, что в Бастилии делали с трупами заключенных, скончавшихся там, но он точно знает, что их не возвращали родственникам. При разрушении Бастилии это дело, по крайней мере отчасти, разъяснилось, так как в отхожих местах были найдены человеческие кости. Кроме того, в различных подземельях обнаружили человеческие скелеты в цепях, и можно предположить, что эти люди либо были там забыты и умерли с голоду, либо погибли неестественной смертью. Оказалось также, что имена многих заключенных не были внесены в списки. Причина этого легко объясняется.

Примечания

1

Первоначально прево города Парижа (prévôt de Paris) отправлял там правосудие, командовал войсками, собирал подати и был главой всех отраслей управления. Суд прево города Парижа был одним из древнейших и высших судов во Франции. Постепенно власть прево города Парижа значительно ограничилась.

2

Темница, подземелье (фр.).

3

В то время во Франции человек уже за то, что был в любовной связи с еврейкой, подлежал смертной казни.

4

В Средние века во Франции места, в которых содержали людей, приговоренных к тюремному заключению, часто назывались geôles. Geôle на древнефранцузском языке значит «клетка».

5

Первоначально коннетабль был начальник кавалерии, но с 1191 г. стал главным начальником над всеми войсками во время отсутствия короля. В 1627 г. сан коннетабля был упразднен.

6

Первый этаж, цокольный этаж (фр.).

7

В Лангедоке, Дофине, Провансе, Гвиени придерживались римского права с некоторыми заимствованиями из обычного права (droit coutumier). В других частях Франции придерживались обычного права.

8

Как хочет король, так хочет закон (фр.).

9

Следует из явного повеления короля (фр.).

10

Должность канцлера (chancelier) ведет историю с древних времен. Во Франции она получила особенно большое значение в правление Филиппа Августа (1180–1223). С того времени канцлер считался выше всех чиновников. Он был главою всех советов и председателем всех судебных учреждений. В его обязанности входило наблюдение за исполнением законов во всем государстве. Он был также и хранителем королевской печати.

11

Главный или старший председатель назывался premier président. Он должен был руководить прениями в суде и председательствовать на заседаниях соединенных палат. Председатели Большой палаты парламента назывались présidents à mortier. Их так называли потому, что они носили бархатную шапочку с золотым галуном, которая называлась mortier.

12

Тестю был тогда губернатором Бастилии.

13

В подлиннике Sire. Sire значит то же, что Seigneur, и происходит, по всей вероятности, от греческого слова Κυρτος или Κυρος, бывшего в ходу во времена Византийской империи. В Средние века многим сеньорам давали титул Sire, но с XVI в. он принадлежал только королям, хотя и впоследствии, даже в XVIII в., некоторые сеньоры принимали еще этот титул.

14

Франциск, герцог Алансонский, четвертый сын Генриха II и Екатерины Медичи. Впоследствии ему был дан титул герцога Анжуйского. Он был во главе партии политиков.

15

Французские короли в своих письмах называли кузенами (cousin) кардиналов и маршалов.

16

Лангр – город в Шампани.

17

Архидиакон (archidiacre) – один из главных духовных сановников. Должность эта весьма древняя. Значение архидиаконов неоднократно изменялось, но мало-помалу архидиакон стал в епархии главным лицом после епископа.

18

Voyage dans l’ile des Hermaphrodites.

19

Это Евангелие славянское, и над ним-то французские короли приносили присягу.

20

Прево (Prévôt des marchands) – так назывался в Париже и Лионе глава городской администрации; в большинстве же других городов его называли мэром. В Париже в течение долгого периода времени он был избираем гражданами, и, пока оставался в этой должности, в его обязанности входила защита их привилегий и охранение их интересов. После же неудачной попытки Стефана Марселя, занимавшего должность в 1356–1358 гг. и стремившегося к ограничению королевской власти, значение городского головы умалилось. В его ведении осталась только городская полиция. При содействии четырех скабинов или эшевенов он разбирал купеческие тяжебные дела. В половине же XVI в. он лишился и этого права с введением во Франции судей-консулов (juges consuls) или коммерческих судов (tribunaux de commerce). Независимо от этого у городских правителей были и некоторые другие обязанности относительно города.

21

В критических обстоятельствах или во время малолетства некоторых королей назначали lieutenants généraux du royaume. Им была предоставлена такая же власть, как и королям.

22

Этот документ король требовал от ее отца еще ранее. Граф возвратил его, но оказалось, что это была копия, но столь искусно снятая, что это обнаружилось лишь впоследствии.

23

Маркизатство d’Ancre в Пикардии.

24

Barrabas, т. е. Варрава, – разбойник, о котором упоминается в Евангелии. Так понимал это слово Кончини.

25

Полоса в гербе, идущая сверху левой стороны щита вниз правой, называется по-французски barre. Лозунг заговорщиков был не Barrabas, а barre à bas, т. е. долой эту полосу.

26

Люинь старался посеять раздор между королем и его матерью еще ранее падения Кончини, и это ему вполне удалось. Поэтому после его смерти королева-мать и была сослана в Блуа, а все ее приверженцы лишились занимаемых ими должностей.

27

Он занимал должность colonel général des Suisses. Во Франции, начиная с Людовика XI, постоянно держали швейцарских наемных для военной службы. Карл IX в 1571 г. учредил должность colonel général des Suisses et Grisons. Эта должность считалась одной из самых важных. Colonel général des Suisses был командиром всех швейцарцев, находившихся на французской службе, за исключением отряда швейцарцев, называвшегося les Cent Suisses de la Garde.

28

Командора м и назывались лица, получившие бенефиции Мальтийского ордена. Такие бенефиции назывались командориями. Учреждение их относится к 1260 г.

29

Интендантами провинций (intendants des provinces) называли должностных лиц, которых король посылал в различные части государства, чтобы они имели попечение обо всем, что касается отправления правосудия, полицейского управления, управления финансами, и чтобы они поддерживали там порядок и исполняли поручения, возложенные на них королем или его советом. Оттого их называли intendants de justice, de police, et finances и commissaires départis dans les généralités (финансовые округа во Франции в прежние времена) du royaume pour exécution des ordres du roi. Иногда они вершили суд по делам гражданским и уголовным, но это было только в силу особого королевского повеления, когда короли хотели изъять какое-либо дело из ведения обыкновенного суда. Но, в общем, власть интендантов провинций была административная. Круг их деятельности был огромный, и перечислить все обязанности, лежавшие на них, невозможно.

30

В Шампани.

31

Grand Conseil был особый суд, ведению которого подлежали дела, разбираемые до 1497 г. Государственным советом; в 1497 г. Карл VIII, желая, чтобы деятельность Государственного совета была посвящена исключительно административным и политическим делам, для рассмотрения судебных дел, подлежавших его ведению, образовал Grand Conseil. Затруднительно было бы в краткой заметке перечислить все категории дел, бывших в ведении этого суда, но укажем на то, что он рассматривал противоречивые приговоры, постановленные различными парламентами, и разбирал пререкания, возникавшие между парламентами и президиальными судами одного и того же судебного округа. Президиальными судами назывались суды, учрежденные Генрихом II, чтобы дать парламентам возможность скорее окончить затянувшиеся в них процессы и чтобы избавить парламенты от накопления в них маловажных дел. Постановления Grand Conseil исполнялись во всей Франции; постановления парламентов исполнялись только в том судебном округе, к которому принадлежал парламент.

32

Податная палата – cour des aides – суд, обязанный разбирать в качестве высшей судебной инстанции, следовательно, безапелляционно, все дела, касавшиеся податей, которые назывались aides, gabelles u. tailles. Таких судов было в дореволюционное время во Франции несколько. Парижская Податная палата была учреждена в 1666 г. Этому суду было предоставлено исключительное право истолкования ордонансов, касавшихся податей. В некоторых городах Податная палата не составляла особого учреждения, а входила в состав парламента или Счетной палаты. Aides – подати, которые взимались с вина и разных напитков. Gabelle – подати на соль. Taille – подать, которую взимали лишь с простого народа, соразмерно имуществу и доходам, а именно с домов и земель.

33

Ложе правосудия (фр.) – торжественное заседание парижского парламента в присутствии короля и пэров.

34

Гавр-де-Грас – приморский город на севере Франции, на правой стороне устья Сены.

35

Сюринтендант по финансовой части – surintendant des finances ou superiutendant des finances – был главным заведующим финансами. Аббат Фуке был брат знаменитого сюринтендента Фуке, о котором будет сказано далее.

36

«Всем, кто увидит эти письма…»

37

«Хотим и будем отстаивать, чтобы закрытым письмам, подписанным нашей собственной рукой или иначе, вы каким-либо образом подчинялись, но аннулировали их как несправедливые» (фр.).

38

«Никто из них, злоупотребляя благосклонностью наших предшественников, назойливо или, скорее, тайно, не получил писем с печатью, в силу чего их лишили права собственности на земли и острова, заставили жениться против желания отцов и матерей и т. д.» (фр.)

39

На генерал-прокуроре лежали многие и весьма важные обязанности. Наряду с прочим он был обязан печься о королевских доменах и охранять права малолетних и Галликанской церкви. С XVI в. эту должность предоставляли за деньги. В 1790 г. эта должность была упразднена, но при Первой империи восстановлена.

40

«Всем, чем я владею, я обязан милости Вашего Величества и тому высокому положению, на которое Вам угодно было возвести меня. Если Вы соблаговолите принять дар, который осмеливается Вам поднести один из Ваших подданных, то все это владение вернется к своему источнику. Я позволил себе такую королевскую роскошь в той единственно надежде, что со временем тут будет жить дофин Франции» (фр.).

41

Выше уже было сказано, какие обязанности лежали на генерал-прокурорах.

42

Chevalier des ordres du Roi. Кавалеры ордена Святого Духа были вместе с тем принимаемы в число кавалеров ордена Святого Михаила, а оттого и назывались chevaliers des ordres du Roi. Обыкновенно кавалеры ордена Святого Духа носили орденский крест на голубой ленте.

43

Янсенизм, то есть учение Янсениуса. Главное его основание состоит в учении о предопределении Божием относительно спасения человека, так как янсенисты не допускали, что Христос пострадал за всех.

44

Янсенист, плохой католик, протестант, не верующий (фр.).

45

Слово dame первоначально означало титул, который давался лишь очень знатным особам женского пола. Прочим женщинам благородного сословия давали титул damoiselle или demoiselle. Впоследствии всех женщин благородного происхождения называли дамами, и только в ближайшее к нам время дамами стали называть всех замужних женщин, какого бы звания они ни были. Еще в XVII в. жену П. Корнеля называли mademoiselle Corneille.

46

Это похоже на то, что у нас в прежние времена называли «допросом с пристрастием».

47

Вот это прекрасно! Эти стихи удивительны, поэзия, измышление все хорошо. Такие ученики учителя… что же касается учителей, то они… (фр.)

48

Должно ли этому удивляться! Это моя коллегия (фр.).

49

Коллегия Людовика Великого (фр.).

50

Тюремщиков называли porte-clefs.

51

Маркиза дe Бринвиллье – известная отравительница того времени.

52

Бастилию часто называли chateau royal, т. е. королевским замком.

53

Соседка (фр.).

54

«Графиня, наша любезная кузина, наш чрезвычайный комиссар, по-видимому, возымел подозрения на некоторых лиц, в которых вы принимаете участие. Нам приходится исполнить двойной долг: друга и короля. Если вы невиновны, то отправляйтесь в Бастилию, я позабочусь там о вас, как искренний друг. Если же вы виновны, то удалитесь куда хотите и поскорее. Людовик».

55

Этот яд назывался также grenouillette. Так называется растение в ботанике, а в медицине – особого рода подъязычная опухоль.

56

Потому что он дал очень плохие объяснения своему пребыванию во Франции (фр.).

57

Во Франции было два главных рода монет, называвшихся ливром, а именно: турский ливр (livre tournois) и парижский ливр (livre parisis). Каждый из этих ливров разделялся на 510 су, каждый су на 4 лиара (liards) или на 12 денье. Парижский ливр стоил немного больше турского, а именно 26 турских су. Людовик XIV уничтожил парижский ливр, поэтому с 1667 г. только турский ливр был в обращении.

58

Кардель был сначала в Венсенском замке, а оттуда переведен в Бастилию.

59

Дозволение заключенным обедать на квартире губернатора называлось gouvernement.

60

Эта должность была учреждена в 1667 г. для города Парижа. Он обязан был заботиться о безопасности столицы. При Людовике XV ему была предоставлена огромная власть. Он имел право арестовывать как парижан, так и иностранцев, находившихся в Париже. Сначала эта должность существовала только в Париже, а потом и в других городах Франции, разумеется, главнейших.

61

Еще в 1844 г. все эти предметы можно было видеть в музее, собранном полковником Морином.

62

Пакт о голоде (фр.).

63

Сен-Флорентин – министр Людовика XV.

64

Лукан – римский поэт, живший в I в. н. э.

65

Так в насмешку Линге называет офицеров, служивших при Бастилии, потому что всем им были пожалованы кресты ордена Святого Людовика, «вероятно, – пишет Линге, – чтобы придать им более внушительный вид».

66

Не всем дозволялось брить бороду. Для этого необходимо было разрешение главы полиции. Найдено много прошений заключенных о дозволении быть выбритым с резолюцией: «Я хочу, чтобы мы побрили его». Брили в присутствии тюремщиков.

67

Де Лоне был в должности губернатора Бастилии с 1776 г. до самого ее падения. Он так себя поставил, что никто его не любил: ни заключенные в Бастилии, ни служащие в ней.

68

Де Лоне, чтобы получить эту должность, заплатил бывшему губернатору, который иначе не соглашался подать в отставку. Чтобы с избытком вернуть эту сумму, де Лоне прибегал к всевозможным средствам: отпускал скудно и пищу, и одежду, и отопление заключенным, а своими рапортами содействовал замедлению их освобождения.

69

Королевскими лейтенантами (Lieutenant de Roi) называли во Франции в прежние времена губернаторов значительных городов, по большей части портов и крепостей, находившихся в непосредственной зависимости от короля.

70

Их же обвиняли только в сообщничестве.

Content

Семён Дмитриевич Ахшарумов
История Бастилии. Четыре века самой зловещей тюрьмы Европы. 1370—1789

От автора

Бастиды, или бастилии

Строитель Бастилии Гуго Обрио и общая ее характеристика

Железные клетки и комнатаублиетка

Дело Жака д’Арманьяка, герцога Немурского

Бастилия в правление Карла VIII (1483–1498), Людовика XII (1498–1515) и Франциска I (1515–1547)

Бастилия при Генрихе II (1547–1559)

О парижском парламенте

Преобразование парламента при Филиппе IV (1285–1314)

Легисты

Дело Дюбурга

Бастилия при Карле IX (1560–1574) и Генрихе III (1574–1589)

Маршалы Монморанси и Коссе

Нравы генриха III

Екатерина Медичи в Бастилии для приведения в исполнение решения совета

Герцог де Гиз и образование Лиги

Дело Понсе

Образование Лиги

Петр Дегрен

Бастилия во время господства Лиги

Бастилия при Генрихе IV

Командор де Жар

Бастилия во время Фронды

Бастилия при Людовике XIV (1643–1715)

Lettres de cachet

Дело Фуке

Дело де Рогана и его соучастников

Дело Сельдона и дело отравителей

Дело герцога Люксембургского

Дела гугенотов

Дело де Ренневилля

Бастилия во время Регентства

Заговор Челламаре

Бастилия при людовике XV

Дело Латюда

Pacte de famine и дело Бомона

Мармонтель

Бастилия в правление Людовика XVI

Линге

Падение Бастилии

Примечания